Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ГЕНЕРАЛЫ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ
    Р. НИЛЛАНС


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
       СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

        ВСТУПЛЕНИЕ

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        ПРЕДЫСТОРИЯ МИРОВОЙ ВОЙНЫ, 1871-1914

        ГЛАВА ВТОРАЯ

        АРМИИ ЗАПАДНОГО ТЕАТРА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ, АВГУСТ 1914

        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        ГЕНЕРАЛЫ ВСТУПАЮТ В БОЙ, АВГУСТ 1914

        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

        ПРОРЫВЫ и ОТСТУПЛЕНИЯ, МОНС И ЛЕ-КАТО, 23–26 АВГУСТА 1914

        ГЛАВА ПЯТАЯ

        ОТ БИТВЫ ПРИ МАРНЕ ДО ПЕРВОГО СРАЖЕНИЯ ПРИ ИПРЕ, СЕНТЯБРЬ-ОКТЯБРЬ 1914

        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        ПЕРВОЕ СРАЖЕНИЕ НА ИПРЕ, ОКТЯБРЬ-НОЯБРЬ 1914

        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        ВТОРОЕ СРАЖЕНИЕ ПРИ ИПРЕ, АПРЕЛЬ 1915

        ГЛАВА ВОСЬМАЯ

        ГОД ГЕНЕРАЛА ХЕЙГА (1915), ОТ НЕФ-ШАПЕЛЛЯ ДО ФЕСТЮБЕРА

        ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

        ЛООС, ИЮНЬ-ДЕКАБРЬ 1915

        ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

        ДОРОГА К СОММЕ, ДЕКАБРЬ 1915 — 1 ИЮЛЯ 1916

        ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

        ПЕРВЫЙ ДЕНЬ СРАЖЕНИЯ ПРИ СОММЕ, 1 ИЮЛЯ 1916

        ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

        ПРИШЕСТВИЕ ТАНКОВ, ИЮЛЬ-СЕНТЯБРЬ 1916

        ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

        ФЛЕР И АНКР, 15 СЕНТЯБРЯ — 19 НОЯБРЯ 1916

        ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

        ГЕНЕРАЛЫ И «СЮРТУКИ», НОЯБРЬ 1916 — АПРЕЛЬ 1917 ГОДА

        ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

        АРРАС, АПРЕЛЬ — МАЙ 1917

        ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

        ВИМИ И БУЛЛЬКУР, АПРЕЛЬ 1917

        ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

        МЕССИНЫ, ИЮНЬ 1917

        ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

        ПАСШЕНДЭЛЬ — ТРЕТЬЕ СРАЖЕНИЕ НА ИПРЕ, ИЮЛЬ-НОЯБРЬ 1917

        ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

        КАМБРЕ, НОЯБРЬ 1917

        ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

        ХЕЙГ И ЛЛОЙД ДЖОРДЖ, АПРЕЛЬ 1917 — МАРТ 1918

        ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

        БИТВА КАЙЗЕРА, МАРТ-МАЙ 1918

        ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

        ИЗМЕНЕНИЕ КУРСА И СТО ДНЕЙ, ИЮНЬ-НОЯБРЬ 1918

        ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

        ПРИГОВОР ГЕНЕРАЛАМ


        СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ


       Прежде чем начать работу над первым вариантом рукописи, мне в моих попытках построить выводы и заключения на основе конкретных фактов пришлось обратиться за консультацией к целому ряду специалистов по истории Первой мировой войны. В силу этого обстоятельства я хотел бы сказать спасибо всей армии историков этого периода войны, которые прочли мою рукопись и внесли свои полезные предложения. Насколько мне удалось установить, еще не выходило в свет книги, подобной этой. Здесь действия генералов Первой мировой рассматриваются не изолированно, а как действия некоей группы. Анализ же их действий на Западном фронте дается с позиций подчиненных им офицеров. Подобный подход к теме характеризуется исключительной сложностью, и если бы не щедрая помощь ученых и специалистов, упомянутых ниже, я ни за что не смог бы написать эту книгу.

       Поэтому я благодарю Колина Фокса, а также моих коллег и сокурсников, слушавших вместе со мной его курс по истории Первой мировой войны в Итоне в 1996/97 году. Это были разные люди, начиная с библиотекаря Генерального штаба и вплоть до чиновника Комитета по военным кладбищам Британского содружества наций (последний прочел нам захватывающую лекцию по истории создания военных кладбищ). Однако любой из них хотел знать больше о событиях Первой мировой войны, и их энтузиазм не мог не разбудить мой интерес к этой теме. Я благодарю Лайла Колина за его замечания по вопросу о «Восточниках». За то что они сопровождали меня в десятидневном походе по рубежам былых сражений от Диксмуда до самой Соммы, спасибо Джону Горринджу, Питеру и Теренсу Нии, — их отец участвовал во многих сражениях из тех, что мы обсуждали по дороге, — а также Питеру Чэмберсу, Кейту Хауэллу и Дэвиду Эллиоту. Кейт любезно согласился прочесть черновой вариант моей книги с позиций «интересующегося дилетанта», и это избавило меня от множества ошибок. Так же поступил и Тоби Бачен — мой редактор и надежная опора в течение всех двух лет работы над книгой. Я благодарен также и Тэрри Брауну, который в течение более чем сорока лет выступал в качестве моего «оппонента» из ВМС Великобритании, за его великолепные схемы и карты.

       Не могу не отдать должное и не поблагодарить Джеффри Уильямса, автора книги «Бинг, барон Вими» (Byng of Vimy), а также полковника Тэрри Кэйва из Ассоциации фронтовиков Западного фронта; последний прочел каждую главу чернового варианта и сделал такие поправки, которые были приняты мною без всяких колебаний. Джон Хасси, знаток истории Первой мировой войны, которому нет равных, а также полковник Майк Крошоу из военного обозрения «Бритиш Арми Ревью», они тоже прочли первоначальные наброски данной работы, нашли в ней ряд ошибок и указали на них, не уничтожая книгу в целом. Все ошибки, сохранившиеся и оставшиеся в книге, — это моя вина, а не их, и я всецело несу ответственность за мнения, высказанные в ней.

       Я благодарен Ричарду Тимминсу и Робину Прюитту. Так же как и Кейт Хауэлл, они прочли черновики с позиций «интересующегося дилетанта» и помогли мне сохранить простоту и ясность изложения и не уходить в сторону от конкретной обсуждаемой темы. Когда работаешь над такой громадной темой, как Первая мировая война, очень нетрудно отклониться от основного направления и увязнуть в дискуссии по какой-то второстепенной интриге. Тимминс и Прюитт помогали мне сосредоточиться на сведениях, относящихся непосредственно к генералам этой войны, то есть именно на том, о чем и писалась данная книга. Благодарю также бывшего офицера королевской морской пехоты, ныне преподавателя Лондонского королевского колледжа генерал-майора Джулиана Томпсона, кавалера ордена Британской империи (офицерский класс). Он прочел предпоследний черновой вариант рукописи и указал мне на те ошибки, которые как-то вкрались туда.

       Говоря о специалистах-историках, я не могу не поблагодарить Питера Лиддла из Собрания Лиддла при Университете в Лидсе, а также доктора Джона Борна из университета Бирмингема. Я особо благодарен сотрудникам Лондонского Имперского военного музея Питеру Симкинсу, Саймону Роббинсу и Лори Милнеру за их помощь в работе с документами, раскрывающими политику Великобритании перед Первой мировой войной, а также Гари Шеффилду из Королевской военной академии в Сэндхэрсте, он дал мне массу полезных советов. Спасибо Эндрю Робертшоу из Лондонского национального музея армии за его помощь при работе с документами Роулинсона, а еще за предложение посетить лекцию о генералах Первой мировой войны, прочитанную в том же музее. Это его приглашение удивительным образом помогло мне сконцентрировать свой ум на поставленной задаче. Я благодарю также доктора Эй. Дж. Пикока, редактора журнала «Ганфайер», за то, что он присылал мне экземпляры своего великолепного журнала и любезно разрешал использовать их в моей работе, а также подполковника баронета сэра Джона Бэйнса за его мнение о генерале сэре Айворе Мэксзе.

       Я шлю слова благодарности в Канаду Джеку Дженсену, моему старому другу, а также соратнику и коллеге-историку. Он умер от рака еще до того, как была завершена работа над данной книгой. По дороге в больницу Джек Дженсен остановил автомобиль, чтобы послать мне по почте ряд канадских изданий, которые я просил его разыскать. Большое спасибо канадскому историку Доналду Грейвзу, который не согласился с большей частью высказанных мной заключений, но тем не менее помог мне и который вместе со своей женой Дианой, бывшей сотрудницей туристского агентства «Холтс турс», не зная усталости, проверял всю информацию по истории великолепного Канадского корпуса и разыскивал фотографии генерала сэра Артура Карри. Помимо этого мы тогда великолепно провели время в Оттаве, но это уже другая история. Я также должен сказать спасибо Дону Баудену из Дэйсленда (провинция Альберта) — одному из моих постоянных помощников в этой прекрасной стране. Благодаря его усилиям я смог собрать больше сведений о генерале Карри.

       В Соединенные Штаты я шлю слова благодарности писателю и военному историку Байрону Фаруэллу. Его новая книга «Там, далеко» об истории Американского экспедиционного корпуса должна выйти из печати одновременно с этой книгой, и я намерен встать во главе очереди желающих приобрести ее. Спасибо также и Джеку Кэйпелу за высказанное им мнение по вопросам подготовки пехоты, а также всему личному составу библиотеки Военной академии США в Вест-Пойнте.

       В Австралии я говорю спасибо Дереку Лу Лукасу из Чэколы (Новый Южный Уэльс) — моему старому «оппоненту» из королевского отряда коммандос, а также Энни Ямасаки, которая провела ряд ценных исследований в Австралийском военном мемориале в Канберре и раскопала несколько полезных книг и другой справочной литературы. Такую же услугу оказал мне еще один морской пехотинец — Джо Картрайт из Южной Африки. Я благодарен ему за эту помощь, а также за нашу многолетнюю дружбу.

       Но помимо их помощи и советов, наиболее ценным вкладом, сделанным этими людьми, был энтузиазм, с которым они встретили саму идею создания подобной книги. Действительно, давно назрела необходимость изменить коренным образом сложившееся общественное мнение и сделать так, чтобы правда о генералах Первой мировой войны стала известной как можно более широко. Просто поразительно, что в общественном мнении до сих пор преобладают самые различные мифы об их поведении и о самой войне, поскольку множество великолепных писателей и историков, включая Гари Шеффилда, Пэдди Гриффитса, Робина Прайора, Тревора Вильсона, Шэйна Шрейбера, Билла Роулинга, а также Питера Симкинса и в наибольшей степени Джона Террейна, из года в год продолжают воевать с подобными легендами, и тем не менее убеждение, что генералы той войны были в сущности бесполезны, прочно укоренилось в сознании людей.

       Трудно сказать, насколько знакомство с этой книгой сможет изменить господствующие убеждения; я могу только утверждать, что работа над ней изменила мои представления. Я попытался расположить в надлежащем порядке причины и следствия всего, что происходило на Западном фронте, и изложил все это таким образом, который позволяет надеяться, что общественность, в настоящее время в основном не имеющая никакой военной подготовки, смогла бы разобраться в них, а теперь прошу ее соотносить задачи, стоявшие перед генералами, со своим собственным жизненным опытом и использовать собственный здравый смысл.

       Я просто убежден, что восстановление истинного положения вещей очень важно. Историк Лоуренс Джеймс утверждал: «Для нации история является тем же самым, что и память для отдельной личности. Коль скоро последняя может страдать от синдрома „ложной памяти“, то, подобно этому, существует опасность, что британской нации подают ложную версию ее недавнего прошлого». Это мудрое замечание относилось к новейшей истории Британской империи, но оно с той же силой применимо к событиям Первой мировой войны. Люди, имена которых я упомянул выше, знают, что большинство из представлений, которые сложились у общественности о генералах Первой мировой войны, просто неверны. Я надеюсь, что наши усилия показать это исправят подобную распространенную в обществе ошибку.

       Робин Нилланс 1998 год





        ВСТУПЛЕНИЕ



        Кидать деньги на ветер — это очень глупо. Однако разбрасываться жизнями людей в тех случаях, когда не существует ни малейшего шанса на успех, — это преступно. Ошибки командования, совершенные в разгар сражения, неизбежны, и в массе своей они оправданны. Но в тех случаях, когда атаки заведомо безрезультатны и приказ отдается лишь потому, что, если атака увенчается успехом, она может оказаться полезной, тогда командование действительно должно нести ответственность. За подобную резню, возникла ли она по причине невежества, неправильного понимания хода военных действий или из-за отсутствия твердости духа, командиры должны держать ответ перед всей страной.

        Б. Х. Лиддел-Гарт, История Первой мировой войны, 1970


       Чтобы рассказать о чем-то, писатель должен иметь собственную точку зрения. Это правило особенно применимо в отношении того, кто, чтобы быть свободным от предубеждений текущего дня, вынужден, так сказать, опираться на прошлое. Это жизненно необходимо, когда приходится писать о таком событии, как Первая мировая война 1914–1918 годов, — событии большой исторической важности, мнения о котором небесспорны и неоднозначны. Тысячи книг уже написаны об этой войне, и, чтобы написать еще одну, писатель должен сказать в ней что-то новое.

       Настоящая книга написана не с целью обелить генералов Первой мировой войны или же вступить в дискуссию с противоположными мнениями. Она также не представляет собой еще одно повествование о кровавых баталиях этой войны. Книжные полки буквально ломятся от массы подобных изданий, и о чем бы в них ни говорилось, многие из них приходят к одному и тому же выводу. Данная книга написана с одной простой целью — рассмотреть некоторые из обвинений, которые были выдвинуты против британских[1] генералов в войне 1914–1918 годов и были приняты на веру широкими кругами общественности.

       Наиболее распространенное обвинение против этих генералов, как правило, сводится к следующему:

       «Во время Первой мировой войны ядро полевых командиров армии Великобритании составляли черствые и бездушные офицеры-кавалеристы, которые отсиживались в замках далеко от линии фронта и гнали на передовую миллионы несчастных солдат, где те гибли в бесплодных атаках, беспрестанно повторявшихся до самого конца войны».

       Попросту говоря, данное обвинение утверждает: всё, что происходило на Западноевропейском театре военных действий Первой мировой войны, было не в пользу Великобритании, и ответственность за это лежит на совести ее генералов. Чтобы убедиться, что это мнение распространено очень широко, достаточно поговорить на эту тему с кем-нибудь из своих друзей, соседей или же обратиться к таким авторитетным экспертам, как любые мужчина или женщина, встреченные вами на улице. В этом случае возникает иной вопрос: а так ли это? Что ж, читающая публика, ты — наш арбитр, и как только все необходимые доказательства будут собраны, тебе и должно будет вынести свое решение.

       Единственной целью данной книги является анализ приведенного обвинения. Подобное намерение — редкое явление, хотя, казалось бы, Джон Террейн в своей изданной в 1980 году замечательной книге «Огонь и дым» («The Smoke and the Fire») должен бы был раз и навсегда разрушить подобный приговор. Однако в общем и целом существуют две основные школы, или взгляда, на историю Первой мировой войны. В одном случае она подается увиденной из траншеи на передовой — с разрывами гранат, грязью и крысами, с большим количеством устных свидетельств очевидцев; в другом случае она представляет собой разновидность академического обзора, который охватывает всю войну, анализирует каждый ее театр и подтверждает данные глубоким поиском в архивах. И то и другое направление говорит читателю, и зачастую весьма подробно, о том, что происходило, но далеко не многие работы берутся объяснить, почему это происходило. Так что, хотя Питер Симкинс, Гари Шеффилд и многие другие писатели с большой подробностью освещали самые разные аспекты войны, однако и несмотря на это, общественность и в этих случаях остается при своих убеждениях. Данная книга шаг за шагом прокладывает мостки между упомянутыми направлениями, чтобы объяснить, почему то или иное сражение велось именно так, а не иначе, именно в это конкретное время и в этом конкретном месте, а также чтобы описать факторы, которые влияли на решения и действия генералов или же просто препятствовали их выполнению.

       По моему мнению, их решения и действия определялись двумя основными обстоятельствами: во-первых, временем, а во-вторых, характером главного действующего лица. Большая часть книги посвящена анализу этих двух факторов. Факторы времени определяет то, что следует делать; характер главного действующего лица определяет, как это следует делать. Храбрец наступает, трус отступает, осторожный человек колеблется, подобное случалось множество раз. Однако в итоге многое из того, что происходит, обусловливается характером действующего лица, мы знаем это по собственному опыту. Я не прошу читателей принять мою точку зрения по данному и, конечно же, по любому иному вопросу; все, о чем я прошу их, — это чтобы они использовали свой здравый смысл. Я прошу их поверить, что факты, приведенные здесь, во-первых, точны, а во-вторых, рассмотрены настолько подробно, насколько это вообще возможно в работе с подобной степенью обобщения. Эти факты прошли тщательную проверку у специалистов, знающих данную тему, и я верю: то, что они говорят, является истинным. Но не нужно полагаться на мое слово в данном вопросе, изучайте эти факты сами и принимайте свое собственное решение.

       Взятая в качестве объекта для исследования Первая мировая война сама по себе является полем боя конфликтующих мнений, на котором специалисты-историки, академики и множество энтузиастов-любителей воюют не на жизнь, а на смерть по поводу наиболее таинственных событий той войны и создают армии своих единомышленников, которые могли бы сражаться со стороной, имеющей противоположную точку зрения. Я отказался присоединяться к любой из подобных армий и я не прошу читателей вступать в ряды моей армии или принимать на веру мои суждения о том, что происходило на Западном фронте во время Первой мировой войны. Просто анализируйте факты, и это должно будет привести вас к какому-то определенному мнению.

       Первым шагом работы стала разработка критерия, или уровня, компетентности, или, если вам будет угодно, определения той точки, за которой можно говорить о степени виновности человека. После долгих размышлений я остановил свой выбор на постулате Лиддел-Гарта, который, как мне представляется, формирует общественно-приемлемые нормы исполнения обязанностей, следовать которым граждане вправе требовать от любого генерала, хотя и невозможно не признать, что война — отнюдь не простое дело и что ошибки здесь неизбежны. Вполне вероятно, что уяснение обстановки и принятие решения, которое представляется очевидным для профессионального историка, который пишет свой труд в тиши оксфордского кабинета и через семьдесят лет после анализируемого события, было не столь очевидно для усталого и измотанного тревожным ожиданием военачальника, окруженного неистовой суетой, царившей в его штаб-квартире в разгар какого-то сражения Первой мировой войны. Необязательно, что после тщательного изучения постулата Лиддел-Гарта будет легче принять все, что следует дальше. По крайней мере он поможет во многом разобраться.

       Точку зрения Лиддел-Гарта на Первую мировую войну в целом и на высшее британское военное командование нельзя считать общепринятой, и в силу этого обстоятельства представляется необходимым прибегнуть к какому-то источнику основополагающих фактов, который всеми признан достоверным, по крайней мере в части самих фактов. Среди военных историков утвердилось мнение, что это соответствующие тома британской «Истории Первой мировой войны: Военные операции во Франции и Бельгии» («History of the Great War: Military Operations France and Belgium»). Действительно, четырнадцатитомный труд, на который обычно ссылаются как на официальную историю, в большинстве случаев может похвастаться точностью изложенных в нем фактов, но, возможно, он менее точен в их трактовке. В силу этого обстоятельства в своей работе я в поисках фактов часто прибегал к этому труду, равно как и к официальной истории войны австралийского, канадского и южноафриканского контингентов. Однако трактовка фактов и мнения, высказанные в этой работе, в тех случаях, когда они не принадлежат кому-то еще, могут быть приписаны только мне.

       Подбор соответствующих фактов проводился в том виде, который мне представляется определенным логическим порядком. Утверждение, что потери Первой мировой войны вызваны исключительно глупостью генералов, относится к категории заявлений, которые легко делать и которые легко поддерживать, в особенности если учесть большое количество катастрофических неудач. Подобные утверждения становятся особенно легкими, если их автор не слишком щедр на факты или предпочитает представлять только те из них, которые подтверждают его заявление. Те, кто пытается копнуть поглубже, вскоре обнаруживают, что в поисках истины надо копать еще глубже и что трудно предотвратить превращение любого изучения событий Первой мировой войны, началом которому послужило несколько совершенно неопровержимых и хорошо известных фактов, в беспорядочный сумбур конфликтующих мнений.

       Поэтому не приходится удивляться, что высказано как-то мало объективных мнений о генералах, воевавших в Первую мировую войну. Когда во время сбора материала для этой работы я встречал книгу, носившую заголовок «Палачи и душегубы британской армии в Первой мировой войне» («British Butchers and Bunglers of the Great War») или же работу «Жизнь фельдмаршала сэра Джона Френча, первого графа Ипрского, кавалера Большого рыцарского креста, ордена За заслуги и других орденов за воинскую доблесть» («The Life of Field Marshal Sir John French, First Earl of Ypres, KP, GCB, OM, GCVO, KCMG»), которая была написана сыном фельдмаршала, и на корешке которой были оттиснуты все награды фельдмаршала, я уже знал, что, какими бы достоинствами ни обладали эти издания, объективность была не в их числе.

       Также имели место случаи, когда автор демонстрировал свое отношение не просто в виде выражения критической точки зрения, но в подборе фактов и выработке заключения, совершенно противоположного тому, о чем свидетельствовали взятые факты. Деннис Уинтер в своей книге «Командование Хейга» («Haig’s Command») дает краткое жизнеописание генерал-лейтенанта сэра Ланселота Кигелла, предвоенный послужной список которого включает в себя такие должности, как начальник штабного колледжа[2] и заместитель начальника имперского Генерального штаба — всего десять лет работы на штабных должностях наивысшего уровня. Эта информация снабжается таким комментарием: «Трудно понять, почему Хейг выбрал такого малоопытного офицера на должность начальника штаба». Читателю, в свою очередь, остается только удивляться: некоторые пишущие люди хоть когда-нибудь читают то, что они пишут, или нет? Возможно, от Кигелла было мало пользы — это зависит от точки зрения. Однако факты позволяют заключить, что он был весьма опытным офицером. Я готов принять довод «Те, кто умеют, — делают, а те, кто не умеют, — учат», но я не ожидал услышать его от самого учителя.

       Первая мировая война — это сложное и многоплановое событие, и я не утверждаю, что военачальники не несут ответственности за то, что происходило на Западном фронте; мне только хочется сказать, что на них нельзя возлагать всю вину. Но возможно, прежде чем я начну свое повествование, читатели могут захотеть узнать, что привело меня к данной теме, а также с каких позиций я намерен писать свой рассказ… так сказать, поведать, «откуда я взялся», говоря языком моих детей.

       Я не академик и не профессиональный военный историк, не могу похвастаться и особо большим опытом воинской службы. Пиком моей военной карьеры были головокружительные высоты в виде сержантских лычек, правда, это были лычки сержанта королевской морской пехоты, и опыт, приобретенный мной в армии, оказался полезным при работе над этой книгой. Дело в том, что в диверсионно-десантном отряде коммандос я служил пулеметчиком в расчете пулемета «Виккерс», а также минометчиком, и мне пришлось иметь дело с оружием, которое нашли бы знакомым и солдаты Первой мировой войны. Кроме того, поскольку я принадлежал к рядовому составу, меня, как мы тогда говорили, «доставали грамотеи». Поэтому то обстоятельство, что некоторые офицеры, даже некоторые старшие офицеры, далеко не умны, для меня вовсе не было открытием.

       Я зарабатываю себе на жизнь главным образом как журналист и писатель-путешественник, но насколько я себя помню, я всегда читал книги по истории. Более пятидесяти лет я читал литературу по военной истории, а последние пятнадцать лет я также пишу на эту тему. Написанные мною исторические работы обычно относят к рангу «научно-популярной литературы», и они касаются самых разнообразных тем, таких как Столетняя война и «День Д».[3] Я рассказываю о таких генералах, как Веллингтон и Гордон, о бойцах отрядов коммандос, Особых частей авиации, Частей особого назначения или 7-й бронетанковой дивизии и о сражениях, в которых они участвовали; рассказы на эту последнюю тему, как правило, были устными.

       Когда меня просят объяснить, что скрывается под термином «популярная история», я обычно отвечаю, что это такая разновидность истории, которая развлекая поучает. Или же, что это история, которую пишут люди, не являющиеся профессиональными историками. А когда меня выводят из себя, я говорю, что популярная история — это та же академическая история, только с выдернутыми клыками. Я бы также дал ей и такое определение: это тип истории, который принимает к рассмотрению любое распространенное суждение и тщательно анализирует его, чтобы проверить, насколько оно истинно. Одним из таких распространенных суждений является господствующее мнение, что генералы Первой мировой войны являются кучкой безграмотных и бездушных клоунов.

       Начиная работу над этой книгой, я не занимался тщательным изучением истории Первой мировой войны. Грубо говоря, мой интерес и мои познания в этой области являются такими же, как и у той массы читателей, что будут читать данную книгу, и именно к ним — заинтересованным, любопытствующим, но не особенно хорошо подготовленным — я адресую свою работу. Книга не предназначена ни для энтузиастов-исследователей Первой мировой войны, ни для той группы людей, для которых изучение Первой мировой войны стало чем-то вроде навязчивой идеи, нет, она написана именно для читателей вообще. И в силу этого обстоятельства она обращена главным образом к тем людям, которые так же, как и я, любят историю и хотят знать больше об этом предмете. Я, как и они, участвовал в экскурсиях по местам сражений и целыми днями обходил земли, служившие полем боя, а также братские кладбища от Диксмюде до Вердена и Аргоннского леса. Мною подсчитано, что за последние тридцать лет я более ста раз приезжал в Западную Европу, в том числе шесть раз только из-за работы над этой книгой, включая десятидневный пеший поход вдоль Старой линии фронта от Северного моря до берегов реки Соммы, совершенный в компании моих потенциальных читателей и наиболее активных критиков.

       Так же, как и они, я прочел большинство известных книг на эту тему, начиная от Макдональда и Миддлбрука до Грейвза и Сэссуна; от Террейна и Барнетта до Генри Уильямса и Себастьяна Фолкса. Я прочел работы Алана Кларка и Дэнниса Уинтера, я прочел книги, написанные теми, кто встает на сторону генералов, а также несколько чаше встречающиеся книги тех, кто испытывает к ним отвращение. Так же, как и мои предполагаемые читатели, я просматривал кинофильмы и видеофильмы, видел хронику времен Первой мировой войны, ходил на спектакли «Конец пути» («Jorney’s end») и «Ах, какая миленькая война!» («Oh What а Lovely War») — в последнем случае я смотрел и саму пьесу, и ее экранизацию. Я тоже смеялся до слез на комедии «Гадюка, вперед!» («Blackadder goes forth») и вздрагивал от ужаса при сценах казни в фильме «Дорогой славы» («Paths of Glory»). Подобно многим, я жил с убеждением, что военачальники Первой мировой войны были абсолютно бесполезны.

       Но несколько лет назад мне вдруг пришло в голову, что так не может быть. Дело не только в том, что в высшей степени невероятно, чтобы все генералы были бесполезны. Ведь их были тысячи, но тем не менее Британия вместе со своими союзниками выиграла войну. Таким образом, я стал читать немножко больше и немножко глубже копаться в документах. Я перерыл все полки Лондонской библиотеки, целыми днями торчал в Имперском военном музее и был участником проводившегося там симпозиума. Я лазил по архивам Национального музея армии, обошел с полсотни военных музеев, прослушал курс лекций по истории Первой мировой войны, который великолепно вел Колин Фокс, и консультировался со специалистами и учеными-историками в Великобритании, Канаде, Ньюфаундленде, Австралии и Соединенных Штатах. В результате мне удалось собрать огромный каталог документов, которые теперь вываливаются из дюжины выдвижных ящиков и из целой стопы коробок и папок для бумаг. В конце концов я начал писать эту книгу.

       В течение трех последних лет битвы Первой мировой войны происходили в моем кабинете. Теперь я тоже нуждаюсь в перемирии. Не хочу утверждать, что мною прочитаны все книги, изучены все документы и получены консультации от всех авторитетных специалистов по истории Первой мировой войны. Однако мне удалось многое в этом направлении, и теперь я знаю о ней гораздо больше, чем три года назад. В силу этого я считаю господствующее мнение о военачальниках Первой мировой войны как неправильным, так и несправедливым.

       Обвинения следует доказывать, а не просто выдвигать. Так же как и в те времена, когда идея написания этой книги еще только появилась у меня, мне и теперь кажется, что перекладывать всю вину на генералов — это в лучшем случае равносильно поиску козлов отпущения. Вероятно, что у трагедий, катастроф и панического отступления на Западном фронте существовали и какие-то иные причины, что объяснение длиною в одну строку: полмиллиона английских солдат потеряно убитыми и еще полмиллиона ранеными из-за неспособности генералов вести военные действия и их бездушия — это далеко не исчерпывающее объяснение. Возможно, на самом деле все гораздо сложнее, возможно, в большей своей части мнение, которое сложилось у общественности, то есть у людей, подобных мне, о Первой мировой войне и о высших чинах британского военного командования, есть не более чем просто миф. Если это так, его следует оспорить, поскольку некоторые из подобных мифов приносят великий вред. Например, вряд ли кому принесет пользу то обстоятельство, что несколько поколений детей в Австралии или Канаде выросли в убеждении, что их деды и прадеды были обманом посланы умирать за Британскую империю, в то время как английские Томми только и делали, что пили чай, сидя на безопасном удалении от передовой, а британские генералы наливались шампанским в своих шато. Нет ничего хорошего в том, что целый период в английской истории оказался таким искаженным и что искажение продолжает развиваться, повторяя злобные обвинения в адрес уважаемых людей, обвинения, бездоказательные или не подвергнутые анализу общественным мнением.

       Рассматриваемая тема содержит немного бесспорных свидетельств; любой подтверждающий пример можно опровергнуть с помощью другого примера. Однако я верю, что в целом трактовка событий, даваемая в этой книге, отличается от той, что в настоящее время принята на веру широкими слоями общества, и является более точной. Я с определенной долей уверенности могу утверждать это, поскольку, не будучи ни энтузиастом-историографом, ни академиком-историком, сам являюсь представителем этих слоев. Чтобы книга была более достоверной, я в процессе работы многократно и в полной мере использовал знания (а также терпение), специалистов и историков Первой мировой войны, признательность которым мной уже выражена в предшествующем разделе. Хочу надеяться, что книга оправдает их веру в меня, их уверенность в том, что сказанное в ней нужно было высказать и что результат моего труда будет на уровне той доброты, которую они проявляли ко мне в течение трех прошедших лет. Если этого не случится, вся ответственность ложится только на меня.




        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        ПРЕДЫСТОРИЯ МИРОВОЙ ВОЙНЫ, 1871-1914



        В Европе весна и лето 1914 года были отмечены исключительным спокойствием…

        Уинстон Черчилль, 1922 год


       Это история о двадцати четырех мужчинах, которые во время Первой мировой войны 1914–1918 годов занимали высокие посты в командовании британской армии. Это генералы, командовавшие корпусами и армиями на Западном фронте и несшие в силу этого обстоятельства главную ответственность за проведение и управление сражениями на этом театре военных действий. Подавляющее число военачальников, о которых рассказывает эта книга, — англичане.

       Случилось так, что за последнюю половину столетия широкое общественное мнение, и в особенности в Великобритании, стало считать этих генералов, и в особенности британских генералов, группой безграмотных и бездушных кавалерийских офицеров из аристократических кругов, которые всю войну отсиживались в замках-шато на большом удалении от передовой и посылали на смерть в окопах миллионы храбрых молодых людей, причиняя тем самым такой урон, от которого британская нация так и не в силах полностью оправиться.

       Данная книга не является историей Первой мировой войны или жизнеописанием военачальников, которые участвовали в ней, хотя в ней и содержится множество элементов как одного, так и другого. Единственной целью этой книги является анализ сложившегося представления, что эти военачальники были безграмотными и бездушными, и проверка, насколько оно соответствует действительности. Книга не ставит своей задачей обелить репутацию генералов, что-то доказать или преследовать какие-то иные цели; вместо этого она пытается взглянуть на ту войну глазами людей, которые несли ответственность за ее сражения, и посмотреть, насколько честно или даже справедливо относятся к ним последующие поколения. Она не является попыткой детального восстановления событий Первой мировой войны или разбора каждого сражения, хотя, чтобы яснее представить себе, с чем пришлось столкнуться генералам, пришлось вникать в большое количество деталей.

       Здесь важно добавить, что в среде военных историков и военных экспертов, а эти две категории не всегда представляют собой одно и то же, общепринятое суждение о том, что генералы Первой мировой были безграмотными и бездушными, не является широко распространенным. Несколько лет назад Джон Террейн выступил в защиту британских генералов, что было встречено историками враждебно. Однако с годами его точка зрения получила более широкое признание — по мере смягчения до некоторой степени мнения осведомленной исторической общественности. На сегодняшний день наиболее общее мнение, во всяком случае тех, кто достаточно подробно изучал историю Первой мировой войны, сводится к тому, что, хотя некоторые генералы действительно не умели управлять войсками и в массе своей генералитет был просто набором посредственностей, кое-какие из них являлись великолепными военачальниками. Согласно подобному мнению генералы в целом по крайней мере соответствовали стоящим перед ними задачам, и всем им пришлось столкнуться с такой ситуацией на Западном фронте, которая привела к позиционной войне на изнурение противника, в силу чего неизбежными стали огромные потери, связанные с подобными войнами.

       Справедливо будет отметить, что далеко не вся историческая общественность готова согласиться с подобным мнением. Генералы по-прежнему находятся под огнем критики, ведущимся с многих направлений, и современные историки из стран, бывших колониями Британской империи, в особенности из Австралии и из Канады, в наибольшей степени склонны критиковать британское командование, делая сравнения не в пользу последнего с командованием из своих стран. Вопрос, почему они с таким желанием предаются этому занятию, остается открытым, но Дональд Грейвз, который в течение десяти лет был штатным историком в Управлении истории Департамента национальной обороны в Оттаве, выдвигает следующие аргументы:

       «Что же касается того, что вы называете „обличение убийц колонистов“, тут все зависит от вашей точки зрения. Правда в том, что из-за бездарного английского командования мы на Западном фронте потеряли множество прекрасных мужчин, и это объясняет, почему Карри и Монаш были убеждены, что, если бы их солдаты шли в бой под их командованием, они бы сделали все, чтобы дать парням шанс выжить. Подобное отношение не выглядит характерным для генералов Великобритании… в особенности для Хейга. Если презрительное отношение к безграмотному командованию и желание свести к минимуму ненужные потери считается „обличением убийц колонистов“, что же, пусть будет так» (письмо к автору настоящей книги, май 1997 года).

       Дональд Грейвз оказал мне очень большую помощь в работе над этой книгой, и его мнение заслуживает особого внимания. Тем не менее, как я уже сказал ему об этом в Оттаве, мне трудно себе представить, что любой, даже английский генерал просыпается поутру и, не вставая с кровати, первым делом записывает себе в ежедневник: «Не забыть: сегодня должно быть убито 20 000 наших парней».

       Однако даже в доминионах общественное мнение склоняется к тому, что в целом британское командование не заслужило той низкой оценки, которая была вынесена ему. Прошло уже восемьдесят лет с тех пор, как на Западном фронте умолкли пушки, и, наверное, пришло время относиться к генералитету тех времен немного милосерднее и с большим пониманием.

       «Мне представляется главным то, что вы рассматриваете этих генералов не по отдельности, а как некую группу. Чего хорошего в том, чтобы снять обвинения в некомпетентности с одного или двух военачальников; в любом случае общественное мнение всегда делало это, например, в отношении Плюмера, Монаша, Карри или Роулинсона. Данное обвинение выдвинуто против военного руководства в целом, и переоценку деятельности нужно проводить именно в отношении командования в целом» (Доктор Дж. Борн, исторический факультет Бирмингемского университета; переписка с автором). Можно говорить о том, что если сосредоточить все внимание на британском генералитете, это приведет к развитию одностороннего взгляда на проблему, однако сказанное выше справедливо и для всей армии Великобритании на Западном фронте. Вплоть до середины 1916 года части Великобритании не были «основными игроками» Первой мировой войны, и этот конфликт «не следует рассматривать как сражение Кавалерийского клуба на фронте протяженностью 80–90 миль (примерно 130–145 км) от Пикардии до Фландрии» (Дж. Хасси, письмо к автору, июнь 1997 года). Существует определенная тенденция, в особенности характерная для англичан, — рассматривать действия генералов Великобритании как исключительно преступные. Тогда как на самом деле подобные проблемы существовали для всех генералов во всех армиях, и они приводили к аналогичным и зачастую равным по своему значению результатам.

       Но если в настоящее время те, кто достаточно подробно изучал данную тему, в меньшей степени склонны обвинять генералов в некомпетентности, как я уже говорил, общественное мнение в Великобритании, Австралии, Канаде и кое-где еще по-прежнему думает иначе. Подобные настроения в обществе поощряются писателями, которые искренне верят, что генералы той войны действительно были как безграмотными, так и бездушными. Или же общество склоняет к подобному убеждению бесконечный поток статей, телевизионных документальных передач, фильмов, а также книг, написанных менее осведомленными или совершенно невежественными авторами. Эту же цель преследуют в бывших доминионах и шовинистически настроенные обличители «убийц колонистов», которые рады нажить капитал и распространяют подобную литературу, спекулируя на текущих политических проблемах или же поддаваясь политическому давлению сторонников республиканской формы правления. Никто не сомневается: многое делалось неверно на Западном фронте, и ошибки совершались слишком часто. Конечно, нет дыма без огня, однако стремление переложить всю вину на генералов, не принимая в расчет другие факторы, является по меньшей мере упрощением. Не было ни одной войны, которая велась бы без ошибок, и если учесть все обстоятельства, что определяли их действия, та особенная ярость, которую в течение многих лет, начиная с 1918 года, навлекают на себя генералы Первой мировой войны, выходит за пределы понимания.

       Кроме того, есть несколько суровых истин, касающихся войны, и читатель должен усвоить их с самого начала. Первая и наиболее важная из них была четко и ясно выражена генерал-майором Эриком Сиксмитом: «Нет более опасного заблуждения, чем предположение о том, что сражения можно выигрывать без всяких потерь. Каким бы блестящим ни был план, он всегда опирается на солдата, который любой ценой должен пойти в атаку и нанести урон противнику. Когда противник готов к бою, а немцы всегда были готовы к бою, это предполагает кровавую битву и большие потери» («British Generalship in the Twentieth Century», p.76).

       Анализируя действия генералов во время сражений, проводимых под их руководством, настоящая книга попытается выяснить, почему события на Западном фронте протекали не так, как они планировались. Здесь будет проведен анализ событий, предшествовавших этим сражениям, а также обстоятельств, заложниками которых оказывались военачальники, приказов, отданных им их политическими хозяевами, и проблем, которые вставали перед генералами в результате всего этого. Эти проблемы не были обусловлены только действиями противника по ту сторону нейтральной полосы. Генералы, которые воевали на Западном фронте, испытывали сильную зависимость от политических маневров, проходивших за их спиной в Вестминстерском дворце, от обстановки в рядах союзнических армий или на других театрах военных действий. Первая мировая война, которая вплоть до военного конфликта 1939 года называлась Великой, все равно оставалась мировой. Об этом обстоятельстве следует помнить, несмотря на то что содержание данной книги концентрируется вокруг действий небольшой группы генералов на фронте протяженностью девяносто миль (примерно 145 км). Однако подобная концентрация является необходимой с точки зрения удобства изложения материала. Тем не менее для восстановления более масштабной картины военных действий время от времени в книге будут приведены соответствующие ссылки.

       Положение, в котором оказались генералы Первой мировой войны, иначе как сложным не назовешь. Однако при этом не следует забывать две вещи. Во-первых, к 1917 году армия Великобритании превратилась в чудовищную военную машину, которая в последние месяцы 1918 года сметала любую преграду на своем пути. Во-вторых, ведь война была выиграна именно британской и французской армиями и армиями их союзников… и главным образом под руководством именно тех генералов, которых с таким наслаждением и даже страстью общественное мнение и многие историки стремятся очернить сегодня.

       Британский генералитет, о котором идет речь в этой книге, представлен лордом Китченером, который, будучи фельдмаршалом, находящимся на действительной службе, занимал в первые годы войны самый необычный для этого звания пост военного министра. Вслед за ним идет Робертсон, который большую часть войны занимал пост главы имперского Генерального штаба и оказывал постоянную поддержку Хейгу. Робертсон не командовал ни одной из армий, однако он наилучшим образом защищал интересы армии в борьбе с политиками в самой Великобритании. Далее следуют фельдмаршал Френч, первый главнокомандующий силами Британского экспедиционного корпуса, и пришедший ему на смену Хейг, затем Смит-Дорриен, Алленби, Роулинсон, Бинг, Плюмер, Гоф, Горн и Бидвуд, каждый из которых командовал армиями на Западном фронте, а также хитрый Вильсон,[4] который не командовал никакими армиями, но сменил Робертсона на посту начальника Генштаба. В книге также пойдет речь и о двух генералах из британских доминионов — Карри и Монаше. Командуя Канадским и Австралийским корпусами соответственно, эти последние действовали на несколько низшем уровне, и эти генералы упоминаются не в силу своего солидного воинского опыта, а потому что, возглавляя воинские части из доминионов, они занимали несколько необычную позицию по отношению к Верховному командованию Великобритании. Здесь стоит отметить, что большую часть войны эти два превосходных корпуса успешно воевали под командой английских генералов.

       Помимо военачальников из Великобритании в книге также пойдет речь о четырех французских генералах, это генералы Фош, Жоффр, Нивель и Петэн. Их решения и действия оказывали большое влияние на решения и действия британского командования на Западном фронте. Книга была бы не полной, если бы в ее последней части не был упомянут командующий Американского экспедиционного корпуса генерал «Пират» Першинг. И, в конце концов, представляется невозможным не упомянуть тех немецких генералов, части которых противостояли армиям союзников на Западном фронте. В книгу также включены материалы о четырех германских военачальниках: Мольтке, Фалькенгайне, Гинденбурге и Людендорфе.

       Это «главные герои», или основные действующие лица, — те, кто осуществлял высшее командование. Однако было много и других генералов либо на уровне командиров корпусов или дивизий, либо тех, кто на краткий миг ярко вспыхивал над всей линией фронта, — такие люди, как превосходный тактик английский генерал сэр Айвор Максзи или умелый германский артиллерист полковник Брухмюллер, а также тогда еще сравнительно молодые командиры танковых соединений, такие как Фуллер и Эллес. У каждого из них будет своя роль, точно так же, как и у политиков. Среди последних нельзя не отметить Герберта Генри Асквита и Уинстона Черчилля (который в течение нескольких месяцев командовал на Западном фронте батальоном, но самую большую пользу принес, будучи министром военного снабжения в 1917–1918 годах), президента США Вудро Вильсона, премьер-министра Франции Жоржа Клемансо и более всего Дэвида Ллойд Джорджа — премьер-министра Великобритании с 1916 года. Затем здесь также присутствуют «политические генералы», такие как сэр Генри Вильсон, который является одним из наиболее интересных героев во всей саге о Великой войне. Однако главным объектом повествования остаются британские генералы переднего края на Западном фронте.

       В процессе работы над книгой огромное количество материала было почерпнуто из множества биографий этих генералов, а также из автобиографий, написанных ими самими. Однако уже на начальных этапах изучения документов стало ясно, что к этим мемуарам следует относиться с определенной долей осторожности. Одно подобное предупреждение появилось в виде записки от бригадного генерала сэра Джеймса Эдмондса, вклеенной в принадлежащий библиотеке Академии Генерального штаба в Кимберли экземпляр биографии фельдмаршала сэра Генри Вильсона, которая была написана генерал-майором сэром Чарлзом Колуэллом.


        «Эта книга, основой которой послужили дневники Вильсона, содержит много ложных утверждений и ряд важных упущений. В 1897 году Вильсон не уходил из Отделения разведки, соблазненный предложенным званием бригадного майора. Руководитель Военной разведки генерал сэр Джон Ардах уволил его за несоответствие уровню образования, необходимому для штабного офицера.

        Рассказ о том, как Вильсон оставил Генеральный штаб, чтобы стать офицером связи при Генеральном штабе Франции, тоже не соответствует действительности. Мне случилось присутствовать при его увольнении. В 1914 году я был направлен в Сен-Омер, и меня вместе с графом Перси и „отцом танков“ сэром Эрнестом Свинтоном определили на постой в дом на Рю-Сен-Бертен, что дверь подле двери стоял рядом с домом, в котором располагалось командование английского экспедиционного корпуса. Незадолго до Рождества, выйдя из дому я стал свидетелем перебранки между сэром Джоном Френчем и Вильсоном; они ругались, стоя прямо на мостовой. Генри просил не отсылать его в Англию, а Френч, лицо которого было багровым от гнева, кричал: „Вы мошенник, не было случая, чтобы вы не подводили меня, и вы здесь не останетесь; если уж вам так хочется, приезжайте сюда как частное лицо и живите с этими паршивыми французами, которых вы так любите!“

        В 1917 году, когда Вильсон служил офицером связи при Генеральном штабе Франции, французское правительство попросило, чтобы он был удален из штаба как лишенный статуса „персона грата“, и Вильсона отправили в Англию…»

        К этому прекрасному повествованию было прикреплено написанное от руки письмо официального историографа Первой мировой войны бригадного генерала сэра Джеймса Эдмондса. Он адресовал его библиотекарю и рекомендовал в нем, чтобы копия данного послания была вклеена в каждый экземпляр книги Колуэлла: «Вам может понравиться или не понравиться вклеивать прилагаемый комментарий в колуэлловское описание жизни Вильсона, и я послал копию в библиотеку Военного министерства. Смерть Вильсона заставляет меня думать, что за все дурные дела воздается на этой земле».


       Письмо датировано 13 мая 1955 года. События, о которых говорится в ней, якобы имели место за сорок лет до этого (а Генри Вильсон был убит боевиками Ирландской республиканской армии в 1922 году), а Эдмондс все еще не мог избавиться от какого-то недоброжелательства по отношению к нему. Возможно, что это — пример исключительной враждебности, существовавшей между генералами, можно представить себе, что они говорили о событиях Первой мировой войны, что они говорили о друг друге.

       Кому-то это желание ограничиться всего двадцатью четырьмя генералами в книге о войне, которая только в одной Великобритании потребовала участия миллионов и унесла жизни сотен тысяч человек, может показаться странным. Тем не менее существуют веские причины, побуждающие остановить свой выбор на таком небольшом количестве. Взять хотя бы то обстоятельство, что об этих генералах Первой мировой войны до сих пор не было написано ни одной книги как о группе командующих. Однако осуждению они подвергаются именно как группа командующих. Написано огромное количество биографий и автобиографий, но личные заслуги и воинское искусство субъектов этих сочинений утопают в потоках осуждений, льющихся на генералов вообще. Стоит добавить, что даже те писатели, которые осуждают этих генералов как группу командующих, признают, что некоторые из них — Бинг, Плюмер, Карри, Монаш, Роулинсон (по крайней мере после Соммы) — были как минимум лучше других. Вот тут-то и начинаются сложности. Эти люди объединены в группу по другой причине, поскольку многие из них, хотя и не все, имели одинаковое военное прошлое и довольно близкий послужной список — боевые действия в Южной Африке, в Судане, в Индии и на северо-западных границах. А потом они один за другим кончали штабной колледж и после этого получали под свою команду бригады, дивизии и иные системы военного командования, входящие в состав внутренних военных образований Соединенного королевства.[5] В небольшой армии они являлись элитой, и они хорошо знали друг друга, из чего вовсе не следует, что все они были друзьями, которых водой не разлить.

       Второй причиной, по которой основное внимание в этой книге сосредоточено на военном руководстве, заключается в том, что Первая мировая война — событие исключительно большой сложности. В силу этого обстоятельства мудрый писатель начинает книгу с того, что формулирует цель своей работы, определяет пределы поиска и объект задачи, а после этого не отступает от своей цели до тех пор, пока не докажет постулируемые им положения или по крайней мере не выдвинет их. Рискуя быть вынужденной рассматривать вопрос, вникая во все мелочи, эта книга имеет целью бросить объективный взгляд на действия генералов с позиций их времени и рассмотреть, насколько оправдана та одиозная репутация, которой они пользуются сегодня. С равным успехом можно было бы двинуться по накатанному пути, безапелляционно обвиняя генералов в жестокости и в неспособности управлять войсками. Для вынесения подобного приговора есть достаточно свидетельств, особенно если разрешены избирательный подбор фактов и экономное использование правды, но справедливо ли это? Я думаю, что нет, и если писать историю с учетом пристрастий, это будет не история, а пропагандистский материал или что-то вроде приглашения к полемике. Первый шаг к выработке справедливого решения заключается в расстановке фактов — всех относящихся к делу фактов — в соответствии с контекстом событий. Правда, при этом создаются предпосылки для бесконечной дискуссии, какие факты нужно считать относящимися к делу, а какие нет.

       Третья причина, согласно которой все внимание оказывается сосредоточенным на небольшой группе генералов, заключается в том, что настоящая книга старается не просто рассказать о том, что случилось, как это обычно делают каждое по-своему все исторические описания, но объяснить, почему что-то случилось. Большинство книг либо пренебрегают этим занятием совсем, либо дают лишь крайне поверхностный анализ. Чтобы понять и объяснить, почему что-то случилось, нужно располагать большим количеством времени и определенной информацией о деталях события. Лучше всего это положение может быть проиллюстрировано хорошо известным примером.

       Ни у одного историка не вызывает сомнения тот факт, что в 7 часов 30 минут утра 1 июля 1916 года британская пехота поднялась из траншей и, образовав длинную цепь, двинулась через нейтральную полосу к немецким оборонительным рубежам на реке Сомме. Спустя несколько минут солдаты попали под мощный заградительный огонь из пулеметов, минометов и пушек. Атака захлебнулась практически по всему фронту вдоль Соммы. К концу этого дня потери британской армии составили 57 470 человек, из них почти 20 000 убитыми, более тяжелого поражения британская корона не знала со времен Гастингса. Большинство историков при этом добавляют, что «линейное» построение боевого порядка, использованное в тот злосчастный день наступающей английской пехотой, в немалой степени послужило причиной последовавшей катастрофы.

       Но почему же она случилась? Конечно же, построение наступающих цепью, широко, но ни в коем случае не повсеместно использованное английской пехотой 1 июля, способствовало росту числа потерь, потому что такой боевой порядок являлся отличной мишенью для немецких пулеметчиков, так почему же он был использован? То, что войска, атакующие на открытом пространстве, уязвимы перед прицельным огнем современного оружия, уже было очевидным в течение нескольких лет. Одним из последних подтверждений этого факта было ужасное побоище, учиненное британской пехотой атакующим немецким войскам в сражениях при Монсе и Лангемарке в 1914 году, а также действиями против британских войск, что на открытой местности атаковали позиции немцев при Оберс-Ридже или Лоосе в 1915 году. Об этом же свидетельствует и практика французских войск, которые с самого начала войны почти повсеместно проводили свои атаки подобным образом. Атака на подготовленную оборону противника, который сидит в траншее и вооружен пулеметами, обозначала верную гибель, так почему же англичане избрали этот способ атаки в 1916 году?

       Анализ военных донесений тех лет показывает, что у командования была надежда, что предшествовавший атаке, длившийся целых семь дней регулярный артиллерийский обстрел позиций противника на Сомме разрушит линию обороны немецких войск и сметет обороняющихся. Кроме того, одна брошюра («Подготовка дивизий к ведению наступательных действий», Генштаб, май 1916) выдвигала теорию, которая утверждала, что при штурме траншеи противника «наступление цепью в одну линию, как правило, не приносит успеха, атака двумя линиями солдат может оказаться успешной, но, как правило, она тоже не приносит успеха; цепь в три линии пехотинцев в общем и целом добивается результата, но иногда и этих сил оказывается недостаточно. И только атака четырьмя линиями обычно оказывается результативной». Ознакомившись с подобной формулировкой, автор этих строк, который в дни своей армейской службы был пулеметчиком станкового пулемета «Виккерс», не мог не содрогнуться, представив себе солдат, которых инструктировали подобным образом. И еще: в верховном командовании утвердилось всеобщее мнение, что пехотинцы Новой армии фельдмаршала Китченера, которая в первый раз широко использовалась в боевых действиях, не имели необходимой подготовки и не смогли справиться со сложной тактикой «атаки с огневой поддержкой» на открытом пространстве.

       Если они не имели должной подготовки, то почему? Солдатами этой армии были мужчины, сотни тысяч мужчин, которые добровольно надели форму в ответ на знаменитый призыв Китченера в августе 1914 года. К тому времени, когда 1 июля 1916 года они «шагнули через бруствер», большинство из них прослужило в армии почти два года. Что же они делали все это время, если они не смогли освоить основные элементы тактики пехоты? В самом деле, разве можно всерьез утверждать, что они были не способны усвоить подобную подготовку? Ведь все солдаты этой армии были добровольцами, цветом нации — многие из них были ремесленниками, служащими контор, квалифицированными рабочими, имевшими необходимое, а иногда и просто хорошее образование; все усердно учились воинской науке. Их командиры — младшие офицеры — принадлежали к среднему классу, это были учителя средней школы, зачастую с университетским образованием. Подобных людей нельзя назвать невежественными дураками.

       Помимо всего прочего, надо было усвоить принципы движения за огневым валом («атаки с огневой поддержкой»), тактики, согласно которой одна часть наступающих ведет огонь по позициям обороняющихся, чтобы те не могли поднять голову, в то время как другая устремляется к этим позициям. Затем эта часть наступающих — пехотинцы, наступавшие первыми, — занимает позицию и обеспечивают огневое прикрытие для той части наступающих, которая до этого прикрывала их выдвижение. Подобное чередование продолжается до тех пор, пока атакующие не подойдут к позициям обороняющегося противника настолько близко, что смогут образовать единую цепь атакующих и подняться в штыковую атаку. Любой, кто понял содержание трех последних фраз, уже уяснил основные принципы проведения атаки с огневой поддержкой. После этого нужны только учения для отработки приемов на практике, в процессе которых можно бы добавить с целью дальнейшего повышения эффективности боевых действий и проведение атаки левым или правым флангами. Для справедливости, однако, следует отметить, что в части огневой поддержки тактика подобной атаки образца 1914 года испытывала сильную зависимость от эффективности магазинных винтовок с неавтоматическим затвором, и она стала по-настоящему эффективной позже в ходе войны, после того как на вооружение стрелкового взвода поступили легкие ручные пулеметы Льюиса.

       Атака с огневой поддержкой была основой тактики британской пехоты и в 1914 году (см. The Official History, vol. I, p. 9) и остается сегодня. Так почему же от нее отказались в атаке при Сомме в 1916 году? Местность, которую предстояло пересечь британским войскам, прежде чем они достигнут немецких позиций, была холмистой, с большим количеством воронок после недели постоянного артиллерийского обстрела. Если артиллерия не смогла полностью подавить оборону противника, если у него оставался хотя бы один действующий пулемет, тогда атака с огневой поддержкой являлась единственным средством наступления. Первого июля 1916 года атакующие располагали всеми необходимыми средствами для проведения атаки с огневой поддержкой, но эта тактика не использовалась. Почему?

       Что же, мы узнаем почему, как только дойдем до соответствующей главы, узнав по дороге, что ни один батальон не шел в атаку в виде развернутой цепи, а также что принятый боевой порядок не оказал такого сильного влияния на цифры потерь, как это принято всеми считать. У трагедии, что имела место 1 июля 1916 года, было множество других причин, однако данный пример показывает, что даже исследование такого несложного вопроса, как построение боевого порядка атакующих частей, очень скоро уводит писателя в сторону более глубокого изучения вопроса.

       Изложенное справедливо и для большинства других сторон войны, и в силу этого обстоятельства, когда приходится исследовать или писать о любом аспекте этой трагедии, очень важно остерегаться любых абсолютных истин. Для каждого правила есть свое исключение, для каждого примера, подтверждающего какую-то точку зрения, всегда можно найти пример, подтверждающий противоположную точку зрения. Обстановку на Западном фронте трудно назвать иначе как очень сложной, и вопрос «Почему?», заданный после того, как каждое событие было уже «истолковано», зачастую делает это событие еще более загадочным.

       Поэтому, в силу всех этих причин, а также в силу тех причин, которые позже станут очевидными, данная книга не станет выходить из узких пределов границ, установленных выше. Среди историков мало единодушия в оценке Первой мировой войны, и нет конца основаниям и предпосылкам для проведения полемики. Однако когда общественное мнение получает возможность познакомиться со всей ситуацией в целом, ей удается заключить, что отнюдь не все генералы, и тем более не всецело, повинны в том, что происходило на Западном фронте.

       Описать все развитие событий и так, как оно имело место, — это непростая задача. Сбор материалов для этой книги показал, что существует огромное количество людей, ограниченное миропонимание которых не принимает ничего иного, чем имеющееся у них убеждение, что большинство высших военачальников Первой мировой войны были палачами и что британские генералы были самыми худшими из всех из них. Поэтому можно было бы обсудить некоторые из наиболее часто встречающихся обвинений, выдвинутых против генералов, в надежде, что те люди, которые уже утвердились в виновности генералов, потратили бы время на то, чтобы рассмотреть еще одну возможность: не может ли быть так, что они ошибаются. Кроме того, анализ подобных обвинений позволит повествованию перейти к более важным вопросам.

       В качестве примера давайте возьмем широко распространенное убеждение, что все генералы были кавалерийскими офицерами-аристократами, которые жили в шато на большом удалении от передовой и которые посылали на смерть миллионы молодых людей — либо одураченных выходцев из рабочего класса, либо восторженных поэтов — представителей среднего класса.

       Военный историк доктор Джон Борн приводит несколько удачных доводов против этого глубоко укоренившегося обвинения в принадлежности к кавалерийским офицерам:


        «Во-первых, мне представляется, что следует не просто объявлять, а доказывать наличие предполагаемой связи между принадлежностью к кавалерийским офицерам и глупостью или техническим консерватизмом и ретроградством. По моему мнению, нет оснований для любого из обвинений.

        Во время Первой мировой войны кавалерийские офицеры отнюдь не преобладали на любых должностях ниже командующего армией. Хейгу не нравилась перспектива иметь кавалеристов в качестве своих непосредственных подчиненных. Киггел, Дэвидсон и Батлер, служившие непосредственно под его началом, были пехотинцами, а Чартерис — сапером. В качестве командующих корпусами он отдавал предпочтение артиллеристам. Из тех 47 офицеров, что командовали дивизиями на Западном фронте, только девять человек начинали свою службу в кавалерии, и большая часть из этих последних командовала кавалерийскими дивизиями. По состоянию на 11 ноября 1918 года из восемнадцати человек, командовавших корпусами на Западном фронте, только один, а именно Каванаг, был настоящим кавалеристом, так ведь он и командовал кавалерийским корпусом! Остальные, за одним исключением, все были пехотинцами, а исключением являлся кавалерийский офицер Де Лисл, которого чистым кавалеристом тоже не назовешь. Он начал свою карьеру в Дурхемском полку легкой пехоты и прослужил там десять лет, а потом его перевели в 5-й драгунский гвардейский полк»

        (Из переписки с автором).


       Как это показал доктор Борн, обвинение в принадлежности к «кавалерийским офицерам-аристократам» помимо того, что является в общем и целом неверным, демонстрирует также и глубокое невежество во всем, что касается армии Великобритании. Если генерал способен командовать войсками, то ни история его появления на свет, ни его происхождение, а также длительность службы никак не могут повлиять на его способность исполнять эту функцию. Конечно, наличие связей во властных структурах и влиятельных кругах никогда и нигде не служило препятствием к продвижению по служебной лестнице во всех областях человеческой деятельности. Лорд Льюис Маунтбэттен, который во время Второй мировой войны возглавлял Штаб объединенных операций, а затем был Верховным главнокомандующим в Юго-Западной Азии, а потом последним вице-королем Индии, а еще позже 1-м морским лордом, был внуком королевы Виктории и двоюродным братом королевы Елизаветы II[6] — подлинным аристократом, настоящей голубой кровью, и ему было безразлично, кто и что думает об этом. Но никто не отрицает, что он был способным военачальником, никто не приписывал высокое положение, занимаемое им, его родословной. Говорят, что наличие нужных связей было весьма полезным в начале XX столетия. Оно полезно и в наши дни.

       Ни один из генералов Первой мировой войны не имел таких связей, как у Маунтбэттена.[7] Большинство из них были профессиональными военными с ограниченными средствами; и в самом деле, отец фельдмаршала сэра Уильяма Робертсона был деревенским почтмейстером, и Вулли, как всегда звали этого генерала, начал свое восхождение по служебной лестнице, полагаясь только на свои способности. Семейство Хейга первоначально «занималось коммерцией» и продавало виски, но оно уже давным-давно перешло в класс помещиков. Этот список можно было бы продолжить, поскольку правда заключается в том, что, хотя оно и абсолютно маловажно, это ложное представление об офицерах-аристократах нетрудно опровергнуть. Все эти люди принадлежали к среднему классу и были профессиональными военными, а не богатыми бездельниками или изнеженной аристократией. Верно, что Бинг был младшим сыном графа, и Роулинсон был баронетом, однако всеми признано, что это были хорошие солдаты.

       Остается еще обвинение в принадлежности к кавалерийским войскам. Если не считать туманных рассуждений о том, что кавалерийский офицер, который только и думает, что о своих лошадях, не может командовать пехотой, совершенно непонятно, почему служба в кавалерийском полку всегда рассматривалась как недостаток, и здесь снова чувствуется некоторое присутствие какого-то извращенного снобизма. Однако подобное обвинение тоже далеко не соответствует истине, потому что отнюдь не все командование Западного фронта вышло из кавалерии. Френч, Хейг, Робертсон, Алленби, Бинг и Гоф — они начинали свою службу в кавалерии. Однако Смит-Дорриен, Плюмер и Роулинсон были пехотинцами; Горн был артиллеристом, а Китченер, сапером. Монаш и Карри вовсе не были профессиональными солдатами; первый до войны был юристом, а второй торговал недвижимостью, то есть был риелтором.

       Полковник Тэрри Кейв из Ассоциации фронтовиков Западного фронта рассматривает это обвинение в принадлежности генералов к кавалерии как еще один «седой и древний миф» и подтверждает точку зрения доктора Борна некоторыми статистическими данными по всей войне в целом:


        «Во время Первой мировой войны из всех 223 командиров дивизий (генерал-майоры) британской армии 148 человек вышли из пехоты, 35 из кавалерии, 29 из артиллерии и 11 были саперами. Из 52 командиров корпусов (генерал-лейтенанты) 29 человек принадлежали пехоте, 13 были кавалеристами, 8 артиллеристами и 2 человека саперами.

        В 1914 году накануне войны из 8 командующих военных округов шестеро были пехотинцами, один артиллеристом и один кавалеристом (командующий в Олдершоте генерал-лейтенант Хейг). Шестью регулярными дивизиями Британского экспедиционного корпуса командовали пять офицеров-пехотинцев и один артиллерист. (Кавалерийская дивизия Алленби была сформирована после начала мобилизации.) Из командиров 14 дивизий Территориальных сил 10 человек были пехотинцами, трое вышло из артиллерии и один был кавалеристом. Ну и в заключение: посты членов Военного совета, начальника Генерального штаба, а также пост генерал-адъютанта, генерал-квартирмейстера и руководителя Главного артиллерийского управления занимали два пехотных офицера, офицер-артиллерист, а также сапер».


       Таковы факты, охотно предоставление двумя людьми, которые имеют доступ к фактическому материалу, но тем не менее готовы провести любое самое детальное расследование. И несмотря на это обстоятельство, множество писателей и историков по-прежнему продолжают утверждать, что основной состав высших офицеров армии Великобритании вышел из кавалерии, заключая, что это обстоятельство так или иначе способствовало возникновению трагедии. Первая часть этого утверждения просто неверна. Но даже если бы это было не так, обвинение спорно, и это в лучшем случае.

       Ряд писателей пытается затуманить очевидное, утверждая, что если сопоставить относительно небольшую численность кавалерии как рода войск с общим количеством корпусов, то количество командующих из кавалерии будет непропорционально большим. Так, получается, что в разное время высшее командование британской армии пополняется генералитетом из разных родов войск. В конце XIX столетия это были саперы, представленные такими генералами, как Гордон и Китченер; несколько позже в состав высшего командования вошли пушкари и «зеленые мундиры», а к концу XX столетия получилось так, что доступ на высшие армейские командные должности может гарантировать только служба в войсках стратегического назначения. В начале же того столетия пришла очередь кавалерии; но и в этом случае главным двигателем на пути к высоким командным должностям были личные способности… и окончание штабного колледжа.

       А что касается жизни в шато и вдали от передовой, то где еще командующий генерал того времени мог разместить свою штаб-квартиру? Разве можно всерьез утверждать, что командир, в подчинении у которого находится от полумиллиона до миллиона человек, должен писать свои приказы, сидя в траншее на передовой и положив блокнот на колено? Применительно к мирному времени, разве глава большого предприятия станет осуществлять руководство, сидя на полу или в машбюро? Какое безбрежное море невежества, намеренной глупости и классовой ненависти скрывается за подобным обвинением!

       Задачей генерала является командовать и осуществлять контроль за исполнением приказаний. Не имея возможности контролировать исполнение отданных приказов, а мы еще поговорим об этом, генерал не сможет командовать. Поэтому ему нужен доступ к радио и телефонной связи, к транспортным коммуникациям и к аэродромам. Для работы ему необходимо пространство — место, где он сможет составлять и разрабатывать планы, инструктировать своих офицеров, анализировать действия противника и осуществлять командование своими войсками. Для обеспечения этой своей работы он нуждается в штате подготовленных офицеров, и об этом тоже будет сказано ниже: разведчиков, артиллеристов, саперов, интендантов и транспортников. Ему необходимо помещение для работы с картами, а также обычный штат писарей, вестовых, водителей, поваров и ординарцев. По мере развития военных действий проблемы штабной работы и управления войсками становятся еще более сложными, и наличие большого штата в штабе становится реальной необходимостью.

       Генерал должен иметь помещение, в котором он смог бы проводить совещание с подчиненными ему командирами и с командованием частей союзников; ему постоянно приходится иметь дело с потоком посетителей, начиная от политиков и до журналистов. Когда главнокомандующим был фельдмаршал Хейг, которого часто вызывали в Лондон то его военные, то политические руководители, последнему приходилось размещать свою штаб-квартиру поблизости от портов Ла-Манша. Изложенные обстоятельства требуют, чтобы расположение штаб-квартиры обеспечивало оперативное руководство действиями частей, чтобы она находилась вне досягаемости оружия противника, но чтобы при этом из нее было удобно объезжать фронт. Кроме того, штаб-квартира должна быть обеспечена первоклассными средствами связи. Каждый, кому случалось принимать участие в работе большой организации, будь то военной или гражданской, тоже поймет, почему это так, поймет, почему подобное обвинение не способно устоять перед доводами, которые подсказывает элементарный здравый смысл.

       Командующие армиями отнюдь не сидят целыми днями в своих штаб-квартирах. И они сами, и их штабные офицеры каждый день покидали их, выезжая на передовую, а когда шло сражение, все они переходили в походные штаб-квартиры, выдвинутые ближе к линии фронта. Хейг, под командованием которого находилось несколько армий, широко использовал штабной поезд. Нужно отметить, что генералы могут погибнуть так же легко, как и любой другой человек. Во время Первой мировой войны британская армия потеряла 78 генералов — либо непосредственно в боевых действиях, либо в результате тяжелых ранений, либо в результате смерти на боевом посту. Еще 146 генералов были ранены. А что же касается раздора между солдатами с передовой и штабниками, то он длится уже не одно столетие. Столкновение между Гарри Горячая Шпора и штабным офицером в пьесе Шекспира «Генрих IV» является достаточным тому подтверждением. Однако большинство из штабных офицеров Первой мировой войны, прежде чем попасть в штаб, успели повоевать в батальонах на передовой или же поучаствовать в других сражениях в свое время.

       В 1917 году жена многократно оклеветанного бригадного генерала Джона Чартериса, который был начальником разведки в штабе Хейга, попросила его описать свой день. Его рассказ начинался со встречи с Хейгом в 9.00 утра (а чтобы подготовиться к ней, он принимался за работу двумя часами ранее) и продолжался до 22 часов. Подобный тринадцатичасовой рабочий день — объяснял он своей жене — «достаточно обычный режим работы в те дни, когда мне не приходится выезжать в ту или иную армию». Так что в дни, когда не происходило крупных сражений, Чартерис и другие офицеры штаба работали по двенадцать часов в сутки или даже дольше день за днем и зачастую неделя за неделей без перерывов на уик-энд или выходных по воскресеньям. Просто представьте себе объем работы, который приходилось выполнять генералу и его штабу, и вам станет понятно, что стремление располагать штаб-квартиру на удалении от передовой является глубоко разумным, и никакие насмешки невежд не должны уводить нас от этого факта.

       Как и их подчиненные на фронте, командующие тоже подвергались опасности. Мнение, что генералы оставались вне досягаемости артиллерийского огня противника, было опровергнуто Фрэнком Дэйвисом и Грэмом Мэддоксом, авторами великолепной и содержащей большое количество документального материала книге «Кроваво-красные петлицы» («Bloody Red Tabs»). В этой книге приводятся сведения о судьбе 224 генералов Великобритании, погибших или раненых в Первой мировой войне. Десять генералов из них были убиты или ранены в первые же пять месяцев войны, и подобная участь постигла не менее 76 офицеров этого ранга в 1918 году; восемь генералов были ранены дважды. В сражении при Лоосе в 1915 году в один день погибли три генерала. Подобная статистика опровергает расхожее мнение, что генералы отсиживались в безопасных местах на достаточном удалении от линии фронта.

       Здесь нужно рассеять также еще один клеветнический довод, будто бы на Западном фронте генералы Первой мировой войны посылали на смерть «миллионы» людей. Эта ложь существует то ли в силу намеренного искажения фактов или же неспособности видеть разницу между цифрами «потерь убитыми и ранеными» и цифрами, определяющими количество убитых в сражениях. Один достаточно точный источник считает количество британских солдат, состоявших на службе в армии Великобритании и погибших на Западном фронте в период с 1914 по 1918 год, равным 510 821 человеку (General Annual Reports of the British Army, 1913–1919; 1921). Однако следует осторожно относиться к статистике Первой мировой войны, поскольку она, кажется, меняется от источника к источнику, и в любом случае они являются поводом для серьезных размышлений и анализа. Например, Чарлз Каррингтон оценивает цифру погибших на Западном фронте в 611 654 человека, как граждан Великобритании, так и ее колоний, из которых 488 000 человек являются гражданами Соединенного королевства. Такие цифры приведены в его книге, и взяты они из документов официальной статистики («Soldier From the Wars Returning», p. 306). Однако «Официальная история» приводит следующие цифры погибших на войне:

       Британские острова: 704 803 (на Западном фронте 564 715);

       Доминион Канада: 56 639;

       Содружество наций в Австралии: 59 330;

       Доминион Новая Зеландия: 16 302;

       Южно-Африканский союз: 6606;

       Ньюфаундленд: 1204;

       Британские колонии: 49 763;

       Индия: 62 056.

       Не исключено, что разночтение в данных возникает в силу того обстоятельства, что окончательные цифры в графе «погибшие» включают в себя и тех, кто умер от ран — и многие из них спустя недели или даже месяцы после ранения. Поскольку сбор данных производился в разное время и из разных источников, итоговые цифры отличаются друг от друга. Но в любом случае ни одна из сводок по Западному фронту даже не приближается к 1 миллиону погибших. Прошу заметить критиков, что я не использую таких выражений, как «только 510 821», «только 488 000» или «только 564 715 убитых». Я не хочу преуменьшать значение этих цифр; смерть даже одного человека — слишком большая потеря и повод для глубокой скорби членов его семьи, товарищей и друзей.

       Но поскольку выражение «миллионы» должно подразумевать как минимум два миллиона, «миллионы погибших», принятые за истинные потери на Западном фронте, содержат ошибку в 300 процентов. Тем не менее сплошь и рядом говорится о «миллионах погибших», и поэтому в такую цифру потерь больше всего верит широкое общественное мнение. В 1997 году во время пешего похода вдоль линии Западного фронта, когда я сообщил истинные цифры потерь группе образованных и много повидавших туристов, они просто отказались верить мне. Возможно, что своим происхождением эта ошибка обязана тому факту, что помимо убитых на Западном фронте были ранены 1 523 332 британских солдата; сложенные вместе эти две цифры и породили убеждение, что на полях Франции и Бельгии были убиты миллионы солдат Великобритании. То же самое относится и к солдатам других наций. Общие потери Канады, например, составляют 207 000 человек. Однако фактическое число убитых гораздо меньше и тоже меняется от источника к источнику. Количество погибших на войне, по данным Канадского военного мемориала в Ваими Ридж, составляет 66 655 человек; эта цифра высечена на камне и приведена в документах, подтверждающих ее. Однако Канадская официальная история (с. 548) сообщает, что общее число погибших составляет 59 544 человека. И подобной путанице нет конца.

       Количество погибших, определенное в процентах, является еще одним поводом для дискуссии, и не в последнюю очередь в странах, входивших в состав империи, где количество погибших или раненых можно соотнести с общей численностью населения, с общей численностью мужского населения, с общим количеством призванных мужчин или с количеством тех, кто нес службу вдали от дома, — или с любым иным показателем, подтверждающим рассуждения пишущего. Я не намерен идти по этой дороге. Если женщина теряет мужа, а мать, своего единственного сына или ребенок теряет отца, потеря равна 100 процентам, и какую нацию ни возьми, горе будет одним и тем же.

       В отношении генералов цифры содержат более точные сведения. Согласно доктору Борну, во время Первой мировой войны на Западном фронте несли службу 1193 британских генерала (письмо к автору, 1997 год), а Дэйвис и Мэддокс в своей книге «Кроваво-красные петлицы» показали, что во время этой войны были убиты, ранены или захвачены в плен 232 генерала. Не все эти потери, но большинство из них имели место на Западном фронте. Если из общего списка исключить тех, кто воевал в Галлиполи, на Ближнем Востоке или в других местах, число потерь в генеральском составе на Западном фронте все равно будет превышать 200 человек. Трудно получить более точные сведения, поскольку раненный на фронте генерал мог умереть от своих ран, находясь уже в Великобритании. Другие умерли во время учений или как лорд Китченер, оказавшийся на корабле, потопленном противником; но, так или иначе, потери в высшем комсоставе на Западном фронте равны примерно двумстам человекам, или 17 процентам от всех генералов, воевавших там. Это означает, что в среднем каждую неделю войны один генерал погибал в результате действий противника. За девять дней сражения при Лоосе британские войска потеряли девять генералов: были убиты генерал-майоры Кэппер, Тэсиджэр и Винг, а также бригадные генералы Никеллс и Уормалд, бригадные генералы Поллард и Пирейра были ранены, а бригадный генерал Брюс взят в плен. Подобные факты опровергают обвинение в том, что генералитет отсиживался в шато на безопасном удалении от линии фронта.

       Однако все вышеизложенное не должно заставлять кого-либо думать, что настоящая книга опровергает все обвинения, выдвинутые против генералов. Они несут свою долю ответственности за то, как шла война, и они должны нести свою меру вины за нее. Однако, прежде чем приступить к детальному рассмотрению, что же на самом деле было неправильно и почему, необходимо освободиться от всей дешевой и трескучей фразеологии по поводу той войны.

       Даже если книга ограничена рамками достаточно узкой темы, изучающей действия генералов, командовавших на Западном фронте, все равно необходимо дать некоторые пояснения, что предшествовало войне, описать, как и почему она началась и какие предпосылки — политические, военные и технические — привели к военным действиям, характерным для нее. Это поможет понять, почему эту войну было невозможно завершить, как это должно было бы быть в том случае, когда полная победа на поле боя достается слишком дорогой ценой. Многие из тех событий, которые произошли до 1914 года и явились предпосылками военного конфликта, продолжали действовать на протяжении всей войны, поэтому время от времени читатель получит напоминание о той или иной исторической подоплеке, которая оказала влияние на ход сражения, рассматриваемого в данный момент. Выбор позиции, с которой следует начать объяснение предпосылок Первой мировой войны, достаточно широк, но нет сомнения в том, что лучше всего начинать с позиций политики.

       Искрой, которая разожгла пожар Первой мировой войны, явилось убийство наследника престола Австро-Венгерской империи эрцгерцога Франца Фердинанда, которое случилось 28 июня 1914 года в городе Сараево на Балканах. Однако горючий материал для этого пожара появился в результате победы Пруссии над Францией в войне 1870–1871 годов, следствием которой стало изменение и баланса сил, и политической географии в Западной Европе. Поражение Франции позволило канцлеру Пруссии князю Отто фон Бисмарку объединить под эгидой Пруссии остальные германские государства и создать Германскую империю. Возникновение империи было объективно подготовлено ростом численности и высоким уровнем образования населения, которое гордилось и даже с высокомерием превозносило воинские доблести своих солдат. Она стремилось к тому, чтобы занять ведущее место в европейской науке, стать индустриальной державой (особенно в области новых технологий производства стали и в химической промышленности), и ей становилось тесно внутри европейских границ новой империи. В результате поражения 1871 года Франция была вынуждена выплачивать громадные репарации, и она потеряла в войне провинции Эльзас и Лотарингию. Поражение также разожгло во Франции жажду реванша и решимость вернуть отобранные провинции. Трагическая ирония Первой мировой войны заключается в том числе и в том, что одной из основных причин стремительного перерастания конфликта в континентальную войну стала система союзов, созданных для того, чтобы войны в Европе не было совсем. Если не считать Франции, которая надеялась вернуть Эльзас и Лотарингию, а также Австро-Венгрии, желанием которой было сокрушить сербов, ни одна нация не вступала в войну 1914 года, имея какие-либо территориальные притязания. Правда, подобные притязания неизбежно появились несколько позже. У Бисмарка не было желания расширять границы Германской империи за пределы Европы, и после 1871 года он посвятил свою жизнь объединению уже собранных территорий, одновременно подкрепляя созданную им империю системой блоков и союзов. Первый из таких союзов появился в 1872 году, спустя год после окончания франко-прусской войны, когда Бисмарку удалось объединить Германию, Австро-Венгрию и Россию в договоре, который позднее стал известен как «Союз трех императоров». Однако этот союз оказался непрочным в силу постоянного спора Австро-Венгрии и России из-за Балкан, где каждая сторона рассчитывала на территориальные приобретения после окончательного распада Оттоманской (Турецкой) империи, «умирающего больного Европы». В 1882 году Бисмарк создал еще один пакт — с Австро-Венгрией и Италией, который получил название «Тройственного союза». В 1887 году этот договор был возобновлен, и когда Бисмарк в 1890 году покидал пост канцлера, он считал, что ему удалось создать прочную основу безопасности Германии.

       Его надежда не оправдалась. После начала Первой мировой войны Италия сперва заявила о своем нейтралитете, а позже присоединилась к другому крупному европейскому блоку — «Тройственному согласию», или Антанте, — группе стран, в которую входили Франция, Россия и Великобритания. Правда, вплоть до самого начала войны последняя не заявляла о своей твердой приверженности какому-либо из союзов. После начала войны к союзу Германии и Австро-Венгрии присоединилась Турция, то есть Оттоманская империя, образовав группу стран, получивших общее название «Центральные державы». Своим происхождением все эти союзы обязаны либо страху перед Германской империей, либо, наоборот, страхом Германии оказаться «в окружении», боязнью того, что союз Франции и России будет «подрубать» границы империи.

       Германия не проявляла агрессивности, демонстрируя только осторожность в отношении Франции, вплоть до 1888 года, когда новый кайзер Вильгельм II пришел на смену своему отцу на имперском троне. Вильгельм II отправил Бисмарка в отставку и в течение короткого промежутка времени ухитрился разрушить хрупкое политическое равновесие в Европе. Он был сумасбродным и непоследовательным человеком, а его стремление бряцать оружием лишало спокойствия страны, граничащие с его империей, и привело к тому, что в 1891 году республиканская Франция заключила союз с царской Россией, и этот союз получил свое развитие в виде франко-русского договора от 1893 года, а тот, в свою очередь, вылился в военное «Соглашение», в соответствии с которым каждое государство обязывалось оказать военную помощь в случае нападения агрессора. Данное «Соглашение» совершенно открыто признавало, что потенциальным агрессором является имперская Германия.

       Все эти союзы, договоры и соглашения, целью которых было установить «баланс сил» и сохранить мир, привели к тому, что летом 1914 года небольшой балканский кризис развился в большую войну. В Первую мировую войну оказались втянутыми и те страны, которые не преследовали никаких военных целей и не имели каких-то особых национальных причин, за исключением необходимости соблюдать верность союзу. Позже, во время самой войны, это отсутствие военных целей исключительно сильно затрудняло поиск дороги к миру, и это обстоятельство должно быть отмечено сейчас, поскольку оно оказало влияние на дальнейшее развитие событий.

       Однако если в том, что разразилась война, и должен быть повинен какой-то отдельный человек, то этот человек — кайзер Вильгельм II. Он не был особенно плохим человеком, но его личные недостатки усугублялись занимаемым положением. Он не намеревался говорить и половины из того, что было им сказано; впоследствии он сожалел о множестве действий, совершенных им. Однако далеко не каждый понимал, что кайзер грозен в основном только лишь на словах. Его властность и самодовольство, а также подозрительность, ревность и высокомерие, его грозные речи и угрозы приводили к созданию очень напряженной обстановки на Европейском континенте и подталкивали другие государства на пути к вооружению и созданию военных союзов. Типичным примером поведения кайзера является заявление, сделанное им во время визита к королю Бельгии в 1904 году:


        «Я сказал ему, что шутить со мной не надо. В случае европейской войны всякий, кто не со мной, будет против меня. Как солдат, я принадлежу к школе Фридриха Великого, к школе Наполеона. Подобно тому, как Семилетняя война началась с вторжения прусской армии в Саксонию, подобно тому, как Наполеон всегда и молниеносно предупреждал действия своих противников, так и я, в случае отказа Бельгии действовать на моей стороне, буду руководствоваться только соображениями стратегического плана»

        Paul М. Kennedy [ed.] «The War Planes of the Great Powers», 1979


       Даже если откинуть заблуждения о его собственном величии, убеждение кайзера в том, что Германии самим Богом даровано право стоять над всеми в Европе и право на то, что его канцлер Бюлов называл «место под солнцем», разделяло большинство представителей правящего слоя Пруссии. Имея самую большую армию в мире и динамично развивающуюся промышленную базу, Германия не хотела довольствоваться только доминирующим положением в Европе, и ее верхи совершили ошибку, испортив отношения со всеми сразу. В 1905 году своим вмешательством вдела Марокканского султаната, который тогда входил в сферу французских интересов, кайзер испортил отношения с Францией. В 1911 году во время Агадирского кризиса,[8] когда в очередной попытке вмешаться во французские дела к берегам Марокко по его приказу была направлена канонерская лодка германских ВМС «Пантера», кайзер снова испортил отношения с Францией. В 1896 году он направил то, что впоследствии было названо «Телеграммой Крюгеру», — телеграмму президенту Трансваальской республики Паулю Крюгеру, в которой он поздравлял с отражением нападения отряда британских войск под командованием Джеймсона Рэйда и в случае войны с Великобританией обещал бурам поддержку Германии. Когда эта война началась, кайзер встал на сторону бурских республик, как, впрочем, и многие другие страны. И еще, несмотря на заявления Великобритании, что она считает это проявлением враждебности, кайзер наращивал и расширял свой ударный военно-морской флот. Подобные поступки, да еще сопровождаемые потоком угроз, не раз заставляли краснеть его политиков, а самого кайзера сделали постоянным источником беспокойства для остальной Европы.

       Если Вильгельму II и было известно о вызываемом им беспокойстве, он не придавал этому значения, и хотя он время от времени каялся в своих поступках, никогда не приносил извинений. «Мы, Гогенцоллерны, являемся исполнителями воли Божьей», — говорил кайзер другим европейским монархам, и поскольку данное убеждение никогда не покидало его, то любое действие других стран, направленное на обеспечение своей безопасности от его ничем не прикрытых угроз, только подливало масло в огонь его безумия. Проблема заключалась в том, что даже те, кто считал кайзера фигляром, вынуждены были считаться с тем, что Германия являлась крупнейшей и наиболее современно вооруженной державой Европы. Она представляла собой страну с населением в 66 миллионов человек, постоянно готовящуюся к войне крупную индустриальную державу, которая одновременно была и милитаристской, основу общества которой составляло прусское юнкерство.

       В подобных обстоятельствах страны меньшего размера, например Франция, население которой составляло только 37 миллионов человек, просто вынуждены были искать союзников. В этой связи вполне разумным выглядело заключение каких-то двусторонних договоров, однако франко-русский договор рассматривался кайзером не как законный ответ на его провокационные заявления, но как попытка «окружить» Германию, как намеренная угроза ее безопасности. Немецкие генералы, которым принадлежала ведущая роль и в правительстве, и в обществе, по данному вопросу были согласны с кайзером. Они были убеждены, что Франция рано или поздно попытается вернуть Эльзас и Лотарингию, а в это время ее русские союзники нанесут немцам удар в спину. В 1912 году глава немецкого Генерального штаба (а фактически главнокомандующий армии) генерал Гельмут фон Мольтке заявил: «Война неизбежна, и чем раньше, тем лучше». Напряженность в отношениях росла, и перспектива войны становилась реальнее.

       Убеждение кайзера, что против Германии готовится заговор, стало еще более прочным, после того как в 1904 году Францию с официальным визитом посетил его ненавистный дядюшка — король Великобритании Эдуард VII. Последний настолько очаровал Францию, что сразу же оказались рассеянными и несколько сотен лет франко-британского соперничества, и более свежий разлад, вызванный спором этих двух стран по поводу Фашоды в Судане. Результатом визита стали переговоры, которые привели к созданию в 1904 году пакта «Сердечное согласие» (Entente cordiale), или Антанты. Тремя годами позже, в 1907 году, министр иностранных дел Великобритании сэр Эдвард Грей договорился об англо-русском соглашении, которое положило конец длившейся десятилетиями полемике этих двух стран по вопросу об Индии. Фактически оба эти соглашения заключались с тем, чтобы разрешить спорные вопросы, связанные с расширением пределов Британской империи, и последняя при этом не становилась полноправным членом франко-русского союза. Однако кайзер отнесся к этим шагам с опасением, и они подтвердили его убеждение, что Германии угрожает «окружение».

       Германские опасения стали еще сильнее в 1906 году, когда Франция и Великобритания начали «разговоры» по военным вопросам, в которых среди прочих тем обсуждалась и возможная английская помощь Франции в случае возникновения европейской войны. С британской стороны поводом для подобных переговоров стало декларированное кайзером намерение превратить военно-морской флот Германии в ударную силу, действующую по всему свету. Подобное намерение справедливо рассматривалось Великобританией как прямая угроза потерять позиции ведущей военно-морской державы мира.

       Великобритания нуждалась в сильном военно-морском флоте для защиты своего громадного торгового флота и для обороны заморских территорий своей империи. У Германии же колоний было немного (что служило немцам еще одним поводом для зависти), стало быть, зачем бы кайзер стал усиливать свой флот, если не с целью бросить вызов королевским военно-морским силам? Эта тревожная догадка получила подтверждение, когда немцы стали расширять Кильский канал, с тем чтобы по нему можно было проводить самые большие германские дредноуты — новое поколение бронированных боевых кораблей, вооруженных крупнокалиберными орудиями, — из Балтийского моря в Северное. Англичане тут же стали модернизировать и усиливать свой флот, а также заключили соглашение с французами, по которому последние обеспечивали безопасность мореплавания в Средиземном море, а флот Великобритании обеспечивал безопасность французских морских портов в Ла-Манше. И вновь кайзер увидел в этом не ответную реакцию на свои действия, а еще одну ничем не спровоцированную угрозу Германии.

       Великобритания тоже была озабочена поддержанием «баланса сил» в Европе, и в особенности в том, чтобы Бельгия соблюдала свой нейтралитет. Это положение обеспечивалось всеми ведущими европейскими державами: Францией, Пруссией, Австрией, Россией и Великобританией — в соответствии с Лондонским договором 1839 года. После 1871 года обязательство по соблюдению нейтралитета взяла на себя Германия, которая являлась правопреемницей Пруссии. Несомненно, существовали и другие причины, по которым Британия поддерживала Бельгию. Государства не настолько альтруисты, чтобы вести войны только в защиту каких-то принципов или ради обеспечения неприкосновенности территории других стран. Совершенно независимо от долга совести и чести, требовавшего соблюдения принципа нейтралитета Бельгии, Британия не могла позволить такому большому, враждебному и исповедующему захватническую политику государству завладеть портами на побережье Ла-Манша в непосредственной близости от английских берегов.

       Поскольку существовала угроза нейтралитету Бельгии, вероятность подобного развития событий становилась высокой. В то время как заключались эти многообразные альянсы, Германия в конце XIX века разрабатывала такую стратегию военных действий, которая позволила бы ей справиться с проблемой «окружения». Подобная схема была разработана тогдашним главой имперского Генерального штаба Германии, генералом графом Альфредом фон Шлиффеном. Шлиффен полагал, что в случае войны, а он считал войну неизбежной, Германии придется вести войну на два фронта: на западе против Франции, а на востоке — против России.

       Его план строился исходя из того, что Германия имеет хорошо развитую сеть современных железнодорожных путей сообщения, и того факта, что развитая сеть внутренних коммуникаций обеспечивает ей стратегический перевес, благодаря которому она сможет бросить все свои ударные на Францию и победить ее прежде, чем дряхлеющая русская армия сможет мобилизоваться и прийти ей на помощь. После победы над Францией вся мощь армии Германии будет направлена против России, чтобы завоевать вторую победу. Этот план выглядел реальным, если учесть численность и подготовку германской армии, которая к 1914 году насчитывала 850 000 человек, и численность которой могла быть быстро увеличена за счет призыва резервистов, а также сеть железных дорог, которые покрывали Германию от Арденн до Одера.

       План Шлиффена требовал, чтобы вся масса немецких войск была сконцентрирована на западе и на правом фланге, с тем чтобы вторгнуться в пределы Франции на ее северо-востоке, пройдя через Люксембург и Бельгию, а затем, оказавшись западнее Парижа, повернуть к своим рубежам, глубоко охватить французскую армию и прижать к ее собственным линиям обороны вдоль франко-германской границы. У французов был свой собственный план, отточенный План XVII, который предписывал сразу же после начала войны нанести удар в восточном направлении, нацелив его в глубину Германии и сосредоточив для этой цели все свои силы — все до последнего штыка, сабли и пушки. Однако действие плана Шлиффена было бы аналогично удару захлопывающейся двери, и его должна была получить в спину французская армия, устремившаяся к берегам Рейна. Помимо нарушения нейтралитета Бельгии, подобная стратегия потребовала бы от немецких частей большой скорости и высокой маневренности, и кроме того, у нее было два слабых места. Во-первых, необходимые для этой цели скорость и маневренность подразделений не могли обеспечиваться армиями 1914 года, движущимися походным порядком и использующими в основном конную тягу. Во-вторых, вторжение в Бельгию вовлечет в войну Великобританию со всеми ее колониями и доминионами.

       План Шлиффена подвергался многократным доработкам, но его окончательный вариант был принят уже в 1905 году. Обсуждение французского Плана XVII будет проведено позже, однако именно план Шлиффена привел к началу войны, поскольку его положения требовали, чтобы Германия первой провела мобилизацию и нанесла удар и чтобы Франция была завоевана в течение шести недель, быстрее чем Россия сможет приготовиться к ведению боевых действий. В течение нескольких лет основные положения плана Шлиффена стали известны за границей, и в немалой степени после того, как Шлиффен опубликовал статью, в которой он критиковал своего преемника Мольтке за то, что тот позволил себе вольничать с планом, что главным образом нашло отражение в уменьшении количества сил, сосредотачиваемых на правом фланге. В 1912 году, когда он умирал, последними словами Шлиффена были: «Помните, нельзя ослаблять правый фланг».

       После знакомства с тем хрупким равновесием, которое сложилось на западе и на востоке, самое время проследить за положением дел, складывавшемся в Австро-Венгрии — главном союзнике Германии в Европе. К началу XX столетия Австро-Венгерская империя начала потихоньку разрушаться, но хотя в ней и появились некоторые трещины, в целом это образование выглядело прочным. Исключение составляли вечно неспокойные Балканы, в особенности Сербия — независимое государство внутри австро-венгерской гегемонии на Балканах.

       Помимо самой Сербии, проблему представляли этнические сербы, жившие в большом количестве в самой Австро-Венгерской монархии, в особенности в недавно присоединенных к ней Боснии и Герцеговине. Эти страны были аннексированы Австро-Венгрией в 1908 году. Этнические сербы хотели присоединить названные территории к Сербии, чтобы создать «Великую Сербию», и боролись за свою свободу, устраивая демонстрации и террористические акты внутри империи. Еще одним поводом для беспокойства было то, что царская Россия, которая всегда считала себя последовательным защитником интересов славян на Балканах, выдала Сербии гарантии поддержки последней в случае вторжения войск Австро-Венгерской империи. Какой бы ни была причина, но если дело дойдет до вооруженного столкновения, Россия не останется в стороне.

       Причина появилась 28 июня 1914 года, когда молодой боснийский серб студент Таврило Принцип сделал два выстрела в наследника австрийского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда, который прибыл с официальным визитом в столицу Боснии город Сараево. Эти два выстрела убили эрцгерцога, его морганатическую супругу и развязали войну, в течение четырех лет которой нашли свою смерть 9 миллионов (а по некоторым источникам, 13 миллионов) человек. Подавляющее большинство их погибло вдали от полей сражений Западного фронта, но все равно, как только прозвучали эти два выстрела в Сараево, сразу же напряглась и начала свое смертоносное действие вся тесно переплетенная сеть континентальных 1 пактов, договоров и союзов.

       Кто-то утверждал, что если бы на следующий день после покушения Австро-Венгрия просто вторглась в Сербию, этот конфликт никогда бы не вышел за пределы Балкан. Однако должны были пройти недели, прежде чем начались военные действия, и в течение этих недель каждая сторона собирала своих союзников, тем самым расширяя театр будущих военных действий. Воображение рисует ряды замков на каком-то огромном, окованном железом сундуке; одна за другой поворачиваются защелки каждого замка с тем, чтобы спустить с цепи чудовище всеобщей войны. Вначале процесс шел медленно, но по мере того, как вспоминалось и вызывалось из небытия все больше и больше соглашений, пактов и «переговоров», он набирал скорость, и вот уже была объявлена мобилизация. На самом деле никто не хотел войны, а некоторые из более дальновидных государственных деятелей были в силах предугадать, насколько болезненным может быть европейский конфликт. Однако напряженность последних десятилетий вынуждала государства встать на тропу, ведущую непосредственно к полю боя. Правда, население этих государств приветствовало надвигающуюся войну. В Берлине и Париже, в Лондоне и Вене толпы людей высыпали на улицы, приветствуя первые походные колонны войск и подбадривая резервистов, спешивших в расположение своих военных частей.

       Австро-Венгрия обозначила свое участие в этом процессе, направив Сербии ноту, содержащую требование немедленного расследования покушения и наказания виновных. Содержание ноты было изложено таким языком, который любое суверенное государство сочло бы недопустимым для переговоров. Собственно, в этом и заключалась конечная цель ноты — предъявить такие требования, которые Сербия обязательно сочтет для себя неприемлемыми, и таким образом обеспечить предлог для начала войны, в которой Австро-Венгрия сможет захватить Сербию и таким образом раз и навсегда покончить с очагами независимости, рождающимися на Балканах. Сербы, как и ожидалось, обратились за помощью к царю, и Россия без особого шума предупредила Австрию, что если та в своих требованиях зайдет слишком далеко, Россия будет защищать интересы Сербии. В свою очередь, эта угроза вынудила Австрию обратиться к своему могучему немецкому союзнику, и 5 июля, спустя неделю после покушения, Германия уверила Австрию в своей «твердой поддержке» в случае войны; другими словами, это был «карт-бланш» на любую помощь, если Австрия окажется втянутой в войну с Россией.

       Получив подобную поддержку, Австро-Венгрия 23 июля предъявила свой последний ультиматум Сербии, содержащий указание покончить с движением, добивающимся независимости для австрийских сербов, и требование допустить австрийских официальных лиц для контроля за ходом расследования убийства эрцгерцога. Даже по мнению кайзера Вильгельма II, ответ Сербии был выдержан в настолько мирных тонах, что он «не оставлял никакого повода для войны», и после этого германский император отправился на своей яхте «Гогенцоллерн» в свой ежегодный круиз по Северному морю. Император был уверен, что оставляет за кормой мирную Европу. Однако он поторопился. 26 июля австрийцы заявили, что не удовлетворены ответом Сербии. 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии и направила корабли по Дунаю с приказом подвергнуть Белград артиллерийскому обстрелу.

       В тот же день Россия сделала следующий шаг навстречу войне, отдав приказ о мобилизации в военных округах на своей южной границе, которая тогда была у нее общей с Австро-Венгрией. Приказ о мобилизации встревожил и одновременно привел в движение Генеральный штаб Германии, вся стратегия которого строилась на предположении, что, пока Россия будет проводить мобилизацию своих сил, у немцев хватит времени разбить Францию. Для успешного выполнения положений плана Шлиффена русским нельзя давать время на мобилизацию. А тем временем Австрия провела мобилизацию своих сил на русской границе, а 31 июля она и Россия одновременно объявили о всеобщей мобилизации. В этот день в потасовку ввязалась Германия. Кайзер поспешил вернуться из своего плавания, и германское правительство, уставив глаза на часы и календарь, потребовало от России прекратить подготовку к войне и в течение двенадцати часов объявить о демобилизации резервистов. Русские на этот ультиматум просто не обратили внимания. Поэтому 1 августа Германия объявила всеобщую мобилизацию, имея намерение в 17 часов 00 минут того же дня объявить России войну и ввести план Шлиффена.

       И в этот момент кайзер заколебался. Он знал, что, стоит ему объявить войну России, Франция нанесет удар по западным границам Германии. План XVII, французский план нападения на Германию, требовал, чтобы по немецкой границе был нанесен концентрический удар всеми силами французской армии. Франко-русский договор и собственные интересы Франции вынуждали ее следовать этой стратегии. Поэтому, если война начнется, перед кайзером встанет необходимость вести ее на два фронта, а это наиболее нежелательный результат «окружения».

       Однако из этой ситуации еще был выход. В своей телеграмме из Лондона германский посол в Великобритании сообщал, что британский министр иностранных дел сэр Эдвард Грей предлагал свое посредничество при решении балканского спора и в вопросе удержания Франции от участия в войне, во всяком случае это так выглядело. Часы проходили, а германское правительство все пыталось выяснить, что же на самом деле предлагал сэр Эдвард, и генерал Мольтке мерил шагами свой кабинет, ожидая приказа ввести в действие план Шлиффена.

       Хватаясь за любую возможность избежать той войны, для которой он сделал так много, кайзер Вильгельм приказал Мольтке, что, коль скоро британцы смогут удержать французов от боевых действий, Германия должна обрушить всю свою мощь на Россию. «Все, что нам нужно сделать, — говорил он главе Генерального штаба своей армии, — это направить все наши силы против России». Мольтке был поражен, и он с ходу отверг подобное предложение. «Это невозможно, — прямо сказал он кайзеру. — Нельзя допускать, чтобы мы в течение нескольких часов отказались от плана, который разрабатывался, а затем оттачивался на маневрах в течение многих лет. Если мы поступим так, как этого требуете вы, Ваше Величество, мы сможем выставить против России не более чем вооруженную толпу».

       Генерал фон Мольтке говорил не всю правду. Используя свои внутренние коммуникации и густую сеть первоклассных железных дорог, Германия могла бы перебросить свои армии на восток. Однако план Шлиффена предписывал считать Францию основным противником, и он же предписывал занять жизненно важные узловые железнодорожные станции в Люксембурге через несколько часов после объявления войны. Мольтке умолял кайзера дать разрешение на начало боевых действий, однако Вильгельм ни за что не хотел расставаться с любыми остатками надежды на мирное разрешение конфликта. Часы шли, и Европа ждала, затаив дыхание.

       Наконец телеграмма, поступившая в 23 часа 1 августа, позволила установить точно, что предлагал сэр Эдвард Грей. Выяснилось, что министр иностранных дел предлагал сохранение Францией нейтралитета в течение того времени, которое потребуется на разрешение конфликта между Австрией и Сербией, при условии, если Германия пообещает не вступать в войну ни с Францией, ни с Россией. Однако было уже слишком поздно. Русские уже проводили мобилизацию, и они отказывались остановить ее. Прежде чем передать телеграмму Мольтке, кайзер прочитал ее несколько раз. Затем со словами: «Теперь вы можете делать, что пожелаете», — он вышел из кабинета. Мольтке снял телефонную трубку, и в течение нескольких минут в части были направлены телеграммы, предписывающие германской армии выступить к границам с Люксембургом и Бельгией, и войска отправились в поход. Мир в Европе стал распадаться со всевозрастающей скоростью.

       В субботу 1 августа Германия объявила войну России, и Бельгия провела мобилизацию своей армии. В ту же субботу в 8 часов утра командующий французской армией генерал Жоффр прибыл к министру вооруженных сил Франции с просьбой разрешить всеобщую мобилизацию французских резервистов, начиная с полночи этого дня. В 15 часов 30 минут был выпущен приказ «О всеобщей мобилизации», и в 16 часов 00 минут он был направлен во все почтовые отделения Франции. Франция также ответила на телеграмму, которую Великобритания направила ей и Германии, спрашивая, будут ли эти страны соблюдать нейтралитет Бельгии в случае начала военных действий. Франция ответила на этот вопрос утвердительно; зная, что к этому времени ее авангардные части не только будут в Люксембурге, но уже подойдут к бельгийской границе или начнут переходить ее, Германия уклонилась от ответа.

       К этому времени Великобритания еще не заявляла о своих намерениях, и французы с нетерпением ожидали каких-либо свидетельств верности британцев своим обязательствам. Они верили или, вернее, предпочитали верить, что те «военные» переговоры между официальными лицами обеих стран будут сведены к твердому обещанию Великобритании непосредственно перед началом войны развернуть на левом фланге французской обороны британский экспедиционный корпус численностью 160 000 человек. Великобритания имела намерение сделать это, однако она не давала никаких обязательств поступить подобным образом, тем не менее французы были большими мастерами выдавать желаемое за действительное и растягивать границы любого соглашения настолько, насколько их только можно растянуть, и даже дальше. В течение следующих нескольких лет они еще не раз продемонстрируют эту свою способность.

       В воскресенье 2 августа посол Германии в Брюсселе фон Белов-Залеске представил бельгийскому правительству ультиматум, который требовал, чтобы германской армии был обеспечен беспрепятственный проход через территорию Бельгии. В понедельник Бельгия отвергла этот ультиматум, заявив, что она будет защищать от любого агрессора каждую пядь своей земли. Теперь все глаза смотрели в сторону Великобритании, которая все еще размышляла над своими следующими шагами, правда, теперь испытывая значительное давление со стороны как Франции, так и Германии. Первая хотела, чтобы Англия вступила в войну на стороне Франции. Германия хотела, чтобы Англия оставалась нейтральной, и заявила, что не станет ввязываться в конфликт на континенте из-за «клочка бумаги» — такое название получил у немецкой стороны договор, который гарантировал нейтралитет Бельгии.

       Великобритания уже дала свои заверения Франции в том, что ее военно-морской флот защитит от агрессии и морские перевозки последней, и ее порты в проливе Ла-Манш. Однако французы хотели немедленного развертывания Британских экспедиционных сил (БЭС), а когда оказалось, что войска не прибудут, они стали жаловаться на британское коварство. Однако для престижа Британии гораздо более важным был вопрос о сохранении нейтралитета Бельгии, гарантом которого были также Франция и Германия. Король бельгийцев Альберт I обратился к королю Великобритании Георгу V с призывом оказать помощь в случае германского вторжения, и сэр Эдвард Грей заявил недвусмысленно: «Сохранение нейтралитета Бельгии может оказаться самым важным фактором при выборе нашей позиции», давая понять германскому послу, что его страна не может рассчитывать, что Великобритания останется в стороне «при любых обстоятельствах» — откровенный намек на то, что действия немцев в отношении Бельгии будут иметь решающее значение. Однако в тот момент Грей не вел речь о каком-либо движении войск армии Великобритании в направлении Франции.

       Отказываясь поддержать немедленную отправку БЭС, сэр Эдвард просто ставил во главу угла то обстоятельство, что многие в Великобритании, и в правительстве в том числе, не видели причин, из-за которых их страна должна быть вовлечена в войну на континенте, когда нет прямой угрозы ее интересам. Французы решили считать подобную политику коварной; однако множество англичан рассматривали ее как проявление здравого смысла. На повестке дня оставался вопрос Бельгии, поскольку все, что произойдет там, будет иметь решающее значение.

       3 августа, в день, когда Бельгия отвергла германский ультиматум, Германия объявила войну Франции. На следующий день Германия известила бельгийское правительство, что ее войска пройдут походным порядком через Бельгию, применяя в случае необходимости силу. Германская сторона утверждала, что это необходимо для выполнения миссии, важной для обеспечения безопасности германского государства, и далее она делала ложное заявление, что войска Франции еще раньше нарушили нейтралитет Бельгии, а ее самолеты бомбили немецкие города. Фактически же к тому времени германское вторжение в Бельгию уже началось, и через несколько часов немецкие солдаты расстреливали гражданское население Бельгии за то, что оно якобы препятствует их продвижению через страну. В силу этого обстоятельства правительство Великобритании объявило всеобщую мобилизацию, и после того, как были призваны все резервисты, оно послало ультиматум Германии, требуя гарантий, что последняя будет уважать нейтралитет Бельгии. Германия отказалась дать такие гарантии, и в соответствии с этим в 23 часа 00 минут 4 августа 1914 года Великобритания объявила войну Германии.

       В полдень 4 августа Герберт Асквит, тогдашний премьер-министр правительства Великобритании, в беседе с послом США У. Х. Пейджем так объяснял причины, по которым Англия вступала в войну:


        «Нейтралитет Бельгии подтверждается договором. Германия является государством, подписавшим этот документ, и именно на подобных соглашениях и покоится здание нашей цивилизации. Если мы отбросим их или допустим, чтобы они нарушались, что останется от цивилизации? Именно наличием таких торжественных обязательств и соглашений организованное общество и отличается от невежественного сброда. На сегодняшний день Германия нарушила нейтралитет Бельгии. Это — вероломство. Это — конец независимости Бельгии, но Бельгией все не кончится. Следующей будет Голландия, за Голландией Дания. Этим самым утром шведский премьер-министр известил меня, что Германия приступила к переговорам со Швецией, чтобы та перешла на сторону Германии. Таким образом, весь план ясен: одна большая военная держава намерена захватить Бельгию, Голландию, Скандинавские государства, а также поработить Францию.

        Великобритания навсегда потеряет уважение к себе, если она будет только сидеть и смотреть, как нарушается этот договор, и она растеряет все свои позиции, если таким путем Германии будет разрешено занять доминирующее положение в Европе. Если позиция Германии в отношении нейтралитета Бельгии не изменится, Великобритания объявит ей войну».


       «Я ушел от него, — скажет позже посол США, — потрясенный предчувствием неминуемой гибели половины мира».




        ГЛАВА ВТОРАЯ

        АРМИИ ЗАПАДНОГО ТЕАТРА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ, АВГУСТ 1914



        Когда все, очертя голову, бросались в войну, подобную этой, помнил ли хоть кто-нибудь, что у нас нет армии и не ведется никакой подготовки, чтобы сформировать ее?

        Фельдмаршал граф Китченер Хартумский. Из обращения к членам парламента. 2 июня 1916 года


       Первый том изданной в Великобритании «Истории Первой мировой войны. Военные действия во Франции и Бельгии» Hystory of the Great War: Military Operations, France and Belgium характеризует Британские экспедиционные силы (БЭС) отправленные в 1914 году во Францию, двумя исполненными похвалы строчками, за которыми внезапно следует важная оговорка. «В любом отношении, — говорится там, — экспедиционные силы 1914 года представляли собою лучше всего подготовленные, организованные и экипированные части британской армии, что когда-либо вступали в войну». Исключая, продолжает эта ссылка, «вопросы взаимодействия между аэропланами и артиллерией, а также использования пулеметов… а также то, что им совершенно не хватало крупнокалиберной артиллерии и гаубиц, артиллерийских фугасных гранат, минометов, ручных гранат и большинства из вспомогательных материалов, необходимых при ведении боевых действий в траншеях. Кроме того, не было предпринято никаких мер по ознакомлению личного состава армии с вероятным театром военных действий и боевыми характеристиками германской армии…»

       С учетом вышеприведенных соображений трудно поверить в справедливость первой фразы, не говоря уже о таком заключении, что, если не считать этих мелочей, армия Великобритании могла выдержать сравнение с немецкой армией и уж конечно была не хуже, чем любая другая армия. На самом же деле первая фраза неверна лишь только частично. Армия Великобритании была превосходно подготовлена и представляла собой великолепную армию с учетом ее размеров. Однако она не была соответствующим образом экипирована или же каким-то образом подготовлена для крупномасштабной войны на континенте, не говоря уж о той позиционной войне, что последовала за первыми боевыми столкновениями на бельгийской границе с Францией и в междуречье Самбры и Мааса. Британская армия была очень небольшой, особенно в сравнении с гигантскими армиями, развернутыми на континенте, и само по себе это обстоятельство должно было повлиять на действия Великобритании и на ее отношения с Францией в предстоящие месяцы и годы. Имперские вооруженные силы из Канады, Австралии, Индии, Новой Зеландии и Южной Африки, которые вошли в состав БЭС во Франции, представляли собой очень ожидаемое на фронте и хорошо вышколенное дополнение, но они точно так же были небольшими и плохо подготовленными для условий современной войны. Однако проблемы на этом не кончались. У Великобритании также не существовало военной промышленности и промышленности вооружений в пределах, необходимых для обеспечения большой армии, действующей в условиях войны мирового масштаба. В данном случае требовались годы, чтобы создать военную промышленность, развитую настолько, чтобы справиться и с растущими потребностями передовой, и вооружить и обмундировать свежие дивизии, спешно формируемые в тылу.

       Ни одно из этих обстоятельств нельзя было поставить в вину британским генералам или верховному командованию армии. В те дни правительство Великобритании просто не было готово тратить деньги или набирать рекрутов в таких количествах, которые позволили бы сформировать большую армию, вооруженную в соответствии с требованиями большой общеевропейской кампании, а также развивать такую военную промышленность, которая обеспечила бы расход вооружения в количествах, требуемых европейской войной. Проводя такую политику, правительство пользовалось поддержкой избирателей Великобритании, которые, как тогда, так и сейчас, не готовы тратить огромные суммы денег на вооружение армии, флота и военной авиации в мирное время. Кто-нибудь может сказать, что нет причин, по которым любому предвоенному (до 1914 года) правительству Великобритании следовало бы содержать большую армию, подготовленную к военным действиям на континенте, если главная задача вооруженных сил Великобритании есть оборона империи — ведь по этой причине так много сил и внимания уделяется британскому военно-морскому флоту. Подобное заявление не учитывает ни характера политической активности, ни всевозрастающей напряженности в континентальной Европе, ни роста военной угрозы со стороны Германии практически для всех европейских государств, включая Великобританию, а также те «разговоры», которые состоялись между Англией и Францией. Угроза Британской империи больше не исходила со стороны северо-западной границы Индии, она находилась к востоку от Рейна.

       Официальная история Первой мировой войны подчеркивает, что, поскольку британская армия была очень небольшой, на первых месяцах войны военное содействие Великобритании было не очень существенным, по крайней мере с точки зрения количественной оценки. В это время БЭС могли выступать на поле боя только в тесном взаимодействии с французской армией. В тексте официального документа лежит сокрытой одна из основных проблем, которые служили помехой британским генералам в первые годы той войны, а именно — нехватка. Не хватало крупнокалиберной артиллерии, боеприпасов для артиллерии всех калибров, и, конечно же, не хватало приказов для обеспечения тесного взаимодействия с французами.

       Чем сумели прославиться БЭС, так это своим упорством в любом бою, а также благодаря тому обстоятельству, что в 1914 году их исходное расположение на западном фланге французской Пятой армии поместило их прямо на пути армии генерала Александра фон Клука, стремившейся охватить левый фланг французов. К этому мы могли бы добавить бойцовские качества британского солдата любого рода войск, проявленные им в первых сражениях при Монсе и Ле-Шато. Но какими бы спасительными ни были эти сражения, БЭС на ранних этапах войны играли в них хоть и полезную, но все же только небольшую роль, особенно в Первом и Втором сражении при Ипре в 1914 и 1915 годах, и они были не способны сделать что-либо большее до тех пор, пока не были существенно увеличены численность БЭС и их артиллерия.

       Прежде чем перейти к дальнейшему повествованию, было бы неплохо получить представление о четырех основных армиях, что с самого начала воевали на Западном фронте: британской, французской, бельгийской и немецкой, а заодно и о русской армии, — рассмотреть основные составляющие этих армий: пехоту, кавалерию, артиллерию, систему управления, интендантские службы — и понять, насколько эти армии сопоставимы по размерам и по результативности боевых действий. Здесь нет необходимости слишком вдаваться в подробности, поскольку уж очевидны несходства и различия, необходимо только дать оценку ряду глубоко укоренившихся проблем, таких как трудности обеспечения надежной связи, что служило большой помехой в работе полевых командиров.

       Чтобы оценка Британских экспедиционных сил была более объективной, необходимо сделать ретроспективный обзор, вернувшись на несколько десятилетий назад, к реформам, проведенным Кардуэллом в 70-е годы XIX века, когда вооруженные силы Великобритании окончательно расстались с той армией, которая была сформирована в годы наполеоновских войн, которая понесла большие потери во время Крымской кампании. Вплоть до 60-х годов XIX века время для армии Великобритании как бы остановилось на эпохе Веллингтона,[9] однако промышленная революция, приняв форму крупнокалиберных пушек и нарезного оружия, стала менять сложившийся порядок вещей. Во время Гражданской войны в Америке в части северян приехал влиятельный и дальновидный английский офицер, генерал сэр Гарнет Уолсили. Он оказался в армии северян во время Энтьитэмской кампании 1862 года, и первое, что его поразило, были размеры фактической численности добровольческих вооруженных сил северян, которые выводили на поле боя более трех миллионов солдат, а также громадная сеть коммуникаций и материально-технического обеспечения, необходимого для таких огромных армий.

       Другой английский офицер, которого звали Герберт Китченер, несколькими годами позже, во время франко-прусской войны 1870–1871 годов, оказался в подразделениях французской армии. Во время этой короткой кампании он смог наблюдать за действиями больших европейских армий на поле боя и проследить за тем, с какой большой скоростью Пруссия смогла призвать на службу своих резервистов и за всего одну неделю довести численность своей армии почти до миллиона человек. В том же 1870 году армия Великобритании согласно нормам довольствия имела 200 000 человек личного состава, ни одного резервиста и задачу охранять целую империю.

       Однако перемены были не за горами. В 1868 году военным министром Великобритании стал сэр Эдвард Кардуэлл. Несмотря на то что он был либералом и пацифистом, Кардуэлл понимал, что Британия нуждается в современной армии и, более того, в хорошей армии. В своих усилиях достичь поставленной цели Кардуэлл смог найти нескольких союзников, таких как Уолсили, но в большинстве случаев каждый его шаг в данном направлении встречал сопротивление со стороны британской военной элиты, в частности со стороны главнокомандующего армией его королевского высочества фельдмаршала герцога Кембриджского, являвшегося двоюродным братом ее величества королевы Виктории. Не менее сильное противодействие ожидало его и со стороны нижних чинов армии.

       Кардуэлл отменил практику продажи офицерских патентов и званий и установил службу по принципу «либо преуспевай, либо проваливай», в соответствии с которым, получив какое-то звание, офицеры могли прослужить в нем только определенное количество лет; после этого они обязаны были либо получать повышение, либо подавать в отставку. Кардуэлл также начал отменять систему непосредственного зачисления в полк и предложил вместо этого концепцию двухбатальонных пехотных полков, сформированных по территориальному признаку. В 1881 году этот принцип был введен в практику Хью Чилдерсом — преемником Кардуэлла на посту военного министра. С тем чтобы создать контингент резервистов, Кардуэлл установил «укороченную службу» — двенадцатилетний период воинского учета, в соответствии с которым большинство мужчин семь лет проводили на действительной службе и после этого еще пять лет в резерве, из которого в случае мобилизации они в кратчайшие сроки могли быть призваны в свои полки. Эта реформа привела к улучшению как количественного, так и качественного состава новобранцев, поскольку теперь добровольцы знали, что им не надо нести службу в армии пожизненно, и она обеспечила страну кое-каким резервом обученных солдат. Кардуэлл позаботился также о повышении жалования, улучшении образования, вооружения, в особенности артиллерии, и условий жизни в казармах. За период с 1868 по 1874 год Кардуэлл, а в 1880-е годы Чилдерс довел регулярную армию Великобритании до того состояния, в каком она оставалась и в 1914 году.

       Тем не менее для разработки и управления стратегическими военными операциями армии еще был нужен Генеральный штаб. Правда, реформе этого рода пришлось ждать иных исполнителей. Следующий большой шаг вперед был сделан после англо-бурской войны 1899–1902 годов. В 1903 году комитет, который возглавлял лорд Эшер, предложил новую структуру военного министерства и создание Генерального штаба. Правда, реализация этих предложений и их дальнейшее развитие потребовали большого количества времени и усилий, работа велась главным образом благодаря усилиям самого Эшера и, начиная с 1905 года, Р. Б. Холдейна (позднее лорда Холдейна) — шотландского юриста, который в декабре 1905 года стал военным министром и который пользовался помощью многообещающего кавалерийского офицера генерал-майора Дугласа Хейга, в ту пору главы отдела военного министерства, занимавшегося военной подготовкой.

       Буры преподали британской армии несколько суровых уроков, и некоторые из них, такие как умение метко стрелять, умело приспосабливаться к конкретным полевым условиям и тактика боя малыми силами, тут же были усвоены ею. Проводя очень много времени на стрельбищах, английские солдаты становились прекрасными стрелками, которые могли вести из своих винтовок меткий прицельный огонь с высокой степенью плотности. К сожалению, нельзя сказать, что генералы, воевавшие в Южной Африке, так же справлялись со своими обязанностями. Результаты работы штаба часто были просто плачевными, а система призыва резервистов не обеспечивала необходимое количество войск, чтобы держать под контролем обстановку в велде.[10] Для того чтобы выйти на более высокий уровень, армия нуждалась в полном пересмотре своей структуры, и Холдейн решил сделать это.

       В 1904 году в армии Великобритании был упразднен пост главнокомандующего; его заменил Военный совет, в состав которого входили четыре высших армейских офицера и два гражданских лица: член совета по финансовой деятельности и член совета по гражданским правам. Председателем совета было еще одно гражданское лицо — военный министр Великобритании. Для контроля за высокой эффективностью боевых частей, который раньше был прерогативой главнокомандующего, теперь был создан новый пост генерал-инспектора вооруженных сил, и офицер, занимавший этот пост, подчинялся непосредственно Военному совету.

       Следующим шагом было создание Генерального штаба. Армия уже имела штабной колледж в Кемберли, где старшие офицеры (от майора и выше) проходили подготовку на должности начальников штабов, изучая организацию штабного дела, транспорта, разведки, материально-технического обеспечения. Однако Генеральный штаб, создаваемый согласно приказу по армии от 12 сентября 1906 года с целью командования и управления подразделениями армии, должен был выполнять иные функции. Холдейн поставил перед Генеральным штабом задачу создания таких формирований сухопутных сил империи, которые могли бы должным образом предупреждать возникновение военных кризисов в любой точке империи, например в Южной Африке, но также в случае необходимости принять участие и в европейской войне. Глава Генерального штаба, а позднее, после того как к защите империи были привлечены и доминионы, то имперского Генерального штаба, становился командующим армии и главным советником при военном министре страны.

       Используя схему, предложенную Кардуэллом, Холдейн создал армию Соединенного королевства, в основе которой лежали Экспедиционные силы, состоявшие из шести регулярных пехотных и кавалерийской дивизии. Дивизия включала в себя три бригады, в каждой из них было четыре пехотных батальона, а также артиллерийские батареи, имевшиеся в составе как дивизии, так и бригад. К 1914 году каждый пехотный батальон имел на вооружении также два станковых пулемета «Максим», но постепенно эти пулеметы были заменены на великолепные средние пулеметы MMG производства компании «Викерс». Они останутся на вооружении армии Великобритании в течение следующих 50 лет. Численность каждой пехотной дивизии составляла 18 000 человек: 12 000 стрелков и 4000 артиллеристов, обслуживающих 54 восемнадцатифунтовые полевые орудия, 18 гаубиц калибра 4,5 дюйма (114,3 мм) и 4 шестидесятифунтовые орудия (всего 76 орудий на дивизию). В 1915 году шестидесятифунтовые пушки были выведены из дивизионного подчинения и переданы в состав резерва крупнокалиберных артиллерийских орудий. Остальные 2000 человек из штата дивизии являлись связистами, саперами, врачами и другим персоналом Королевского медицинского армейского корпуса (RAMC), а также ездовыми гужевого транспорта и транспортными работниками, кузнецами, писарями и интендантами. Кавалерийская дивизия имела в своем составе четыре бригады, в каждой из которых было четыре полка (кавалерийский полк по своей численности примерно равен стрелковому батальону), а также транспортные подразделения и части Королевской конной артиллерии (RHA). Кавалерийские дивизии были намного меньше пехотных и имели в своем строю около 9000 человек, вооруженных винтовками, клинками и пиками, а также двумя средними пулеметами из расчета две единицы на каждый полк: батареи КРФ имели на своем вооружении тринадцатифунтовые полевые орудия.

       Эти подразделения (и пехотные, и кавалерийские) представляли собой «войска первой линии», и укомплектованные полностью Экспедиционные силы могли иметь в своем составе примерно 100 000 человек. Еще 60 000 человек входили в состав вспомогательных подразделений: связисты, саперы, канониры, медицинская и инженерно-технические службы. В силу этого вся армия Соединенного королевства в 1914 году состояла из 81 батальона. Правда, имелось еще 76 батальонов, размешенных на английских базах за рубежом, и тем не менее в 1914 году вся армия Великобритании со всеми ее подразделениями во всех частях света имела в своем составе не более 11 регулярных дивизий, то есть была почти такой же, как армия Сербии.

       Далее будет показано, что после всех реформ и усовершенствований, проведенных в конце XIX и в начале XX века, армия Великобритании, хотя бы в силу своей численности, не была готова участвовать в европейской войне, но это обстоятельство скрывает от нас другую проблему. Вековой конфликт между клыками армии — ее непосредственно воюющими подразделениями — и ее хвостом — подразделениями обеспечения и материально-технического снабжения — никогда не находил своего разрешения, и в годы, предшествующие 1914, он не меньше, чем обычно, служил источником раздоров. Любая армия не сможет ни вести боевые действия, ни просто существовать в течение долгого времени, если она не имеет постоянного обеспечения амуницией, продуктами питания, вооружением и если она вовремя не пополняется. Если говорить об этих вспомогательных службах британской армии 1914 года, то она имела их в масштабах, отвечающих ее размеру в это время.

       Приходится снова подчеркивать, что армия Великобритании была небольшой. В 1914 году численность французской и немецкой армий могла измеряться миллионами, поскольку каждая из армий имела более четырех миллионов солдат, будь то действительной службы или резервистов, но обученных, хорошо вооруженных и готовых к бою. Когда началась война, регулярная армия Великобритании имела в своем составе 247 432 военнослужащих всех рангов, из которых 79 000 человек несли службу в Индии. Число резервистов, уволенных с действительной службы, составляло 145 350 человек. Войска «второй линии» — территориальные войска и части Специального резерва — составляли 270 859 человек. Территориальные войска (TF), куда кроме пехоты входило 14 бригад территориальной конницы, не имели в достаточном количестве современного оружия, а промышленность вооружений в 1914 году не имела тех производственных мощностей, которые в течение короткого промежутка времени позволили бы перевооружить эти части и при этом снабдить оружием сотни тысяч гражданских лиц, стекающихся к призывным пунктам. Недостаточное обеспечение относилось к любой статье и любому уровню материально-технического снабжения, будь то сапоги, одежда, обмотки, места в казармах и даже пуговицы, так же как винтовки и штыки к ним. Средств борьбы с таким положением дел — конечно же, имеются в виду фабрики и заводы — просто не существовало. В сентябре 1914 года мужчины, которые имели возможность выйти на учения в собственных сапогах и шинелях, получали 10 шиллингов от благодарного правительства.

       Высокий уровень подготовки, а не количественные показатели был отличительным признаком армии Великобритании. Все ее солдаты были добровольцами, поскольку, в отличие от континентальных государств, в Англии не было всеобщей воинской повинности; основная масса населения Великобритании не умела обращаться с оружием и не испытывала желания учиться этому. Армией могли восхищаться, однако служба в ней не считалась престижной. Рядовые солдаты поступали на военную службу, длившуюся 12 лет. Хотя многие из них продлевали контракт, большая часть переходила через семь лет в резервисты и жила в надежде, что ее не призовут. Примерно 60 процентов солдат, что в 1914 году отправились во Францию в составе БЭС, были резервистами, призванными на воинскую службу из запаса. Когда прозвучал приказ о мобилизации, они не замедлили явиться на призывные пункты.

       Организовав Экспедиционные силы, Холдейн перенес свое внимание на формирование резерва «второй линии» — Территориальных сил, в состав которых входили подразделения пехоты, кавалерии и артиллерии, объединенные в 14 дивизий, каждой из которых командовал генерал регулярной армии. Подобная Территориальная армия создавалась для обороны страны, однако при условии добровольно выраженного пожелания ее солдат и после примерно шести месяцев обучения ее можно было бы развернуть и вне границ Великобритании в качестве поддерживающих частей Экспедиционных сил. Холдейн рассматривал использование своих Экспедиционных сил применительно к условиям не только европейской войны; его желанием было создать высокопрофессиональную армию, которую можно было бы направить не просто через Ла-Манш, а в любую часть света, где существует угроза интересам Великобритании.

       Итак, мы подошли к 1914 году. Перед Первой мировой войной цветом армии Великобритании была ее пехота — хорошо обученные, должным образом экипированные солдаты, люди, знающие, как пользоваться их горячо обожаемым карабином Ли-Энфилд (SMLE) калибра 0,303 дюйма (7,69 мм). Еще в каждом батальоне было отделение, вооруженное двумя средними пулеметами «Максим» или «Виккерс» (в 1914 году большинство из них имело на вооружении «Максимы»). Однако нужно сказать, что состоять в расчете станкового пулемета было делом непрестижным. Пулемет был тяжелым, одна его тренога весила 50 фунтов (9 кг), перед стрельбой очень много времени уходило на установку ствола внутри кожуха водяного охлаждения, а чистка оружия после стрельбы была совсем не той работой, которую хотели бы подыскать себе нормальные люди. (Автор вспоминает, сколько утомительных часов провел он, обслуживая и чистя «Виккерс».) В военных кругах существовали разные точки зрения на применение пулеметов. Значительное число офицеров полагало, что на вооружении батальона достаточно иметь два пулемета, и в то же время многие из них видели, насколько полезным может быть пулемет. Однако только с началом войны армия смогла по-настоящему понять, насколько смертоносным может быть это сложное оружие в условиях обороны. Британским войскам не хватало ручных гранат, а также мортир и минометов для стрельбы по навесным траекториям и для стрельбы по ближним рубежам огневого вала. Мортиры и минометы оказались эффективными при ведении боевых действий в траншеях и при атаке на подготовленную оборону противника; и в том и в другом случае английской армии не приходилось вести боевые действия в подобных условиях настолько часто, чтобы вооружаться такими орудиями.

       Многие солдаты приобрели боевой опыт, воюя в Южной Африке или на Северо-Западной границе,[11] там они стали обстрелянными бойцами и привыкли к орудийной канонаде. Пехотные части были разбиты на полки территориального базирования, носившие громкие имена, такие как «Королевский Сассекский», «Хайлендерский Камерона», «Дублинский королевский фузилерный», подразделения, собранные со всех уголков и графств королевства. В соответствии с реформой Холдейна многие из этих полков имели в своем составе два батальона регулярной армии и закрепленный за ними батальон Территориальных сил, укомплектованный добровольцами, не находящимися на казарменном положении. Даже в кавалерии, хотя наименования ее полков не ставили целью отражать их связь с той или иной территорией, они тоже, как правило, были привязаны к тем или иным областям Великобритании, так же обстояло дело с территориальной конницей — подразделениями Территориальной кавалерии.

       Личный состав артиллерии был хорошо подготовлен и эффективно действовал в бою, однако артиллерийский парк был небольшим, он испытывал недостаток боеприпасов, и в его составе не хватало крупнокалиберных гаубиц и пушек. Артиллерийские полки армии Великобритании подразделялись на полевую артиллерию, которая придавалась пехоте, конную артиллерию, которая оказывала огневую поддержку кавалерийским подразделениям, и крепостную, имевшую на вооружении тяжелые крупнокалиберные орудия. В мирное время эти установленные в фортах пушки служили для целей береговой обороны. Однако вскоре после начала войны их доставили во Францию и установили там для артиллерийской дуэли с еще более крупнокалиберными пушками и гаубицами. В армии Великобритании батареи полевой артиллерии являлись неотъемлемой частью каждой пехотной дивизии, и хотя пулемет как основное оружие на полях сражений Западного фронта в наибольшей степени поразил общественное воображение, тем не менее Первая мировая война была главным образом войной артиллерии. Как говорят факты, наибольшее число потерь на этом фронте было вызвано артиллерийским огнем.

       Хотя многие высшие офицеры, особенно те, кто прослужил в кавалерии, и не хотели мириться с этим фактом, к 1914 году роль кавалерии как рода войск стала снижаться. Целых девять веков она решала исход боя на полях сражений, но теперь ее дни прошли. При проведении разведывательных действий роль конницы быстро перехватили аэропланы, а многозарядная винтовка и пулемет, способные создать на большом удалении от своих позиций высокую плотность огня, вынудят захлебнуться любую кавалерийскую атаку arme blanche (то есть «атаку с холодным оружием»), проводимую в добром старом стиле — в строю колено к колену и по команде «пики в руку, сабли вон!». Истина заключается в том, что, начиная с 50-х годов XIX века, когда на вооружение пехотинцев поступило надежное ударно-капсюльное нарезное оружие, роль кавалерии была сведена до выполнения боевых задач пехоты, посаженной на лошадей, и других перспектив у нее не было и не будет, пока какой-нибудь ученый-генетик не создаст пуленепробиваемый вид лошадей.

       Британские кавалеристы были вооружены стандартными карабинами Ли-Энфилд калибра 0,303 дюйма (7,69 мм), они хорошо знали свое дело, но вместе с тем были готовы сойти с коней и вести боевые действия в пешем строю. Это умение они приобрели главным образом, хотя и не всецело, благодаря генералу сэру Орасу Смит-Дорриену. Когда последний был командующим войсками в Олдершоте, он, основываясь на опыте боевых действий во время англо-бурской войны в Южной Африке, настоял на том, чтобы подразделения кавалерии осваивали тактику пехоты. Однако нельзя сказать, что к 1914 году кавалерийские части совсем уж устарели. Они использовались для разведки, при преследовании отступающего противника, и, кроме того, лошади в то время все еще являлись единственным средством быстрого развертывания войска при отсутствии дорог. Кавалерия оказалась полезной в период ведения «ближнего боя», характерного для начального и конечного этапов войны, и она также пережила краткий период возрождения на других фронтах этой войны. Кавалерийские подразделения, такие как Австралийский полк легкой кавалерии, успешно использовались во время проводившейся под командой генерала Алленби военной кампании 1917–1918 годов против Турции. Однако, говоря о Западном фронте, справедливо считать, что большую часть войны кавалерия здесь играла «ограниченную» роль.

       Вооружение кавалеристов составляли пика, сабля и стандартная пехотная винтовка, а также пулеметы «Виккерс», по два на кавалерийский полк — столько же, как и в пехотном батальоне, поскольку по численности кавалерийский полк был эквивалентен пехотному батальону. В то же время поддерживающие силы, обеспечиваемые конной артиллерией Великобритании, представляли собой 24 полевых орудия калибром 13 фунтов на каждую кавалерийскую дивизию. Крепостная артиллерия имела на вооружении гораздо более крупные пушки калибром 60 фунтов и выше. Вскоре после начала войны эти орудия стали нести свою службу во Франции. Их разрывные гранаты, обладающие большой силой, а также способность самих орудий вести огонь при крутых углах возвышения оказались гораздо более эффективными при действиях против подготовленной обороны противника с системой траншей и укрытий, нежели шрапнельные гранаты и огонь прямой наводкой более легких пушек полевой и конной артиллерии. Батарея орудий калибром 60 фунтов придавалась каждой пехотной дивизии. Вскоре, однако, стало ясно, что артиллерии Великобритании нужно больше пушек большего калибра и с более надежными зарядными трубками гранат. Выяснилось также, что как минимум первые восемнадцать месяцев войны артиллерии Великобритании постоянно не хватало боеприпасов.

       Принцип призыва в армию и размер самой армии — вот два коренных отличия, существовавшие между БЭС и армиями Франции и Германии. В 1871 году после разгрома, учиненного ей во франко-прусской войне, Франция ввела всеобщую воинскую повинность. К 1914 году там действовала система, по которой молодые люди призывного возраста призывались на три года для прохождения воинской подготовки, после чего они в течение двадцати лет состояли в резерве различных классов. Только за счет мобилизации резервистов из запаса первой категории Франция в течение очень короткого времени могла сформировать армию, численность которой превысила 1 миллион человек. Привлечение резервистов из запаса других категорий давало армии еще 3,5 миллиона солдат или более. В 1914 году войска первой линии Французской республики и ее колоний могли выставить 62 пехотных и 10 кавалерийских дивизий — примерно в семь раз больше, чем вся британская армия Соединенного королевства.

       Однако у такой огромной армии был ряд своих недостатков, и в первую очередь ее военная доктрина. После поражения 1871 года военные теоретики французской армии долго и упорно думали над тем, чтобы, когда снова начнется война с Германией, найти способ обеспечения гарантированного успеха на поле боя. Теоретические проработки длились много лет. И в результате оказались забытыми всякие мысли об обороне и всякая подготовка к ведению боя в обороне. Как и в славные времена императора Наполеона Бонапарта, главным видом боевых действий признавалось наступление, и в годы, предшествовавшие 1914 году, идея атаки массированными силами и средствами, l’attaque a outrance, была главной составляющей военного мышления всего офицерского корпуса Франции. Основным апологетом подобной атаки l’attaque a outrance был полковник де Гранмезон, глава Третьего бюро (Отдел оперативных разработок) Генерального штаба Франции, в союзе с руководителем Военной академии полковником Фердинандом Фошем.

       И форма, которую в 1914 году носили солдаты французской армии, выражала настроения этой военной доктрины Первой империи, начиная с красных штанов, в которые были одеты большинство пехотинцев, до шлемов, кирас и плюмажей кавалеристов, имевших на вооружении короткоствольный карабин, а также саблю и пику. Хуже обстояли дела в артиллерии. За исключением знаменитых полевых пушек «Суаксан-Кинз» калибром 75 мм, в большинстве своем французский артиллерийский парк был устаревшим, и так же, как и в случае с БЭС, у него не хватало крупнокалиберных орудий и боеприпаса повышенного могущества. Но, с другой стороны, у французов было много их пушек «Суаксан-Кинз», достаточное количество шрапнельных гранат и такое полезное средство поражения противника при бое в траншеях, как ручные гранаты. Имея большую армию, Франция также располагала большой военной промышленностью, но во всех остальных отношениях ее интендантское и военно-транспортное обеспечение было развито плохо. Большую часть войны все военные перевозки осуществлялись гужевым транспортом, и при этом лошади гибли в огромных количествах. Однако уже широко применялся двигатель внутреннего сгорания, и в течение войны автомобильный транспорт становился все более эффективным, приобретая все более важное значение. И все же в 1914 году французская армия, подобно всем другим армиям, передвигалась в пешем строю и на конной тяге, была медлительной и неуклюжей при маневрировании.

       Бельгийская армия была, конечно же, очень небольшой — в 1914 году она имела в своем составе не более шести пехотных и одну кавалерийскую дивизию. После храброй защиты пограничных фортов и Антверпена большую часть войны она провела на крайнем левом фланге линии фронта союзников, защищая ту небольшую часть Бельгии, которая не была захвачена немцами.

       Еще имелась русская армия, самая большая из всех — в 1914 году в ее составе было 114 пехотных и 36 кавалерийских дивизий, это была армия, личный состав которой измерялся миллионами. Если не считать того, что она истощала и без того скудные запасы артиллерийского боепитания, действия русской армии никоим заметным образом не влияли на военные действия БЭС вплоть до марта 1918 года. В силу этого обстоятельства, если не считать ее огромных размеров, имперскую армию царя Николая II можно здесь не рассматривать хотя бы в данный момент.[12] Русская армия воевала на Восточном фронте против как германских войск, так и австрийских. Здесь, в отличие от Западного фронта, война не отличалась позиционным характером, здесь для нее были характерны прорывы и отступления глубиною в сотни миль. На востоке никогда не было недостатка в маневренной войне, поэтому германские армии, которым пришлось воевать здесь, получили хороший опыт по тактике войны на открытых пространствах, который они принесли на Западный фронт, после того как в 1918 году Россия была вынуждена выйти из войны.

       Теперь перейдем к противнику. Германская армия образца 1914 года представляла собой хорошо подготовленную и страшную военную машину, которая оставалась таковой почти до самого конца войны. В своем стремлении приписать все неудачи наступательных боевых действий союзников безграмотности британского верховного командования многие критики забывают о том, что эти генералы сражались с германской армией, которая была создана государством, возведшим милитаризм в символ веры.

       Хорошо подобранное сочетание численности личного состава, профессионализма, вооружения, опыта высшего и среднего командного состава, умения унтер-офицерского состава армии и боевые качества обычного немецкого солдата обеспечивали этой военной машине громадные преимущества на поле боя. Справедливо будет сказать, что почти на всем протяжении войны немецкая армия превосходила любую другую армию на Западном фронте по всем характеристикам, если не считать ее цены. Потому что это был тот тип армии, которую может породить только общество, воспитанное в духе милитаризма и стремления к завоеванию. Такие страны, как Великобритания, которые содержат небольшие армии, вступают в войну, не будучи подготовленными, и несут в результате этого большие потери, оказываются более привлекательными с точки зрения жизни в них и представляют больший интерес в силу своих демократических институтов и ценностей своей культуры. В силу этих же причин они представляют меньшую угрозу для своих соседей. Ни общественное мнение, ни современные критики не могут не признавать этой альтернативы, и далеко не в последнюю очередь именно эта недостаточная готовность к европейской войне стоила Британской империи такого количества жизней. Как это отметил в 1922 году писатель Редьярд Киплинг, который потерял своего единственного сына в сражении при Лоосе в 1915 году, недостаточная готовность к войне британской армии образца 1914 года «должна превозноситься как свидетельство чистоты идеалов нашей страны, и это должно служить утешением всем пострадавшим от войны». И как раз наоборот, продвижение германской армии через Бельгию с первого же дня было отмечено жестокостью, начиная от расстрела гражданских лиц, а также уничтожения городов и деревень и до наказания и обложения данью жителей городов. Подобное поведение разрушает многие из доводов, высказанных против решимости союзников вступить в эту войну. Германская военная машина и та политическая воля, что приводила ее в движение, представляли собой несомненную угрозу демократии и системе цивилизованного правления в Западной Европе.

       Армия Германии была огромной, ее полная численность составляла более четырех миллионов человек, собранных в 25 регулярных корпусов, в каждом из которых было две дивизии, и каждый корпус и дивизия обладали всем объемом необходимой артиллерии. Призвав резервистов, немцы могли выставить еще 16 корпусов, и еще 10 резервных корпусов были сформированы ими позже, в ходе войны. В 1914 году Германия имела 3500 тяжелых орудий, Франция — 300 тяжелых орудий, а в распоряжении БЭС было всего 480 пушек всех калибров. Не считая полуторамиллионной полевой армии, готовой к немедленному введению в действие, Германия имела массу хорошо подготовленных, готовых тотчас же встать в строй резервистов. Основой немецкой армии являлась пехота, и солдат этой пехоты по своим боевым характеристикам не уступал ни одному пехотинцу любой армии Европы, за исключением, может быть, солдата БЭС.

       По состоянию на 1914 год эта огромная сила, которая была сформирована на базе армий Пруссии, Баварии, Саксонии и других государств вслед за созданием Германской империи в 1871 году, имела на вооружении 4500 пулеметов «Максим», тогда как у французской армии было всего 2500 устаревших пулеметов «Сен-Этьенн», а британская армия была вооружена 1963 пулеметами системы «Виккерс» и «Максим». В силу того что численность немецкой армии была такой большой, данное количество пулеметов позволяло вооружать пехоту на передовой только в том же соотношении вооружений, что и у британской пехоты, а именно — из расчета два пулемета на батальон. Однако стремительно растущее производство этого вида оружия делало его более доступным, и пулеметный огонь германских частей существенно увеличивал прочность их обороны. Хотя она и была любимым родом войск кайзера, действия немецкой кавалерии на Западном фронте были не более эффективными, чем действия кавалерии государств-союзников, но в составе кавалерийских дивизий Германии имелись также батальоны легкой пехоты, действия которых часто были весьма эффективными. Германская кавалерия, так же как кавалерия Великобритании и Франции, имела собственные артиллерийские и пулеметные подразделения.

       Во всех книгах, посвященных Первой мировой войне, об артиллерии Германии говорится буквально со священным трепетом. Правда, при этом в центре внимания всегда оказывается осадная артиллерия немцев — те крупнокалиберные 210-мм и 150-мм, а также сверхтяжелые 280-мм и 420-мм орудия, которые вдребезги разносили оборонительные системы французов у Льежа и Намюра и разрушали французские укрепления вокруг Вердена. За исключением своей многочисленности полевая и конная артиллерия немцев чем-либо особенным не выделялась, а немецкой 150-мм гаубице суждено было стать самой страшной пушкой той войны. Артиллерийский парк Германии существовал под постоянной опекой промышленности вооружений, которая была подготовлена к тому, чтобы поддерживать гигантскую мощь артиллерии, и которая могла без особого труда увеличивать объемы производства, удовлетворяя потребности Западного фронта.

       Еще со времен франко-прусской войны у немцев был Генеральный штаб, некоторое подобие этой организации существовало у них еще с 1817 года. Однако эффективность работы Генерального штаба в 1914 году до некоторой степени была подпорчена в течение ряда предшествующих лет действиями кайзера, или «Верховного вершителя войны», как он любил, чтобы его называли, и его отношением к этому штабу. Кайзер постоянно вмешивался в работу высшего командного состава, и перед войной, во время маневров, ему нужно было не позволять командовать частями, потому что по его настоянию и независимо ни от чего побеждать должна была только та сторона, которой он командовал. Справедливо будет добавить, что с началом войны кайзер оставил командование армиями своим генералам, и только приказы отдавались от его имени.

       Генералы немецкой армии и ее Генеральный штаб обладали высокой квалификацией, однако это не означает, что они никогда не совершали ошибок, постоянно оказывались быстрее и проворнее своих противников из Франции и Англии или же всегда так ставили задачи перед своими солдатами, чтобы свести потери до минимума. Германская доктрина 1914 года предписывала любой ценой добиваться захвата намеченной цели и удержания ее. В случае вынужденного отхода от занятой позиции последняя должна быть возвращена немедленной контратакой. Их основной боевой устав, изданный в 1906 году, говорит об этом прямо: «Действия пехоты должны подчиняться этой единственной мысли — вперед на врага… любой ценой обеспечить непрерывное движение вперед, и во время атаки желание опередить своих соседей должно стать движущей силой всех атакующих подразделений» (Полевой устав, 1906 год, параграфы 265–327).

       Позже будет приведено большое количество примеров, опровергающих расхожий вымысел, будто бы немецкие командиры берегли свою пехоту, однако мнение, что в общем и целом немецкие генералы были и умными, и непобедимыми, можно опровергнуть уже сейчас. В военных действиях 1914 и 1915 годов кайзеровские генералы бросали своих солдат в точно такие же лобовые атаки, за которые столь сурово критикуются своими потомками британские командующие тех времен. Германская армия оказалась в одной упряжке с армией Австро-Венгрии — ситуация, которую один из немецких генералов уподобил «состоянию человека, прикованного цепью к трупу». Однако последняя армия не оказывала никакого влияния на положение дел в британском секторе театра военных действий на Западном фронте; в силу этого обстоятельства она, подобно русской армии, может не упоминаться в большей части настоящей книги.

       Хотя между армиями воюющих сторон существовало много различий, военачальники армий, воевавших на Западном фронте, сталкивались с множеством похожих проблем, и решали они их подобными, хотя и не одинаковыми способами. У немецких генералов было то преимущество, что большую часть войны они вели, находясь в обороне и на постоянных позициях. Это обстоятельство обеспечивало им преимущество надежной связи — преимущество, которое трудно переоценить. Однако нужно отметить, что Первая мировая война поставила перед командующими всех армий ряд абсолютно новых задач, в особенности в части ведения боевых действий в траншеях, настойчиво требуя от них быстрых и эффективных решений.

       Сказанное в наибольшей степени справедливо в отношении армии Великобритании; однако в 1914 году, когда БЭС приняли участие в военных действиях, ни один человек, не говоря о генералах или политиках, не представлял себе, насколько эта война будет отличаться от всех предыдущих. Хотя как минимум в самом начале все шло так, как планировалось, так, как предполагалось предшествующими приготовлениями. За несколько лет до 1914 года правительство Великобритании подготовило подробную Военную книгу — тщательно проработанный план, касающийся каждого аспекта деятельности страны в случае европейской войны. В Военной книге рассматривались такие вопросы, как реквизиция морского транспорта, организация движения железнодорожного транспорта и передвижение БЭС с их запасами продовольствия, тяжелого вооружения, боепитания, транспорта и связи, фуража и оборудования от казарм в Соединенном королевстве до пунктов сбора во Франции. Были подготовлены соответствующие телеграммы, ждавшие только подписи короля; поездам и морским судам было велено находиться в состоянии готовности. Каждый, кто принимал участие в мобилизации, знал, кому и что нужно делать.

       Подобная подготовка оправдала себя. Страна вступила в войну 1914 года со значительным энтузиазмом, а поскольку все шло в соответствии с планами и решениями Военной книги, то и без особых трудностей. Одним из наиболее эффективных мероприятий оказалось управление системой армейского транспорта. Хотя автотранспорт уже нашел довольно широкое применение, на вооружении британской армии состояло всего 60 автомобилей. В 1914 году это все еще была армия с преимущественным использованием конной тяги, и таковой она оставалась большую часть той войны. Срочно потребовалось большое количество лошадей, и в первую неделю войны для нужд армии у населения было реквизировано около 120 000 лошадей. Была также проведена реквизиция автотранспорта, а вскоре железные дороги Британии и Франции почти всецело были заняты перевозкой войск и боеприпасов от портов выгрузки к пунктам сбора. Как показали дальнейшие события, прогресс, достигнутый в развитии железных дорог и в разработках двигателей внутреннего сгорания, оказался бесценным с точки зрения решения проблем материально-технического обеспечения армии.

       Все припасы, начиная от носков и сапог и вплоть до продуктов питания и боеприпасов, отправлялись из Англии по железной дороге и морским путем, а во французских портах были устроены склады и железнодорожные терминалы, откуда должна была производиться доставка припасов британским дивизиям на фронте. Оценивая работу, связанную с отправкой БЭС на фронт, трудно найти, к чему можно было бы придраться, во всяком случае с точки зрения организации отправки и материально-технического снабжения. В данном случае и генералы, и штабные офицеры с полным основанием заслуживают похвалы за организаторский талант, проявленный ими при выполнении этой неожиданной и сложной задачи. Вместе с тем на долю командования не пришлось никаких дополнительных преимуществ от последних технических достижений в области коммуникации и связи.

       Проблемы, с которыми должно было столкнуться армейское командование во Франции, имели более глубокие корни, чем сложности, возникающие в связи с работой транспорта или в связи с материально-техническим обеспечением, и к числу самых важных и постоянно присутствующих из этих проблем нужно отнести задачи обеспечения связи на поле боя. Кто-то сказал, и, наверное, оно так и есть на самом деле, что если бы командиры Первой мировой войны могли бы пользоваться полевыми радиостанциями и миниатюрными радиопередатчиками («уоки-токи»), число потерь от боевых действий могло бы сократиться вдвое. Примеры, из которых видно, где и как недостаточно хорошая связь прямо послужила причиной или же обострила какую-то из проблем, которых было более чем достаточно в истории Первой мировой войны, будут приведены в этой книге позже, при проведении анализа хода какого-то конкретного сражения. Однако общую картину организации связи в то время следует описать сейчас и с этого времени постоянно помнить о ней.

       В 1914 году в армии Великобритании не существовало корпуса связи. Ответственность за обеспечение связи возлагалась на инженерные войска, то есть на саперов, задачей которых была прокладка телефонных линий к передовой, и за организацию обмена телефонными сообщениями, а также на полковых связистов, как правило, наиболее способных солдат батальона, которые проходили подготовку по работе с телефонным оборудованием, обучались азбуке Морзе и подаче сигналов флагами и которые могли устранять обрывы и поддерживать в рабочем состоянии телефонные линии как внутри позиций батальона, так и обратно к штабу бригады. В то время уже существовала радиосвязь, однако она не обладала необходимой надежностью, и в любом случае первые приемо-передающие радиоустройства были слишком большими для развертывания на поле боя — их размер не уступал орудийному передку. До 1917 года радио использовалось, как правило, только на море. Однако и потом нижний предел его применения ограничивался бригадой. А до этого различные штабы корпусов и армий использовали существующие гражданские телефонные сети связи, которые не были особенно густыми в сельских местностях Франции и Бельгии 1914 года. Или же им приходилось прокладывать собственные телефонные линии, а также использовать посыльных на мотоциклах или же рассылать приказы со штабными офицерами, отправляя последних либо верхом, либо на автомобилях. Еще широко применялась голубиная почта. Во фронтовой полосе работа системы связи в лучшем случае лишь приближалась к удовлетворительной; однако и на более высоком уровне работа подавляющей части систем военной связи зачастую была ненадежной и всегда слишком медленной.

       А «на самом острие атаки» — в траншеях на передовой и за ними — положение со связью было еще более плохим. Дело в том, что как только подразделение поднималось из траншеи в атаку, сразу же исчезали любые мало-мальски надежные способы связи с ним. Способы связи с атакующим подразделением могли включать в себя собачью или голубиную почту, сигналы азбуки Морзе, подаваемые с помощью фонаря. Однако, как только начинался обстрел, основным способом связи между командованием и атакующими подразделениями становился связной… а на простреливаемом снарядами, прошиваемом огнем пулеметов и снайперов поле боя Первой мировой войны жизнь связного, которому нужно было бегать туда и обратно через простреливаемое со всех сторон пространство, вряд ли была долгой. Проблемы связи возникали и у германской армии, однако не до такой степени. С начала 1915 года эта армия воевала в основном в обороне, и, таким образом, у нее появлялась возможность создавать развитую сеть систем коммуникации и хорошо защищать ее, проводя связь по глубоким траншеям и укрытиям.

       Основной задачей полевой связи являлось управление, а не обмен информацией — управление атакой или огнем поддерживающих подразделений; связь была нужна для отдачи приказа о вводе в бой резерва, об остановке неудачной атаки, о вызове артиллерийского огня для оказания помощи попавшей в беду роте или батальону. Связь была также нужна для наблюдения и оповещения о действиях противника или о его переходе в контратаку. Наличие хорошей связи было жизненно-важным, но армия, которая в 1914 году была отправлена во Францию, имела исключительно недостаточные средства связи, и это положение сохранялось большую часть войны. Такая ситуация возникла не из-за недостаточных организаторских способностей или легкомыслия военачальников, просто соответствующее оборудование либо еще не было разработано, либо оно еще не достигло того уровня совершенства, при котором его можно было бы эксплуатировать на поле боя.

       В последующих главах нам снова и снова придется возвращаться к этой теме, но помнить о ней следует постоянно. Часто генералов Первой мировой войны обвиняли в том, что они разрабатывали недостаточно гибкие планы проведения наступательных действий и оказывались не в состоянии управлять сражением после его начала или же когда что-то шло не так, как планировалось. Однако большая часть всей той вины, которую сваливают на их голову, нужно отнести к системе связи, управлять которой они практически не могли. По мере продолжения войны средства связи становились более совершенными, и все чаще стали поступать донесения, посланные по радио, или по «беспроволочному телеграфу», как он тогда назывался, с принадлежавших летному корпусу Великобритании самолетов разведки или с самолетов-корректировщиков артиллерийского огня. Однако это был именно беспроволочный телеграф, поскольку связь осуществлялась с помощью сигналов азбуки Морзе, а не радиотелеграф, передающий звук человеческого голоса.

       Еще не были созданы Военно-воздушные силы Великобритании, а их предшественник — Королевский летный корпус (RFC) — в 1914 году представлял собой одно из армейских формирований, личный состав которого был представлен солдатами, где знаки различия были тоже армейскими. (Военно-морские силы Великобритании тоже имели свои собственные летные соединения — Королевскую морскую авиаслужбу, или RNAS, и некоторое количество его эскадрилий подлежало отправке на Западный фронт.) Их летательные аппараты принадлежали преимущественно к одному и тому же типу, они выглядели хрупкими и малонадежными; однако война обладает своей собственной динамикой, и во время Первой мировой войны ни одно из изобретений не получило столь стремительного развития, как самолеты и связь воздух-земля. В 1914 году Летный корпус Великобритании имел на вооружении летательные аппараты, максимальная скорость которых не превышала 60 миль (96 км) в час и которые нужно было привязывать, чтобы сильный ветер, пролетевший над летным полем, не унес их куда-нибудь. В 1918 году Королевские военно-воздушные силы (они были созданы 1 апреля 1918 года за счет объединения частей RFC и RNAS) имели на вооружении бомбардировщик «Виккерс Вими», которому позже предстояло совершить первый перелет через Атлантический океан. Такими были шаги прогресса во время четырехлетнего вооруженного противостояния, в котором аэроплану суждено было сделать громадный и постоянно растущий вклад в науку о войне и непосредственно на полях сражений, и в стратегии военных операций. Развитию этого нового и эффективного оружия в немалой степени способствовали наиболее дальновидные офицеры RFC, такие как Тренчард, который позже стал маршалом Королевских ВВС.

       В августе 1914 года, когда БЭС пересекли пролив Ла-Манш, с ними был отправлен и парк самолетов, что вызвало некоторый испуг у офицеров транспортных служб и квартирмейстеров, не представлявших, что это такое — «парк самолетов», не говоря уж о том, для чего он нужен. Однако в течение нескольких дней эскадрильи RFC собрали свои машины и стали летать над сельскохозяйственными районами Бельгии, выискивая колонны противника. Вместе с частями БЭС во Францию были доставлены четыре эскадрильи RFC, которые располагали 63 самолетами. Пилоты летали на достаточно апробированных машинах типа бипланов ВЕ2, и через недолгое время их сообщения стали получать самую высокую оценку полевых командиров как наиболее надежные и самые последние разведданные.

       Стремительные темпы развития авиации и области ее применения являются одним из свидетельств того, что генералы Великобритании не были намерены цепляться за испытанные и проверенные, хотя далеко не эффективные методы. Тогда, в 1914 году, если в их распоряжении оказывалось что-то такое, что может принести пользу, генералы пускали его в ход. Практика авиационной разведки для обнаружения частей немецкой армии была освоена в течение нескольких дней. В течение нескольких недель летчики-наблюдатели RFC освоили аэрофотосъемку местности, и очень скоро было установлено, что получаемые снимки имеют гораздо более высокую точность, чем существующие военные топографические карты малого масштаба. Затем к этим задачам добавилась корректировка артиллерийского огня на двухместных самолетах, и вскоре летчики RFC стали вести воздушные бои с целью не дать противнику выполнять такие же задачи или же защитить свои собственные двухместные самолеты.[13] На более поздних этапах войны вслед за ними поднялись в воздух бомбардировщики, имевшие целью бомбардировку и нанесение ударов по траншеям и по немецкому транспорту.

       Многое из того, что взяли на вооружение RFC и армия Великобритании в целом, было перенято ими у немцев, у которых перед началом войны на вооружении состояло 30 дирижаблей типа «Цеппелин» и более 300 военных аэропланов. Некоторые из лучших самолетов, что были взяты на вооружение уже в течение войны, были созданы во Франции, которая вступила в войну, имея на вооружении всего 100 аэропланов и несколько дирижаблей. Однако англичане учились быстро тому, что касалось применения авиации в бою, а также в части развития воздушных сил как стратегического оружия, и вскоре они не уступали ни одному из участников сражений.

       При всей своей малочисленности и при отчаянной нехватке крупнокалиберных орудий БЭС образца 1914 года во многих отношениях не уступали ни одной другой армии, однако их успех в бою зависел от степени развития и уровня подготовки офицерского корпуса. Здесь уже рассматривались эти качества французских и немецких офицеров, и позже мы снова вернемся к этой теме. Однако сейчас представляется необходимым провести более тщательный анализ офицерского корпуса Великобритании.

       Британский офицерский корпус в 1914 году формировался в основном из представителей верхнего слоя среднего класса. Он был немногочисленным, с сильно развитой приверженностью к своему клану и нетерпимостью к вторжению чужаков. В офицеры приходили выходцы из хорошо образованных слоев юристов, преподавателей и иных представителей подобного рода профессий, многие были из семей, которые в течение многих поколений поставляли офицеров в британскую армию или в Королевский военно-морской флот. В их рядах оказывалось много аристократов. Хотя по крайней мере один генерал — сэр Уильям Робинсон — начал свою карьеру рядовым и проявлял склонность отбросить свои титулы. Более старшие по возрасту или званию офицеры обычно имели опыт боевых действий на землях зулусов, в Индии, Пакистане, а также в Судане и в целом ряде вооруженных конфликтов в колониях, таких как Первая война с бурами и в особенности англо-бурская война 1899–1902 годов, во время которой было похоронено множество военных карьер и репутаций. Однако подобный боевой опыт, каким бы полезным он ни был, никоим образом не подготовил офицерский состав Великобритании к командованию огромными по численности соединениями, к новым условиям ведения боевых действий или к изменению характера боевых действий, обусловленного или даже востребованного достижениями техники вооружений. Ни та, ни другая сторона не могла предугадать, что военные действия на Западном фронте будут носить характер позиционной войны. Британские офицеры приобретали свое мастерство в боевых действиях с высокой динамикой боя, и в силу этого они и солдат своих готовили к таким условиям боя. К сожалению для них, война, которая началась в 1914 году, не походила ни на одну другую войну в истории.

       Еще существует проблема Генерального штаба — тех, кто руководит действиями армии. «Пресса невысокого мнения о Генеральном штабе», — пишет генерал-майор Джулиэн Томпсон (письмо к автору, 1997 год).


        «Следует указать, что в 1914 году британская армия имела только 908 офицеров, которые могли указать в своей анкете, что они прослушали курс Академии Генерального штаба или были каким-то иным способом подготовлены к штабной работе. Я получил эти данные от Джона Хасси, который хорошо разбирается в подобных вещах. Но и в этом случае некоторые из них были полевыми командирами, а не офицерами-штабистами. Когда состав наших сухопутных сил вырос до необыкновенных размеров, до целых пяти армий, нужно было искать штабных офицеров для всех новых формирований, а где их можно найти? Хорошие штабисты под ногами не валяются. Некоторые из тех, кто первоначально находился в составе штабов исходных подразделений БЭС, были убиты или ранены, кто-то получил повышение. Новые штабные офицеры подбирались среди наиболее способных командиров, которых удавалось найти в подразделениях и которые затем проходили краткосрочную подготовку на курсах в Эсди во Франции. Многие из них провели не менее года в составе действующих батальонов и полков, и, конечно же, отбирались те офицеры, которые имели боевой опыт. Они с большим старанием выполняли порученную им работу, в противном случае их просто уволили бы из штаба.

        Объем штабной работы, необходимый хотя бы только для размещения и обеспечения жизнедеятельности сотни тысяч людей, да и животных тоже, объединенных в армейские корпуса, чудовищно огромен: пища, взрывчатка, вода, резервы на случай обороны, эвакуация раненых, почта и т. д. и т. п. А вершиной всего были разработки боевых операций со всем, что требуется для их реализации: диспозиции частей и подразделений, план ведения огня и тому подобное. Встречается очень немного по-настоящему серьезных нареканий на плохую организацию работы в войсках, за исключением тех, с которыми обычно сталкиваешься в любом случае, и по сравнению с французской армией армия Великобритании могла похвастаться лучшей организацией своих действий. Из трех государств, воевавших на Западном фронте, Франция имела самую высокую смертность от ран — настолько плохо подготовленной оказалась медицинская служба в армии этой страны. Раненые французские солдаты эвакуировались в тыл на грузовиках для перевозки скота, и многие из них заражались столбняком. Что касается раненых армии Великобритании, более 80 процентов из них в конце концов выздоравливали и возвращались к исполнению своих обязанностей. Плохая организация работы в войсках была одной из причин мятежей во французской армии в 1917 году. Лично для меня то обстоятельство, что в Первую мировую войну наши штабные офицеры совершили так мало ошибок, что это не идет ни в какое сравнение с Крымской войной, является источником постоянного удивления».[14]


       Одна из трагедий войны заключается в том, что тактика ведения боя зачастую плетется в хвосте достижений техники. Многие офицеры изучали также историю франко-прусской войны, и многие из них пришли к ошибочному выводу, что любая европейская война будет короткой. Более полезным было бы изучение опыта русско-японской войны 1904–1905 годов, особенно если учесть возросшие дальнобойность и мощь оружия. В этой войне решающее значение приобрели пулеметы и гаубицы, а обороняющаяся сторона широко использовала траншеи для защиты своих позиций. Еще одним полезным объектом анализа могла бы стать Гражданская война 1861–1865 годов в США, по поводу которой американский историк Брюс Кэттон высказал одно уместное замечание. Говоря о генералах северян, Брюс утверждает:


        «Во многих случаях взгляды генералов были ошибочными. Когда-то боевые действия сомкнутым строем, которые проводятся в открытом поле и в которых солдаты с примкнутыми штыками атакуют солдат, вооруженных гладкоствольными ружьями, оказывались достаточно эффективными, потому что дистанция эффективного поражения была очень небольшой. При достаточном преимуществе в численности цепь наступающих может прийти в непосредственное соприкосновение с противником, если только солдаты смогут проявить выдержку и не дрогнуть на последней сотне ярдов атаки. Затем появилась винтовка, и существующее положение вещей изменилось. Винтовка в сочетании с окопом привели к тому, что старая традиция ведения боя стала такой же мертвой, как армии Ганнибала. Суровая правда заключается в том, что к 1864 году обученные войска, которые вооружены винтовками, занимают позицию в окопах полного профиля и имеют соответствующую артиллерийскую поддержку, не могут быть рассеяны ни одной фронтальной атакой, какой бы она ни была»

        A Stillness at Appomatox, New American Library, 1955


       Данное наблюдение, более чем справедливое применительно к сражениям 1861–1865 годов, оказалось не менее справедливым применительно к сражениям во Франции пятьдесят лет спустя. Тем не менее большинство генералов — французских, немецких, а также и британских — до самого 1918 года по-прежнему посылали своих солдат в атаку на укрытого в траншеях или невидимого противника через открытую и простреливаемую местность. И это тогда, когда поражающая мощь военной техники, нашедшая самое яркое отражение в скорострельности автоматического оружия, в точности огня артиллерии и в увеличении дальности действительного огня в результате изобретения в конце XIX столетия бездымного пороха, десятикратно возросла по сравнению с техникой времен Гражданской войны. Уроки Геттисберга, Энтьитэма и множества других сражений «Войны между штатами» не были усвоены, и множество солдат погибло по этой причине, и не только английских у Лооса и на Сомме, но и французских в Шампани в Шеми-де-Дам, а также немецких солдат, что пали в полусотне сражений по всему Западному фронту. Военная техника убивала воюющих сотнями тысяч, и она будет продолжать свое дело до тех пор, пока новый виток развития военной техники не даст способ вернуться к ведению боевых действий на открытом пространстве. Никто не спорит, если бы применялась разумно построенная тактика боевых действий, можно было бы спасти громадное количество жизней, и процесс разработки такой тактики тоже не стоял на месте. К 1918 году стала видна эффективность наступления «всеми силами» — во взаимодействии танков, артиллерии, пехоты и поддержки с воздуха, однако потери все равно имели место. Потери обусловлены самой сущностью войны, а не только средствами, которыми она ведется. Это убедительно демонстрируют потери, понесенные во время Второй мировой войны в наступательных боях 1945 года в Северо-Западной Европе и в России в течение 1941–1944 годов. Вот один пример. В июне и июле 1944 года потери 3-й пехотной дивизии, которая воевала во Франции, составили примерно 6000 человек; в сражении при Аррасе в апреле 1917 года 3-я пехотная дивизия потеряла 5400 человек. По этому поводу генерал Томпсон отметил: «Это очень важное соображение, которое не принимают в расчет обвинители генералов Первой мировой войны: в 1944–1945 годах потери в Северо-Западной Европе достигли уровня потерь Первой мировой войны, однако никому не приходит в голову обвинять Монти,[15] Демпси, О’Коннора, Ритчи, Бакнэлла, Хоррокса или любого, кто командовал дивизиями в 1944–1945 году, в жестокости и бездушии. Если вы воюете с немецкой армией, будь то образца 1914–1918 или же 1939–1945 годов, вы неизбежно понесете потери. И иногда очень тяжелые» (генерал-майор Джулиэн Томпсон, письмо к автору, 1998).

       Эта глава содержит описание армий и анализ некоторых из проблем, которые мешали работе генералов с самого дня начала войны и вплоть до дня ее окончания. Военачальники, командовавшие на Западном фронте, столкнулись с вооруженным конфликтом такого масштаба, представить который они никогда не могли, и что касается командования БЭС, то оно на первых порах стало строить свою работу на основании совершенно несоответствующих предпосылок. При столкновении с противником на поле боя эти предвоенные недоработки корректировались ценою крови и жизни солдат, но можно ли всерьез утверждать, что это — вина одних только генералов? Вина за недостаточную готовность к войне должна быть возложена и на правительство Великобритании, а поскольку Великобритания — демократическая страна, то часть вины должна быть также возложена и на электорат. Короче говоря, если искать виноватых, то их можно найти более чем достаточно.

       С течением времени положение стало улучшаться; армии, в особенности английская и французская, научились уничтожать большее количество живой силы противника с минимальными потерями для себя. Хотя с гуманистических позиций подобные признания вряд ли кого-либо обрадуют, но это — то, что должны делать хорошо подготовленные армии. Что касается того, насколько улучшилось положение дел британского командования и находящихся под его началом солдат, то это — одна из тем настоящей книги. Однако, прежде чем перейти к дальнейшему повествованию, следует помнить вот еще о чем.

       Воевать непросто, и всякое сражение — это безгранично сложное и многоплановое действие. С первого же выстрела, а зачастую и задолго до него дела пойдут не так, как планировалось. Многочисленные военно-исторические описания представляют дело так, как будто бы планы командира высекаются на камне, и если они не выполняются, то это всецело вина командира и повод для того, чтобы обрушить на его голову весь гнев и негодование. Те, кто воевал, знают, что не только что-то может пойти не так, как планировалось, на поле боя неизбежно появление дополнительных трудностей. Солдаты могут испугаться, и это вполне в порядке вещей; может нарушиться связь; противник будет действовать не так, как ожидалось. Война — дело непростое.

       Чтобы понять это, вовсе не обязательно командовать армиями. Каждый, кто побывал на полевых занятиях по школьному курсу допризывной подготовки, в течение получаса начинает понимать, что путаница и неудачи в военном деле встречаются чаще, чем где-либо еще. Биться в сражениях — это не есть обычная деятельность, присущая человеку, и когда люди пугаются или теряют контроль над собой, все пойдет наперекос. Многим историкам, а также обществу в целом следует понять это, поскольку большинство воспоминаний людей, которым довелось побывать в самом пекле боя, рассказывают об одном и том же, независимо от войны, о которой идет речь.

       «Джентльмены, — сказал в июне 1944 года бригадный генерал Джеймс Хилл, обращаясь к солдатам 3-й парашютной бригады накануне Дня вторжения, — если воцарится хаос, не дайте себе испугаться, потому что так оно, несомненно, и будет».

       «Хотите, чтобы я описал типичную боевую операцию? — спросил бригадный генерал Питер Янг, награжденный орденом „За отличную службу“, Военным крестом и двумя пряжками на орденской ленте. — Ну что же, представьте себе: полная темнота, половина парней страдает от морской болезни, и на море волнение. Посадка на плашкоуты займет вдвое больше времени, чем ожидалось, после чего половина плашкоутов вообще исчезнет куда-то. В конце концов окажется, что шкипер пристал к берегу совсем не там, где нужно, и пока мы выясняем, на каком участке побережья мы находимся, нас обстреляют артиллеристы нашего же флота… и это будет не самый плохой день».

       Вспоминает майор Филипп Ним, который во время сражения за Дарвин и Гуз Грин (война 1982 года за Фолклендские острова) командовал ротой А 2-го батальона парашютного полка:


        «Согласно плану предусматривалось проведение атаки в шесть этапов, но поскольку из этого ничего не вышло, мы не стали тратить на него время. Все пошло наперекосяк, как только мы, сбившись со следа, оказались на минном поле, и если то, что случилось после этого, можно характеризовать как беспорядок, ну что же, сражение — это один сплошной беспорядок.

        Они (аргентинцы) открыли по нам огонь с правого фланга, и мы бросились в атаку на эту позицию, не имея никакого представления о силе обороняющегося противника. Тяжелые пулеметы били по нам с фланга, и действия наши были довольно хаотическими. Мы не знали, где находится рота Б, один из наших взводов был прижат к земле, а другой исчез в темноте, атакуя какие-то позиции противника. В конце концов нам удалось захватить ту позицию, потеряв двух человек убитыми и еще двух ранеными, однако будет справедливо сказать, что спустя час после нашего выдвижения с рубежа перехода в атаку везде царил хаос».


       Хаос царил, суматоха преобладала, но, как отметил генерал-майор Морис Тагуэлл, «подобно болям при родах, хаос и сумятица во время сражения являются естественным сопровождением событий». Это то, что и есть война, и избежать подобных явлений невозможно. Эти, приведенные здесь и подобные мостам, перекинутым от прошлых войн к войнам недавнего времени, краткие высказывания боевых офицеров-фронтовиков показывают, как выглядит война, даже такая, в которой используются самые современные средства связи. Очень часто возникает впечатление, что в своих возвышенных рассуждениях академисты-историки, которые, сидя в своих кабинетах, вдали от полей сражений и спустя много лет после окончания войны, размышляют о том, как следовало действовать генералам, упускают то обстоятельство, что командование сражением, любым сражением — конечно же, очень трудное дело. По мере того как мы продолжим читать о том, что происходило на Западном фронте, и попытаемся разобраться, почему те или иные дела шли хорошо или, наоборот, было бы неплохо не забывать сказанное этими бывалыми офицерами-фронтовиками. Война — дело трудное, ее неизбежно сопровождает хаос, и ни один человек, который знает о войне хоть что-нибудь, не станет ожидать, что она может стать какой-то иной. Теперь, когда определены основные положения, это повествование может отправиться вслед за БЭС во Францию.




        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        ГЕНЕРАЛЫ ВСТУПАЮТ В БОЙ, АВГУСТ 1914



        «Обязанности генерала в значительной степени будут зависеть от того, какие силы находятся в его подчинении».

        Устав полевой службы, 1909, часть 1, глава VII


       Четвертого августа 1914 года Великобритания объявила войну Германской империи и Австро-Венгрии и стала готовить свои силы для предстоящих боев. Некоторые шаги по подготовке к грядущей войне уже были сделаны. После смотра в Спитхеде, на котором король Великобритании лично проинспектировал боевые корабли, выстроившиеся в линию длиной в 40 миль (74 км), 1-й морской лорд адмирал принц Луис Баттенбергский[16] отдал приказ, запрещавший уходить от родных берегов флоту, который защищал побережье Великобритании. После этого Уинстон Черчилль, который только что был назначен на пост 1-го лорда Адмиралтейства, приказал Королевскому военно-морскому флоту встать на боевое дежурство и быть готовым отразить любое вторжение кораблей германского военно-морского флота в пролив Ла-Манш.

       Вскоре армия тоже пришла в движение, хотя мало кто в Европе считал, что эта внезапная и неожиданная война продлится долго. Общественность Великобритании была убеждена, что «к Рождеству все закончится», а кайзер уверил свои уходящие на фронт легионы, что «еще до листопада они будут снова дома». В общем и целом война рассматривалась как короткая вспышка, вызванная той напряженностью, что накапливалась в континентальной Европе в течение последних нескольких лет, и после короткого периода боевых действий государства придут к какому-то компромиссу, и мир будет восстановлен снова.

       В августе того года большинство молодых людей Европы больше всего боялись, что они опоздают и это великое приключение закончится без их участия. Этим радужным оценкам суждена была гораздо более короткая жизнь по сравнению с тем временем, которое фактически потребовалось, чтобы окончить эту войну, и лишь некоторые из политиков и высшего армейского командования полностью осознавали, что дорога, по которой пошли европейские государства, может иметь только полный боли конец. Однако в тот момент подобные мысли можно было приписать лишь одной стороне, тогда как английская и французская армии прилагали усилия к тому, чтобы вместе занять позиции на бельгийской границе.

       Лондон с большой результативностью стал воплощать в жизнь мероприятия, предусмотренные мобилизационным планом, а 5 и 6 августа работа в этом направлении рассматривалась на двух заседаниях Военного совета с участием Кабинета министров, фельдмаршала лорда Китченера, фельдмаршала сэра Джона Френча, генерал-лейтенанта сэра Дугласа Хейга, генерал-майора Генри Вильсона и членов Генерального штаба. Целью этих встреч была выработка решения о дальнейших действиях, и здесь состоялось обсуждение ряда направлений, включая высказанное Френчем предложение направить БЭС не во Францию, а в Антверпен. На совещании была утверждена структура построения БЭС и подготовлен приказ, по которому БЭС были направлены на войну. Первоначально было решено направить во Францию весь состав экспедиционных сил — все шесть пехотных и одну кавалерийскую дивизию. Однако вновь назначенный военный министр Китченер вскоре отклонил это решение. По его мнению, некоторые части своей регулярной армии Великобритании следовало оставить для нужд обороны страны. Предложение сократить численность экспедиционных сил привело в ярость ярко выраженного франкофила генерала Генри Вильсона, но согласно окончательному решению во Францию были направлены только четыре пехотные и одна кавалерийская дивизии. Если потребуется, вслед за ними будут посланы дополнительные силы.

       Эти первые четыре пехотные дивизии были объединены в два корпуса. Командование первым корпусом, состоявшим из 1-й и 2-й дивизий, будет поручено генералу Хейгу. Второй корпус, в составе которого будут 3-я и 5-я дивизии, возглавит генерал-лейтенант сэр Дж. Грирсон. Командиром кавалерийской дивизии станет генерал-майор Э. Алленби, а командование всеми силами возьмет на себя фельдмаршал сэр Джон Френч с генерал-лейтенантом А. Мюрреем в качестве начальника штаба, генерал-майором Вильсоном в качестве заместителя начальника штаба и генерал-майором сэром Уильямом Робертсоном в качестве генерал-квартирмейстера. Всего под командой Френча оказалось примерно 100 000 человек — довольно небольшие силы по сравнению с громадными армиями Франции и Германии, — но вполне боеспособные и вполне подготовленные, даже несмотря на то что примерно 60 процентов рядовых солдат были призваны из состава резервистов.

       План переброски БЭС во Францию и их рассредоточения по линии Мобеж-Ле-Като-Ирсон на левом фланге французской армии и в непосредственной близости от бельгийской границы был разработан совместно штабами английской и французской армий еще в 1911 году, хотя этот план никогда не рассматривался, по крайней мере правительством Великобритании, как какая-то форма обязательства. Теперь же, однако, он мог быть приведен в действие, и по крайней мере хоть один офицер — Генри Вильсон — мог радоваться, огорчаясь при этом, что все семь полнокровных дивизий, предусмотренных ходом первоначального обсуждения, не будут одномоментно посланы во Францию… и не подчинены французскому командованию. Тем не менее даже такой урезанный контингент был отправлен на фронт не без некоторой полемики.

       Герберт Асквит, премьер-министр тогдашнего правительства, уже потерял двух членов своего кабинета. Они, отказавшись выступить в пользу войны, предложили, чтобы Великобритания отказалась участвовать в этой континентальной ссоре, и вынуждены были подать в отставку, когда их предложение было отклонено. После того как весной 1914 года из-за Куррахского кризиса был вынужден подать в отставку полковник Джон Сили,[17] Асквит возложил на себя и обязанности статс-секретаря по военным делам (военного министра). Однако 5 августа он вызвал в Лондон фельдмаршала графа Китченера Хартумского и предложил ему занять пост военного министра. В это время Китченер находился в Дувре, он возвращался к исполнению своих обязанностей британского резидента в Египте. Однако он сразу же вернулся в Лондон и 6 августа занял предложенный пост.

       Поскольку пост военного министра — это пост, занимаемый политиками, а не военными, и поскольку Китченер находился на действительной службе и в британской армии был самым старшим офицером после кавалера креста Виктории фельдмаршала лорда Робертса, в силу этого выбор Асквита создавал ряд проблем. Китченер был человеком властным, который мало считался с мнением других, он был в большей степени солдатом, нежели гражданским администратором, улаживающим споры конфликтующих сторон. И при всем при этом вставала гигантская проблема и в части администрирования, и в части материально-технического обеспечения, и для ее решения требовалось тесное сотрудничество с политиками как Великобритании, так и Франции. Только в силу одного своего характера Китченер был мало пригоден для этой работы, однако он сразу же приступил к выполнению своих новых обязанностей и засучив рукава взялся за увеличение боевой мощи британской армии и за создание военной промышленности, отвечающей данной задаче.

       По всеобщему мнению, Горацио Герберт Китченер, 1-й граф Китченер Хартумский[18] или, как его часто называли, «К из X»,[19] являлся наиболее выдающимся солдатом Великобритании. Он окончил Королевскую военную академию в Вулвиче и получил патент офицера инженерных войск. В 1884 году, во время закончившейся неудачей экспедиции по освобождению генерала Гордона из рук обосновавшихся в Хартуме мятежников, Китченер был разведчиком в тылу войск Дервиша.[20] Его имя стало широко известным после военных кампаний 1898–1899 годов в Судане, где Китченер разгромил армии Дервиша в сражениях при Атабре и Омдурмане. Его служба в должности начальника штаба на последних этапах войны с бурами в Южной Африке была менее примечательной. Правда, это можно сказать о многих офицерах британской армии того времени, включая и лорда Робертса — предшественника Китченера на данном посту. Однако Китченер по крайней мере знал, какие шаги нужно сделать, чтобы сперва сдержать, а потом и одержать победу над отрядами бурских диверсантов, и в конце концов его действия привели войну в Южной Африке к успешному завершению.

       После этой войны Китченер был направлен в Индию, где он вплоть до 1909 года занимал пост главнокомандующего британской армии в Индии. Большую часть этого времени он провел в полемике с вице-королем лордом Керзоном, споря о том, кто должен командовать армией, и победил в этом споре. После этого и до тех пор, пока он не был переведен в Египет на пост наместника Великобритании, Китченер возглавил реорганизацию этой армии, и эта задача включала создание в Кветте академии штаба британской армии в Индии. Когда началась Первая мировая война, Китченер, будучи в отпуске, находился в Англии, и правительство решило, что было бы ошибкой держать такого человека в Египте, когда гораздо более серьезные дела назревают на европейском континенте.

       Герберт Китченер был человеком с непростым характером. Самой главной чертой этого характера было не знающее покоя честолюбие, и Китченер безжалостно сметал любого, кто стоял на его пути по лестнице к вершине военной иерархии. Он был также безусловным снобом и больше всего беспокоился только о том, чтобы безупречно выглядеть в глазах членов королевской фамилии, а также любого представителя аристократических кругов или военных институтов общества, который может оказаться полезным ему. На всех, кто занимал более низкую ступень или не мог служить его честолюбию, Китченер просто не обращал внимания. У него не было иных интересов помимо своего продвижения по службе, и он никогда не был женат. Китченер довольствовался достаточно своеобразной жизнью каирского общества и проводил много времени в компании молодых красивых офицеров, которым были дозволены такие вольности в обращении с «К из X», на которые никогда бы не осмелились другие офицеры, не наделенные его расположением до такой степени. Еще он коллекционировал фарфор и предметы искусства и был очень привязан к маленькому пуделю. Однако ничего из сказанного выше не подразумевает, что Китченер был гомосексуалистом. Просто в молодые годы он испытал сильное разочарование в любви и после полученного отказа решил всецело посвятить себя воинской службе. Подобная верность армейской карьере оказалась выгодной, поскольку жизненный путь Китченера был постоянно усыпан повышениями по службе и рядом великолепных назначений. Несмотря на определенные сомнения в части его способности к руководству войсками на поле боя, Китченер был грамотным офицером, одним из тех, кто уже с юных лет носил в ранце жезл фельдмаршала.

       Личная храбрость Китченера не вызывала сомнений, и рубцы от ран, полученных в боях, служат тому подтверждением. Однако в присутствии противника его одолевали сомнения. В 1898 году, во время Суданской кампании, накануне битвы при Атабаре поведение Китченера вызвало оцепенение и в Каире, и на Даунинг-стрит. Тогда он получил от своих генералов взаимоисключающие советы и послал телеграммы в Каир лорду Кромеру, тогдашнему наместнику Великобритании в Египте, и кабинету министров в Лондоне, спрашивая, следует ли атаковать дервишей или же нет. Не в правилах английских генералов, командующих войсками, да еще в присутствии противника спрашивать советов по военным вопросам у своих политических хозяев, находящихся в тысячах миль от поля боя. В конце концов Китченер принял решение наступать, и сражение было должным образом выиграно. Однако его руководство пережило несколько неприятных моментов. И накануне сражения при Омдурмане он тоже проявлял осторожность, перед тем как начать массовое истребление дервишей, а потом демонстрировал подобную нерешительность в первые дни своего командования в Южной Африке. Хотя быть осторожным и не всегда бывает плохо для военачальника, не вызывает сомнения, что Китченер действовал более эффективно, находясь на некотором удалении от линии фронта.

       Хотя укоренившееся в нем нежелание поручать любую задачу даже самым доверенным своим подчиненным и служило тормозом в его работе, уверенность Китченера в собственных силах возрастала с каждым новым его повышением. Организовав в Кветте Академию штаба британских войск в Индии, сам Китченер не имел штабной подготовки, и вопросы штабной работы его не интересовали. Говоря современным языком, он был «человек-оркестр», и, что более важно, он хотел, чтобы каждый танцевал под его музыку. Но с другой стороны, Китченер знал, как понравиться, и проявлял способность разрешать сложные и даже опасные политические ситуации.

       В 1898 году, вскоре после победы под Омдурманом, Китченеру пришлось с небольшим отрядом отправиться вверх по течению Нила, имея целью преградить путь французской военной экспедиции, что вышла к реке у города Фашода и имела намерение заявить свои права на часть Южного Судана. Возможно, именно грамотное и тактичное решение деликатной проблемы, предложенное Китченером, предотвратило возникновение войны между Францией и Великобританией. И уж конечно, всякое менее умелое обращение с этой кризисной ситуацией послужило бы помехой на пути создания Антанты в 1904 году. Китченер всегда мог охватить всю картину в целом и обладал способностью почти на уровне интуиции судить о том, что следует делать и в какое конкретное время. Первые же решения, принятые им на посту военного министра, явились результатом рассуждения, которое было сбалансированным, в общих чертах правильным и которое хорошо послужит Великобритании в течение многих предстоящих месяцев и лет. Первым предложением Китченера, которое было принято правительством, было предложение оставить две дивизии регулярной армии в Британии, даже несмотря на то что это решение привело в ярость французов и их верного сторонника Генри Вильсона. Кроме того, Китченер был одним из немногих в Англии (вторым из них был Хейг), кто отдавал себе отчет в том, это эта война будет долгой и что Великобритании придется формировать, экипировать и обучать армии численностью в миллионы солдат и готовиться к сражениям, которые могут затянуться на годы. Он оказался прав как по первому, так и по второму пункту. Однако второе решение Китченера, сводившееся к тому, что внутренние Территориальные силы не могут служить основой для формирования этих громадных армий, было в лучшем случае спорным, если не ошибочным.

       Существует мнение, что решение Китченера пренебречь развитием и подготовкой войск Территориальных сил и вместо этого остановить свой выбор на вновь формируемой армии обусловлено опытом знакомства с Национальной гвардией Франции, который он получил, когда служил добровольцем на франко-прусской войне 1870 года. То, что Территориальные силы Великобритании, в составе которых служили молодые и решительно настроенные солдаты, только находящиеся не на казарменном положении, решительным образом отличаются от увиденной им в 1870 году французской Национальной гвардии, ядром которой являлись состарившиеся, плохо вооруженные и уволенные с действительной службы военнослужащие, было совсем не тем мнением, которое был склонен разделять Китченер. Поскольку в Великобритании не существовало всеобщей воинской повинности и страна не была готова ввести ее накануне начинающейся войны, он вознамерился сформировать свою собственную добровольческую армию, рассчитывая на энтузиазм широких слоев общественности и полагаясь на тот огромный авторитет, которым он пользовался у тех вышедших в запас офицеров и унтер-офицеров регулярной армии, которым предстояло обучать вновь сформированные части.

       Просто удивительно, что Китченер пользовался такой популярностью у простых солдат, поскольку он никогда не искал способа завоевать их расположение. Насколько известно, Китченер никогда не разговаривал с рядовыми солдатами, если только в этом не было необходимости, правда, при этом он всегда заботился о том, чтобы они не рисковали своими жизнями зря. Генерал сэр Ян Гамильтон, который командовал британскими войсками во время Галлиполийской катастрофы 1915 года и был другом и преданным соратником Китченера, утверждал: «Получить от него еще солдат — это все равно как вырвать кусок сала из пасти собаки».

       Однако Гамильтон был исключением. Подавляющая часть офицерского корпуса не испытывала особых симпатий к Китченеру, и от него приходили в восторг далеко не все генералы и иные высшие офицеры британской армии. Для них он был «солдатом-колонизатором», ведь большая часть боевого опыта была почерпнута им во время службы в частях индийской и египетской колониальных армий Великобритании. Многие также завидовали его высокому званию и завоеванной им репутации, однако малый опыт службы в частях метрополии и недостаточное представление о жизни британского общества в целом оказались помехой в службе Китченера на новом назначении, и они вскоре привели его к конфликту с главнокомандующим БЭС, фельдмаршалом сэром Джоном Френчем.

       Точно так же Китченер не смог добиться многого и в правительстве. Как и многие военные, он не доверял политикам и не любил их. Не имея привычки действовать как «член одной команды», Китченер не мог уяснить себе представления о коллективной ответственности кабинета министров в целом. Он считал, и совершенно справедливо, что кабинет может только говорить и говорить, лишь в редких случаях приходя к какому-то соглашению, и что это — роскошь, непозволительная во время войны. Еще он также считал, что через кабинет министров, как через сито, происходит утечка подробностей планов военных операций британской армии. Как общественный деятель он смог добиться наибольшего успеха в 1914–1915 годах, когда проводился набор в Новые армии — воинские подразделения, которые с гордостью именовали себя «Армией Китченера». Плакат, на котором присутствовали сам Китченер с указующим перстом, а также надпись «Ты нужен своей стране», до настоящего времени остается самым известным и наиболее эффективным в истории плакатом, призывающим вступить в армию.

       Существуют самые различные мнения по поводу того, насколько мудрым было решение назначить Китченера на пост военного министра, и о том, как он исполнял свои обязанности. Однако если взвесить все «про» и «контра», окажется, что он был прав гораздо чаще, чем наоборот, и, за исключением его мнения по поводу Территориальных сил, Китченер был, что называется, «нужный человек на нужном месте» и в нужное время. В период с 1914 по 1916 год он хорошо послужил своей стране. Он обладал достаточными и опытом, и влиянием, чтобы убедить в своей правоте тех генералов, которые, подобно Френчу, не хотели тратить время на общение с политиками, с этими достойными презрения «фраками», но которым было трудно, если не вообще невозможно, пускаться в спор с человеком, который был не только их политическим хозяином, но и самым почитаемым военным страны.

       Первейшей задачей Китченера как военного министра стала разработка приказов для главнокомандующего БЭС. В них находят отражение многие из тех трудностей, с которыми должен был столкнуться в полевых условиях фельдмаршал сэр Джон Френч, и подчеркивается тот факт, что по крайней мере до конца 1916 года БЭС представляли собой сравнительно малочисленную группировку, которой, для того чтобы иметь возможность вообще вести боевые действия, нужно было действовать в контакте с армией Франции.


        «Находящиеся под Вашим командованием силы (Франция уведомлена об этом) должны оказывать поддержку и взаимодействовать с французской армией… при отражении вторжения Германии на территорию Франции и Бельгии с последующим восстановлением нейтралитета последней…

        Численность британских вооруженных сил и возможности по их пополнению весьма ограничены… и не может быть сомнения в том, что необходимо обращать особое внимание на то, чтобы сводить до минимума число потерь… и обязывая Вас приложить все силы для обеспечения выполнения планов и намерений нашего союзника… Вам одновременно предписывается серьезно обдумывать всякое участие Ваших частей в наступательных действиях с участием крупных французских соединений, при которых Ваши части могут оказаться незащищенными должным образом перед ответным огнем противника».


       А в заключение напоминается: «Очень желательно, чтобы у Вас было четкое понимание, что во всех вопросах управления войсками Вы всецело независимы и что ни в коем случае и ни в каком смысле Вы не должны подпадать под команду ни одного из генералов союзных войск».

       Однако Китченер в своих приказах никогда не доходил до того, чтобы давать указания фельдмаршалу Френчу, как выполнять на практике положения своих приказов. В условиях войны, для того чтобы тесно взаимодействовать с союзником, не вовлекаясь при этом в боевые действия, чтобы чувствовать себя независимым в условиях, когда все ваши базы и линии коммуникации находятся в полной зависимости от вашего союзника, потребуется военачальник, куда более одаренный, чем Френч, и способный с умом исполнять подобные приказы. И тем не менее Френч принимал к руководству инструкции такого рода и, если не всегда, то по крайней мере в большинстве случаев старался следовать им, зачастую ценой существенного урона для своих войск. Понятны причины, вынуждавшие военного министра издавать такие приказы, ведь БЭС были слишком малы, чтобы действовать как самостоятельное воинское формирование. Однако когда дело доходило до разработки плана боевой операции, определения времени ее начала и длительности, а также участка проведения боевых действий, данные приказы оказались непосильной ношей как для Френча, так и для его предшественника Хейга. Эти важные составляющие плана действий в очень большой степени зависели от желаний и намерения французов, в отношении которых можно было не сомневаться, что в вопросах «взаимодействия и поддержки» они постараются выжать из БЭС все, что только возможно, если не более того. В этом, как оказалось, им помогал изменчивый характер командующего БЭС.

       Подобно ряду других высших офицеров Великобритании фельдмаршал сэр Джон Френч был уроженцем Ольстера, сыном этой всегда готовой воевать области, которая, говоря словами историка Корелли Барнетта, «привела в британскую армию сословие, в наибольшей степени родственное прусским юнкерам». В 1914 году Френчу исполнилось шестьдесят два года. Свою военную карьеру он начал в военно-морском флоте Великобритании, но морская служба не пришлась ему по вкусу, и 1874 году Френч был уволен из состава военно-морских сил и переведен в 8-й гусарский полк, из которого он через несколько недель перешел в 19-й гусарский полк.

       Френч был выходцем из небогатой семьи, и он с трудом мог поддерживать стиль жизни, подобающий офицеру фешенебельного кавалерийского полка. В конце концов Френч увяз в долгах, и скорее всего на последующем этапе своей службы, после того как он с большим ущербом для себя распорядился своими акциями Южно-Африканских золотых приисков, ему пришлось бы подать в отставку, но его выручил Дуглас Хейг, богатый офицер-однополчанин, который дал ему взаймы 2000 фунтов стерлингов (что в пересчете на современные деньги значительно больше 100 000 фунтов). У Френча было еще одно весьма дорогое увлечение — он очень любил женщин, был дважды женат и имел большое количество любовниц. В молодые годы Френч участвовал в скачках по пересеченной местности и играл в поло, однако он делал так, чтобы ни одно из этих спортивных увлечений не отвлекало его от овладения воинской профессией. У него развился интерес к военной истории, и Френч стал горячим поклонником Наполеона Бонапарта, приобретя среди прочих раритетов наполеоновский знак ордена Почетного легиона и столовую тарелку, которой пользовался император в своей ссылке на остров Святой Елены. По своему сложению Френч, по крайней мере в юности, был стройным молодым человеком невысокого роста, что в общем-то не так уж плохо для кавалерийского офицера, однако к 1914 году он располнел. На фотографиях того времени изображен полный мужчина с двойным подбородком, пышными седыми усами — образец самодовольного кавалерийского офицера.

       Недостатки фельдмаршала Френча были обусловлены не его привычками и не жизненным опытом, а его характером. Вспыльчивый и склонный спорить, он был также человеком злопамятным. И тем не менее наиболее яркой чертой натуры Френча было его непостоянство. Он не только мог, но и на самом деле изменял свое решение в течение нескольких минут; он был всегда склонен обращать наибольшее внимание на мнение именно того человека, кто говорил с ним последним, в особенности если этим человеком был Вильсон или же горячо почитаемый Вильсоном союзник — сладкоголосый французский военачальник, генерал Фердинанд Фош. В разговоре со своими коллегами Френч временами доходил до сильного возбуждения, он даже был близок к истерике. Хейг однажды отметил, что говорить с Френчем — это «как откупорить бутылку с содовой водой — сплошные пузыри и пена без какой-либо способности думать трезво и приходить к разумному решению». Однако, поскольку Хейг был известен своей молчаливостью и поскольку в то время он сам норовил занять место Френча, данное замечание нельзя рассматривать как абсолютно непредубежденное. Но если это и так, непостоянство натуры Френча должно было время от времени проявлять себя и во Франции и служить суровым испытанием как для коллег френча, так и для его подчиненных.

       Так же как и Китченер, Френч осваивал свою профессию на практике во время военных действий в Индии и Судане, а позже в англо-бурской войне. Он не участвовал в военной кампании 1882 года против полковника Араби в Египте, но в 1884–1885 годах, участвуя в посланной в верховья Нила экспедиции по спасению генерала Гордона, Френч находился в составе войск пустыни. Здесь он, будучи в тридцатидвухлетнем возрасте, впервые принимал непосредственное участие в сражении под Абу Клеа, где гусары 19-го полка составили часть каре английских войск и, сражаясь в спешенном строю, в отчаянной рукопашной схватке помогли отбить несколько массированных атак дервишей. В 1888 году Френч принял командование 19-м гусарским полком; с 1891 по 1893 год он служил в Индии, а после возвращения в Англию в 1895 году Френч, получив чин полковника, был назначен помощником генерал-адъютанта военного министерства.

       В 1899 году началась англо-бурская война. В октябре того года о Френче заговорили после сражения при Эланслаагте. Кульминацией схватки стало преследование отступающих буров силами двух кавалерийских эскадронов — одного из 5-го уланского полка и другого из 5-го гвардейского драгунского полка, которые основательно поработали своими пиками и саблями. Большую часть той войны Френчу пришлось командовать кавалерией. После того как он избавился от участия в деблокировании осажденного Ледисмита, Френч повел свои части в вылазки на позиции буров вокруг Кольсбурга, и однажды буры в ряде кампаний, что привели к окончанию войны в мае 1902 года, оказались вынужденными перейти к тактике партизанской войны.

       Френч оказался одним из тех немногих военачальников, которые возвратились из Южной Африки с еще более высокой репутацией в глазах общественного мнения, и его заслуги были отмечены присвоением ему звания генерал-лейтенанта, а также званий командора ордена Бани и командора орденов Святого Михаила и Святого Георгия. Ему также был предложен высокий и престижный пост главнокомандующего в Олдершоте. И вот в это самое время стали возникать первые сомнения в его пригодности к работе на высших командных постах. Френч был кавалерийским генералом, и он возвратился из Южной Африки с убеждением, что в современных боевых действиях кавалерия по-прежнему будет играть свою роль. Он не был одинок в этом вопросе, конные армии оставались важной составляющей армий многих государств, включая армию Германии и Красную Армию. Что же касается 1914 года, то тогда армии всех государств отправлялись на фронт, имея в своем составе крупные кавалерийские подразделения. Высшие офицеры того времени не могли представить себе военных действий без участия кавалерии; однако дальновидные высшие офицеры видели, что эпоха солдат, посаженных на лошадь и вооруженных пикой и саблей, уже подходит к концу.

       И в военных действиях в Южной Африке кавалерия как таковая в широких масштабах вытеснялась «конной пехотой» — тем, что представляли собой войска буров: стрелками, которые в конном строю двигались к полю боя, но сражались в пеших порядках, вооруженные оружием пехотинцев. Френч прекрасно понимал, что конная пехота может быть очень полезной, но считал ее не более чем вспомогательными частями традиционных кавалерийских подразделений. По его мнению, кавалерия в большей степени должна быть вооружена саблей и пикой, нежели винтовкой, и ее задача — решать исход сражения традиционной кавалерийской атакой arme blanche («с холодным оружием»). Он отстаивал эту свою точку зрения и в своем написанном в октябре 1902 года письме к лорду Робертсу, в котором он анализировал причины неудачи боевой операции против буров, которую проводил 17-й уланский полк, которым командовал его хороший друг, в ту пору подполковник Дуглас Хейг.


        «Лично я считаю, что очень жаль, что в той операции кавалеристы 17-го не воспользовались саблями. У меня нет никаких сомнений, что тогда бы они перешли в атаку, и даже случись им потерять несколько человек, они все равно смогли бы отбросить противника, вместо того чтобы давать ему повод к наступлению… с тех пор как я прибыл в эту колонию, это не первый случай, когда кавалерия страдает от отсутствия оружия для атаки в конном строю».


       Остается тайной, что могут сделать солдаты с саблями там, где не смогли добиться успеха солдаты с магазинными винтовками (за исключением, пожалуй, внезапной атаки лавой на не ожидающего ее или на деморализованного противника). Однако все время своей службы в качестве главнокомандующего в Олдершоте Френч так и остался убежденным сторонником arme blanche. Казалось, он не замечал происходившего в те времена стремительного развития военной техники и посвящал всего себя делу пропаганды и обучения таким методам боевых действий, которые, без всякого сомнения, были устаревшими. В этом отношении он показал себя человеком зашоренным и отставшим от времени; это только молодым офицерам дозволяется вздыхать по славным подвигам прошлого; предполагается, что офицеры высшего состава дальновидны и готовят своих солдат к грядущим войнам. Кроме того, Френч не разделял мнения своих начальников, выраженного в директиве, согласно которой при повышении преимущество отдается офицерам, окончившим штабной колледж. Френч не имел подготовки поданному курсу, и для него опыт его собственной службы и продвижения по служебной лестнице служили доказательством того, что и без штабной подготовки офицер может хорошо и грамотно справиться с высшим уровнем командования войсками.

       Еще более значительными оказались споры по поводу боевой подготовки кавалерии. Сын фельдмаршала майор Джералд Френч в своей книге «Жизнь фельдмаршала сэра Джона Френча» («Life of Field Marshal Sir John French») упоминает эту полемику, которой были заняты высшие умы армии в годы перед Первой мировой войной:


        «С тех пор как окончилась англо-бурская война, не прекращались бурные споры, касающиеся реформы в боевой подготовке кавалерийских войск. Одна сторона… утверждала, что огнестрельное оружие приобрело большее значение, чем холодное… и что в будущем огневая подготовка будет играть ведущую роль в общей подготовке солдата-кавалериста. Другая сторона оставалась верной сабле и пике и в бою полагалась на ошеломляющее действие внезапной кавалерийской атаки, соглашаясь при этом, что умение обращаться с винтовкой тоже не должно быть оставлено без внимания.

        Мой отец был ярым поборником последней концепции… и упорно боролся против любых стремлений превратить кавалерию в конную пехоту».


       Затем следуют страницы переписки Френча с его руководством в военном министерстве, которую он вел все годы своей службы в Олдершоте. Во всех письмах Френч, забыв болезненные уроки англо-бурской войны, восхвалял преимущества сабли и пики, а также кавалерийской атаки сомкнутым строем и не жалел сарказма для практики ведения боевых действий, в которой кавалеристы оставляют своих коней и, вооружившись винтовкой, ведут бой в пешем строю.

       Подобное упрямство и нежелание считаться с очевидными фактами свидетельствуют о том, что Френч не был тем военачальником, на которого можно было возложить верховное командование в войне, которая, какие бы эпитеты ей ни присваивали, несомненно, не была похожей ни на одну из войн, которые пришлось вести Великобритании, начиная с Крымской или даже столетием раньше — с наполеоновских войн. Убежденности Френча в том, что традиционное назначение кавалерии должно оставаться неизменным, суждено было в первые же недели начавшейся кампании повлиять на его отношение к одному из командиров, подчиненных ему.

       Теперь, когда все вышеприведенное сказано, можно до некоторой степени и посочувствовать фельдмаршалу Френчу. Он был направлен воевать в страну, о которой у него не было никаких представлений, действовать вместе с союзниками и против противника, которые имели в своем распоряжении армии, гораздо большие, чем любые соединения, которыми когда-либо приходилось командовать ему. У него также не было опыта управления и такими силами, как БЭС, какими бы малыми они ни казались в сравнении с французской и немецкой армиями. Его можно сравнить с администратором, который имеет опыт, достаточный для управления небольшим концерном, и которого судьба заставила управлять огромной международной компанией. И на самом деле, ни один офицер армии Великобритании не имел соответствующего опыта для действий в подобных условиях, но у тех, кто пришел на смену Френчу на уровне руководства армией и ее штабом, было время учиться и прокладывать дорогу к высшим постам. Что же касается Френча, то его просто очертя голову бросили на эту роль, и не стоит удивляться, что она оказалась ему не по силам.

       Френч оставил службу в Олдершоте в 1907 году, когда его пост был передан генерал-лейтенанту сэру Орасу Смит-Дорриену, а сам он стал генерал-инспектором вооруженных сил Великобритании. В этой своей должности в 1910 году он посетил Канаду с целью инспекции ее войск. В 1911 году Френч стал генерал-адъютантом нового короля Георга V, который в том году сменил на троне своего отца короля Эдуарда VII. В этом же году Френч в качестве гостя кайзера Вильгельма II был приглашен посетить летние маневры германской армии, а в 1912 году, уже будучи генералом армии, он стал начальником имперского Генерального штаба — фактическим главою всей британской армии Великобритании[21] и военным советником кабинета министров.

       Казалось, Френчу самой судьбой уготовано получить все почести, какие только может даровать его профессия, и в 1913 году он получает чин фельдмаршала. А потом, в марте 1914 года, возникает Куррахский кризис, что приводит к краху профессиональной карьеры фельдмаршала.

       Весной 1914 года Ирландия стала окончательно склоняться к гомрулю, то есть к самоуправлению в составе Британской империи, и к независимости от Англии, которой так долго добивалось большинство ее граждан-католиков. Однако тут существовала одна проблема. Возглавляемые сэром Эдвардом Карсоном протестанты из северной провинции Ольстер были полны решимости противодействовать введению гомруля, и, объединившись в организацию «Ольстерские добровольцы», они стали ввозить контрабандой винтовки и боеприпасы, чтобы в случае необходимости выступить с оружием против захвата власти католическим большинством на юге. Правительство Великобритании, в свою очередь, тоже было полно решимости провести через парламент закон о самоуправлении, и в марте 1914 года кавалер Креста Виктории бригадный генерал Губерт Гоф, который командовал 3-й кавалерийской бригадой, расквартированной в лагере Куррах около Дублина, получил телеграмму, предписывающую ему раздать своим солдатам винтовки и боевые патроны и быть готовым к маршу на Белфаст с целью остановить добровольцев Карсона и подавить любые очаги беспокойства, короче — сделать все, чтобы гомруль вступил в действие.

       21 марта, на следующий день после получения телеграммы, на военном совете в Дублине было принято решение, согласно которому любой офицер родом из Ольстера, который не имеет желания принимать участие в этой попытке принудить протестантов к подчинению, может уйти в отпуск до тех пор, пока не окончится этот кризис. В то же время любой другой офицер, который намерен противодействовать проведению этой операции, должен поставить в известность свое руководство и подать прошение об отставке. Следствием подобного решения было то, что практически все офицеры 3-й кавалерийской бригады подали эти прошения. Внезапно правительству Великобритании стало более чем просто ясно, что армия не повернет оружия против протестантов и не поддержит никакую попытку запугать их. Офицеры были совершенно правы в этом своем решении. Солдаты должны выполнять все приказы, которые не противоречат закону. Однако приказ, требующий принудить своих сограждан к повиновению гражданам другой страны, — а согласно положениям данного закона о самоуправлении Ирландия фактически становилась таковой, — это не тот приказ, который они обязаны исполнять.

       Последовали долгие прения, которые завершились тем, что правительство поручило военному министру полковнику Джону Сили, который был армейским офицером и одновременно членом парламента, уверить кавалеристов, что «в то время, как правительство сохраняет за собой абсолютное право использовать любые военные силы государства в любой точке королевства, включая и Ирландию, оно не намерено воспользоваться этим своим правом для подавления политической оппозиции политике или принципам Закона о местном самоуправлении».

       Бригадный генерал Гоф, который сам был уроженцем Ольстера, отнесся к этим уверениям как к выдумке и написал пояснение, которое он приложил к этой декларации правительства и в котором он так излагал свое собственное видение проблемы: «Насколько я понимаю, изложенное в последнем параграфе означает, что войска, находящиеся под нашей командой, не будут призваны принуждать Ольстер подчиниться Гомрулю и что в этом мы можем уверить наших офицеров». Затем бригадный генерал показал написанное своему соотечественнику Френчу, который согласился с такой трактовкой вопроса и поставил на документе свою подпись вместе со словами: «Я понял документ так же. Дж. Ф., начальник имперского Генерального штаба», после чего данное мнение было утверждено полковником Сили. После этого офицеры-кавалеристы взяли назад свои заявления. Однако правительство отказалось признать и поправку Гофа, и согласие с ней, выраженное Френчем. После этого сэру Джону, его политическому руководителю Сили, а также генерал-адъютанту армии сэру Джону Иворту ничего не оставалось сделать, как подать в отставку, а Гоф стал вызывать резкую антипатию у некоторых вестминстерских политиков. Куррахский кризис очень обеспокоил французов и послужил поводом для большого ликования в Германии.

       Куррахский кризис вызвал сильный всплеск общественного негодования. Более того, казалось, что тогда, в марте 1914 года, за пять месяцев до начала Первой мировой войны, карьере Френча положен конец. Но британские фельдмаршалы сохраняют свое звание пожизненно, и когда в конце июля на горизонте встала война, Френч был призван к исполнению своих обязанностей, и ему было сообщено, что в случае войны он будет назначен главнокомандующим Британскими экспедиционными силами.

       Все это не заставило себя ждать. 14 августа 1914 года фельдмаршал сэр Джон Френч и его штаб погрузились на борт крейсера «Сентинел» военно-морского флота Великобритании, и в 17 часов 30 минут того же дня фельдмаршал прибыл в Булонь, где он встретится с величайшим из вызовов, брошенных ему когда-либо в течение всей долгой и выдающейся карьеры.

       После того как была объявлена война Германии, правительству Великобритании потребовалось знать дела и намерения их французских союзников. Поэтому в ответ на запросы британской стороны Франция направила в Англию военную миссию, возглавляемую полковником Юге, офицером, который раньше был военным атташе при посольстве Франции в Лондоне. Юге был знаком с высшим военным руководством Великобритании, он хорошо говорил по-английски, но назвать его великим почитателем постановки военного дела в Великобритании было нельзя. Имя полковника Юге появляется во множестве мемуаров, посвященных событиям 1914–1915 годов, и не в последнюю очередь из-за того, что его приезд во Францию привел к большой перебранке между лордом Китченером и генерал-майором Генри Вильсоном, заместителем начальника штаба фельдмаршала Френча.

       Если бы Генри Вильсон не был такой яркой личностью, его вполне достоверно можно было бы называть éminence grise[22] — серым кардиналом Френча. Джон Террейн писал, что если большую ответственность и большой объем работ френч был готов возложить на своего начальника штаба, генерал-лейтенанта сэра А. Мюррея, то в части новых решений он гораздо больше полагался на Вильсона. И на самом деле, у последнего никогда не было недостатка в идеях, правда, у него еще была идея фикс, заключавшаяся в том, что все военные усилия Великобритании должны быть тесно переплетены, если не совсем подчинены, с военными усилиями Франции.

       Генри Вильсон был типичным франкофилом и очень интересным человеком. Родившийся в 1864 году в Ирландии, он был потомком английской семьи, переселенной в Ирландию во времена короля Карла II с целью укрепления «протестантского доминирующего влияния». Будучи ребенком, Генри рос под постоянным присмотром сменявших друг друга гувернанток-француженок, и они привили ему любовь ко всему французскому и научили прекрасно владеть французским языком. Однако в других дисциплинах он преуспел в гораздо меньшей степени, и хотя Генри посещал две очень хорошие общедоступные школы в Мальборо и Веллингтоне и имел желание получить профессию военного, он не менее пяти раз проваливался на вступительных экзаменах и в Сандхэрсте, и в Вулвиче.[23] В конце концов он поступил в армию «по черному ходу», получив офицерский патент в ирландской милиции (милиция тогда выполняла примерно ту же самую роль, что и Территориальные войска в более позднее время).

       Так или иначе, в 1884 году Вильсон был назначен в стрелковую бригаду и послан в 1-й батальон в Индию, и здесь он принимал участие в военной кампании в Бирме в 1887 году. Здесь однажды на него напал дэкойт (вооруженный бандит), Вильсон был ранен, и его лицо навсегда осталось обезображенным шрамом… а нужно учесть, что он и так не был красавцем. Шутливая телеграмма, посланная коллегой-офицером по адресу: «Самому безобразному офицеру британской армии, казармы Виктории, Белфаст», нашла Вильсона без труда. Генри Вильсон обладал безграничным ирландским очарованием, он был полон жизни (что было видно из его любви ко всякого рода розыгрышам) и, поскольку он был хорошим солдатом, пользовался расположением как однополчан-офицеров, так и своих солдат. Однако сложности с продвижением по служебной лестнице у него возникали не от недостатка способностей, а из-за его характера. После первых трудностей, связанных с поступлением на службу, Вильсон последовательно поднимался по армейской служебной лестнице. В 1892 году он учился на штабном колледже, где вместе с ним занимались такие будущие генералы Первой мировой войны, как Роулинсон, Сноу и Гамильтон. Здесь Вильсон слушал курс военной истории и тактики, который преподавал офицер с отличной репутацией — майор Дж. Р. Гендерсон, и принимал участие в «штабных учениях» (ранней разновидности штабных тактических маневров, проводящихся без привлечения личного состава частей и подразделений), во время которых можно было проводить теоретическую проработку различных форм и тактики ведения боевых действий. Во время учебы на штабном факультете он также сделал первую из своих многочисленных поездок по местам сражений франко-прусс кой войны.

       После окончания курса Вильсон вместе с Роулинсоном, который теперь стал его близким другом, совершил еще одно путешествие по местам сражений и после этого был направлен в Департамент разведки армии, а эта работа вновь привела его во Францию для согласования вопросов с французским командованием. В одной из такой поездок Вильсона сопровождал капитан а’Кор. Позднее он стал военным корреспондентом газеты «Таймс», подписывавшим свои сообщения псевдонимом «полковник Репингтон», а также еще одним из близких друзей Вильсона. Затем Вильсон был назначен бригадным майором во 2-ю пехотную бригаду, и в 1899 году он вместе с ней отправился на англо-бурскую войну.

       В Южной Африке ему довелось много раз участвовать в боевых действиях. Он воевал при Колензо, на реке Моддер и Спайон-Коп, и его наблюдения за ходом боев и всей кампании в целом оказались и аккуратными, и содержательными. Очень скоро ему стало ясно, что генерал сэр Рэдверс Баллер, который командовал войсками, пока в 1900 году его не заменил на этом посту лорд Робертс, не справлялся с возложенной на него задачей, что, кстати, отмечал и сам Баллер. Но Вильсон при этом обратил внимание на то, что многие другие английские генералы в равной степени тоже уступали командирам буров. Вот запись в дневнике Вильсона, сделанная в 1900 году, во время неуклюжих, но многократных попыток Баллера деблокировать осажденный Ледисмит:


        «Прошло ровно два месяца с тех пор, как мы пришли сюда, и в течение этого времени мы много и упорно сражались, несли тяжелые потери, много передвигались, но так и не подошли к Ледисмиту. И в этом нет вины наших войск. Все наши беды происходят по двум причинам. Во-первых, у нас только четверть необходимых нам войск, а во-вторых, у нас плохой генералитет. Не хочу сказать, что Наполеон мог бы пробиться, не имея достаточного количества войск, однако из-за плохого командования наши потери гораздо больше, чем они могли бы быть, и это — на совести нескольких генералов».


       Начальник Вильсона, генерал-лейтенант высокочтимый сэр Невилл Литтлтон вспоминает, каким был Вильсон в то время:


        «Высокое мнение, которое сложилось у меня о нем в Олдершоте, еще больше укрепилось у меня во время гораздо более трудных испытаний на полях сражений в Южной Африке. Я думаю, что в трудных условиях, преобладающих в Натале, наиболее замечательной чертой характера Вильсона была его неизменная бодрость духа. Ничто не могло привести его в угнетенное состояние, для каждого у него была наготове шутка, однако „паяцем“ его назвать было никак нельзя. Он ревностно относился к своим обязанностям и в лагере, и во время действий на местности… и по сути дела „зеленая палаточка на холме“, как тогда все называли мой штаб, была единственным веселым местом в этой мрачной обители Войны».


       Наверное, в то время личная оценка, данная Литтлтоном, была верной, однако с течением лет преобладающей чертой в характере Вильсона стала страсть к интриге, или «озорство», как он сам называл это. Человек, который заслужил такие почести, продемонстрировал обладание таким здравым смыслом и такими полезными способностями, должен «продвигаться» и удостаиваться не только высоких чинов, но также и высоких постов. Однако Вильсона, хотя последний и стал в конце концов фельдмаршалом и главой имперского Генерального штаба, во время Первой мировой войны избегали назначать на высшие командные посты действующей армии. Благодаря своему пристрастию к интриганству Вильсон приобрел множество врагов, и даже его друзья относились к нему настороженно. Вильсон относился к такому типу людей, которых нужно постоянно держать чем-то занятыми, потому что если у него появлялось свободное время, он тут же использовал его, чтобы раздуть какую-нибудь сплетню или возмутить спокойствие. Однако в то время все шло хорошо. Вильсон стал военным секретарем при лорде Робертсе, который пришел на смену Баллеру в Африке, а в 1901 году, по возвращении в Англию, он был направлен в секретный отдел, зачислен в резерв на звание подполковника и стал офицером, назначенным на повышение.

       После своего возвращения из Южной Африки Вильсон успешно продвигался по служебной лестнице, и звания следовали одно за другим. Он сыграл видную роль в перестройке армии, которая последовала за англо-бурской войной, и поддержал все изменения и реформы, последовательно проводимые военными министрами, включая создание Холдейном Генерального штаба. В период с 1907 по 1910 год Вильсон занимал должность начальника штабного колледжа, и тогда он еще раз съездил во Францию, где нанес визит вежливости своему коллеге генералу Фердинанду Фошу, который занимал такую же должность, как и он, во французской Высшей военной школе Генерального штаба.

       Это была судьбоносная встреча. Справедливо будет сказать, что Вильсон просто влюбился в Фоша, оказался полностью очарован им, и это впечатление осталось у него на всю жизнь. Приглашенный на беседу после ланча, Вильсон во второй половине дня приехал снова, чтобы продолжить разговор. На следующий день он вновь навестил Фоша, а позже он заявил, что это были встречи родственных душ. «Мнение Фоша о возможном броске немецких войск через Бельгию полностью совпадает с моим, — записал он в своем дневнике, — и в этом отношении особую важность приобретает линия Верден — Намюр».

       Первая встреча имела место в декабре 1909 года; в середине января 1910 года Вильсон вновь едет в Париж. В мае того же года Фош наносит визит Вильсону в Кемберли, а в июне последний вместе с Фошем отправляется на маневры личного состава Военной школы. С этого времени их отношения становятся более прочными, с частыми визитами той и другой стороны и с постоянной перепиской. Однако нет никакого сомнения, что в этих теплых и крепнущих день ото дня отношениях роль наставника принадлежала Фошу, а Вильсон оказался в роли его адепта. Находясь в военном министерстве, Вильсон говорил всем и вся, что «когда дело дойдет до серьезной войны, этот парень — Фош — должен будет командовать союзными армиями», а также делал все, что было в его силах, чтобы ввести Фоша в высшие военные и политические круги Великобритании и подчеркнуть несомненную компетентность Фоша в глазах его британских коллег.

       Фердинанд Фош родился в 1851 году. В 1871 году, будучи студентом, он видел, как император Франции Наполеон III, потерпев поражение, проезжал через Мец. Однако сам Фош большую часть своей военной карьеры был не строевым офицером или командиром полка, а скорее военным теоретиком и мыслителем. Он являлся человеком прочных убеждений, который считал, что в любом сражении самую главную роль играют характер и воля военачальников, участвующих в нем, что победа достанется тому солдату, который не признает возможности поражения. Фош верил в «волю к победе». Если она есть, а в придачу к ней штыки и скорострельные пушки калибра 75 мм, тогда ничего невозможного нет. Он написал книгу по теории ведения боя — свои «Законы войны» («Principes de la guerre»), в которой подробно излагались его воззрения на характер военных действий. Содержащиеся там идеи оказали глубокое влияние на французскую военную мысль перед Первой мировой войной, в особенности после того как Фош нашел базу для их реализации, работая с 1894 по 1911 год в Высшей военной школе, сперва в качестве профессора стратегии, а позже (с 1907 по 1911 год) начальника.

       К счастью, Фош был не только теоретиком. Он хорошо разбирался в стратегии и всесторонне знал военное дело, понимал значение материально-технического снабжения и необходимость эффективного сочетания всех родов войск. Правда, и у него были свои ошибки. В 1910 году Фош заявил, что «аэроплан как вид спорта — прекрасная вещь, но в военных целях он бесполезен». Подобно всему высшему военному командованию Франции, за исключением, пожалуй, только Петэна, он был поклонником философии массированного удара (atlaque a outrance) и играл главную роль в разработке Плана XVII — французской схемы, предусматривающей в случае начала войны нанесение по Германии массированного удара всеми силами армии. При этом Фош самоуверенно полагал, что эта война будет короткой. Когда война началась, Фош командовал в Нанси XX корпусом — знаменитым «Железным корпусом» французской армии. Здесь Фош показал себя упорным, не знающим усталости боевым командиром. Правда, вскоре ему пришлось оставить этот пост и взять на себя командование 9-й армией. В это время он поддерживал тесный контакт со своим старым другом Генри Вильсоном.

       После того как Вильсон оставил штабной факультет, он был назначен руководителем отдела военных операций военного министерства. Этот отдел непосредственно занимался проведением военных операций за пределами Великобритании. Вильсон не делал секрета из того, что главной его целью являлась разработка планов, которые объединили бы действия БЭС с действиями французов. Он разрабатывал программы и графики движения, в соответствии с которыми БЭС будут стремительно переброшены из Великобритании на свои позиции на левом фланге французских войск. С точки зрения британского правительства переговоры, которые вел Вильсон с французами, были не более чем «предварительными», исследованием открывающихся возможностей; что же касается Вильсона и французского верховного командования, то они рассматривали их как признак верности Великобритании своим обязательствам.

       Хотя оно проводилось без официального указания, 1914 год показал, что это планирование совместных операций было полезным. Официально британское правительство не заключало никакого союза, направленного в поддержку Франции, и оно не сделало этого и тогда, когда в 1914 году началась война. Сам факт некоего молчаливого соглашения, что Великобритания может направить войска во Францию, обязан своим существованием деятельности Вильсона в последние предвоенные годы. Последний же видел себя архитектором здания франко-британского взаимопонимания, а после начала войны, конечно же, — главным действующим лицом, поскольку он оказался единственным человеком в Великобритании, кто в действительности знал, к чему идет дело.

       Вильсон и так уже был возмущен намерением Китченера сократить численность БЭС, а когда 1 августа, в день, когда Германия объявила войну Франции, Великобритания, в свою очередь, не объявила войну Германии, он и вовсе пришел в замешательство. По его представлению, Великобритании следовало в этот же день объявить мобилизацию и с этого дня идти нога в ногу с темпами французской мобилизации. А теперь получалось так, что Англия плетется в хвосте и подводит la belle France («прекрасную Францию»). Вильсон в своем дневнике так комментирует происходившее 5 августа заседание кабинета министров по военному вопросу: «Историческая встреча великих людей, в основном совершенно не разбирающихся в обсуждаемой теме». Видно, он забыл, что эти «великие люди» являются либо его политическими руководителями, либо высшим военным руководством, что и заставило его впасть в ошибку, когда в Лондон приехал французский эмиссар, полковник Юге.

       Юге прибыл в Лондон во второй половине дня 6 августа, и он сразу же попал к Вильсону. У них состоялся долгий разговор в кабинете Вильсона, после которого Юге сразу же отправился в Париж. К этому времени весть о его приезде достигла Китченера, и тот послал за Вильсоном и потребовал объяснений, почему последний счел для себя возможным вести переговоры с представителем французского правительства, вместо того чтобы доставить в кабинет военного министра. Негодование Китченера стало еще большим, когда оказалось, что Вильсон рассказал Юге обо всем, что говорилось на заседании Кабинета министров 5 августа и уверил того, что в воскресенье 9 августа БЭС начнут пересекать Ла-Манш. Вильсон завершает свою запись в дневнике по поводу 5 августа следующими словами: «Я отвечал, не выбирая выражений, поскольку не допускаю, чтобы он запугивал меня, в особенности если при этом он несет такую чушь, он намеревается отправить войска из Олдершота в Гримсби, внося таким образом страшную путаницу в наши планы». Под «нашими планами» мы, очевидно, должны подразумевать те планы, которые Вильсон совместно с французами старательно готовил перед войной.

       Коллуэлл, биограф Вильсона, не скрывает своего убеждения, что в данном случае объект его повествования был совершенно не прав. Фельдмаршал Китченер был военным министром, более того, он хорошо знал французский язык. Естественно, что Китченер желал встречи с Юге, и он имел все права на это без какого бы то ни было вмешательства со стороны Генри Вильсона. Отношения последнего с Китченером стали складываться не в лучшую сторону, и с тех пор они служили поводом для возникновения конфликтов между этими людьми. Это обстоятельство также предвещало, что во всех вопросах об участии Франции в войне Вильсон будет проводить свою линию и настаивать на своих решениях, а также на решениях Френча перед своим начальством и коллегами в Англии. И не в последнюю очередь перед всегда восприимчивым к чужому мнению фельдмаршалом сэром Джоном Френчем.

       До определенного предела подчеркнутое франкофильство Вильсона не было отрицательным явлением. Великобритания и Франция были союзниками, и было очень важно, чтобы происходил обмен мнениями политического и военного руководства обеих стран, чтобы их войска взаимодействовали между собой и чтобы их планы были согласованными. Все дело было в том, что Вильсон вышел за этот предел, и его действия, исполненные, несомненно, самых благих намерений, не всегда были полезными для командования британской армии, у которого и без того было немало трудностей в отношениях с новыми союзниками.

       Прибыв во Францию вечером 14 августа, фельдмаршал Френч и его штаб отправились в Париж. Здесь во второй половине дня 15 августа фельдмаршал был принят президентом Франции Раймоном Пуанкаре и военным министром Мессими. Наследующий день он отправился в Витри-ле-Франсуа — во французский Генеральный штаб (GQG), где он в первый раз встретился с французским главнокомандующим генералом Жоффром.

       Как записал Френч в своем дневнике, его первое впечатление о Жоффре было, «что это — человек с сильной волей и решительный, вежливый и внимательный, но твердый и последовательный в своих решениях и целях, которого нелегко переубедить или заставить свернуть с избранного пути… Все это были мои первые впечатления, но все, что я тогда подумал о генерале Жоффре, нашло более чем убедительное подтверждение в течение тех полутора лет жестоких сражений, которые мы вели вместе с ним. История назовет его одним из исключительно великих полководцев. Задача, вставшая перед ним, была чудовищной, но с какой доблестью он принял вызов, брошенный ему» («Life of Field Marshal French», pp. 204–205).

       На самом же деле история не была особо щедрой по отношению к генералу Жоффру. В этом — еще один пример ее несправедливости по отношению к генералу Первой мировой войны, который с первых ее дней и до ухода с поста двумя годами позже, вне всякого сомнения, был одним из самых влиятельных военачальников в армиях союзников; который был человеком, спасшим французское государство и таким образом, хотя это небесспорно, всю Европу от катастрофы первых месяцев войны.

       Жозеф Жак Сезар Жоффр родился в 1852 году в деревне Ривсальте, расположенной у подножья Французских Пиренеев. Он рос в небогатой многодетной семье, и его отцу, который был бондарем, приходилось кормить одиннадцать человек детей. В 1870 году, когда Жоффр был еще только курсантом, ему пришлось стать канониром при пушке, которая вела огонь по частям прусской армии. И в 1871 году во время осады Парижа Жоффр продолжал службу в артиллерии. Однако еще до того как в 1873 году его направили в Индокитай, который находился под властью Франции, он перешел в инженерные войска.

       Военная служба Жоффра проходила в основном в колониях Французской империи. Он принимал участие в экспедиции в Тимбукту в 1894 году, а после, до того как в 1904 году его назначили главой Инженерного корпуса, Жоффр служил в Мадагаскаре. Затем он постарался перейти на командные должности, и с 1906 по 1910 год Жоффр командовал сперва пехотной дивизией, а затем армейским корпусом. В 1910 году он стал членом Военного совета Франции, а в 1911 — главою французского Генерального штаба. На этой своей должности он ввел всеобщую воинскую повинность с продолжительностью срока службы три года, форсировал работу по строительству оборонительных сооружений, которая тогда велась вдоль восточных границ Франции, и с помощью генерала де Кастельно довел до конца проработку деталей Плана XVII. Глава Генерального штаба являлся фактически главнокомандующим французской армии, и в этой своей роли Жоффр преуспел гораздо меньше.

       Что же касается его характера, то в нем проступали различные черты. Современный историк описывает Жоффра как «человека безграничного терпения, огромной силы, великой храбрости и такой выдержки, что, казалось, будто у него нет нервов. Сам он не принадлежал к людям с большим интеллектом, но они всегда имелись в его окружении, и Жоффр всегда прислушивался к их мнению» (Джон Хасси, письмо к автору, 1997 год). Однако единственным качеством, которое вызывало наибольшее изумление его современников, был необыкновенный аппетит Жоффра. Он поглощал раблезианские обеды, за которыми обычно следовал длительный сон, и горе было и офицеру, и посыльному, который осмеливался нарушить любой из этих процессов, даже если речь шла о каком-то жизненно важном сообщении. Элистар Хорн в своей книге «Цена славы» («The Price of Glory») характеризует Жоффра как «настоящего чревоугодника, человека, который скорее думает желудком, нежели головой».

       До войны Жоффр не занимался вопросами стратегии. И в годы, последовавшие за перемирием, тоже не ожидалось, что он проявит интерес к тому, как велась война. В основе его великого вклада в победу и в спасение французского государства в первые месяцы войны лежит то, что с достаточным основанием может быть названо «звериным чутьем» — инстинктивным пониманием положения дел на поле боя, поразительным спокойствием и упрямым нежеланием впадать в панику. Чем более неблагоприятными были сведения с фронта, тем ярче проявлялись эти качества Жоффра. Спокойный, временами суровый характер Жоффра, его стремление не позволять событиям изменять что-то в принятых им решениях — это было то, что спасло его страну от катастрофы, когда летом 1914 года немецкая военная машина смела границы Франции и вести с фронтов были, конечно же, очень плохими.

       Трудно сказать что-либо определенное об отношении Жоффра к коллегам и к подчиненным, хотя он мог без всякой пощады уволить любого генерала, который не оправдал его надежд. Вскоре после прибытия во Францию фельдмаршалу Френчу довелось не согласиться с мнением Жоффра, заключавшимся в том, что генерал Ланрезак, командующий французской 5-й армией, позиции которой располагались на правом фланге БЭС, был одним из прекраснейших офицеров в армии Франции. Прямо из Витри-ле-Франсуа Френч отправился в Ретель, в штаб-квартиру Ланрезака, для участия во встрече, которая должна была в значительной степени повлиять на судьбу БЭС в предстоящие дни. В своем дневнике Френч отмечает, что Ланрезак был «крупным мужчиной с громким голосом и манерами, которые не производили впечатления своей учтивости». Последнее замечание явно может быть истолковано как недооценка манер Ланрезака, поскольку последний вел себя в высшей степени грубо на первой встрече двух командующих.

       Дело было 17 августа, и генерал Ланрезак был очень встревожен. Нужно сказать, что у него на это были все основания. Армия Франции строилась с расчетом на выполнение директив Плана XVII, которые требовали, чтобы четыре из пяти французских армий, в составе которых числилось 800 000 человек, через Эльзас и Лотарингию хлынули в самое сердце Германии, имея целью расчленить германскую военную машину еще до того, как она начнет действовать.

       Предполагалось, что французские 1-я и 2-я армии нанесут свой удар к югу от города Мец и через посредство 3-й армии соединятся с 5-й армией Ланрезака севернее этого города, а 4-я армия в это время будет находиться в резерве. План XVII начал воплощаться в жизнь, но Ланрезака не покидало устойчивое впечатление, что на северном участке фронта возникает нечто опасное и оно несет угрозу левому флангу его армии, расположенному вдоль бельгийской границы по рекам Самбра и Маас. Поскольку британская армия не отмобилизовалась одновременно с французской 1 августа и в силу этого БЭС не прибыл и не занял позиции слева от армии Ланрезака, ее левый фланг в то время как бы «висел в воздухе». Если не считать французской кавалерийской дивизии и некоторых частей Национальной гвардии, в пространстве между левым флангом Ланрезака и побережьем Ла-Манша вообще не было никаких войск. И в этом Ланрезак винил англичан.

       И хотя Жоффр и разрешил ему на тот случай, если есть хоть какое-то основание для его страхов, перестроить порядки некоторых из частей по берегу Самбры, Ланрезак так и не смог убедить Жоффра или кого-либо еще в Генеральном штабе, чтобы те обратили внимание на его опасение, что германские войска, которые в этот момент буйствуют, проходя через Бельгию, имеют намерение окружить левый фланг Пятой армии. Ланрезак не получил никаких подкреплений, и поэтому он был вынужден ослабить свой центр, для того чтобы усилить левый фланг маневром, именуемым «перенесение центра тяжести на фланг». Англичане по-прежнему не появлялись, и это обстоятельство постоянно вызывало у него новые приступы раздражения. Поэтому, когда Френч и его штаб прибыли в расположение штаб-квартиры 5-й армии, они встретили очень холодный прием. Они вышли из своих автомобилей, и начальник штаба армии Ланрезака приветствовал их следующими словами: «Ну вот и вы наконец. Давно пора… Если бы нас здесь разбили, это было бы благодаря вам».

       К счастью, он сказал это по-французски. Поскольку языковые познания фельдмаршала Френча были крайне ограниченными, только Генри Вильсон и лейтенант Эдвард Спирс, английский офицер связи при французской 5-й армии поняли сказанное. Несмотря на языковый барьер, Френч и Ланрезак ушли в боковую комнату для беседы без переводчика, но тут же вернулись обратно, поскольку им стало ясно, что понять друг друга они не в силах. Тогда генералы развернули карту, а французский штабной офицер стал докладывать обстановку, и из его доклада следовало, что части германской армии вышли на берега Мааса. Френч нашел Маас на карте и, указав пальцем на один из мостов в районе Ги, спросил Ланрезака на своем ломаном французском, что, по его мнению, здесь делают немцы. Ланрезак ответил, что, по его, мнению немцы пришли сюда половить рыбу.

       Фельдмаршал не до конца понял его ответ, но он почувствовал его ироническую интонацию, и ему стало ясно, что Ланрезак отвечает ему с сарказмом и в оскорбительном тоне. Подобно многим французским офицерам, Ланрезак не испытывал особой симпатии к англичанам, а армию Великобритании считал дилетантской. Он не видел необходимости в том, чтобы изменять своей привычке и быть вежливым по отношению к союзникам своей страны. Атмосфера в штабе накалилась, и через несколько мгновений Френч коротко попрощался и уехал. «Я уехал из штаб-квартиры генерала Ланрезака с убеждением, что главнокомандующий (генерал Жоффр) переоценил его способности».

       Последствия этой встречи были более чем просто печальными. В свете тяжелых боев, которые ожидали их, было очень важно, чтобы эти две армии — 5-я армия Ланрезака и БЭС — тесно взаимодействовали друг с другом. Однако у генералов, командующих этими армиями, уже сложилось неблагоприятное впечатление друг о друге, и Френч не испытывал особого желания встречаться с Ланрезаком еще раз. Он поспешил в Ле-Като, где в ту пору шла работа по развертыванию его собственной штаб-квартиры. Там он будет работать в окружении своих собственных офицеров, людей с хорошим воспитанием, людей, которые знали о войне больше, чем любой высокомерный выскочка-француз.

       Однако когда Френч прибыл в Ле-Като, его ждали там плохие новости. В поезде около Амьена у одного из его офицеров и близкого друга, командующего II корпусом генерал-лейтенанта сэра Джеймса Грирсона, случился сердечный приступ, от которого он умер. Нужно было присылать нового командующего и делать это быстро, поскольку уже подходили передовые батальоны БЭС и длинные колонны войск — пехоты, кавалерии и артиллерии — потекли по мощеным дорогам Франции и стали группироваться вокруг Ле-Като, перед тем как начать выдвижение к бельгийской границе. В силу этого фельдмаршал послал запрос, чтобы генерал-лейтенант сэр Герберт Плюмер как можно быстрее прибыл из Англии и взял на себя командование II корпусом.

       Ожидая прибытия своего нового подчиненного, френч провел совещание в Ретеле, в процессе которого он обрисовал текущее положение дел, насколько оно самому ему было известно, генерал-майору Эдмунду Алленби, командующему единственной кавалерийской дивизией БЭС, и генералу Хейгу из I корпуса. Большая часть сведений, которые он сообщил им, поступала к нему от французов через посредство Генри Вильсона. Главным в этих сведениях было то, что примерно пять германских корпусов готовы пересечь северную французскую границу на линии между Брюсселем и Живе. Это была только часть сил, развертываемых там, но даже и в этом случае тот факт, что немцы концентрируют свои силы на севере, казалось, никоим образом не служил для Жоффра поводом для ненужного беспокойства. Мало что могло служить для него поводом для беспокойства, но в данном случае обычное для «папы Жоффра» спокойствие стремительно вело его к ошибке.

       18 августа он пришел к заключению: «К северу от Мааса противник может использовать лишь часть сил своего правого крыла. Тогда как его центр испытывает фронтальное давление наших 3-й и 4-й армий, оставшаяся часть северной группировки его войск может искать способ ударить во фланг нашей 4-й армии». При подобной оценке ситуации Жоффр выглядит человеком, убежденным, что Мольтке был таким же горячим поклонником Плана XVII, как и он сам, и что немецкий генерал развертывает свои силы на севере с единственной целью нанести удар по флангу французских армий, в то время как эти армии продвигаются на восток. Предположение, что на самом деле германское командование изготавливалось нанести с территории Бельгии сильный удар по Франции, направленный на запад, не пришло в голову Жоффру. Он говорил Ланрезаку, что объединенные силы БЭС и бельгийцев «вполне способны разделаться с германскими силами к северу от Мааса и Самбре» — весьма оптимистический прогноз, учитывая большую численность сконцентрированных там войск противника. Поскольку другой информации у него не было. Френч держался такого же мнения, и он принял решение повести свои войска на север, как только будут завершены их сбор и формирование.

       20 августа было знаменательным днем на всех участках зарождающегося Западного фронта. В этот день немецкая 1-я армия вошла в Брюссель. В этот же день самолеты-разведчики Королевского летного корпуса доложили о больших колоннах немецкой пехоты и артиллерии, движущихся прямо на британский сектор фронта. Генри Вильсон, ответственный за оперативную работу в штаб-квартире Френча, подверг сомнению достоверность полученных разведданных. Он заявил, что сведения летного корпуса «несколько преувеличены… только несколько отрядов конной пехоты или егерей (то есть легкой пехоты, посланной на разведку) движутся в вашем направлении». И 20 же августа те французские армии, которые вошли в Эльзас и Лотарингию, были встречены и контратакованы подошедшими войсками кронпринца Руперта Баварского; этой контратаке суждено было оказать серьезное влияние на реализацию плана Шлиффена. Наконец, 20 августа Френч сообщил Жоффру, что все части БЭС прибыли во Францию и что он намерен выдвигаться на север, в направлении к бельгийской границе, и занять позиции на фланге французской 5-й армии.

       Выдвижение началось на следующий день, 21 августа. В этот день в расположение БЭС прибыл новый командующий II корпуса, но это был не генерал Плюмер, направления которого испрашивал Френч, а генерал сэр Орас Смит-Дорриен, которого Френч терпеть не мог. Однако когда эти двое встретились, все выглядело вполне благопристойно, и 22 августа выдвижение БЭС продолжилось. К этому времени части армии Ланрезака уже вели тяжелые бои и вынуждены были отойти на противоположный берег Самбры, а далее к востоку французские армии вынуждены были отступать под натиском германских войск в битве, которая получила название Пограничное сражение. Положение войск Франции уже становилось критическим, и серьезные, гораздо более серьезные испытания ждали их впереди.

       Теперь пришло время рассмотреть другие события первых трех недель этого августа. Немцы вступили в Бельгию 4 августа, и до самого 8 августа, когда ими был осажден город Льеж, они продвигались вдоль реки Маас. Все это было известно французам, они только еще не знали, какая точно германская армия наступает в этом направлении. Казалось, что основные германские силы были сконцентрированы вокруг Меца или же в Люксембурге, готовые выступить в западном или в южном направлении, это зависело от того, как будут развиваться события под Льежем, где на самом деле боевые действия велись передовыми силами в виде шести германских бригад и некоторого количества сверхтяжелой артиллерии.

       Эффективность плана Шлиффена испытывала сильную зависимость от скорости его исполнения. Пока немецкие армии занимали позиции вдоль границ Бельгии, Люксембурга и Франции, названные передовые силы вошли в Бельгию, чтобы осадить Льеж, в который отдельные части германской 2-й армии вошли еще 5 августа. Сам Льеж был покинут жителями на следующий же день, но город был окружен системой фортификационных укреплений, многие из которых продолжали вести бой. На то, чтобы доставить крупнокалиберные осадные орудия, у немцев ушло шесть дней; еще четыре дня потребовалось на то, чтобы превратить в руины крепостные сооружения бельгийцев. Полностью с ними покончено было 16 августа, однако это стойкое сопротивление немецкой армии оказалось первым сбоем в плане Шлиффена.

       Эта задержка на западе сопровождалась поражением германских войск на Восточном фронте, где русские направили в Восточную Пруссию две свои едва успевшие завершить формирование армии. Это оказалось совершенной неожиданностью для 8-й, единственной немецкой армии, защищавшей эту область германского рейха. Австрийцы вступили в Сербию и тоже испытали потрясение, потерпев 12 августа свое первое поражение в этой войне от армии Сербии, сражавшейся с огромным упорством. Австрийское командование избрало тактику массированных атак пехоты, и его солдаты падали как скошенная трава под артиллерийским и винтовочным огнем сербов. 17 августа русские вступили в Восточную Пруссию, и началась концентрация еще четырех русских армий вдоль австрийской границы в Галиции.

       Если на востоке дела у Центральных держав шли плохо, то на западе казалось, что к 16 августа дымовая завеса окутала и самого Жоффра, и его Генеральный штаб. Выяснилось, что крупные силы германской армии пытаются пересечь Маас между Живе и Брюсселем и что немцы собирают силы для нанесения еще одного удара в Арденнах, хотя основному составу германских армий к югу от Меца приходится вести оборонительные бои. Это вполне устраивало французов, поскольку они готовили свои наступательные действия в соответствии с Планом XVII, но ведь эта характеризующаяся малой динамикой оборона германской границы была на самом деле частью плана Шлиффена, реализация которого уже началась на севере. Бельгийская армия постоянно отступала, 1-я армия генерала фон Клука вошла в Брюссель, а 21 августа 2-я германская армия окружила Намюр, еще один город-крепость при слиянии рек Маас и Самбра. Три армии на правом крыле германского наступления — 1-я, 2-я и 3-я — продвигались вперед, сметая все, что стояло на их пути. Наступательные действия французских армий, которым согласно Плану XVII надлежало войти в Эльзас и Лотарингию, не были столь же успешными, хотя упорное сопротивление немецких частей, с которым они столкнулись на границе, и противоречило плану Шлиффена. План Шлиффена требовал от немецких частей медленного отступления, с тем чтобы заманить дальше на восток основные части французской армии.

       Французы начали реализацию своего Плана XVII — «наступление всеми силами, объединенными для нанесения удара по армиям Германии», — 20 августа. Согласно плану удар должен наноситься четырьмя французскими армиями со 2-й армией генерала де Кастельно в авангарде. Согласно плану германской стороны реакцией немцев на эту легко предугадываемую атаку должна была стать оборона рубежей вдоль франко-германской границы силами двух армий, имевших задачу втянуть в сражение основные силы французов, в то время как три немецкие армии, совершив обходной маневр и двигаясь в юго-западном направлении через Бельгию и Францию, обошли Париж и ударили в спину французской армии. К несчастью, кронпринц Рупрехт, командующий немецкими армиями на Эльзасском фронте, не смог заставить себя вести бой в обороне или дать приказ на отступление. Он принял решение контратаковать наступающие французские армии, и генерал граф фон Мольтке, глава германского Генерального штаба (а фактически главнокомандующий армией), дал свое разрешение на проведение подобной операции. План Шлиффена, который разрабатывался и отшлифовывался в течение такого долгого времени, сразу же начал разваливаться.

       Таким образом 20 августа 1-я и 2-я французские армии оказались в самом пекле контратаки кронпринца Рупрехта. Результатом сражения была кровавая бойня, уготованная для французской пехоты пулеметами и полевой артиллерией немцев. Первые два Пограничных сражения, одно при Шербуре, а другое при Моранже, нанесли сокрушительный удар по Плану XVII. К следующему дню, понеся тяжелые потери, французские 1-я и 2-я армии беспорядочно отступали к Нанси, к городу, который, наверное, тоже был бы взят немцами, если бы не упорная оборона, организованная XX корпусом, которым командовал генерал Фош.

       Побочным эффектом драмы Пограничных сражений было то, что они отвлекли внимание Жоффра от обстановки в Бельгии, сделав его глухим ко всем просьбам о помощи, исходившим от генерала Ланрезака. Никогда более невозмутимый, нежели чем в неблагоприятной обстановке, Жоффр не позволил себе прийти в уныние из-за поражения в Пограничном сражении, и не в последнюю очередь потому, что он не верил, что немцы обладают живой силой, достаточной для того, чтобы уничтожить План XVII, а также добиться существенного продвижения в Бельгии. Поэтому он приказал готовить следующее наступление в Арденнах, на этот раз силами французских 3-й и 4-й армий. По его предположениям, они должны были ударить в самое слабое звено германского фронта и отсечь коммуникации, обслуживающие его правый (самый северный) и продвинувшийся на наибольшую глубину фланг. Тогда Жоффр еще не мог себе представить, что использование немцами имеющегося у них корпуса резервистов позволяло их армиям быть полностью укомплектованными на любом участке фронта. И это наступление французской армии было отражено с большими потерями среди наступающих, в особенности среди французских офицеров, которые с большой храбростью и воодушевлением вели своих солдат в атаку и гибли сотнями, скошенные огнем пулеметов.

       Даже эти начальные боевые действия сразу же свидетельствуют о том, что ошибки совершались не только генералами Великобритании. Решение принца Рупрехта перейти в атаку, вместо того чтобы вести оборонительные бои, ошибка Мольтке, который разрешил ему сделать это, не оставили камня на камне от плана Шлиффена. Хотя в результате этих боев был достигнут частный успех, выразившийся в уничтожении тысяч французских солдат и 10 процентов офицерского корпуса Франции, эта победа не сможет компенсировать последствия, вызванные вмешательством в важнейший стратегический план, который мог, пусть даже только мог обеспечить победу Германии в первые же недели войны.

       С начала войны не прошло и месяца, а угроза поражения во весь рост встала перед Францией. Ее 1-я, 2-я, 3-я и 4-я армии были практически уничтожены гуннами, которые теперь в огромных количествах шли по земле Франции вслед за ее отступающими армиями. Теперь наконец Жоффр обратил свое внимание на северные границы, где 5-я армия Ланрезака и части БЭС готовились отражать наступление еще одной группы германских армий. Трем германским армиям, в составе которых числилось около 34 дивизий, должны были противостоять 10 дивизий 5-й армии Ланрезака, а также четыре пехотные и одна кавалерийская дивизии БЭС. Положение генерала Ланрезака уже было сложным, поскольку смещение позиций в направлении левого фланга французских войск привело к тому, что его армия оказалась сосредоточенной в выступе, образованном реками Маас и Самбра. Эти реки встречались у города Намюр; и сам Намюр, и позиции войск Ланрезака на Самбре оказались под огнем наступающего неприятеля.

       21 августа фельдмаршал Френч, который почувствовал, что все идет не так, как планировалось, и которого беспокоила обстановка на его правом фланге, решил еще раз посетить своего раздражительного французского коллегу и в соответствии с этим решением направился в штаб-квартиру Ланрезака в Шимэ. По пути Френч встретил Спирса, британского офицера связи при штаб-квартире Ланрезака, и тот доложил ему, что Ланрезак не имеет намерения выдвигаться вперед с уже занятых позиций и что, если давление германских войск будет нарастать, он готов отступить. Спирс также доложил фельдмаршалу, что из данных французской разведки следует, что на левом фланге ожидается наступление превосходящих сил немцев.

       Эта новость вызвала у Френча недоумение; приказ, полученный им от Жоффра, обязывал его двигаться вперед. Однако в сведениях, пришедших от Ланрезака, содержался намек на отступление… А если БЭС пойдут вперед или даже остановятся, они очень скоро окажутся открытыми для атаки с любой стороны, в опасной позиции впереди фронта французской армии и с брешью на правом фланге, которая будет постоянно расширяться. В подобной ситуации наилучшим решением были бы встреча двух командующих армиями и последующее соглашение по плану совместных действий. Однако воспоминание об их первой встрече все еще было слишком ярким, и поэтому Френч вернулся в Ле-Като. Армия Ланрезака уже отходила, и поскольку сам Френч не получал приказов от Жоффра, он решил остановиться на достигнутой позиции. К этому времени части БЭС вышли к бельгийской границе, и, как решил их командир, здесь они и должны встать, чтобы, заняв позиции и окопавшись по линии вдоль канала Монс — Конде, ожидать дальнейшего развития событий или же новых приказов. Это решение было принято вечером 22 августа, накануне сражения при Монсе.




        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

        ПРОРЫВЫ и ОТСТУПЛЕНИЯ, МОНС И ЛЕ-КАТО, 23–26 АВГУСТА 1914



        Я видел Железные корпуса армии французов, построенные в каре под Ипром; я видел, как канадцы шли строем на Сен-Жюльен перед самой газовой атакой; я видел, как шли индийские солдаты в свой первый бой на европейской земле, и мне довелось видеть, как в сражении при Позьере поднимались в атаку австралийцы. Однако я не могу припомнить ничего, что так или иначе могло бы сравниться с первыми полками БЭС, которые уходили на битву при Монсе.

        Капитан Королевской полевой артиллерии К. А. Л. Браунлоу


       Колонны БЭС двигались походным маршем от побережья Ла-Манша до бельгийской границы, под грузом тяжелой амуниции солдаты изнемогали от летнего зноя, и многие из них хромали из-за волдырей, натертых неразношенными, только что выданными сапогами. А в это же время противник готовил свои силы для массированного вторжения во Францию. Как предписывалось планом Шлиффена, основной удар будет нанесен по Франции с севера, со стороны Бельгии.

       Остается загадкой, почему, несмотря на данные, загодя собранные разведкой, и на обилие фактов, подтверждающих их достоверность, французский Генеральный штаб не хотел поверить, что основное вторжение во Францию немцы планируют совершить через Бельгию. В общих чертах план Шлиффена был известен в течение уже многих лет, и даже когда война уже началась, полковник Репингтон, военный корреспондент газеты «Таймс», опубликовал статью и сопровождающую ее карту с расположением германских сил, из которого было четко видно, что главные силы своей армии немцы сосредоточили на севере. Если нужны еще доказательства, тот факт, что Германия была готова действовать, рискуя в случае своего вторжения в Бельгию вовлечь в войну Великобританию (а точнее, будучи уверенной, что вовлечет), даже этот факт должен был бы указать на что, что такое вторжение будет производиться большими силами. Немцы не стали бы подвергать себя опасности возникновения войны большого масштаба только ради того, чтобы несколько кавалерийских бригад смогли напоить своих коней из Мааса.

       Несмотря на все мольбы генерала Ланрезака, действия французов, направленные на то, чтобы отразить нависающую опасность, в лучшем случае можно назвать лишь неуверенными. Дело в том, что все свое внимание Генеральный штаб французских войск сосредоточил на неукоснительном исполнении директив Плана XVII и нанесении своих главных ударов по Германии к востоку от Эльзаса, Лотарингии и Арденн. Чтобы проанализировать события, благодаря которым части БЭС приняли участие в боевых действиях под Монсом, необходимо вернуться назад на несколько дней, предшествовавших сражению, и рассмотреть обстановку на севере. 15 августа было замечено появление германской кавалерии на реке Маас под Динаном, к югу от Намюра. В этот день Ланрезак получил разрешение сменить фронтальное направление его частей с восточного, в сторону Арденн, на северо-восточное направление, заняв позиции между реками Маас и Самбра по линии Живе — Мобеж, где 5-я армия Ланрезака должна будет состыковаться с БЭС. Заодно Жоффр, который к этому времени уже был встревожен тем, что немцы и в самом деле могут готовить нанесение основного удара через Бельгию, приказал французской 4-й армии, что располагалась справа от армии Ланрезака, подготовиться к обороне. Учитывая приверженность французов к l’offensive a outrance, (наступательным действиям), это была большая уступка со стороны французского Генерального штаба, однако она немного запоздала.

       Немцы начали форсировать Маас 17 августа. Сторожевые заставы французской кавалерии, которые вели наблюдение за форсированием, доложили, что германские дивизии устремляются на север, в Бельгию, а не на юг во Францию. 12 августа 1-я германская армия захватила Брюссель, а 21 августа 2-я германская армия начала осаду города Намюра, расположенного при слиянии рек Самбра и Маас. К этому времени уже совсем прекратили сопротивление форты Льежа и стало ясно, что немецкие 1-я, 2-я и 3-я армии, имеющие в своем составе 16 корпусов, шесть приданных и пять кавалерийских дивизий, являются частью гигантского маневра частями в западном направлении. Результатом этого маневра будет обход левого фланга 5-й армии Ланрезака с последующим продвижением на юг в глубину Франции. На дальнем и самом северном участке этого фланга находились позиции четырех пехотных и одной кавалерийской дивизий Британских экспедиционных сил.

       Подразделения БЭС продвигались все дальше к северу, и теперь вся тяжесть удара 1-й немецкой армии должна была бы обрушиться на них. Однако 22 августа, используя для прикрытия своего выдвижения кавалерийскую дивизию Алленби, британские пехотные дивизии заняли позиции вдоль берега широкого канала, который на протяжении 16 миль между Монсом и Конде проходил строго с востока на запад, и представлял собой удобный рубеж обороны. При ширине в 64 фута (примерно 20 м) и средней глубине 7 футов (примерно 2,14 м), канал имел не менее 18 мостов, соединяющих его берега. Однако эти мосты можно было уничтожить или же держать под прицельным огнем. Когда ранним утром 23 августа выдвижение было завершено, позиции БЭС были расположены в следующем порядке, начиная с запада.

       На крайнем левом фланге находились позиции только что прибывшей 19-й пехотной бригады. Она была послана фельдмаршалом Френчем с целью усиления фланга II корпуса Смит-Дорриена и заполнения стыка между этим корпусом и 84-й дивизией французской Национальной гвардии к западу от него. Затем, по мере продвижения на восток, располагались позиции дивизий из корпуса Смит-Дорриена, начиная с 5-й дивизии, закрепившейся на берегу канала от Ле-Пти-Крепина и до самого Монса. Немного западнее Монса канал, прежде чем вновь устремиться на восток к Самбре, поворачивал на север, огибая город по широкой дуге, оканчивавшейся у Обера, в трех милях от Монса. Этот изгиб образовывал выступ, направленный вперед, позже он был назван Монсский выступ. И хотя сейчас там занимали позицию войска 3-й дивизии II корпуса, этот участок не считался пригодным к обороне, потому что, если немцы сосредоточат на нем свои усилия, он будет простреливаться с трех сторон. Смит-Дорриен разместил штаб корпуса в Сар-ля-Брюйер в 5 милях (примерно в 8 км) от канала. Связь с подразделениями была плохой и осуществлялась только с помощью посыльных и вестовых. На то чтобы прокладывать телефонные линии и устанавливать телефонную связь вдоль всех 24 миль (примерно 38,5 км) линии обороны корпуса, времени не было, а местная телефонная сеть не была развитой.

       Первый корпус Хейга занимал позиции фронтом на восток и изо всех сил старался не терять контакта с левым флангом армии Ланрезака, хотя разрыв между частями постоянно расширялся. А тем временем сам Френч разместил штаб-квартиру БЭС в Ле-Като и устроил передовой штаб в Бавэ. После того как развертывание дивизий БЭС было подобным образом завершено, оставалось ждать новых приказов или подхода противника. Если Френч и не был доволен тем, что Смит-Дорриен командовал одним из двух его корпусов, первые дни военной кампании содержат мало свидетельств, подтверждающих это. И тем не менее решение Китченера послать Смит-Дорриена вместо Плюмера в конце концов привело к одной из великих личных трагедий той войны. Любая ссора между высшими военачальниками, оказавшимися на одном участке Западного фронта, должна удерживаться в определенных пределах, если речь идет о войне, которая унесла такое количество человеческих жизней. Однако здесь будет уместным вспомнить о ней, потому что благодаря этой ссоре Великобритания не смогла в полной мере использовать ум и опыт хорошего генерала, а еще потому, что она в полной мере раскрывает характер фельдмаршала Френча, который в течение многих лет копил свою ненависть к Смит-Дорриену. Это враждебное чувство он хранил даже после войны, даже тогда, когда оно оказалось просто за пределами понимания.

       Корни неприязни Френча к Смит-Дорриену можно отыскать в 1907 году, когда Френч покинул пост командующего военным округом в Олдершоте и на его место заступил Смит-Дорриен. Ознакомившись с положением дел на месте своего нового назначения, последний сразу же вмешался в процесс подготовки кавалерийских войск, горячо любимых Френчем, и приказал увеличить объем занятий по огневой подготовке и тактике боевых действий в пешем строю в ущерб освоению приемов ведения боя с саблей и пикой. Выяснилось, что Смит-Дорриен намерен преобразовать кавалерию в столь ненавистную конную пехоту, и это всего лишь через несколько недель после ухода Френча.

       Подобные разногласия могут служить источником великих обид. Смит-Дорриен настаивал на своей точке зрения и делал все для того, чтобы кавалерийские подразделения Олдершотского военного округа как минимум хотя бы знали тактику боя в пешем строю и имели огневую подготовку. Эту точку зрения он подчеркивал и в своей автобиографии много лет спустя.


        «Для многих военачальников уже давно очевидно, что, будь то в конном или в пешем строю, беглый огонь может оказаться решающим фактором в бою, что дни атак, проводимых большими формированиями кавалерии, сочтены и что в крупномасштабных боевых действиях главной ценностью лошадей будет их способность быстро доставить кавалеристов на позицию, где они смогут спешиться и быстро открыть огонь. Это было убедительно доказано в 1904 году под Мукденом, когда японцы заставили отступить русскую армию.

        В силу этого я вовсе не был доволен, узнав, что кавалерийская бригада в Олдершоте демонстрирует безнадежно плохие результаты на ежегодных смотрах по огневой подготовке и что во время маневров ее кавалеристы практически не слезают с седла и проводят великолепные, но невыполнимые атаки в сомкнутом строю против обороняющейся пехоты. В силу этого обстоятельства 21 августа 1909 года, приказав всем кавалерийским офицерам собраться для совещания в столовой 16-го уланского полка, я недвусмысленно изложил перед ними свои взгляды по данному вопросу. Результатом этого совещания стало то, что появилось более серьезное отношение к боевым действиям в пешем строю. Смею утверждать, что мои действия были оправданы последующим развитием событий в Первую мировую войну, но мне известно, что в то время мой взгляд на кавалерию вызывал негодование»

        «Memories of Forty-Eight years’ Service», pp. 358–359.


       Смит-Дорриен слыл человеком вспыльчивым и далеко не самым тактичным, а Френч, к тому времени генерал-инспектор вооруженных сил, был наверняка обижен действиями своего преемника, и он хранил свою обиду годами. Олдершот являлся главным военным округом Соединенного королевства, но за все время своего пребывания на посту генерал-инспектора Френч никогда не приезжал к Смит-Дорриену, за исключением тех случаев, когда это являлось частью его обязанностей: являясь генерал-адъютантом короля, он был обязан раз в год сопровождать его в инспекционной поездке по Олдершотскому военному округу. В силу этого обстоятельства Смит-Дорриен был человеком, которого Френч меньше всего хотел видеть рядом с собой в августе 1914 года. Однако такова уж логика мира военных, что Френч получил именно Смит-Дорриена.

       Китченеру было хорошо известно о неприязни Френча к Смит-Дорриену. Генерал сэр Чарлз Дуглас, который сменил Френча на посту начальника имперского Генерального штаба, говорил военному министру, что назначение такого рода поставит Смит-Дорриена в тяжелое положение, поскольку Френч уже давно и в течение многих лет испытывает зависть и враждебность по отношению к Смит-Дорриену. Китченер говорил Смит-Дорриену, что он сомневается, правильно ли будет направлять его во Францию. Но в конце концов такое решение было министром принято, и вечером 20 августа Смит-Дорриен заступил на свой новый пост в Бавэ, что находился в 18 милях (примерно в 29 км) к северо-востоку от Ле-Като. Оттуда он поехал представиться сэру Джону Френчу и, по его собственным словам, «был принят дружественно».

       Генерал-лейтенант сэр Орас Смит-Дорриен был интересным человеком. Он родился в Хертфордшире в 1858 году и был одиннадцатым ребенком в семье, где всего было пятнадцать детей. Его отец был военным, и это не могло не повлиять на решение Ораса пойти в армию. В феврале 1876 года он поступил в Королевский военный колледж в Сандхэрсте. Распределенный для несения службы в стрелковую бригаду (95-й стрелковый полк), он в январе 1877 года получил окончательное назначение в часть, которая станет 2-м батальоном полка Шервудских лесных стрелков, и направился прямо в свой полк в Ирландию.

       Смит-Дорриен был вспыльчивым, высоким человеком с впалыми щеками, добрым, хотя и неуживчивым по характеру. Он беспокоился об условиях жизни его подчиненных, а в бытность командующим округом в Олдершоте принимал меры, чтобы улучшить условия быта и отдыха солдат в казармах, и положил конец вечернему патрулированию города нарядами военной полиции, поскольку считал, что нет необходимости тревожить солдат в то время, когда они свободны от несения службы. Смит-Дорриен изучал все составляющие его профессии, он показал себя очень способным командиром в полевых условиях, и все в армии признавали, что он — хороший воин. Ему также довелось и повоевать немало, главным образом в Индии, Египте и Южной Африке.

       В 1877 году Смит-Дорриен был направлен в Южную Африку. Там он участвовал в зулусской войне 1879 года и оказался единственным из пяти английских офицеров, кто смог спастись от ужасной резни, которую устроили британским и африканским войскам зулусские «импи»[24] в сражении при Инсандхлвана. Когда противнику удалось сокрушить линию обороны британских войск, Смит-Дорриен смог пробиться к реке Буффало, переплыть ее, освободить одного из своих коллег-офицеров и, пройдя пешком 20 миль и отстреливаясь из револьвера от преследовавших его зулусов, добраться до города Хельпмакаара.

       По окончании этих полных тревог и опасностей событий Смит-Дорриен на короткое время вернулся в Ирландию, а затем во время арабской кампании 1882 года он служил в Египте под началом сэра Гарнета Уолсли. После этого Смит-Дорриен прослужил некоторое время в Индии, а потом его откомандировали в английскую Египетскую армию для участия в Суакинской кампании против дервишей. Здесь он принимал участие в сражении при Джиннисе — в последнем бою, во время которого английские солдаты были одеты в свои традиционные красные мундиры.

       В период с 1887 по 1889 год Смит-Дорриен учился в штабном колледже, и после завершения курса обучения его вновь направили в Индию. Здесь во время Тирахской кампании 1897–1898 годов ему пришлось принимать участие в боевых действиях в провинции Северо-Западная граница. В мае 1898 года Смит-Дорриен вернулся в Египет и, получив под свою команду Суданский батальон, участвовал в Нильской кампании Китченера, завершившейся разгромом дервишей под Омдурманом. После этой победы он сопровождал Китченера в его походе вверх по течению Нила для встречи в Фашоде с начальником французской экспедиции исследователем Маршаном.

       В 1899 году, накануне англо-бурской войны, Смит-Дорриен имел чин подполковника и командовал 1-м батальоном полка Шервудских лесных стрелков, но в феврале 1900 года он получил повышение и стал командовать 19-й пехотной бригадой. Вскоре после этого Смит-Дорриен был повышен снова: он стал генерал-майором. Во время англо-бурской войны ему пришлось принимать активное участие в боевых действиях, и на последних ее этапах он командовал эвакуацией войск. После этого Смит-Дорриен был послан в Индию для службы в должности генерал-адъютанта и прослужил на этом посту с 1902 по 1903 год. В период с 1903 по 1905 год он командовал 4-й дивизией Индийской армии Великобритании, а в 1907 году, имея к этому времени чин генерал-лейтенанта и Рыцарский крест Великобритании, Смит-Дорриен был назначен на пост командующего военным округом в Олдершоте. Быть командующим округа, который по сути является самым сердцем армии Великобритании, — это очень престижная должность. Согласно данным автобиографии Смит-Дорриена, если не считать двух лет, проведенных им в штабном колледже, это было его первое служебное назначение в пределах Соединенного королевства за все 27 лет службы.

       Нет никакого сомнения, что генерал-лейтенант сэр Орас Смит-Дорриен был рожден для великих дел. Когда Смит-Дорриен оставил пост командующего Олдершотским военным округом, ему было предложено командовать войсками Южной Африки, однако он предпочел возглавить Южный военный округ со штаб-квартирой в Солсбери, где ему представилась возможность познакомиться с Территориальными войсками Великобритании, формирование которых только-только началось. Смит-Дорриен пришел в восхищение от высокоразвитых и полных служебного рвения солдат Территориальных войск, свободных от постоянного пребывания в казарме. Он оставался командующим Южным военным округом до того самого дня августа 1914 года, когда его направили во Францию для службы под началом Френча.

       Уж если вся армия знала об отношении Френча к Смит-Дорриену, вряд ли можно говорить, что о нем ничего не знал сам генерал. Ни один человек не отдаст себя по собственной воле в распоряжение своего врага. Однако здесь имели место совершенно исключительные обстоятельства, и не в последнюю очередь то, что в августе 1914 года единственным местом, где подобало оказаться профессиональному солдату, были БЭС во Франции. Что бы ни чувствовал Смит-Дорриен в отношении Френча, он тут же согласился на предложение командовать соединением действующей армии, и спустя два дня после того, как он прибыл в Бавэ, II корпус вступил в сражение под Монсом.

       В тот день 22 августа, когда БЭС еще продолжали свое выдвижение, Ланрезак начал отходить, испытывая давление со стороны немецкой 2-й армии, наносившей удары по его центру и по правому флангу. Головные походные заставы кавалерии Алленби, действовавшие впереди и на левом фланге БЭС, наткнулись на германскую кавалерию и скоро доложили о концентрации больших сил противника впереди по фронту. Однако эти донесения, равно как и те, что были доставлены летчиками-наблюдателями авиационного корпуса, не принимались в расчет в штаб-квартире Френча. Левый фланг последнего был полностью открыт, и чтобы защитить его, не имелось никаких сил, за исключением французской Национальной гвардии и корпуса французской кавалерии под командованием генерала Сорде. Однако в гораздо большей степени командующий БЭС был озабочен положением дел на своем правом фланге, где корпус Хейга, казалось, совсем терял контакт с 5-й армией Ланрезака. Беспокойство Френча было вполне понятным, потому что к вечеру 22 августа части БЭС оказались примерно на десять миль впереди 5-й армии, и разрыв между флангами двух армий возрастал. И чем глубже отступит Ланрезак или чем дальше продвинутся вперед БЭС, тем шире будет становиться этот разрыв.

       В конце концов Френч решил остановить свое выдвижение на линии канала Монс — Конде и ответил отказом на просьбу Ланрезака, которая поступила к нему 22 августа и согласно которой ему надлежало на следующий день повернуть фронт своих войск вправо, чтобы пресечь любую попытку немцев нанести удар по левому флангу 5-й армии. Тем же вечером Ланрезак поставил в известность Жоффра, что БЭС, заняв позиции на значительном удалении от фронта, фактически оказались «эшелонированными в тылу 5-й армии». Это утверждение не только не соответствовало действительности, но и было абсолютно нелепым. Когда еще позже той же ночью британская пехота вышла к южному берегу канала Монс — Конде и начала окапываться, и в штаб-квартире БЭС, и в штаб-квартире французской 5-й армии царил хаос.

       Положение БЭС было критическим, но винить в этом фельдмаршала Френча нельзя. В соответствии с приказом Китченера Френч был обязан действовать в тесном взаимодействии с французской армией, что он и пытался делать, выполняя приказ Жоффра о выдвижении в северном направлении. Причиной ошибки являлись действия французской 5-й армии, оборона которой рушилась под натиском немцев, позволяя тем самым 3-й германской армии продвинуться до Шарлеруа и вбить клин между 5-й и 4-й французскими армиями последней командовал генерал Лангль де Кари, и она располагалась справа от Ланрезака. Сам Ланрезак, стараясь не потерять контакт с французской армией справа от него, был готов к тому, чтобы покинуть своих британских союзников на левом фланге. Решение проблемы лежало в обеспечении более тесного взаимодействия и в создании силами БЭС и 5-й французской армией единого фронта для отражения готовящейся атаки с северо-восточного направления, но ни того, ни другого сделано не было. Что же касается Френча, то он принял решение закрепиться по берегу канала и готовиться дать бой при Монсе.

       Местность вокруг Монса мало подходит для ведения боя в обороне. Официальная история описывает ее как «одну большую и неприглядную деревню, которую пересекают мощеные дороги и над которой высятся только шахтные терриконы и кучи шлака, часто имеющие высоту более 100 футов (более 30 м). Это — местность, где настолько мало ориентиров и пространства для совершения маневра, что еще ни одна армия не заходила сюда, чтобы воевать здесь с цивилизованным противником и в какой-нибудь серьезной кампании» (т. I, с. 63). Генерал Смит-Дорриен, который приехал знакомиться с позицией, заметил, что местность вокруг «Монсского выступа» мало пригодна к обороне, и предложил отвести его солдат из этого выступа и подготовить вторую, более короткую линию обороны примерно в миле (1,6 км) к югу от канала. Согласно первоначальному оперативному построению корпус Смит-Дорриена должен был оборонять позиции протяженностью более 20 миль (более 32 км) вдоль канала и вокруг города Монс — фронт слишком большой для обороны силами двух дивизий и приданной бригады. Однако канал сам по себе был удобной преградой, и II корпус остался на позициях первоначального оперативного плана. Основной удар германского наступления должен был прийтись на II корпус Смит-Дорриена, а не на I корпус Хейга, расположенный далее к востоку.

       В 6 часов 00 минут утра 23 августа фельдмаршал Френч созвал в штаб-квартире Смит-Дорриена совещание командующих корпусами. Он дал оценку оперативной обстановке и сообщил своим подчиненным, что перед фронтом БЭС будут действовать «от силы» два корпуса неприятеля и, возможно, кавалерийская дивизия. По воспоминаниям Смит-Дорриена, Френч «великолепно выглядел»… и пребывал в блаженном неведении в отношении действительного положения вещей. Главнокомандующий БЭС приказал командирам корпусов быть готовыми к выдвижению вперед. Правда, одновременно с этим он приказал усилить боевое охранение, а саперы II корпуса получили приказ подготовить к уничтожению мосты через канал.

       Смит-Дорриен указал на ряд недостатков, органически присущих растянутой вдоль канала линии обороны, особенно уязвимость Монсского выступа, который в случае наступления противника будет простреливаться с трех сторон, и добавил, что он уже приказал подготовить вторую линию обороны в двух милях (примерно 3,2 км) к югу от Монса. Френч одобрил его решение, но когда раздались первые выстрелы сражения при Монсе, он еще вел в Сар-ля-Брюйер это совещание с командующими корпусов.

       С той или иной степенью подробности сражение при Монсе описано во многих исследованиях Первой мировой войны, но на самом деле это было короткое и незначительное по масштабам столкновение. Примерно в шесть часов утра боевое охранение британских войск вступило в перестрелку с головной походной заставой немцев, а в десять часов, когда он проезжал через Жемапп, Смит-Дорриен увидел, как немецкий снаряд разорвался на дороге перед его машиной. Примерно в течение часа артиллерия противника вела огонь по Монсу, и теперь сражение шло как на Монсском выступе, так и вдоль всего канала. К 18 часам того же дня британские войска были вынуждены отступить под натиском значительно превосходящих сил противника, так что все сражение при Монсе длилось около двенадцати часов, и с британской стороны в нем участвовал лишь один усиленный пехотный корпус.

       По своему характеру сражение при Монсе было «встречным боем», в котором участвовали передовые части 1-й немецкой армии генерала фон Клука, которая, пройдя Брюссель, делала поворот в южном и западном направлении, и пехота БЭС, окапывавшаяся вдоль канала Монс — Конде. Ни конная, ни пехотная разведка Клука не могли сообщить своему генералу особенно много разведданных. В силу этого последний до тех пор, пока его части не попали под плотный и прицельный огонь, который британские войска вели со своих позиций в районе Монсского выступа, не имел никакого представления о том, что англичане разворачивают здесь свою оборону. Мало-помалу, поскольку 1-я армия все еще делала поворот для движения на юг, начала возрастать концентрация немецких войск у берега канала, и боевые действия стали расширяться в западном направлении.

       Вскоре два корпуса армии Клука — III и IX корпуса, имевшие в своем составе четыре пехотные дивизии и еще кавалерийскую дивизию, — вели ожесточенный бой с дивизиями корпуса Смит-Дорриена, в то время как на участке I корпуса Хейга все было спокойно. Вскоре подошло еще больше немецких дивизий, и они тоже были направлены на штурм Монса. По данным германского Генерального штаба, позиции третьей дивизии атаковали три с половиной немецких дивизии, а на позиции пятой дивизии были брошены две с половиной дивизии — всего шесть немецких дивизий против двух дивизий II корпуса БЭС. Если бы атакующие были должным образом организованны и имели артиллерийскую поддержку, такого количества солдат было бы достаточно, чтобы подавить всякое сопротивление на британских позициях. Однако у немцев не было надлежащей организации боя, а британские войска имели лучшие условия для ведения огня на поражение.

       Боевые действия в Южной Африке научили английскую пехоту, как занимать удобные и хорошо скрытые позиции и как огнем своих винтовок поражать намеченные цели; и это умение поддерживалось постоянной практикой в огневой подготовке. За одну минуту средний британский пехотинец мог сделать двадцать прицельных выстрелов, а многие солдаты даже больше. Тактика боя, избранная немцами, просто обеспечивала этих метких стрелков превосходными мишенями. В сражении при Монсе именно германская пехота наступала, «тесно сплотив свои копья, шиты свои сдвинув вплотную, сомкнут был щит со щитом и с воином воин». В силу этого, сидя в своих окопах, британские стрелки обрушили на сомкнутые цепи противника настолько плотный и точный огонь, что последний поверил, что здесь ведется заградительный пулеметный огонь.

       Дело не только в плотном винтовочном огне; дело еще и в том, как вести его. Перед тем как отдать приказ на открытие огня, английские офицеры велели своим солдатам выжидать и не открывать стрельбу до тех пор, пока немцы не подойдут на расстояние максимально эффективного поражения цели. Командиры отделений отобрали лучших стрелков и поставили перед ними отдельную задачу: выискивать и уничтожать офицеров и унтер-офицеров в цепях наступающего противника. После того как командный состав был выбит, началась откровенная бойня. Атака немецкой пехоты захлебнулась, потому что наступавшие лишились своих командиров, а их цепи заметным образом поредели благодаря точному огню обороняющихся англичан, позиции которых немцы даже не смогли увидеть. Однако на смену остановленной пехотной атаке вступила в игру артиллерия, и она стала испытывать на прочность оборону англичан огнем своих пушек. Как это говорится в одном из рапортов командованию БЭС: «Неожиданно на нас обрушился дождь пуль и снарядов».

       На Западном фронте Первой мировой войне суждено было стать войной артиллерии. В период с 1914 по 1918 год 58 процентов всех потерь английских войск во Франции и в Бельгии пришлось на потери от артиллерийского огня, так что, если в сравнении с масштабами последующих артиллерийских налетов обстрел в Монсе и выглядел пустяком, все равно это было тяжелое испытание для войск, не привыкших к нему. Это сражение с участием пехоты и артиллерии, с массированными пехотными атаками, разрывами падающих снарядов и треском винтовочного огня продолжалось все утро, медленно перемещаясь вдоль канала на запад, по мере того как подходило и ввязывалось в бой все большее число немецких батальонов.

       Как уже говорилось, германские силы, которые в сражении при Монсе наступали на II корпус, включали в себя войска III и IX корпусов, а также 9-й кавалерийской дивизии II кавалерийского корпуса — все из 1-й армии Клука. Британские войска, оборонявшие Монсский выступ, были с трех сторон охвачены полнокровной немецкой дивизией, а именно 18-й пехотной, и вскоре их положение стало трудным. Однако там, где бои шли вдоль берега канала, атаки противника отражались без особого труда. Тем не менее Смит-Дорриен полностью отдавал себе отчет, что позиция, занимаемая его частями, была изначально не пригодна для обороны. Давление со стороны немцев усиливалось, все большее число их дивизий вступало в бой, а у него не было резервов, чтобы пополнить ими линию обороны, которая и так была чересчур длинной и совсем не глубокой. У немцев был несомненный перевес в живой силе и в крупнокалиберных орудиях, поэтому раньше или позже они форсируют канал и выйдут во фланг Смит-Дорриену.

       Винтовочный огонь англичан приводил немцев в ужас. Немецкий писатель Вальтер Блём, который тогда служил в Бранденбургском полку, вспоминает, как его командир оплакивал потерю своего «гордого, прекрасного батальона, выбитого англичанами до последнего человека. Теми самыми англичанами, которых мы высмеивали». Именно так складывалась обстановка на всей линии обороны в течение утра и части дня — не прекращающиеся массированные атаки немецкой пехоты и ее массовая гибель под плотным огнем. Когда раздаются обвинения, что генералы Великобритании, и как это представляется, только генералы Великобритании, подобным образом отправляли на смерть своих солдат, следует вспомнить о тактике данного боя. При Монсе немцы строили свою тактику боя на том, чтобы опрокинуть британскую линию обороны, введя в действие большое количество пехоты и принимая как должное большие потери. Только ближе к вечеру численный перевес немцев стал давать свои плоды настолько ощутимо, что перед Смит-Дорриеном встала проблема, как отвести свои войска, когда они все еще находятся в состоянии тесного контакта с неприятелем.

       Но к счастью для фельдмаршала Френча, который в этом сражении участия не принимал и провел весь день в разъездах по другим соединениям своих войск, генерал Смит-Дорриен знал, что делать. Когда к середине второй половины дня стало ясно, что удерживать Монсский выступ далее невозможно, он приказал начать отход батальонам, оборонявшим его. В первую очередь оставил свои позиции 4-й батальон королевских стрелков, оборонявший мосты в самом Монсе. После этого, начиная с правого фланга и последовательно смещаясь к левому, начала оттягиваться назад вся линия обороны британских войск. Это было не волнообразное движение справа налево, а осуществлявшийся по частям отвод войск тогда и там, где роты или взводы оказывались в состоянии подавить огонь противника перед своей позицией и отойти назад под надежное прикрытие. Обилие садов и дома Монса обеспечивало безопасный отход, в силу чего этот маневр, выполнявшийся хорошо обученными и дисциплинированными войсками, прошел без всяких ненужных осложнений. Его ни в коем случае нельзя было назвать отступлением под давлением превосходящих сил противника, ни тем более беспорядочным бегством. Взрыв мостов через канал стал сигналом для всеобщего отступления, и к 16 часам 40 минутам большая часть оборонявшихся британских войск была выведена из соприкосновения с противником и отходила на заранее подготовленные позиции в двух милях к югу от канала.

       О каких-то серьезных потерях можно было говорить только применительно к выступу, где подразделения 8-й пехотной бригады оказались окруженными наступавшими немецкими войсками. Чтобы овладеть этой позицией, немецкие войска примерно в 17 часов 30 минут повторили свою атаку. Она была встречена артиллерийским огнем и еще более губительным ружейным огнем Королевских шотландцев, хайленеров Гордона и стрелков Королевского ирландского стрелкового полка. Немцы отступили, после этого их сигналисты подали сигнал «Прекращение огня», дав отбой всем атакам на сегодняшний день. Солдаты германской армии на собственной шкуре испытали возможности солдат Великобритании и не пришли в восторг от полученных ощущений.

       Такой была знаменитая битва при Монсе. Она длилась двенадцать часов, и если не считать ряда тактических решений, принятых по ходу боя, и также приказа отступать, отданного в начале вечера, высшему командованию корпуса и даже самому генералу Смит-Дорриену не нашлось особенно много работы. С того самого момента, когда прозвучал первый выстрел, исход сражения зависел от твердости духа и меткости солдат и от тактического мастерства командиров батальонов; ни те, ни другие не подвели Смит-Дорриена. Общее количество потерь во II корпусе составило 1600 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести; корпус потерял также две пушки. Потери I корпуса Хейга составили всего сорок человек, а в кавалерийской дивизии Алленби они были и того меньше.

       Поскольку в этом сражении участвовал только II корпус, ему следует воздать должную похвалу. А что касается вины, например, за то, что корпус Смит-Дорриена оказался вынужденным воевать против такого количества немецких дивизий, то ее следует возложить на генерала Ланрезака и, в определенной степени, на фельдмаршала Френча, который утерял контроль за ходом кампании, отказался согласовывать действия с французскими союзниками или настоять на проведении несомненно важного совещания с Ланрезаком и вынудил БЭС без всякого прикрытия двигаться навстречу наступающим немцам.

       В наступившей ночи части II корпуса продолжали отходить из зоны непосредственного соприкосновения с противником. Войска нуждались в устранении некоторого неизбежного в таких условиях беспорядка, в переформировании, в приеме пиши и хоть в каком-то отдыхе. Что же касается их командира Смит-Дорриена, от него требовалось произвести перегруппировку своих сил, обеспечить солдат необходимым довольствием, связаться с Френчем, доложить обстановку и получить новый приказ. А пока он, отведя свои части на подготовленные оборонительные позиции в двух милях южнее канала, отдал им приказ окапываться и готовиться к возобновлению сражения на следующий день. Усталые солдаты II корпуса приступили к выполнению этого приказа, но в 23 часа от Френча поступил приказ Смит-Дорриену сейчас же послать офицера-штабиста в ставку главнокомандующего в Ле-Като и получить новую директиву.

       Согласно Генри Вильсону, предпосылкой этого вызова послужили следующие события. Во второй половине дня 23 августа, в то время как II корпус вел бои в Монсе, Вильсон сделал расчет и пришел к выводу, что силы, которые противостоят БЭС, не превышают двух корпусов. Раз это так, то он подготовил проект приказов от имени Френча, которые предписывали II корпусу, кавалерийской дивизии и 19-й пехотной бригаде на следующий день, 24 августа, провести наступление в северо-восточном направлении от Монса. К счастью, в это время от Жоффра поступили более свежие данные, из которых следовало, что немцы действуют на этом участке фронта значительно большими силами, и проект приказа о наступлении был отложен на неопределенный период. Вслед за этим в ставку главного командования пришло тревожное известие, что 5-я французская армия, стоящая на правом фланге БЭС, откатывается назад, и сообразно с этим тут же были подготовлены новые приказы, предписывавшие войскам Великобритании отступить на линию Мобеж — Валансьен. Теперь эти приказы надлежало довести до войск, и глава штаба II корпуса, бригадный генерал Форестье-Уокер, был отправлен в штаб-квартиру БЭС, для того чтобы получить их.

       Необходимо иметь представление о возможностях коммуникации, существовавших в Северной Франции во втором десятилетии XX века. У штаба Хейга имелась телефонная связь с Ле-Като; у Смит-Дорриена такой связи не было. Этим и объясняется приказ командировать офицера штаба II корпуса в штаб-квартиру командования БЭС на предмет получения инструкций ставки. Правда, поскольку Френч уже принял решение об отступлении, остается непонятным, почему приказ такого содержания нельзя было отправить непосредственно Смит-Дорриену с помощью вестового, примерно так же как он был передан Хейгу по телефону.

       Но, так или иначе, пока Форестье-Уокер ездил в ставку и обратно, было потеряно несколько драгоценных часов. Точно так же и приказы, которые он привез с собой, не содержали ни ценных указаний, ни каких-то задач особой сложности. Единственное, что в них было, — это совет, чтобы командующие двух корпусов проводили подготовку к отводу войск совместно, хотя при этом высказывалось пожелание, чтобы части I корпуса прикрывали отход второго. Было три часа утра 24 августа, рассвет начинался в 5 часов, солдаты не спали двое суток, и не было никакого сомнения, что бой возобновится, как только станет настолько светло, что артиллеристы на своем командном пункте смогут наблюдать, куда ложатся разрывы. И на самом деле, германская артиллерия начала обстрел новых позиций II корпуса в 5 часов 15 минут утра, так что, если оба корпуса были намерены отойти без потерь, время терять было нельзя.

       В 5 часов 30 минут I корпус уже был на марше; однако когда примерно в 7 утра германские войска вновь пошли в атаку на II корпус, их пехота была встречена градом ружейно-пулеметного огня, который английские солдаты вели со своих надежно укрытых позиций. 3-я дивизия II корпуса смогла оставить свои позиции с боем, но без ненужных потерь. Однако 5-я дивизия, которой пришлось отбиваться от трех германских дивизий, которые пытались обойти с левого фланга линию британской обороны, была прижата к земле артиллерийским огнем, а после этого подверглась массированной немецкой атаке. Солдаты регулярной армии Великобритании смели цепь атакующей немецкой пехоты, а контратака, которую с доблестью провели 9-й уланский и 4-й конногвардейский драгунский полки, позволила вывести из-под угрозы захвата немало пушек. И лишь только после этого пехота смогла отступить.

       Некоторые из батальонов Смит-Дорриена понесли тяжелые потери, и не всем из них удалось отступить; так, 1-й Чеширский полк был отрезан неприятелем, и когда у него кончились боеприпасы, он был вынужден сдаться. Но и в этих условиях II корпус, как показал конец этого дня, смог отбить все атаки немцев и организованно отступить, потеряв при этом еще 2000 человек убитыми, ранеными или попавшими в плен. И снова I корпус Хейга практически не участвовал в боевых действиях, и за весь день 24 августа он потерял только 100 человек. В целом БЭС оставались по-прежнему полнокровным и по-прежнему готовым биться соединением, но его солдаты были сильно утомлены и очень нуждались в пище и отдыхе.

       Фельдмаршалу Френчу в тот день пришлось тоже очень много поработать, правда, его деятельность не принесла особой помощи ни подразделениям под его командой, ни совместным действиям союзников в целом. 24 августа он отправил послание Ланрезаку, которое гласило: «В случае возникновения угрозы левому флангу БЭС я намерен отступать к своим линиям коммуникации (то есть в юго-восточном направлении, к Амьену), и в этом случае генерал Ланрезак должен будет сам позаботиться о левом фланге, поскольку британские войска больше не смогут отвечать за обеспечение его прикрытия». Возможно, что это письмо, задуманное как форма ответного удара, доставило Френчу значительное удовлетворение, но оно было изумительно мелочным и глупым. Ведь левый, или западный, фланг БЭС уже оказался под ударом немецких войск, и поэтому у Френча не было иного выбора, кроме отвода своих войск строго на юг и обеспечения какого-то взаимодействия с французской армией.

       Ланрезак ничего не ответил на это послание, но он направил его к Жоффру, который предложил, что, коль скоро фельдмаршалу Френчу приходится отводить войска БЭС, ему следует делать это в направлении Камбре. Тогда Френч послал телеграмму Жоффру, сообщая последнему, что намерен отходить к Мобежу и Валансьену. Большую часть дня 24 августа Френч провел в своей передовой штаб-квартире в Бавэ, но оттуда он выезжал в корпус Хейга, а также для встречи с генералом Сорде, командующим французским кавалерийским корпусом. Еще он выезжал приветствовать подразделения 4-й дивизии генерала Сноу, которые выдвигались на передовую. Но по какой-то причине он даже не попытался встретиться со Смит-Дорриеном — на тот день единственным командующим корпуса, части которого находились в постоянном боевом контакте с противником. В конце дня Френч вернулся в Бавэ; Смит-Дорриен прибыл туда к 18 часам, чтобы получить указания по характеру движения на следующий день. Согласно воспоминаниям Смит-Дорриена, Френч сказал ему, что «он волен поступать как хочет», а что касается Хейга, то на следующий день, 25 августа то есть, последний намерен начать отход своих войск в 5 часов утра.

       Желая больше всего на свете избежать еще одной утренней стычки с противником, Смит-Дорриен доложил, что к полночи он намерен начать движение своих солдат, так чтобы к рассвету пересечь дорогу Валансьен — Бавэ. К этому времени стало известно, что отступают все три французских армии, которые находились на правом фланге БЭС, поэтому приказ выступать в ночь был отдан по всем частям и подразделениям английских войск. Поэтому, после задержки, вызванной необходимостью пропустить кавалерийский корпус Сорде, маршрут которого пересекал направление движения войск БЭС, подразделения английских войск начали движение в южном направлении в ночь на 25 августа, а Френч перенес свою штаб-квартиру южнее, из Jle-Като в Сен-Квентин.

       И тут возникла еще одна проблема. На пути движения БЭС лежал Мормальский лес — большой и густой лес, с прекрасными путями сообщения как в западном, так и в восточном направлении, но с полным отсутствием дорог с севера на юг. Учитывая данное обстоятельство и необходимость избежать заторов, было принято решение, чтобы I корпус двигался вдоль восточной опушки леса, а II корпус — вдоль западной. Предполагалось, что, как только они обойдут лес, оба корпуса повернут навстречу друг другу и встретятся. Однако этого не случилось, и между войсками Смит-Дорриена и корпусом Хейга образовался разрыв в несколько миль, устранить который удалось лишь через шесть дней. 25 августа, после того как началось движение войск, Смит-Дорриен отметил в своем дневнике, что «организация связи с I корпусом — вещь исключительно сложная… В течение целого дня я не имел никаких сообщений от I корпуса… и никаких сведений о нем не поступало ко мне из ставки главнокомандующего. Мне представлялось, что согласно приказу мы должны были встретиться этим вечером в Ле-Като».

       К 18 часам того дня, после еще одного изнурительного марша по жаре, части I корпуса встали на постой в Ландресье и в Мариолле. Солдаты Хейга практически не участвовали в боях, и их потери были ничтожно малы. Но жара, волдыри на ногах и постоянное недосыпание тоже были тяжелым испытанием для каждого. Что касается II корпуса, 19-й бригады и кавалерийской дивизии Алленби, то те, наоборот, постоянно находились в боевом соприкосновении с частями германской 1-й армии, которая пыталась, обогнув западный фланг, либо отсечь их, либо заставить все части БЭС войти в крепость Мобеж, где их можно было окружить, а позже уничтожить. В конечном счете и солдаты II корпуса, и их братья-кавалеристы смогли отразить эти наскоки немцев, но с тем неизбежным результатом, что и сам корпус, и поддерживающие его части оказались разбросанными и рассеянными как по фронту, так и в глубину. Поскольку дороги были до предела забиты толпами бельгийских и французских беженцев, спасавшихся от наступающих германских войск, задача объединения всех частей корпуса в одну боеспособную единицу становилась еще более сложной.

       «Тому, кто там не был, трудно представить себе, какой мрак и неизвестность, присущие войне, окружали нас в ту ночь, — пишет Смит-Дорриен в своих мемуарах. — Самым трудным делом было обеспечение надежной связи, и хотя связисты корпуса со своими проводами и кабелями творили настоящие чудеса, тем не менее сведения о расположении частей можно было получить только спустя несколько часов, после того как они (связисты) добирались до них. Кроме того, мои обязанности не ограничивались только II корпусом, мне приходилось вести работу во взаимодействии с кавалерийской дивизией, 19-й пехотной бригадой и 4-й дивизией. Ни одна из этих частей не была подчинена мне, они докладывали о своих действиях и получали боевые приказы из ставки главнокомандующего, расположенной в 26 милях (примерно 42 км) от передовой. Действительно, в 13 часов 25 августа ставка выпустила приказ, согласно которому 19-я бригада переводилась в подчинение II корпусу, но тогда она воевала совместно с кавалерийской дивизией, и только одному Богу известно, когда до нее дошел этот приказ. Лично мне удалось поймать их только на следующее утро, когда они отправлялись на юг из Ле-Като».

       Теперь немецкие части буквально наступали на пятки отступающим британским войскам, и к вечеру 25 августа разведывательные дозоры их кавалеристов-уланов уже проводили разведку боем перед позициями I корпуса возле Ландресье. Сразу же после наступления темноты там же в Ландресье произошла оживленная перестрелка, явившаяся результатом короткого столкновения с неприятелем гвардейцев 4-й бригады, случившегося на окраине города. Хейгу, а он во время этого столкновения находился в 4-й бригаде, с некоторыми трудностями удалось вернуться назад в ставку. Прибыв туда примерно в час ночи 26 числа, он доложил Френчу, что положение в Ландресье «очень критическое», и попросил, чтобы II корпус, находившийся тогда в Ле-Като, в восьми милях к юго-западу от Ландресье, пришел на помощь гвардейской бригаде.

       Френч пошел еще дальше. В 5 часов утра он послал полковника Гуже, который теперь стал французским офицером связи при ставке главнокомандующего БЭС, в штаб-квартиру Ланрезака, сообщив, что, встав на постой, I корпус «был атакован превосходящими силами противника, и в настоящее время он намерен отступать, если позволят обстоятельства, на юг, в направлении Гиза. Если же так не получится, отступление будет вестись в юго-восточном направлении на Ля-Капель. Утром завтрашнего дня БЭС продолжит отвод своих частей в направлении Перонны. Не могла бы французская 5-я армия прийти на помощь фельдмаршалу Френчу, обеспечив прикрытие I корпусу, пока тот не соединится с основными силами британских войск?»

       Плохая связь перепутала все карты и в этом случае. В течение нескольких часов боевое столкновение в Ландресье было достаточно интенсивным, однако в сравнении со сражением при Монсе и со сражением первого дня отступления оно было не более чем стычкой. Но эта стычка шла под покровом темноты, никто толком не знал, что происходит, и поскольку не существовало способа быстро установить истинное положение вещей, страх и неуверенность росли. Послание Френча побудило Ланрезака приказать частям своего левого фланга, чтобы те оказали Хейгу посильную помощь. Однако к этому времени немцы отошли от Ландресье, и на рассвете 26 августа I корпус смог продолжить свое отступление. Когда колонны солдат уходили на юг, они слышали звуки сильной артиллерийской канонады и частого ружейного огня, доносившиеся со стороны Ле-Като, где в то время вели тяжелый бой II корпус, 4-я дивизия и кавалерия.

       Чтобы лучше разобраться в обстановке, результатом которой 26 августа стало сражение у Ле-Като, нужно вернуться к предыдущему вечеру. Штаб Смит-Дорриена достиг Ле-Като примерно к 17 часам 30 минутам 25 августа, и в то время там было известно, что корпус Хейга находится на удалении примерно восьми миль (примерно 13 км) к северо-востоку. Как это следует из объяснения Смит-Дорриена, бои прошедшего дня привели к тому, что подразделения II корпуса на марше оказались очень растянутыми; части 3-й дивизии подходили к Ле-Като, когда уже наступила полночь. Хотя она и не находилась в подчинении у Смит-Дорриена, 4-я дивизия, которой командовал Сноу, вела бои у Солеме, к северу от Ле-Като, смогла дойти до места постоя лишь в 3 часа 30 минут утра, в то время как 19-я пехотная бригада передвигалась совместно с кавалерийской дивизией Алленби. В течение трех дней (в случае 4-й дивизии в течение двух дней) солдаты всех этих частей либо шли в походных колоннах, либо воевали или окапывались, и как же они были измотаны!

       Смит-Дорриен расположил свой штаб в деревне Бертри, в трех милях к юго-западу от Ле-Като. Примерно в 18 часов он получил записку от Генри Вильсона — своего рода «приказ-предупреждение», извещавший, что в скором времени поступят приказы о продолжении отступления. Эти приказы должным образом были получены в 22 часа 15 минут, а о состоянии корпуса в то время можно судить по предыдущему абзацу: его части оказались растянутыми, некоторые батальоны еще только-только подходили к местам постоя, и местонахождение многих подразделений вообще не было известно. Ничто не могло помочь в сложившейся ситуации, однако и винить за нее было некого. Трудное положение возникло из-за тяжелых боев в течение этого дня и из-за возможностей военной связи в 1914 году. Однако от этого Смит-Дорриену не становилось легче. Действительно, как ему сообщить приказ своим измотанным и растянутым на большое расстояние силам, когда он даже не знает, где находятся многие из них… а те части, позиции которых ему известны, не способны продолжить движение?

       В два часа ночи, когда Смит-Дорриен еще продолжал размышлять над создавшимся положением, прибыл генерал Алленби и сообщил, что поскольку его кавалерийские бригады тоже очень растянулись на марше, а у солдат, равно как и у лошадей, «сил не осталось ни капли», на следующий день он не сможет занять позиции на высотах, занимающих господствующее положение над маршрутом отступления корпуса Смит-Дорриена. В силу этого обстоятельства Алленби убеждал Смит-Дорриена немедленно начать отступление и, пользуясь темнотой, оторваться от противника, ибо в противном случае днем он будет вынужден снова обороняться. Обдумав все это, Смит-Дорриен стал совещаться с командирами дивизий. И тот и другой сказали ему, что солдаты дивизий очень устали и что еще не все батальоны подошли к пунктам сбора. Было принято решение, согласно которому 11 корпус продолжит отход в 9 утра, если не позже. Затем Смит-Дорриен спросил Алленби, согласится ли тот воевать под его началом, если обстановка сложится так, что ему придется занять оборону в Ле-Като. «Я заметил по этому поводу, — вспоминает Смит-Дорриен, — очень хорошо, джентльмены. Мы займем оборону и будем сражаться, и я попрошу генерала Сноу, чтобы он тоже согласился на мое командование».

       К 5 часам утра удалось связаться со Сноу, и он согласился с тем, чтобы 4-я дивизия перешла в оперативное подчинение Смит-Дорриену. После того как все эти вопросы были решены, войска стали готовиться к предстоящему бою. Сообщение о принятом решении Смит-Дорриен направил в Сен-Квентин, в ставку главнокомандующего БЭС. В нем он объяснял причины, вынудившие его занять оборону и принять бой, вместо того чтобы продолжить отступление, как этого требует приказ. Это сообщение было получено в Сен-Квентине в 5 часов утра, и Френч тут же отправил ответную телеграмму:


        «Если вы способны оборонять занятые вами позиции, можно предполагать, что обстановка начинает улучшаться. 4-я дивизия должна воевать во взаимодействии с вами. Французские войска занимают оборону на правом фланге I корпуса. Хотя вам предоставлена свобода выбора метода действий, данная телеграмма не должна создавать впечатление, что мне безразлично, когда вы продолжите отвод войск, и вы должны приложить все силы, чтобы продолжить его».


       Этот ответ весьма обрадовал Смит-Дорриена. У него не было никакого желания пускаться в продолжительную дискуссию по поводу принятого решения или просить о направлении помощи, и по данной телеграмме он заключил, что фельдмаршал Френч понял причины, вынудившие его занять оборону, и одобрил принятое решение. Позже в этот же день Смит-Дорриен говорил Вильсону, что он намеревается всего лишь «нанести противнику ощутимый удар и ускользнуть, пока тот приходит в себя», и что, как ему представляется, эта задача будет ему вполне по силам. Вильсон ответил на это: «Удачи вам… За прошедшие три дня это мой первый разговор с человеком, голос которого звучит бодро и весело».

       Точно так же как и при Монсе, сражение при Ле-Като не было продолжительным и не предъявило каких-то особых требований к полководческому искусству генералов. От армии Великобритании потребовалось только то, что она прекрасно умела делать, — занять позицию и удерживать ее, выдержать удар атакующего неприятеля, потом нанести самой контратакующий удар и, заставив неприятеля самого перейти к обороне, оставить поле боя раньше, чем тот успеет опомниться. Это было единственной целью сражения, запланированного Смит-Дорриеном, и он великолепно справился с этой задачей.

       Он расположил свой силы так, чтобы 3-я дивизия, развернутая фронтом на север, оседлала дорогу Ле-Като — Камбре, а оперативное построение находящейся на ее правом фланге 4-й дивизии было направлено на юг, в глубину обороны, но развернуто фронтом на запад. Открытый западный фланг за позициями 4-й дивизии прикрывала французская кавалерийская дивизия генерала Сорде, а за ней дивизия французской национальной гвардии обороняла город Камбре. Ле-Като расположен в холмистой местности, господствующие высоты находятся к северу от дороги на Камбре и вдоль долины Селль, которая идет к югу от города. 5-я дивизия занимала позиции непосредственно в самом Ле-Като и к югу от него над долиной Селль, а бригады кавалерийской дивизии Алленби выполняли роль поддерживающих сил и средств, располагаясь в тылу пехотных дивизий или на флангах. Левый фланг оставался открытым, поскольку корпус Хейга находился слишком далеко и не мог оказать помощи. В силу этих обстоятельств оборона корпуса Смит-Дорриена представляла собой тонкую ломаную линию длиной примерно 10 миль, и трудно было ожидать, что она сможет продержаться длительное время.

       В целом оборона британских войск под Ле-Като имела некоторое сходство с обороной при Монсе, и генерал фон Клук повел наступление во многом тоже как под Монсом, послав на нее независимо друг от друга четыре армейских корпуса. Германский IV корпус нанес удар по Ле-Като, и вскоре он выдавил оттуда оборонявшихся солдат из Восточно-Суррейского полка и полка легкой пехоты герцога Корнуоллского, заставив их отступить и занять позиции на возвышенностях к югу от города. На склонах этих высот и при поддержке спешившихся кавалеристов 3-й кавалерийской бригады им удалось остановить дальнейшее продвижение неприятеля.

       Утро было туманным, и под прикрытием тонкой пелены тумана немцам удалось просочиться сквозь позиции 5-й дивизии и далее в долину реки Селль. По мере того как в наступление включалось все больше и больше немецких частей, которые встречал огонь британской пехоты и артиллерии, сражение все больше и больше расширялось в западном направлении, поскольку противник пытался найти путь в обход британской линии обороны. Германская артиллерия была причиной тяжелых потерь у обороняющейся пехоты, и она наносила серьезный ущерб британской артиллерии, которая вела огонь с открытых позиций. Однако основная тяжесть борьбы легла на плечи британских пехотных батальонов, которые своим точным ружейным огнем отражали атаку за атакой немецкой пехоты. В течение шести часов все атаки неприятеля разбивались о пехотные бригады, что стояли на правом фланге, а части в центре обороны подавляли любую попытку продвинуться через дорогу Ле-Като — Камбре.

       Вскоре стало ясно, что немцы были намерены взломать оборону левого фланга и что для достижения этой цели они сосредоточили всю массу артиллерийского огня на 4-й дивизии. Фактически же самым слабым звеном в британской линии обороны был правый фланг, поскольку его не прикрывал корпус Хейга, который по-прежнему отходил на юг. Наконец, примерно часов в 12 дня, начало сказываться давление, оказываемое наступающими на оборону 5-й дивизии, и, сперва по несколько человек, а позже группами большего состава, солдаты начали отходить. Они перебегали от одного укрытия к другому и, нанося время от времени ответные улары по противнику, замедляли его продвижение. Теперь пришло время отводить пушки. В силу ее малочисленности артиллерия в БЭС всегда была объектом особой заботы, поэтому потребовались особое искусство и немалая храбрость, чтобы отвести батареи дивизионной артиллерии по обращенным к противнику и насквозь простреливаемым немцами скатам высот. После того как пушки были отведены и установлены на позициях для обеспечения прикрытия дальнейшего отхода, начала свое отступление пехота, которой пришлось с боем прокладывать себе дорогу среди передовых отрядов немецкого III корпуса, выдвинувшихся с целью отрезать англичан от долины реки Селль.

       Не всем подразделениям БЭС удалось выйти из Ле-Като. К середине дня там оказались отрезанными и были разбиты подразделения 2-го Саффолкского батальона, однако большинству других батальонов удалось без особых сложностей оторваться от противника. В начале наступающего вечера генерал Смит-Дорриен наблюдал за тем, как мимо него нескончаемым потоком идут по дороге солдаты его корпуса, «подобно толпам болельщиков после скачек» — с трубками во рту, спокойные и уверенные. Благодаря упорству, проявленному в боях на фланге 4-й и 5-й дивизиями, смогла отойти без особых затруднений 3-я дивизия, которая оборонялась в центре. Правда, при этом был потерян еще один батальон — 1-й хайлендерский Гордона, который не получил приказа об отходе и продолжал сражаться до тех пор, пока не был разгромлен. Немцы не преследовали своего противника, и позже вечером, когда II корпус продолжал удаляться от поля боя, немецкие снаряды разрывались на оставленных позициях.

       Сражение при Ле-Като является примером хорошо организованного и небольшого по масштабам сражения, заслуга в проведении которого всецело принадлежит генералу Смит-Дорриену, бесстрашным войскам его корпуса и двум дивизиям — 4-й и кавалерийской, — которые оказали ему неограниченную поддержку. Сам Смит-Дорриен также отдает должное французской кавалерийской дивизии генерала Сорде, которая остановила продвижение немецких частей на левом фланге и в середине дня очень эффективно использовала свои 75-мм орудия против немецкой пехоты. Как об этом говорит официальная история: «Не имея прикрытия ни на одном из флангов, II корпус дал бой вдвое превосходящим силам противника, нанес ему ощутимый удар и практически без помех, если не считать столкновений на правом фланге 5-й дивизии, вывел свои войска из боя».

       «Упреждающий удар», нанесенный Смит-Дорриеном у Ле-Като, оказался очень эффективным. Прошло целых двенадцать часов, прежде чем Клук смог собрать свои дивизии и вновь пуститься в погоню, и Смит-Дорриен отметил в своем дневнике, что, «если не считать отдельных групп всадников и конных отрядов, которые не приближались на расстояние выстрела», следующие двенадцать дней их отступления никто не причинял беспокойства его корпусу. Как всегда, успех достался дорогой ценой. После сражений при Монсе и при Ле-Като общие потери британских войск составили 7812 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, включая 2600 солдат, взятых в плен, и 38 орудий.

       Теперь, после того как за плечами у них оказалось два сражения, которые, если и не были явными победами, поражением тоже никак не назовешь, наверное, стоит взглянуть попристальнее на трех генералов Великобритании, в наибольшей степени связанных с этими боями, и дать оценку их действиям. Мало что можно сказать о командовавшем I корпусом генерале Хейге, поскольку его корпус практически не привлекался к боевым действиям, и судить его по делам его еще только предстоит. Что касается генерала Смит-Дорриена, то ему, несомненно, нужно отдать должное, поскольку он выполнял все, что намеревался, и делал это хорошо. Он дважды выходил на бой с более сильным противником и в такой местности, которая не обеспечивала ему особых преимуществ, и заводил его в тупик, умело спасая своих солдат и сохраняя боеспособность своих частей на следующий день. В свете таких фактов не выдерживает никакой критики ни один из упреков в адрес генерала Смит-Дорриена, несмотря на то что спустя годы после данных сражений обвинения в некомпетентности и выдвигались его командиром, фельдмаршалом сэром Джоном Френчем. Однако важно отметить, что в ту пору Френч их не выдвигал.

       Сам главнокомандующий БЭС ничем особенным не прославился во время этой войны, и совсем нетрудно найти прорехи в его деятельности на этом поприще. Хоть это было и не всецело по его вине, но ему не удалось установить нормальных деловых отношений с Ланрезаком, а 25 августа он выглядел командиром, не имеющим никакого представления об обстановке, в которой оказались его солдаты. Приказ, в котором II корпусу предписывалось продолжить отступление из Ле-Като, был издан им в условиях полного неведения условий, в которых Смит-Дорриену придется выполнять этот приказ. Конечно, какая-то часть вины за это может быть возложена на постоянное отсутствие надежной связи, но ведь Френч ничего не сделал, чтобы установить положение дел со II корпусом, кавалерийской дивизией, а также с 4-й дивизией и 19-й бригадой. И это при том, что все эти соединения находились под его прямым командованием, а три последние части подчинялись непосредственно ставке главнокомандующего. Данные три подразделения в течение всего дня 25 августа вели боевые действия, и одно это обстоятельство должно было бы служить признаком того, что II корпус может испытывать определенные затруднения.

       Фельдмаршал Френч практически не прикладывал никаких усилий, чтобы повлиять на течение событий ни во время сражений при Монсе и при Ле-Като, ни во время отступлений, последовавших за ними. Говорить командующим корпусов, что им самим надлежит принимать решение об отводе войск из-под Монса, это — в лучшем случае — странный способ управления войсками для любого командующего армией и не в последнюю очередь потому, что здесь можно усмотреть нежелание взять на себя ответственность. Похоже, что Френч большую часть времени проводил вдали от своей ставки, и не исключено, что благодаря этому обстоятельству он не имел четкого представления об оперативной обстановке, особенно в том, что касалось II корпуса. Возможно, фельдмаршал Френч чувствовал себя спокойнее и более уверенно, управляя войсками непосредственно на поле боя. Однако трудно расстаться с ощущением, что масштабы этой войны, столь отличной от всего, с чем приходилось сталкиваться фельдмаршалу Френчу до этого, подавили его способность к объективной оценке обстановки. Помимо всего этого, как свидетельствуют его собственные мемуары, фельдмаршал Френч уделял слишком много внимания размышлениям над недостатками, реальными или мнимыми, своего упорно сражающегося подчиненного — генерала Ораса Смит-Дорриена. Однако до поры до времени Френч свои сомнения держал при себе.

       Но даже учитывая все промахи главнокомандующего британскими войсками, беспристрастный анализ сражений при Монсе и Ле-Като не может отразиться плохо на репутации любого из генералов Великобритании. С другой стороны, если обвинять генерала Ланрезака, необходимо не забывать, что положение, в котором оказались его войска и в котором ему пришлось воевать, оказалось именно таким, о каком он не один раз предупреждал Генеральный штаб Франции. Понятно, почему армия Великобритании с гордостью вспоминает об этих своих успешных боевых действиях, однако сражения при Монсе и Ле-Като были небольшими сражениями, которые оказывали мало влияния на исход титанической борьбы, которая тогда разгоралась на Западном фронте между армиями Франции и Германии.

       Френч не согласился бы с подобной оценкой, и его первое официальное донесение, написанное 7 сентября 1914 года и содержащее анализ боевых действий при Монсе и Ле-Като, содержит массу слов похвалы его армии, командующим соединениями и в особенности Смит-Дорриену:


        «Мое краткое сообщение о доблестной обороне британских войск было бы неполным, если бы я не отразил в нем своей высокой оценки действий генерала сэра Ораса Смит-Дорриена. Скажу без всякого колебания, что 26 августа правый фланг руководимой мной армии не был бы спасен от поражения, если бы операциями там не руководил лично командир необыкновенно хладнокровный, бесстрашный и решительный… я не могу переоценить полководческое искусство, проявленное двумя генералами, командовавшими корпусами армии».


       Это была хоть и неискренняя, но вполне заслуженная похвала. Но прошло немного времени, и Френч предпочел забыть о том, как Смит-Дорриен командовал войсками в сражениях при Монсе и Ле-Като, а в конце концов он выпустил книгу, где он полностью пересмотрел мнение о своем несчастливом подчиненном.

       Пятью годами позже этот фельдмаршал издал книгу «1914», содержавшую его личные впечатления о первых месяцах войны. Написанная рукой бывшего главнокомандующего БЭС, такая книга могла бы стать бесценным документом, средством проникновения в глубинную сущность событий тех трагических дней как на фронте, так и в ставке главнокомандующего. Вместо этого единственной и главной темой книги стала жалоба на генерала Смит-Дорриена. Книга также не страдает недостатком сплетен и лжи, порочащих имя человека, который к тому времени не имел возможности защитить себя от нападок. Удары исподтишка наносятся и по фельдмаршалу Китченеру, который в 1914 году был политическим и военным руководителем Френча и который, когда книга вышла из печати, уже три года как был мертв.

       «1914» — книга не только злопыхательская, но и неудачная до такой степени, что можно только изумляться — что же побудило Френча написать ее: ведь многие «факты», которые он вставил в свою книгу, с тем чтобы опорочить Смит-Дорриена, можно легко опровергнуть ссылками на его собственные донесения, на военные дневники подразделений или на воспоминания еще живых тогда очевидцев, многие из которых охотно высказывали свое мнение, чтобы донести до британской общественности представление об истинном положении вещей.

       Из своей книги «1914» Френч изымает все слова похвалы, высказанные им в адрес Смит-Дорриена:


        «В своем донесении от сентября 1914 года я с похвалой отозвался о сражении при Ле-Като… В силу необходимости оно (донесение) составлялось весьма поспешно и до того, как мне представилась возможность ознакомиться с докладами об оперативной обстановке, как предшествовавшей, так и складывавшейся в ходе того сражения, с помощью которых только и можно было установить истинное положение вещей… и слово в слово содержало ту оценку характера действий немецких войск в отношении II корпуса, а также складывающейся угрожающей обстановки, которую дал командующий этим корпусом…»

        «1914», с. 79–80


       Френч здесь не доходит до того, чтобы полностью отказаться от направленного им донесения, однако вывод из сказанного однозначен: действия Смит-Дорриена в ту пору не заслуживали похвалы, и теперь Френч намерен исправить ошибку. Его объяснение — как и почему возникла подобная ошибка — при пристальном рассмотрении не выдерживает никакой критики. С тех пор как произошло сражение при Ле-Като и до дня, когда было составлено донесение, прошло целых 12 дней… и еще пять лет до того момента, когда Френч пришел к выводу о необходимости опровергнуть большую часть содержавшегося в нем. Правда же заключается в том, что Френч не имел представления о состоянии II корпуса, когда тот вошел в Ле-Като, и Смит-Дорриен поступил совершенно верно, отказавшись исполнять приказ о дальнейшем отступлении. Подобные действия предусмотрены «Уставом полевой службы», действовавшим в то время (часть 1, раздел 12, параграф 13) и гласившим: «Если в отсутствие высшего начальства подчиненный безукоснительно следует букве данного ему приказа в тех случаях, когда обстоятельства требуют прекратить исполнение этого приказа, и если следствием этих действий является провал операции, он должен нести ответственность за данный провал».

       На книгу «1914», которая была написана через пять лет после событий, якобы описываемых в ней, и которая, что довольно странно, была посвящена Дэвиду Ллойд Джорджу — человеку, у которого генералы Первой мировой войны вообще любовью не пользовались, можно было бы и не обращать внимания, если бы не одно обстоятельство. Она позволяет познакомиться поглубже со складом ума и с характером сэра Джона Френча. Если судить по его же собственным словам, можно прийти к выводу, что в своей ненависти к Смит-Дорриену он доходил до маниакально-параноидального состояния — факт, который можно проиллюстрировать рядом следующих примеров. Датированное 26 августа послание Френча к Смит-Дорриену до такой степени недвусмысленно выражает молчаливую поддержку решения последнего провести оборонительный бой у Ле-Като, что обязывает 4-ю дивизию поддержать его в этом бою.

       Однако в своей книге Френч, продолжая комментировать содержание того сентябрьского донесения, пишет: «В анализах отступления из Монса более чем неоднократно заявлялось о том, что в ставке главнокомандующего в Сен-Квентине было дано какое-то, как минимум негласное, согласие на решение, принятое командующим II корпуса. Благодаря способным и преданным делу офицерам моего штаба я могу сказать, что в подобных заявлениях нет ни капли правды» («1914», с. 80). Читателям предлагается снова взглянуть на то послание Френча к Смит-Дорриену и решить самим, насколько правдиво данное высказывание фельдмаршала.

       Говоря об этом послании, нужно также коснуться и вопроса времени. В книге Френч утверждает («1914», с. 82): «О том, что левое крыло моей армии ведет активные боевые действия, мне стало известно только к 8 часам утра 26 августа. К Смит-Дорриену немедленно были посланы офицеры связи штаба с безукоснительным приказом прекратить боевые действия и немедленно продолжить отступление». Это — ложь, и такая ложь, которую нетрудно опровергнуть. Ответ, который ставка направила Смит-Дорриену, тот самый ответ, который Френч позднее решил опровергнуть в своей книге, датирован 5 часами утра 26 августа, то есть за три часа до того, как Френчу якобы стало известно о решении Смит-Дорриена силами своего корпуса нанести контрудар противнику.

       Затем Френч упоминает («1914», с. 84) о «плачевном состоянии войск, которые сражались при Ле-Като», совершенно упуская из виду, что это были те самые войска, которые после того сражения прошли за два дня более 30 миль (более 48 км) и к концу второго дня провели переформирование своих батальонов. Френч знал, что это его утверждение ложно, поскольку 28 августа он сам стоял на обочине дороги на Гам и смотрел, как мимо него «со свистом и с песнями» проходят колонны солдат, а позже написал в своей книге («1914», с. 89): «Единственным вопросом, который раз за разом повторяли солдаты, было: „Когда же мы перестанем отступать и встретимся с ними лицом к лицу в бою?“ А после этого они добавляли: „Мы можем загнать их в ад“». Такое состояние солдат нельзя назвать «плачевным», но Френчу так хочется унизить Смит-Дорриена, что он зачастую противоречит сам себе.

       Еще одна ложь Френча относится к приводимым им цифрам потерь. В данном случае это выглядит намеренным извращением фактов, нежели спорным заявлением, подлежащим обсуждению в открытой дискуссии. В своей книге «1914» он утверждает, что в сражениях при Монсе и при Ле-Като потери корпуса Смит-Дорриена составили «как минимум 14 000 солдат и офицеров, а также не менее 80 орудий». Это примерно вдвое больше действительных потерь, которые были понесены во время этих сражений и фактически составили 7812 человек убитыми и ранеными и 38 орудий. Несомненно, потери Первой мировой войны всегда трудно поддаются учету, но ошибки такого порядка нельзя отнести к ошибкам статистики.

       В книге также много искажений того, что было в действительности. Френч заявляет, что в ночь перед началом сражения при Ле-Като «сэр Орас спросил генерала Алленби, каким, по его мнению, будет исход сражения, если он (Смит-Дорриен) останется и займет оборону на этой позиции, добавив, что его солдаты настолько измотаны, что это обстоятельство в течение некоторого периода времени не даст ему возможности снова послать их в поход». Подобная перетасовка разговора, действительно имевшего место, — характерный, как мы сможем увидеть, прием фельдмаршала — являлась частью попытки отобрать честь победителя при Ле-Като у Смит-Дорриена, отдав ее Алленби. Действительное положение дел было таким, как оно описано выше, и это подтвердил сам Алленби после выхода книги Френча из печати в 1919 году. Возвращаясь к сражению при Монсе, если верить Френчу, то не было никаких соединений германской армии, на самом деле наступавших на позиции II корпуса Смит-Дорриена. Двух армейских корпусов и кавалерийской дивизии, а также еще одного корпуса на подходе — целых шести полнокровных дивизий согласно построению германской армии просто никогда не существовало, и все сражение было превращено в вооруженное столкновение между кавалерийскими патрулями. Немало желчных насмешек направлено в адрес Смит-Дорриена и за его решение отвести войска с Монсского выступа, хотя одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять, что эта позиция непригодна для обороны. И в таком духе написана вся книга, от страницы к странице. Читать «1914» — далеко не самое приятное занятие.

       Что еще бросается в глаза и даже вызывает какой-то странный интерес, так это то, что в своей книге Френч из кожи вон лезет, превознося действия Дугласа Хейга и его корпуса. Даже несмотря на то что, как уже было показано, этот корпус принимал мало участия в сражениях при Монсе или Ле-Като, и в первые дни отступления противник мало беспокоил его в сравнении с войсками Смит-Дорриена. Идя на поводу у зависти и подозрительности в отношении Смит-Дорриена, Френч, кажется, даже не догадывался, что его настоящим противником в то время был сэр Дуглас Хейг, который каждому, кто только соглашался слушать его, сообщал, что фельдмаршал не соответствует занимаемой должности и что его вообще не следовало ставить главнокомандующим БЭС. Все это могло быть неизвестно Френчу в 1914 году, но в 1918 году, когда он сел за работу над своей книгой, он не мог не знать, что тогда думал о нем Хейг. И тем не менее, для того чтобы Смит-Дорриен выглядел неумелым и беспомощным, Хейг в книге Френча представал очень компетентным и преданным подчиненным главнокомандующего.

       Публикация книги «1914» была встречена с негодованием. Сэр Джон Фортескью, выдающийся специалист по истории британской армии, с грустью написал следующие слова:


        «В целом мы должны сказать, что это — книга с самой печальной судьбой из всех когда-либо написанных. Вызывает огорчение сам дух, в котором написана книга. Чтобы запятнать репутацию подчиненного, который лишен права защитить себя, автор опускается до самого неуклюжего и наиболее нелепого оговора и искажений в трактовке событий».


       Последнее замечание связано с тем, что Смит-Дорриен посчитал, что он имеет право на ответ и на расследование обвинений, выдвинутых Френчем, и с этой целью обратился к премьер-министру Ллойд Джорджу — тому человеку, которому Френч посвятил книгу «1914». Ллойд Джордж отказал Смит-Дорриену и в том и в другом на том основании, что тот все еще состоит на действительной службе и поэтому не имеет права на публикацию своих воспоминаний. Поскольку фельдмаршалы в силу своего звания состоят на действительной службе пожизненно, то в таком же положении оказался и сэр Джон Френч, но это обстоятельство как-то прошло мимо внимания Ллойд Джорджа. Затем последовали публикации в «Таймс» и «Дейли Телеграф», и Смит-Дорриен снова запросил созыва комиссии с целью изучения соответствующих документов. Однако военный министр Великобритании принял решение отказать Смит-Дорриену в любой форме публичного ответа, «потому что, — как сказал он, — если мы хоть раз разрешим офицерам, состоящим на действительной службе, писать статьи в газеты, то, как мне кажется, ущерб, причиненный тем самым армии, будет просто бесконечным». Сэр Орас к этой теме больше не возвращался, однако его друзья позаботились о том, чтобы подлинное положение дел в 1914 году во Франции стало достоянием широких кругов общественности.

       Мы еще остановимся на этой печальной теме, однако сейчас нам нужно вернуться на поля сражений, где в последнюю неделю августа 1914 года Британские экспедиционные силы, потрепанные в боях, но по-прежнему боеспособные, отступают на юг к Марне.




        ГЛАВА ПЯТАЯ

        ОТ БИТВЫ ПРИ МАРНЕ ДО ПЕРВОГО СРАЖЕНИЯ ПРИ ИПРЕ, СЕНТЯБРЬ-ОКТЯБРЬ 1914



        По мере того как день за днем ведение боевых действий в условиях позиционной войны принимало все более изощренные формы, мне становилось все яснее и яснее, что современное оружие предоставляет гораздо большие возможности обороняющейся стороне, чем наступающей… И в силу этого, постепенно и смутно, я начинал осознавать, что может ждать нас в будущем.

        Фельдмаршал виконт Френч Ипрский (позднее 1-й граф Ипрский), по поводу битвы при Эне, «1914»


       После знакомства с условиями, в которых соединения БЭС отступали из Монса и Ле-Като, необходимо хотя бы вкратце ознакомиться с общим положением дел на Восточном и Западном фронтах, особенно если учесть, что на фоне главных сражений этой все расширяющейся войны британская армия представляла собой лишь небольшую группировку, действующую на одном и ограниченном участке фронта. На Восточном и на Балканском фронтах русские и сербы действовали с такой решительностью, которая приводила в ужас немцев и австрийцев, напавших на них. Германское командование надеялось, что до падения Франции на этих фронтах не будет вестись активных боевых действий. Однако сербы наносили ощутимые потери австрийцам, а русские перешли к активным боевым действиям с такой скоростью, которой никто от них не ожидал. К 20 августа их вооруженные силы продвинулись глубоко на территорию Восточной Пруссии, и две полнокровные армии двигались на Кенигсберг.

       Верховное командование незамедлительно сняло с должности генерала фон Притвица, который командовал немецкими войсками на востоке, и назначило на его место генерала Пауля фон Гинденбурга, которого для этой цели пришлось отозвать из отставки. На должность начальника штаба последний взял[25] генерал-майора Эриха Людендорфа, офицера, имя которого стало известно после взятия Льежа. В том случае, если этим двум военачальникам не удастся быстро изменить развитие событий на востоке, Мольтке готов был отправить им на помощь крупные силы с Западного фронта, где план Шлиффена все равно уже распадался на части. Провал главного военного плана немцев все еще не был очевиден для французского командования, которое видело только то, что их План XVII гибнет под дулами немецких пушек и что их собственные армии постоянно отступают, не говоря уж о том чтобы вторгаться в пределы Германии.

       Но это отступление, каким бы угнетающим оно ни было для солдат, что, не зная отдыха, шли по дорогам то под лучами палящего солнца, то под потоками внезапных гроз и ливней, оно по крайней мере позволяло французским армиям действовать как единое целое. Бельгийская армия также не понесла практически никаких потерь, и теперь она отошла на запад, в крепости, защищавшие подступы к Антверпену. Здесь ее командиры намеревались отбиваться от наступающих немцев до тех пор, пока не придет помощь от британских и французских союзников. И в целом складывающаяся картина тоже не была лишена ярких пятен. И в Эльзасе, и в Лотарингии французы отступали в упорных боях, заставляя противника сражаться за каждый метр отвоеванного пространства. В это же время генералы Рюфе и Лангль де Кари в центральной части франко-германского фронта перестраивали свои соединения для нанесения контрудара. Армия генерала Ланрезака отступала от рубежей на берегу Мааса. Корпуса БЭС, которые отступали вместе с ее левым флангом, испытывали сильное искушение найти сомнительную защиту на рубеже укреплений Мобежа. Несмотря на то что они постоянно отступали, англо-французские силы по-прежнему оставались реальной вооруженной силой, выступавшей объединенным фронтом против общего противника.

       Что же касается германских армий, действовавших на западном фланге, там такого единства не было. Тот «блокирующий удар», который был нанесен Клуку в Ле-Като, спутал последнего, и, полагая, что английские войска в дальнейшем будут отступать в направлении Амьена и далее к берегу моря, тот двинул свои войска в этом направлении. Это привело к тому, что немецкая I-я армия потеряла тактическую связь со 2-й армией Бюлова справа от нее, и на стыке этих армий образовался разрыв. Этот разрыв привлек внимание генерала Хейга, и он, в свою очередь, обратил на него внимание Ланрезака. Несмотря на то что отступление продолжалось, 28 августа Хейг отправил офицера связи в ставку Ланрезака с сообщением, в котором он отмечал, что наступление армии Клука в юго-западном направлении открывает его незащищенный левый фланг, создавая удобные условия для нанесения контрудара. Хейг также обещал, что, если Ланрезак захочет нанести подобный контрудар, его 5-й армии будет оказана поддержка силами I корпуса БЭС. Поскольку Жоффр уже отдал Ланрезаку приказ атаковать Клука, французский генерал охотно согласился на предложение Хейга.

       Но тут возникло неожиданное препятствие. Хейг не поставил в известность Френча об этой своей инициативе, и теперь он должен был объяснять Ланрезаку, что участие I корпуса в операции находится в зависимости от решения вышестоящего руководства. Однако Френч не дал «добро» на участие Хейга в предстоящей операции, и Ланрезаку пришлось наносить удар в одиночку. «Я в первый раз почувствовал, что здесь мы не правы, — пишет в своем дневнике лейтенант Спирс, английский офицер связи при французской 5-й армии. — До этого командование БЭС постоянно выражало свое недовольство тем, что Ланрезака невозможно заставить наступать. Теперь, когда он был близок к тому, чтобы сделать это, не нашлось такой силы, которая смогла бы побудить британские войска выступить во взаимодействии с ним».

       Неприятный осадок от их первой встречи по-прежнему был жив в памяти фельдмаршала Френча, но на этот раз его решение было мотивировано приказами Китченера, которые требовали от него хорошо подумать, прежде чем принять решение «об участии в любых ударных операциях, которые будут проводиться без массированного участия французских войск и в которых вверенные вам соединения могут оказаться незащищенными перед ответным ударом».

       Приятно отметить, что в последующем сражении Ланрезак руководил своей армией с большим искусством и отменной выдержкой. На стыке между его 5-й армией и 4-й армией под командованием Лангль де Кари существовал некоторый разрыв, и как только Ланрезак под Сен-Квентином направил свои полки на армию Клука, германская 2-я армия нанесла удар по правому флангу 5-й армии у города Гиз. Ланрезак бесстрашно развернул свои войска и нанес сокрушительное поражение 2-й армии в сражении, которое позже было названо «битва при Гизе». Действуя на фронте протяженностью 25 миль (40,5 км), Ланрезак смог отбросить противника на три мили (около 5 км) в глубину. Командующий 2-й германской армией генерал фон Бюлов обратился за помощью к Клуку, и тому пришлось ее оказать. Именно эти боевые действия в период 29–30 августа и вынудили генерала фон Клука оказаться от главного положения плана Шлиффена, согласно которому немецкие войска должны были повернуть на восток только тогда, когда они окажутся южнее Парижа. Вместо этого, в силу необходимости оказать помощь своему коллеге Бюлову, он повернул на восток, будучи севернее французской столицы, и таким образом обнажил свой правый фланг для атак французских армий, сконцентрировавшихся теперь к югу от Марны.

       Победа при Гизе изрядно приободрила Жоффра, однако время для решающего контрудара еще не пришло. Французские армии на западном участке фронта и соседствующие с ними подразделения БЭС по-прежнему не могли установить позиционного равновесия, и немецкие войска продолжали наступать, хотя теперь и с меньшей скоростью. 29 августа, пока французы сражались под Гизом, британские войска смогли получить передышку, и в этот день Жоффр нашел время нанести визит к фельдмаршалу Френчу в его новой ставке в Компьене. Целью этого визита было убедить фельдмаршала в необходимости более тесного взаимодействия БЭС с левым флангом французских войск. Жоффр покинул ставку без особой надежды на то, что главнокомандующий английской армии разделяет его точку зрения.

       К 1 сентября положение англо-французских войск на Западном фронте было критическим. На восточном участке фронта немцы отразили атаки французов по всей линии франко-германской границы. В то же время правое крыло германских армий, пусть и ценой больших потерь, вынудило постоянно отступать левое крыло французских войск и оба корпуса БЭС. Теперь германские армии на этом участке фронта стремительно продвигались в южном и в западном направлениях, и, несмотря на победу, одержанную французами при городе Гиз, казалось, нет такой силы, которая смогла бы остановить их стремительное продвижение к Парижу.

       Но в этой тревожной картине были и кое-какие приметы, вселявшие надежду. И французские, и британские солдаты, которые откатывались к рекам Уаза и Сомма, были измотаны. Но точно так же измотаны были и немецкие солдаты, что преследовали их. При этом, несмотря на все неистовство, с которым немецкие инженеры-путейцы пытались восстановить железные дороги в Бельгии и Франции и связать их с железными дорогами Германии, германские армии оказались оторванными от своих служб тыла. Кроме того, потери и неудачи немцев на Восточном фронте вынудили Мольтке отдать приказ о переброске двух корпусов в Восточную Пруссию, что неминуемо привело к ослаблению его сил на Западном фронте. Какое-то количество немецких войск было отвлечено на блокаду Антверпена, а также на осаду крепости Мобеж, которая не сдавалась до 6 сентября. Еще часть войск отвлекалась для охраны и для несения гарнизонной и караульной службы в каждом населенном пункте и на каждой переправе, захваченных немцами к западу от Рейна. И, таким образом, мало-помалу таяла энергия германского удара по Франции.

       Удар, нанесенный 29 августа французской 5-й армией под Гизом, явился очень неприятным испытанием для немцев, и он позволил БЭС благополучно отойти и занять позиции вдоль следующего речного рубежа — реки Эны, к которой они вышли 30 августа. В этот день немецкие армии на востоке разбили русских под Танненбергом, это была одна из крупнейших побед германского оружия в той войне, и она принесла славу Гинденбургу. Но на другом участке Восточного фронта австрийцы, которые начали наступление против русских войск в Галиции и в Польше, были отброшены русскими армиями и вынуждены отступить примерно на 200 миль (примерно на 320 км), потеряв при этом 300 000 человек. И 31 августа, в то время как чаша весов на востоке склонялась то вправо, то влево, фельдмаршал Френч взорвал свою бомбу под зданием англо-французского союзничества на западе.

       После того как закончилось Пограничное сражение и стали ясны масштабы немецкого вторжения, генерал Жоффр всю прошедшую неделю был занят усилением левого крыла своего фронта, которое, как это теперь стало ясно ему, оказалось наиболее слабым звеном в его стратегии. Крайнее левое положение на этом крыле занимали части БЭС. Непостоянство характера Френча и его непредсказуемое поведение отнюдь не добавляли Жоффру уверенности. Французский главнокомандующий, вполне естественно, хотел, чтобы все войсковые соединения на этом наиболее опасном фланге находились под его прямым командованием. Твердости характера ему было не занимать, и Жоффр начал формировать новую армию, ослабляя при этом правое крыло и перебрасывая оттуда части и соединения на левый фланг фронта. Формирование и командование этой новой — 6-й — армией поручалось генералу Монури, и ей предписывалось занять оборону на левом фланге линии фронта, за позициями БЭС. Формирование 6-й армии происходило севернее Парижа А между тем подразделения БЭС продолжали свое отступление под лучами палящего летнего солнца. Среди отступавших были и солдаты вновь сформированного III корпуса, который был создан на базе измотанных в боях подразделений 4-й дивизии и 19-й пехотной бригады. Командование этим корпусом 30 августа было возложено на генерал-лейтенанта Ю. Палтени.

       Но как ни были измотаны солдаты британской армии, они были более чем просто готовы сражаться и дальше. Однако 30 августа Френч, убежденный, что положение на фронтах катастрофическое, поставил в известность Китченера и Жоффра о своем намерении воспользоваться полномочиями командующего отдельной группой войск и отвести БЭС в безопасный район к югу от Парижа и оставаться там до тех пор, пока его части не получат свежее пополнение, а также будут перевооружены и усилены. Только после этого он будет готов вновь ввести их в бой.

       «Я не мог забыть, — писал Френч, — что 5-я французская армия начала свое отступление от Самбры как минимум за 24 часа до того, как ко мне поступили хоть какие-нибудь официально подтвержденные сообщения о том, что разработанный Жоффром план наступления больше не действует. От сокрушительного поражения нас тогда спасло только многократное превосходство в выучке нашей кавалерии, а также хорошая боевая подготовка и способность нашей пехоты совершать большие переходы… Трудно переоценить опасность ситуации, сложившейся в то время. Ни в тот день, ни в любой из нескольких последующих дней я не смог получить ни одного человека пополнения, ни лошади, ни пушки, ни пулемета, чтобы хоть как-то компенсировать понесенные потери» («1914», с. 94–95).

       Если бы решение отвести части БЭС с линии фронта было выполнено, тогда между позициями французских 5-й и новой 6-й армий образовалась бы гигантская брешь. Объявленное Френчем решение вызвало ужас как в Лондоне, так и в Париже. Из обеих столиц в ставку главнокомандующего БЭС посыпались телеграммы, которые как от имени правительства Великобритании, так и от имени правительства Франции требовали, чтобы он отказался от подобного решения. Можно только гадать, что побудило Френча пойти на этот шаг, но ведь, подобно большинству своих солдат, он тоже был крайне утомлен. В ту пору ему уже было за шестьдесят, и целая неделя сражений и отступлений, а также сон урывками и состояние постоянного напряжения брали свое. Кроме того, его глубоко огорчало состояние возглавляемой им армии, и он отказывался верить любому факту, служившему доказательством, что его солдаты находятся в хорошем состоянии. Когда после сражения у Ле-Като и во время последующего отступления Смит-Дорриен доложил ему об удовлетворительном состоянии войск, Френч, находясь в таком настроении, конечно же, не мог не мог не упрекнуть своего подчиненного «в чрезмерном оптимизме» в присутствии всех офицеров штаба.

       И само собой разумеется, Френч позднее попытался переложить вину за решение оставить фронт на Смит-Дорриена («1914»; с. 93). Вспоминая о совещании командиров корпусов в Компьене, которое состоялось 29 августа и на котором обсуждалось состояние БЭС, фельдмаршал пишет: «Орас Смит-Дорриен высказался в том плане, что, по его мнению, единственное, что они могут сделать, это возвратиться на базу, пройти полное переоснащение, а затем снова погрузиться на корабли и высадиться на берег в каком-нибудь подходящем месте. Я не стал даже слушать то, что было не более чем советом отчаявшегося человека». Нет никакого свидетельства того, что Смит-Дорриен говорил что-либо подобное, а в своих мемуарах он пишет, что именно Френч был тем, кто «настаивал на том, что БЭС должны продолжить отступление, поскольку в этом своем состоянии они не способны вести боевые действия». Как видно из документов, 29 августа Френч поставил в известность своего начальника штаба тыла, генерал-майора Ф. С. Робба, о том, что он намерен провести «действительное и длительное отступление в направлении на юг, обойдя Париж с запада или с востока».

       В июне 1919 года, после того как книга «1914» увидела свет, Смит-Дорриен обратился с письмом к другим высшим офицерам, которые присутствовали на том совещании в Компьене. В своем письме он спрашивал, помнят ли они, чтобы он предлагал отступать до самого берега моря, и получил следующие ответы (звания отвечавших приведены по состоянию на 1919 год).


        «Могу ли я припомнить, чтобы вы тогда в Компьене говорили что-нибудь, что можно было бы отнести к советам отчаявшегося человека, или хотя бы истолковать как таковые? Могу сказать вам честно, что не помню, чтобы вы делали хоть нечто подобное»

        фельдмаршал сэр Дуглас Хейг



        «Я помню то совещание в Компьене, но не могу припомнить, чтобы вы говорили что-либо в том плане, что единственное, что еще в наших силах, — это вернуться на базу, а затем начать все снова в каком-то другом месте»

        генерал сэр Эдмунд Алленби



        «У меня нет никаких сомнений в том, что на том совещании 29 августа в Компьене вы не выносили предложения вернуться на базу и провести повторную высадку. Вы имеете все основания утверждать это, так же как и то, что я никогда не встречал вас в подавленном состоянии и всегда наоборот — полным сил и уверенности»

        генерал-лейтенант сэр Арчибальд Мюррей, в 1914 году — начальник главного штаба Френча


       Нет никакого сомнения, что вся ответственность за данное решение, за доводы, которыми оно было продиктовано, и за беспокойство, которое оно вызвало, целиком и полностью лежит на фельдмаршале Френче. Первым, кто отреагировал на него, был Жоффр. Он тут же стал просить премьер-министра Франции Вивиани выступить с ходатайством и просить Френча «не отступать слишком поспешно или хотя бы сдерживать продвижение противника на фронте британской армии». Правительство Великобритании, ошеломленное в той же степени, что и французское, спешно отправило в Париж фельдмаршала Китченера. Сразу после прибытия в Париж военный министр на 1 сентября вызвал Френча в английское посольство для проведения срочного совещания. Встреча состоялась в присутствии посла Великобритании сэра Френсиса Бэрти, и она вылилась в еще одну перебранку.

       Само начало этой встречи уже было плохим. Френч был недоволен тем, что Китченер надел военную форму. Поскольку Китченер был фельдмаршалом более высокого ранга,[26] Френч увидел в этом попытку говорить с ним «с позиции силы». В ходе совещания Китченер уведомил Френча о своем желании посетить части БЭС и ознакомиться с их состоянием. Это его желание тоже было встречено с неудовольствием. Френч указал ему — в резкой манере, — что, являясь главнокомандующим британской армии во Франции, он отказывает Китченеру в посещении войск. Отказ был сделан в форме, настолько близкой к оскорбительной, что Китченер предложил Френчу перейти в другую комнату и продолжить разговор с глазу на глаз.

       В изложении Френча, как только они оказались одни, Китченер заявил, что он возмущен его поведением. Тогда Френч «…сказал все, что я думаю…, что мне доверено командование британскими войсками во Франции, и что я один несу ответственность за все, что бы ни случилось, и что здесь, на земле Франции, мне одному должна принадлежать высшая власть во всем, что касается армии Великобритании, по крайней мере до тех пор, пока я не буду смешен в установленном порядке… Далее я отметил, что присутствие Китченера во Франции в качестве военного[27] не даст ничего иного, кроме ослабления моего авторитета, и породит ряд предубеждений в отношении меня… что, как бы я ни ценил его советы, я не допущу никакого вмешательства в свои исполнительские полномочия и власть до тех пор, пока Правительство Его Величества считает возможным, чтобы я оставался на этом своем посту… В конце концов между нами установилось дружественное взаимопонимание».

       Учитывая характерное для Френча отношение к точности изложения, к подобному описанию встречи, к последним словам нужно относиться с определенной долей скепсиса. Китченер не оставил никаких воспоминаний об этой встрече, и судить о том, что, вероятнее всего, происходило на самом деле, нам дано лишь по тому, как развивались последующие события. Как только встреча закончилась, Китченер отправил телеграмму в Лондон, сообщая, к большому облегчению кабинета министров, что «теперь войска Френча не оставят линию фронта, и их перемещение будет проводиться в соответствии с передвижением французской армии».

       Френч, со своей стороны, в тот же день написал Жоффру, предлагая, чтобы силы БЭС заняли оборону вдоль Марны и удерживали ее «столько, сколько потребует обстановка, при условии, что наши фланги будут прикрыты». Это говорит о том, что, несмотря на все хвастовство Френча, Китченер либо отменил его решение от 30 августа, либо так или иначе убедил не отводить войска с линии фронта. Еще одним свидетельством вздорного характера Френча является тот факт, что спустя шесть дней, как если бы у него не было массы других забот, он пишет письмо Уинстону Черчиллю, в ту пору 1-му лорду Адмиралтейства. В этом письме Френч дал выход чувствам, высказав свою обиду на Китченера за то, что тот приехал к нему в военной форме да еще выразил желание посетить войска. Создается впечатление, что Френч игнорировал тот факт, что Китченер, являясь фельдмаршалом и военным министром, имел полное право и на то и на другое.

       В тот же день 1 сентября, когда в Париже происходила эта перебранка, части БЭС снова приняли участие в боевых действиях. В сражении при Нери подразделения кавалерии и конной артиллерии дали небольшой по масштабам, но успешный бой немецкой кавалерийской дивизии, а у Виллер-Коттерье 4-я (гвардейская) бригада была атакована превосходящими силами немцев и в течение беспощадного боя, который длился целый день, потеряла 300 человек. В этот же день наконец соединились оба корпуса БЭС, которые почти целую неделю действовали в отрыве друг от друга.

       И наконец, в тот же день 1 сентября Жоффр окончательно принял решение, которому суждено было коренным образом склонить военную удачу на сторону Франции. К окончательному варианту этого решения его подтолкнули документы, которые были найдены у убитого немецкого офицера и благодаря которым стали известны дислокация и задачи, стоящие перед 1-й армией генерала фон Клука. По крайней мере теперь Жоффру стали известны замыслы командования и стало ясно, что окупаются те шаги, которые он предпринял для укрепления своего левого фланга и для поддержки центра. Согласно документам Клук больше не был намерен следовать плану Шлиффена, и, озабоченный все увеличивающимся разрывом между своей 1-й армией и 2-й армией фон Бюлова, он уже начинал поворачивать войска на восток, намереваясь пройти своей армией севернее Парижа. Тем самым Жоффру предоставлялась возможность нанести контрудар по правому флангу сил Клука, что и было сделано между 6 и 9 сентября в сражении по обеим берегам реки Марна.

       В процессе подготовки к этому сражению Жоффр пришел к выводу о необходимости сместить генерала Ланрезака. 3 сентября он был снят, а на его место поставлен волевой и решительный генерал Франше д’Эспере. Ланрезак был не первым и не последним французским генералом, освобожденным от занимаемой должности, поскольку в тот отчаянный час любой офицер, который не соответствовал назначению, очень быстро покидал свой пост, и только тем, кто был готов сражаться и побеждать, открывалась дорога на высшие командные посты.

       В битве при Марне участвовали французские 3-я, 4-я, 5-я, 6-я и 9-я армии и БЭС, располагавшиеся на фронте между 5-й и 6-й армиями. Всего численность франко-британских сил значительно превышала миллион человек. Эта битва стала великой победой французского оружия, и к концу сражения эти французские армии при определенной помощи со стороны БЭС отбросили немцев почти на 100 км, остановившись у берегов реки Эна. Учитывая количество и численность армий, участвовавших в сражении, вклад в победу, сделанный БЭС, мог быть только небольшим. Однако он сыграл свою роль, и это с благодарностью было отмечено французами.

       На 5 сентября БЭС находились южнее реки Гран-Морин, строго к востоку от Парижа. Хотя Френч и держал свое обещание действовать на фронте между 5-й и 6-й армиями, его войска располагались в глубине фронта, отставая от соседей-союзников примерно на 24 км (или на один дневной переход). Для нанесения контрудара Жоффру нужны были все силы, которые он только мог задействовать, и у него были опасения, возможно — небезосновательные, что Френч может не ввести свои войска в бой. Поэтому Жоффр лично приехал в штаб-квартиру главнокомандующего БЭС, которая теперь находилась в Мелуне, и, объяснив подробно свой план боевых действий, обратился непосредственно к фельдмаршалу, от имени Франции призывая англичан поддержать французов в этом бою. Его обращение сделало свое дело, и оно было настолько эмоциональным («Monsieur le marechal, c’est la France qui vous supplie» — «Господин маршал, это Франция умоляет Вас о помощи»), что Френч прослезился. Но когда он сказал своему переводчику: «Черт возьми, мне это не объяснить. Скажите ему, что наши парни не подкачают и сделают все, что в их силах», — Френч говорил от лица всех своих солдат.

       После того как 24 августа они оставили Моне, солдаты БЭС прошли с боями около 320 км. Теперь, когда дни отступления были позади, они готовились нанести ответный удар. И в кавалерийских полках, и в артиллерийских батареях, и в пехотных батальонах — везде царило приподнятое настроение, с которым солдаты подгоняли свое обмундирование и готовили к бою оружие. Затем они снова вышли в поход, но не как в прошлые дни — на юг и подальше от неприятеля, а на север и на восток — туда, откуда доносился грохот орудий… Прошло 6 и 7 сентября, а движение вперед продолжалось, и солдаты поняли, что немцы отступают.

       Битва на Марне положила конец надежде немцев на быструю победу. Генерал фон Мольтке все еще упорствовал в своих попытках вернуться к плану Шлиффена, не вполне отдавая себе отчет, что все военные действия, что имели место после Пограничного сражения, в конечном итоге сделали его бесполезным. Он также не пытался справиться с неблагоприятной обстановкой, сложившейся для его армий к востоку от Парижа, где немцы отступали под натиском французов. Отступление продолжалось, а Мольтке не выпустил ни одного приказа к своим войскам. Для некоторых из наиболее дальновидных военачальников Германии поражение на Марне послужило признаком поражения во всей войне. По крайней мере это справедливо в отношении Мольтке, так как 9 сентября он написал своей жене: «Обстановка для нас неблагоприятная, и бои к востоку от Парижа завершатся не в нашу пользу. Война, которая была начата с такими надеждами, обернется против нас, и мы будем сокрушены в борьбе на два фронта на востоке и на западе… и нам придется платить за все разрушения, совершенные нами».

       Мольтке был прав. Битва на Марне ознаменовала конец плана Шлиффена, который только один мог предоставить Германии возможность вести победоносную войну на два фронта. Мольтке не дожил до того момента, когда стали сбываться его предсказания, — он умер еще в 1916 году. А 14 сентября 1914 года, всего через шесть недель после того, как он отдал приказ своим армиям вторгнуться в Бельгию, его на посту начальника немецкого Генерального штаба сменил генерал Эрих фон Фалькенгайн.

       Гельмут фон Мольтке не подходил для командования германскими армиями в таком отчаянно рискованном предприятии, каким был план Шлиффена. У него не хватило твердости духа вложить все свои силы и ресурсы в один смелый удар или же сообразительности, чтобы понять, что в этой игре, чем больше он будет пытаться сохранить положение на всех фронтах, тем вероятнее потеряет все. К чести Мольтке, он знал эти свои недостатки, поскольку был порядочным и восприимчивым к критике человеком, который своей армейской карьерой и высоким военным постом был обязан славе своего дяди, генерал-фельдмаршала графа фон Мольтке, который в войне 1870 года наголову разгромил армию Франции и этим снискал благодарность Гогенцоллернов.

       Более молодой преемник Мольтке и военный министр Пруссии генерал Эрих фон Фалькенгайн был требовательным и решительным офицером, он сразу же установил твердый контроль над германскими армиями на Западном фронте и организовал координацию их действий. Что касается Мольтке, то последний, уже будучи освобожденным от должности, получил приказ не покидать Ставку Верховного командования в Кобленце. Это было сделано на тот случай, чтобы не просочились сведения о его отставке, и таким образом они не стали косвенным признанием поражения на Западе. Фалькенгайн приказал всем германским армиям повсеместно перейти в наступление, начать артиллерийский обстрел Антверпена и довести его осаду до победного конца. В то же время генералам, командующим армиями во Франции, вменялось продолжать осуществлять то, что еще оставалось от плана Шлиффена — взять в кольцо левый фланг французских войск. Фалькенгайн также отдал приказ о срочном формировании новой — 9-й армии — и создании 6,5 резервных корпусов. Однако это решение было принято слишком поздно, чтобы предотвратить крупное поражение на Марне и последующее отступление к берегам Эны.

       Фалькенгайну было 53 года, когда его поставили во главе германских армий. На фотографиях он выглядит типичным прусским юнкером — коротко подстриженные волосы, густые усы над сурово стиснутым ртом и немигающий взгляд, направленный прямо на фотоаппарат. Существуют различные мнения по поводу того, насколько этот образ соответствовал действительности. Фалькенгайну нельзя было отказать в выдержке, но в тех случаях когда у него было время на размышления, он имел склонность становиться чересчур осторожным. Своей успешной карьерой Фалькенгайн был обязан расположению кайзера: во время Ихэтуаньского восстания в 1900 году Вильгельм II обратил внимание на его военные донесения из Китая. В 1913 году Фалькенгайн стал военным министром Пруссии,[28] и он сыграл важную роль в разработке плана вторжения в Бельгию. В 1916 году ему суждено было стать также и автором плана Верденской операции. Но как военачальник, командующий войсками непосредственно на поле боя, Фалькенгайн чувствовал себя менее уверенно, и начиная с сентября 1914 года и все время сражения под Ипром его руководство войсками привело к тяжелым потерям, понесенным цветом предвоенной армии Германии. Взяв на себя командование немецкими армиями, Фалькенгайн до февраля 1915 года сохранял за собой пост военного министра, и в силу этого обстоятельства он нес двойную ответственность за стратегию Германии (а также и за потери) в сражениях в Шампани и в 1-м сражении под Ипром, которые пришлись на последние месяцы 1914 года.

       Во время битвы при Марне войска БЭС действовали к востоку от Парижа в Бри — районе, ограниченном притоками Марны: Урком, Гран-Морином и Пти-Морином. В первый день сражения перед БЭС была поставлена задача выступить в северо-восточном направлении и достичь берегов Гран-Морина или форсировать его, двигаясь далее на Монмираль. Невзирая на большое количество перестрелок, выдвижение войск прошло успешно, и на следующий день части БЭС со II корпусом Смит-Дорриена в авангарде перешли Гран-Морин. К 8 сентября фельдмаршал Френч уже мог дать своим войскам новый приказ о дальнейшем направлении движения через Пти-Морин и далее к Марне.

       В те дни для военных действий была характерна высокая мобильность, и Френч разумно определил построение своих войск, посылая пехоту под прикрытием мощного кавалерийского авангарда. Что касается пехотинцев, то они, ободренные тем, что после нескольких недель отступления наконец началось наступление, шли вперед с той скоростью, на которую только были способны, захватывая по пути большое количество пленных и множество пушек. За шесть дней с 6 по 12 сентября немецкие 1-я и 2-я армии были отброшены примерно на 100 км, но это не было беспорядочным бегством. Немецкие солдаты сражались упорно, они покидали поле боя только тогда, когда их вытеснял превосходящий по силе противник, и, отступая, всегда искали такие позиции, где бы им удалось закрепиться, зарыться в землю и остановить наступление союзных сил. В конце концов 12 сентября они смогли найти такую позицию на берегах реки Эна.

       1-е сражение на Марне закончилось в ночь на 13 сентября. Этой ночью также закончилось отступление 1-й и 2-й немецких армий, которые форсировали Эну и заняли оборону, готовясь к следующей фазе военных действий — к 1-й битве на реке Эна, которая согласно «Официальной истории» происходила между 12 и 15 сентября. Строго установленные даты какого-то конкретного сражения — не более чем условность, нужная для исторической хронологии. Это ни в коем случае не означает, что в период, предшествующий или следующий за этими датами, вообще не было никаких боев, равно как не означает и то, что перед «сражением» не проводилось никакой предварительной работы, а после него не случалось ничего заслуживающего внимания. Сражения — это просто своеобразные «опорные точки» кампании; они являются следствием всего, что имело место перед ними, и причиной того, что следовало за ними. Однако в общем и целом боевые действия шли постоянно, то затихая, то разгораясь вновь.

       В своих воспоминаниях фельдмаршал Френч пишет, что первой неожиданностью для его войск на Эне стало то, что они попали под плотный огонь немецких восьмидюймовых гаубиц, которые были в срочном порядке переброшены сюда от Мобежа (крепости, которая пала за несколько дней до сражения на реке Эна) «для огневой поддержки обороны немцев вдоль Эны; это было наше первое знакомство с артиллерией гораздо большего калибра, чем наша собственная» («1914», с. 145). 12 сентября Френч перенес свою ставку в Фер-ан-Тарденуа и продвинулся до берега Эны в точке к юго-востоку от Суассона, где солдаты 4-й дивизии III корпуса Палтини оказывали поддержку атаке, проводимой французской 6-й армией. Находясь на высоком южном берегу, фельдмаршал мог видеть долину реки на большом протяжении, и он был поражен интенсивностью артиллерийского огня: «Кажется, полыхала вся река — настолько интенсивным был артиллерийский огонь с обеих сторон» («1914», с. 145).

       В середине сентября и спустя шесть недель после начала войны на реке Эне изменился характер боевых действий. Как это теперь мог видеть Френч, артиллерия становилась доминирующим фактором на поле боя — она останется таковой до самого конца войны. Начало «позиционной войне» тоже было положено на Эне. Она родилась не как часть какого-то сложного стратегического плана, но в силу обычных тактических причин. На рубеже Эны немцы нашли позицию, пригодную для длительной обороны, такую, где они смогли бы противостоять попыткам выбить их оттуда. Для того чтобы удержать эту позицию, они стали рыть траншеи для пехоты и окопы для орудий. И наконец, когда союзные армии французов и англичан пошли на штурм этих позиций, они попали под артиллерийский огонь обороняющихся и тоже стали рыть траншеи, чтобы укрыться от него. После этого союзники, поднявшись из своих траншей, попробовали нанести фронтальный удар по противнику. Когда эта попытка не удалась, они решили с помощью фланговых атак охватить позиции немцев с севера и с запада, но в результате этого маневра им только удалось убедиться, что противник развил и хорошо укрепил правый фланг своей обороны и что он мог отбить атаки союзных войск и в данных направлениях.

       Затем подобные действия стали повторяться изо дня в день, и, таким образом, неудачные попытки фланговых атак в сочетании с последующей командой «окопаться!» привели к тому, что линии траншей с той и с другой стороны стали медленно ползти в направлении на север и к западу. Траншеи могли бы «двигаться» и в направлении на юг и восток — в конце концов так и получилось, и они достигли границ Швейцарии. Но тогда, в 1914 году, обе стороны пытались обойти «открытый», в данном случае западный, фланг своего противника, чтобы, внезапно оказавшись у него в тылу, заставить врага принять последний бой и завершить войну. Однако, как это вскоре отметил фельдмаршал Френч, оборона стала главным элементом боя в ущерб маневренной войне. Так на Западном фронте стала постепенно появляться на свет эта эшелонированная система траншей и окопов — «старая линия фронта». Она родилась не как замысел некоего великого полководца, но как средство, с помощью которого солдаты всех армий могли удерживать свои позиции и укрываться от артиллерийского огня.

       Позиционная война оказалась более выигрышной для немцев, нежели для союзников, поскольку им принадлежала инициатива в выборе позиций. Хотя ни одна сторона не предусматривала ведение позиционной войны, германские армии имели достаточные запасы средств для сооружения и оснащения траншей, таких как колючая проволока, шанцевый инструмент и дощатые настилы, а также такого полезного оружия для ведения боевых действий в траншеях, как гранаты и минометы. Ничего или почти ничего подобного не было ни у французских, ни у английских солдат. Поскольку наступление союзников продолжалось, немцы отступали до тех пор, пока не находили позиции, которые создавали определенные преимущества для обороняющихся. Подобные позиции обычно включали в себя господствующие высоты, которые позволяли контролировать действия противника, а на их обратных склонах можно было укрыть артиллерию и линии коммуникации, защитив их от прицельного огня противника. В силу этого обстоятельства войска Франции и Великобритании, которые преследовали отступающего противника, вынуждены были довольствоваться худшими позициями на склонах меньших высот, хорошо просматривающихся с господствующих высот, занятых противником. Поднять солдат в атаку с таких позиций было гораздо сложнее. Созданные таким образом оборонительные линии не были непрерывными, и не всегда они имели вид траншей. Так, высокий уровень грунтовых вод во Фландрии вынуждал обе стороны наращивать траншеи по высоте с помощью мешков с песком. Естественно, что немцы не всегда имели возможность с выгодой для себя использовать рельеф местности, такой была общая схема ведения боевых действий, которая сложилась осенью 1914 года и о которой не следует забывать при последующем анализе.

       Участие БЭС в сражении на Эне началось утром 13 сентября, когда Френч отдал приказ своим трем корпусам форсировать реку, а затем, двигаясь от северного берега Эны, подойти к подножию длинного и невысокого хребта, который вставал на их пути примерно в 8 км от берега. По вершине этого хребта проходила мощеная дорога, которая называлась Шеми-де-Дам («Дамская дорога») — она была построена в XVIII в. по приказу короля Людовика XV, чтобы дать придворным дамам возможность подышать свежим воздухом. От этого хребта к реке Эне сбегало множество его различных отрогов, а все пространство между хребтом и рекой, которое представляло собой беспорядочную путаницу полей, лесов и рощ, просматривалось с немецких позиций, что располагались на высотах над Шеми-де-Дам.

       К этому времени III корпус Палтини, который перед последними этапами сражения был усилен только что прибывшей 6-й дивизией, уже создал и закрепился на плацдарме на противоположном берегу Эны. Несмотря на то что все мосты были разрушены, оба фланга и центральный фронт БЭС без особых трудностей смогли форсировать реку, воспользовавшись для этой цели самыми разными средствами, начиная от плотов и небольших лодок и вплоть до переправы по уцелевшим фермам мостов. Таким образом, несмотря на артиллерийский огонь противника, который не наносил существенного ущерба, поскольку британские войска передвигались широко по фронту и в сильно растянутом строю (тем называемый контрартиллерийский строй), наступление продолжалось. Таким его увидел немецкий офицер капитан Вальтер Блём, который наблюдал за наступлением I корпуса Хейга в районе Шивре:


        «Из кустов, что ограждали берег реки, высыпала вторая цепь атакующих, они шли, держа расстояние между солдатами не менее десяти шагов; вторая цепь приближалась, и тогда показалась третья цепь, ее отделяло от второй две сотни метров, а после нее пошла четвертая цепь. Наша артиллерия стреляла без передышки, но все было напрасно — каждый выстрел поражал не более одного человека. Появилась шестая цепь, за ней седьмая; везде соблюдались необходимые интервалы между цепями и дистанция между атакующими солдатами. Нас переполняло восхищение.

        Теперь вся равнина была усыпана фигурками в форме цвета хаки, и они подходили все ближе и ближе. Острие их атаки было направлено на корпус, находящийся у нас на правом фланге. Теперь атакующих встретил огонь нашей пехоты, но цепь за цепью устремлялась вперед и исчезала из поля зрения, скрываясь в лесу».


       Но как бы ни было хорошо организовано это наступление, цена его была тоже немалой: потеряв в своем первом же бою на Эне 1500 человек, 6-я дивизия приняла действительно кровавое крещение.

       Это наступление на Эне оказалось последним этапом маневренных боевых действий на Западном фронте на протяжении следующих трех с половиной лет. Тем не менее, хотя 1-я и 2-я немецкие армии постоянно отступали на всем расстоянии от Марны до Эны, союзные армии, в том числе и БЭС, недостаточно быстро преследовали отступающих, и их медлительное продвижение создавало определенные преимущества для отступающего противника. Хейг подметил это сразу, как только началось наступление, записав в своем дневнике 7 сентября: «Ввиду того что наш противник постоянно отступает, мне представляется, что сегодня мы действовали слишком медленно. Я сел в автомобиль и, встретившись как с генерал-майором Ломэксом, так и с генерал-майором Монро (командующие соответственно 1-й и 2-й дивизиями корпуса Хейга), потребовал от них быстрых и незамедлительных действий».

       Главный секрет поддержания высокого темпа в наступлении заключается в постоянном боевом контакте с противником, в том, чтобы не дать ему ни пространства, ни времени на перестановку сил, на поиски подходящей позиции и на организацию обороны. Нужно буквально сидеть на плечах у отступающего противника и выбивать его из любого пригодного для обороны участка, не давая ему времени на то, чтобы воспользоваться им. Отбрасывая немецкие армии от Марны, войска англичан и французов не смогли справиться с этой задачей, и за это они поплатились на Эне. Немцы получили время закрепиться на этом рубеже, у них сократились пути доставки, на позициях были установлены крупнокалиберные орудия. Продвижение союзников было остановлено, и по мере увеличения длины траншей в северном и западном направлениях противник, выстроив свои позиции вдоль Шеми-де-Дам, получал возможность отражать и все последующие атаки англо-французских войск. Основной причиной того, что наступление захлебнулось, была чрезмерная осторожность командующих союзными армиями.

       Френч больше всего на свете беспокоился о том, чтобы защитить свои фланги, и о том, чтобы БЭС не отставали от 6-й и 5-й армий французов. Возможно, это делалось для того, чтобы показать Китченеру, что он, Френч, намерен делать все то, что ему было приказано делать во время той встречи в Париже, но возможно и то, что он и в самом деле боялся фронтальных или фланговых немецких контратак. Точно так же возможно, что в основе его действий лежало откровенное раздражение, вызванное той настойчивостью, с которой Китченер принуждал его воевать в тесном взаимодействии с французами. Но, какова бы ни была причина, следствием ее стало медленное продвижение союзных армий. Дело в том, что французы тоже не особо рвались вперед, и все три армии вели себя подобно участникам состязаний в беге на трех ногах,[29] и каждая не хотела вырываться вперед, если другие армии будут оставаться на месте. Темпы наступления стали необыкновенно замедленными, и в результате германские войска получили возможность выйти из боя, уйти от преследования… и зарыться в землю.

       Следствием всего этого стала позиционная война на Эне и гигантские потери сражающихся, поскольку и та, и другая сторона стремилась пробить брешь в обороне противника. Согласно официальному отчету немецкого военного командования (с. 108–114), «бой 26 сентября оказался самым кровопролитным боем за весь период войны. Ни на одном участке фронта ни одна из армий не смогла продвинуться на расстояние, достойное какого-то внимания, не говоря уже о том, чтобы разбить неприятеля. В массе своей германские армии понесли невосполнимую потерю в офицерском составе, и солдаты стали сомневаться в том, что до этого было незыблемым, что не смог расшатать даже наш отход от рубежа Марны, — в несокрушимой мощи атакующих немецких войск».

       В сражении при Эне союзники тоже несли тяжелые потери. После нескольких неудачных попыток подняться на удерживаемый немцами хребет по его южным отрогам фельдмаршал Френч приказал своим солдатам окопаться и подготовить оборону для отражения атак германских войск и для защиты от артиллерийского огня, интенсивность которого постоянно возрастала. Затем, с 16 сентября по 1 октября, в течение целых двух недель, во время которых впервые появилась на свет «траншейная», или позиционная, война со всеми сопутствующими ей ужасами, он не отдал ни одного оперативного приказа по своим войскам. К этому времени уже становилось ясно, что с помощью фронтальных атак армии союзников не в силах прорвать оборону противника на Эне, и Жоффр принял решение обойти немецкие армии с фланга — маневр, который получил название «Гонки к морю» и который начался в первых числах октября. К этому времени французы и немцы уже находились лицом к лицу, укрывшись в системе окопов и траншей, которые протянулись более чем на 145 км к северу и западу от Эны к Бетюну и Ля-Бассэ — двум городам между Аррасом и Ипром. Выполняемый маневр не был «гонками», а, как это уже было описано, представлял собой последовательно выполняемые маневры с целью провести атаку с фланга. Это обстоятельство позволяет назвать ложным утвердившееся в общественном сознании мнение, что генералы Первой мировой войны якобы не знали иных способов ведения боя, кроме фронтальных атак. На самом деле система траншей Западного фронта возникла как результат целых недель фланговых атак, каждая из которых была подавлена системой оборонительных сооружений противника.

       Это движение рывками на северо-запад заставило Френча пересмотреть взгляды на расположение своей армии. В конце сентября он предложил Жоффру, чтобы БЭС, которые в то время занимали место в центре фронта союзников между двумя французскими армиями, снова заняли свою позицию на левом фланге за Ля-Бассэ и с помощью частей бельгийской армии заполнили промежуток между этим городом и морем, имеющий протяженность примерно 64 км. Тем самым достигалось улучшение материально-технического снабжения, поскольку тогда БЭС оказались бы ближе к портам в Кале и в Булони, через которые к ним шла доставка снаряжения из Англии.

       Это предложение совсем не обрадовало Жоффра. Однако 1 октября главнокомандующий британскими силами заявил ему, что он все равно переведет свои силы на северо-западный фланг фронта, независимо от того, даст Жоффр на это согласие или нет. Поскольку у него не было выбора, Жоффр согласился на эту передислокацию, и в ночь на 2 октября части БЭС двинулись на север. Первой в путь отправилась 2-я кавалерийская дивизия, она шла своим ходом. За ней последовал II корпус. 5 октября он выехал по железной дороге из Компьена во Фландрию. Вскоре за ним отправился III корпус Палтини, а еще немного позже — I корпус Хейга. Штаб-квартира БЭС переехала в Аббевилль 8 октября, а 13 октября Френч разместил свою ставку в Сен-Омере. Так как эти британские части развернули свой фронт в северном направлении, на восточном фланге этого фронта сразу же были сосредоточены подразделения немецкой армии, и теперь их линия обороны могла противостоять фланговой атаке англичан.

       В результате передислокации английская армия больше не воевала на Эне, но сражение за Шеми-де-Дам шло до самого конца войны, сделав этот бесплодный горный хребет у французских солдат синонимом слова «бойня». Та медлительность, с которой союзные силы приближались к Эне, способствовала возникновению тупиковой ситуации, которая охватила Западный фронт с наступлением зимы, и приговор, который «Официальная история» вынесла действиям БЭС при Эне, выглядит и точным, и справедливым:


        «Преследование противника не принесло результата из-за недостатка твердой решимости провести разведку его позиций вдоль реки, а также послать впереди основных частей боевые группы с задачей захватить мосты в период 12–13 сентября. Дивизиям, которые совершали свое довольно осторожное и неторопливое выдвижение, следовало бы напомнить старую поговорку: „Больше пота на марше — меньше крови в бою“. В приказах ставки главнокомандующего не было и намека на необходимость не расходовать время зря».


       Затем в описании этого сражения добавлено, что и после того, как стало известно, что немцы зарываются в землю, закрепляясь на этих рубежах, «не была сформулирована новая боевая задача, не было установлено порядка и характера взаимодействия, и дивизии шли в бой вслепую» (т. I, с. 465).

       При переброске подразделений БЭС на север, пехотных частей по железной дороге, а кавалерии и артиллерии своим ходом представители всех трех родов войск принимали особые меры предосторожности для того, чтобы скрыть свое передвижение от любопытных глаз немецких летчиков. Воздушная разведка, которая еще два месяца назад была никому не известна, теперь стала играть важную роль по обе стороны от линии фронта, а сведениям, которые доставляли пилоты и наблюдатели, в ближайшие годы и месяцы суждено было приобрести еще большую ценность. БЭС продолжали свое движение на север, и к 20 октября части 1 корпуса прибыли в Ипр, где они соединились с 7-й пехотной и 3-й кавалерийской дивизиями, которые прибыли из Англии и, высадившись в Остенде и в Зеебрюгге, прикрывали отход бельгийской армии из Антверпена на ее новые позиции к северу от Диксмюде.

       Дело в том, что Антверпен, город-порт на реке Шельда, к которому бельгийская армия отступала в августе и где она с некоторой помощью Великобритании в виде бригады Королевской морской пехоты выдерживала первые этапы немецкой осады, теперь уже больше не мог служить в качестве аванпоста союзных сил в тылу у немецкой армии. Он расположен в 64 км от моря и выше по течению от устья Шельды. Очень скоро немцы смогли установить свои крупнокалиберные орудия и получили возможность потопить любое судно, пытающееся подняться по реке и доставить припасы осажденному гарнизону. Фалькенгайн доставил под Антверпен насколько крупнокалиберных осадных орудий, оставшихся без дела после падения крепости Мобеж, и четыре с половиной пехотных дивизии приготовились с их поддержкой сокрушить защитников города. Части бельгийской армии, которые действовали южнее, были усилены британскими 7-й пехотной и 3-й кавалерийской дивизиями, а командиром этого соединения был генерал-лейтенант сэр Генри Роулинсон. Эти подразделения, а также дивизион Королевских военно-морских сил прибыли на фронт 7 октября, как раз вовремя, чтобы прикрыть отход Антверпенского гарнизона.

       8 октября, пока артиллерия германской армии еще только пристреливалась, а ее пехота еще только проверяла на прочность позиции обороняющихся, бельгийская действующая армия оставила город, двигаясь в направлении к Остенде. Неделю спустя она заняла позиции на побережье, располагаясь внутри самого края бельгийской границы у Ньюпора и далее до города Диксмюде на реке Изер. Антверпен пал 10 октября, но к этому времени войска Роулинсона смогли соединиться с БЭС. Переформированные в IV корпус БЭС, они появились к самому началу Первой битвы при Ипре.

       Теперь центром внимания становится фронт армии Великобритании, который к середине октября 1914 года проходил от канала Ля-Бассэ и до города Ипра — текстильной столицы Фландрии. В нем проживало около 20 000 жителей, и он располагался в нескольких милях к югу от Диксмюде. В районе Ипра шла медленная концентрация германских сил, и там встретились три армии — немецкая, объединенная англо-французская и бельгийская — с тем, чтобы провести одно из главнейших сражений той войны. Однако, прежде чем начать рассказ об этой битве, которая длилась целый месяц, нужно дать необходимые пояснения в части расположения сил и характера местности.

       Согласно британской «Официальной истории» 1-я битва при Ипре («Первый Ипр») на самом деле включала в себя четыре сражения: сражение при Ля-Бассэ (10 октября — 2 ноября), сражения при Арментьере (13 октября — 2 ноября), при Мессине (12 октября — 2 ноября) и при Ипре (19 октября — 22 ноября), причем после своего начала это последнее сражение распалось на три самостоятельных боя: при Лангемарке (21–24 октября), при Гелувеле (29–31 октября) и, наконец, бой при Нонн-Бошшен 11 ноября. Взгляд на карту покажет, что бои велись по линии, которая начиналась у Бетюн-Ля-Бассэ к югу от Ипра и шла к северу до самого края того выступа, которому вскоре будет суждено приобрести печальную славу «Ипрского выступа», а далее, обогнув невысокие холмы, что формировали восточный край этого выступа, она упиралась в расположенный в неглубокой долине Лангемарк.

       Общее название «Первый Ипр» относится ко всей линии, по которой шло сражение, поскольку в этом сражении не было такого, что бой затихал в одном месте только из-за того, что он тут же разгорался в другом. С самого первого дня 1-е сражение при Ипре шло со всевозрастающим ожесточением. Оно вылилось в бойню, отнявшую десятки тысяч жизней англичан и бельгийцев, французов и немцев, в бойню, после которой от полков БЭС первоначального состава практически ничего не осталось. Хотя «Первый Ипр» часто считается «английским» сражением, его нельзя было бы провести, а тем более выиграть без участия французов и бельгийцев. Кроме того, в этом сражении впервые участвовали колониальные войска Британской империи: здесь впервые на земле Франции вступила в бой Лахорская дивизия Индийской армии.

       Перед началом сражения была принята следующая расстановка союзных сил, начиная с южного участка: 10-я французская армия под командованием генерала Модюи занимала позиции от юга Арраса до Вермелля, что расположен в 6,5 км от канала Ля-Бассэ. Затем следовали позиции двух французских кавалерийских корпусов, которыми командовали генералы Конно и де Митри, и позиции II корпуса Смит-Дорриена. Затем к востоку от Сен-Омера располагался III корпус Палтини, затем кавалерийская дивизия Алленби, развернутая в самостоятельный корпус. Далее были размещены две дивизии еще только формируемого IV корпуса Роулинсона (7-я пехотная и 3-я кавалерийская дивизии), которые занимали позиции у Ипра, и две дивизии французской Национальной гвардии, действовавшие на стыке с бельгийской армией вдоль реки Изер. Показанную расстановку сил нельзя было назвать уже сложившейся, поскольку обстановка на фронте была все еще нестабильной, и I корпус Хейга прибыл сюда только тогда, когда сражение уже началось. Чтобы управлять столь пестрыми союзными силами, 11 октября генерал Фош был назначен Commandant de la Gruppe des Armees du Nord (GAN), т. е. командующим группой армий «Север». В состав данной группы должны были входить 10-я французская армия и любые военные части Франции к северу от Арраса, а вооруженным силам Великобритании и Бельгии ставилось в обязанность взаимодействовать с группой армий «Север».

       В сущности 1-е Ипрское сражение представляло собой драку. И следует постоянно помнить об этом сравнении, поскольку царившая неразбериха не оставляла ни времени, ни возможностей для разработки тактики боя. Генералам союзных войск и их солдатам оставалось только удерживать свои позиции, затыкать бреши в линии обороны, собирать силы для очередной атаки и продолжать сражаться. 1-е сражение при Ипре являлось как бы «встречным боем», в котором англо-французские и бельгийские силы старались продвинуться на восток за Лилль и обойти линию обороны противника, в то время как немецкие армии пытались пробиться на запад, захватить Ипр, сбросить англичан в море, а затем двинуться на юг вдоль побережья Ла-Манша. На то, чтобы разработать какой-либо план, определиться с тактикой действий или хоть как-то сманеврировать, не оставалось ни времени, ни пространства. Натиск немецких войск был настолько сильным и постоянным по величине, что отбивающимся союзникам приходилось перебрасывать полки и бригады туда, где возникала наибольшая угроза обороне на данный момент или где требовалось, говоря жаргоном того времени, «наложить пластырь».

       Когда положение становится трудным, тут уже не до корпусных или полковых границ, и во время 1-го Ипрского сражения не раз бывало так, что в бой посылали каждого солдата, способного сражаться и стрелять из винтовки, включая кашеваров, связных и саперов. То же самое относится и к кавалерии, которая оставила своих лошадей и взяла на себя функции пехоты. Если только обстановка позволяла, в течение всех недель битвы под Ипром множество солдат и, возможно, несколько генералов из числа высшего командования вспомнили и поблагодарили того человека, который настоял на том, чтобы британская кавалерия имела на вооружении пехотную винтовку, умела метко стрелять из нее и знала основы тактики пешего боя.

       Когда не имеешь представления об особенностях той местности, трудно разобраться в боях, имевших место под Ипром. Чаше всего Фландрию представляют себе как равнинную местность, пересеченную водными путями. Подобное представление нельзя назвать неточным, но и полностью соответствующим действительности его тоже не назовешь. Фландрия испещрена водными протоками, каналами и ирригационными траншеями, а к северу и к югу от Ипра протекают две ее крупные реки — Лис, который течет в юго-западном направлении от Менина, и Изер, а также Изерский канал, который следует на юг от Диксмюде и проходит чуть западнее Ипра. Здесь также имеется цепь небольших, но крутых холмов, начинающаяся на западе холмом, на вершине которого расположен город Кассель.

       Далее на восток один за другим следуют холмы Мон-дес-Кат, Мон-Руж и Мон-Нуар, а также отличающийся крутыми склонами холм Мон-Кеммель, который господствует над Ипрской равниной в северо-восточном направлении и с которого можно видеть груды шлака под Лоосом, если смотреть в южном направлении. За холмом Мон-Кеммель происходит понижение местности с образованием гораздо более пологих хребтов у Мессины и Витшэте, и эта возвышенность простирается на восток до Гелувельта и Пасшендэля. Что касается самого Ипра, то чаше всего про него говорят, что он «лежит в центре блюдца», край которого проходит от Мессины на юге до Пасшендэля на северо-востоке, и оттуда он постепенно понижается в направлении восточного берега Изерского канала у Бикшэте. Другие, менее высокие гряды холмов, которые ответвляются от основного хребта, сбегают в направлении Ипра подобно спицам колеса. Так что тем, кто никогда не бывал в этих краях, следует иметь в виду, что, хотя она и представляет собой низменность, местность в районе Ипр — Ля-Бассэ не является просто равниной, и она не лишена характерных черт.

       Когда бой идет на относительно ровной и открытой местности, важным фактором становятся даже небольшие возвышенности, и это в особенности справедливо в войне, где артиллерии принадлежит главенствующая роль. Человек, далекий от военной службы, не придаст никакого значения невысоким холмам и низким хребтам Ипрского выступа. Однако для солдат 1914 года, к какой бы воюющей стороне они ни принадлежали, эти высоты обеспечивали удобство наблюдения за противником, преимущество в ведении прицельного огня по целям, расположенным в низине, а также возможность защиты своих траншей, укрытий и артиллерийских позиций, предоставляемую обратными склонами. Если посмотреть на окрестности глазами солдата-пехотинца или офицера-артиллериста, сразу станет очевидной необходимость занимать, а потом удерживать свои позиции на любом, даже незначительном возвышении.

       Пройдите в наши дни по Ипрскому выступу, начав маршрут от расположенного в низине Лангемарка, далее к Пасшендэлю, а затем кружным путем в Мессину. Возвышение местности над равниной, простирающейся к Ипру, будет совершенно неощутимым, зато нетрудно будет заметить, насколько улучшается обзор местности. Башни Ипра будут служить постоянным ориентиром, и солдат с полевым биноклем и телефонной связью сможет направить огонь артиллерийской батареи в любую точку Ипрского выступа. Этот пологий хребет, высота которого нигде не превышает 60 м, являлся жизненно важной позицией на ипрском участке фронта, поскольку тот, кто владел ею, мог главенствовать на всем поле боя. Большая часть боев как 1-го сражения при Ипре, так и боев последующих лет войны будет вестись ради обладания этой позицией, и огромное кладбище британских солдат в Тайн-Коте является единственным памятником, свидетельствующим о том, насколько беспощадной была эта борьба.

       Что же касается самого Ипра, то и один взгляд на крупномасштабную карту скажет многое о важности этого населенного пункта с военной точки зрения. Этот город был и остался ключевым центром, средоточием водных, безрельсовых и железнодорожных путей, ведущих к Брюгге, к Кале, Дюнкерку и к жизненно важному побережью Ла-Манша. Армия, которая захватывала Ипр, могла считать, что ключ от побережья лежит у нее в кармане. Не менее важным было и политическое значение Ипра. Дело в том, что это был последний крупный бельгийский город, который не смогли оккупировать немцы, и намерение сохранить его свободу рассматривалось как символ непреклонности союзных сил. Два этих фактора — военное и политическое значение Ипра и необходимость удерживать позиции на хребте, окружающем Ипрский выступ, для того чтобы защитить город, — и являются причиной жестоких боев, благодаря которым это место приобрело свою печальную славу. Бои здесь шли совсем не потому, что генералы упорствовали в своем нежелании отступить. В 1914–1917 годах армия Великобритании обороняла город, а армия Германии удерживала рубежи на господствующих высотах хребта над ним. Как сложилось такое положение вещей, станет ясно из рассказа о 1-м Ипрском сражении.




        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        ПЕРВОЕ СРАЖЕНИЕ НА ИПРЕ, ОКТЯБРЬ-НОЯБРЬ 1914



        Цепь бойцов, что встала на пути хаоса и разорения Британской империи, состояла из усталых, небритых солдат, солдат немытых и облепленных грязью. Форма на многих из них представляла собой сплошные лохмотья, но у них были винтовки со штыками, и они не знали недостатка в боеприпасах.

        Бригадный генерал сэр Дж. И. Эдмондс, Военные операции во Франции и Бельгии, 1914 год, т. II


       1-е сражение при Ипре представляло собой ужасное, беспорядочное боевое столкновение, которое стало могилой для первого состава регулярных частей БЭС. Оно же стало первым настоящим боевым испытанием для командующего I корпусом БЭС генерал-лейтенанта сэра Дугласа Хейга. Хотя фельдмаршал Френч датирует начало сражения 15 октября, длилось оно целый месяц — с 10 октября по 11 ноября — по линии фронта, протянувшейся от канала Ля-Бассэ на юге до Диксмюде на севере, изгибаясь то в одну, то в другую сторону. Исход битвы не был решен вплоть до второй половины ее последнего дня, когда части прусской гвардии наконец отступили по дороге на Менин. Благодаря этому остатки британской регулярной армии, которые сражались с германской армией, получили возможность остановить бой. Дело в том, что с отходом прусской гвардии последняя теряла свое значительное превосходство в живой силе и технике.

       Первые бои этой битвы, которая получила название 1-го сражения при Ипре, произошли на некотором удалении к югу как от самого Ипра, так и от Ипрского выступа. Они протекали вдоль канала Ля-Бассэ и близ Арментьера — небольшого города к югу от франко-бельгийской границы. В этих боях вновь отличился несгибаемый и прошедший сквозь огонь и воду II корпус Смит-Дорриена. Сражения последних недель, и в особенности сражение при Эне, где общие потери БЭС составили 10 000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, заметно сократили численность его полков, поскольку третья часть этих потерь приходилась на долю II корпуса. Однако его солдаты, если не брать в расчет усталость, были готовы к бою и полны боевого задора.

       Подразделения БЭС нуждались в отдыхе и в пополнении, но в первую очередь, как уже говорилось, Френч хотел, чтобы его армия была переброшена на западный участок линии фронта и заняла позиции, которые находились бы как можно ближе к портам Ла-Манша, обеспечивая все преимущества, которые будут обусловлены наличием коротких линий снабжения. В этом марше на север с целью нанести фланговый удар армиям Англии и Франции всегда не хватало «одного дня и одного корпуса», чтобы обойти своего немецкого противника. Однако подобные маневры и определили тактику военных действий в течение большей части октября. Когда II корпус начал свое движение на север, это произошло потому, что Смит-Дорриен выполнял приказ о проведении маневра с целью выхода во фланг противнику у Ля-Бассэ.

       Ему также вменялось поддерживать контакт с французской 9-й армией Монури на своем правом фланге и на левом с III корпусом Палтини, после того как тот займет свое место на позициях, и противоречивому характеру обеих поставленных задач еще предстоит внести свои трудности в ближайшие дни. На линии фронта в то время II корпусу противостояли только I и II немецкие кавалерийские корпуса, однако следует помнить, что немецкая кавалерийская дивизия имела в своем составе конно-егерские батальоны и большое количество артиллерии. Для того чтобы провести атаку и захватить Ля-Бассэ, II корпусу требовалось нечто большее, чем просто смести кавалерийское прикрытие, особенно если учесть то, что к этому времени на участок фронта перед II корпусом постоянно прибывало все больше и больше немецких частей.

       Итак, высадившись из железнодорожных составов в Аббевилле, II и III корпуса выступили в пешем походном строю на север. По мере своего продвижения к бельгийской границе, где немцы уже поставили под Лиллем свою новую 6-ю армию, в составе которой имелось четыре корпуса, они столкнулись на своем пути с постоянным и всевозрастающим сопротивлением противника. После того как 6-я армия захватила Лилль, она стала разворачиваться фронтом к направлению движения II и III корпусов. В это же время стали перемещаться в южном направлении и другие германские дивизии, которые до этого были задействованы в осаде Антверпена. Действуя против бельгийской армии, они заняли позиции вокруг городов Ньюпорт и Диксмюде, за которыми вплоть до Биксшооте, в 8 км севернее Ипра, рубежи обороны союзников удерживали французские войска. Расположение соединений вдоль линии фронта еще не имело четких границ, но общий порядок был таким: бельгийские и французские войска на северном участке, еще больше французских войск на юге и соединения БЭС, которые медленно сосредотачивалось на центральном участке, между каналом Ля-Бассэ и дорогой Ипр — Менин. Перед фронтом франко-бельгийских сил, что располагался к северу от дороги Ипр — Менин, генерал фон Фалькенгайн формировал еще одну новую армию — 4-ю, состоявшую из четырех резервных корпусов. Эта армия заняла позиции восточнее Ипра, огибая город в направлении с юга на север по линии, проходящей от Менина до берега моря, и имея на своем левом фланге стык с 6-й армией. 4-я армия точно так же, как и 6-я, обладала большой огневой поддержкой артиллерии и значительно превосходила по численности силы союзников, противостоящие ей на непосредственном участке фронта. Стоит отметить состав этой новой немецкой армии, поскольку состояла она в основном из недавно набранных добровольцев — эквивалента тех энтузиастов, которые стекались в ряды «новой армии» Китченера по ту сторону Ла-Манша. Рядовыми 4-й армии стали ремесленники, студенты, служащие из разных контор и рабочие; однако ее стержнем служило достаточно большое количество солдат действительной службы, лиц офицерского, а также унтер-офицерского состава, причем последние являлись становым хребтом всех германских армий, обеспечивая выполнение приказов командования. Эту армию нельзя было считать полностью неподготовленной или необстрелянной силой; конечно же, при таких патриотических настроениях и при таком руководстве 4-я армия представляла собой страшную по своей силе военную машину.

       Бытует мнение, что все солдаты этой армии были недоучившимися студентами, которых привел туда горевший в них огонь патриотизма. В подобных представлениях есть определенная доля истины, во всяком случае, когда речь заходит о нижних чинах. Бои последних месяцев, которые до предела напрягли людские ресурсы Франции и Великобритании, сделали то же самое и в отношении Германии, которой, кстати, пришлось воевать и на востоке. Обе стороны тешили себя все более тускнеющей иллюзией, что еще одно усилие, еще одна атака, еще чуть-чуть настойчивости и храбрости обратят врага в бегство и решат тем самым судьбу всей войны. Для молниеносного завершения войны Германия нуждалась в каждом солдате, какого она только могла найти, и потому эти жаждущие победы добровольцы батальон за батальоном были направлены в окрестности Ипра, чтобы вступить в бой с самой лучшей и наиболее подготовленной пехотой Европы. Результат столкновения этих двух сил — это еще одна из великих трагедий той войны.

       Военные историки Великобритании написали множество книг о том, сколько своей крови пролили британские войска на Западном фронте во время пехотных атак. Однако здесь стоит вспомнить, что не только британские генералы посылали своих солдат на штурм обороны противника, что не только солдаты английской армии падали, скошенные плотным винтовочным и пулеметным огнем. Напоминание дается не с тем, чтобы оправдать подобную практику военных действий, а для того чтобы никто не забывал, что она существовала. Генералы других армий — германской и французской, итальянской и турецкой, сербской и австрийской — применяли ту же тактику и с тем же кровавым результатом. Однако, как это сейчас представляется, за свои действия они не получили столь же жестокого осуждения своих потомков.

       Наступая на британские войска, германская пехота понесла первые тяжелые потери. Еще большие потери ждали ее после того, как передовые части немецкой армии, двигаясь вдоль канала Ля-Бассэ, 10 октября столкнулись со II корпусом БЭС. Это столкновение произошло после того, как Френч издал Оперативный приказ № 33, предписывавший БЭС, а если точнее — то II и III корпусам, «выступить навстречу неприятелю с целью обеспечить развитие боевых действий на левом фланге французов». Оседлав канал Ля-Бассэ, корпус Смит-Дорриена встретил германские части, и от этих позиций бой, в который постепенно стали втягиваться кавалерийский корпус и III корпус БЭС, начал последовательно смещаться на север по направлению к Ипру. Сэр Джон Френч надеялся, что II корпус сможет обогнуть с фланга германскую линию обороны, взять Ля-Бассэ и двинуться оттуда на Лилль, если не прямо на Брюссель. Однако, когда немцам удалось остановить продвижение 3-й и 5-й дивизий II корпуса, а также 6-й дивизии III корпуса, наступление в восточном направлении замерло на линии между городами Ля-Бассэ и Арментьер.

       Свое наступление II корпус начал 12 октября, и вскоре он наткнулся на упорное сопротивление. Согласно «Официальной истории» здесь ему противостояли четыре немецкие кавалерийские дивизии, поддержанные пехотными батальонами. Тем не менее корпус продолжал наступать и достиг Живанши, где 13 октября состоялось довольно крупное сражение, после чего у англичан стали возникать некоторые сложности с наступлением. Дело в том, что, меняя направление наступления и поворачивая на юг в сторону Ля-Бассэ, II корпус постепенно оставлял без прикрытия свой левый фланг. Поэтому на следующий день, получив от летчиков Королевского летного корпуса (КЛК) донесения о концентрации крупных немецких сил в районе Лилля, Смит-Дорриен остановил продвижение своих сил, отдал приказ окопаться и стал ждать, пока рядом с ним не займет оборону III корпус. В ту ночь немцы применили новую тактику боя с организацией ночных атак и с просачиванием под покровом ночной темноты сквозь линию обороны британских сил.

       14 октября тяжелую утрату понесла 3-я дивизия: в результате артиллерийского налета погиб ее командир, генерал-майор Губерт Гамильтон. Его смерть является еще одним примером той статистики, которая опровергает распространенное мнение, что генералы британской армии отсиживались в уютных и безопасных шато на приличном удалении от передовой. Этой 3-й дивизии довелось сменить еще четырех командиров, пока 22 ноября она не перешла под командование генерал-майора Холдейна.

       14 октября стало важной датой в истории Первой мировой войны. В этот день строительством линии траншей, которая протянулась от Бельфора на границе со Швейцарией идо Ньюпорта на побережье Ла-Манша, завершился «Бег к морю». Эта линия траншей была еще не очень развитой, и ей еще далеко было до той сложной системы оборонительных укреплений, в которые она разовьется в последующие месяцы и годы. Однако окончание работ по ее удлинению обозначило фактический конец ведению маневренной и начало позиционной войны. В этот день в связи с захватом англичанами населенных пунктов Баиллю и Мессина ставка германского главного командования отдала приказ 6-й армии остановить наступательные действия в районе Живанши, Арментьера и Мессины и ждать, пока 4-я армия не займет позиции на ее правом фланге, к северу от реки Лис. Только после этого немцы намеревались нанести массированный удар, выбить англичан из Ипра и, отогнав к побережью Ла-Манша, сбросить их в море. А пока бой вдоль канала Ля-Бассэ медленно смещался на север, и 15 октября Френч принял под свою команду IV корпус Роулинсона.

       Фельдмаршал Френч датирует начало Первого сражения при Ипре 15 октября, и в своей книге «1914» он признает (с. 216), что в этот день


        «Я полагал, что опасность уже позади. Я верил, что в том гигантском напряжении сил, совершенном им в попытке разгромить наши армии на Марне и взять Париж, противник исчерпал все свои возможности. Блестящие победы, одержанные в сражениях кавалерией и III корпусом, еще больше укрепили меня в моем мнении… В глубине души я не ожидал, что мне придется вести серьезные оборонительные бои. Все мои приготовления проводились с намерением провести как можно лучше совместные наступательные действия, согласованные между Фошем и мной».


       Приказ приступить к реализации этого плана англо-французских действий был издан в полдень 15 октября.

       В период между 16 и 18 октября II корпус занял Живанши и продолжил свое движение в направлении на юг и восток к хребту Оберс Ридж. Но дальше корпус продвинуться не смог, и Ля-Бассэ суждено было остаться в руках у немцев на следующие четыре года. 20 октября II корпус постигла тяжелая утрата — он потерял первоклассный 2-й батальон из состава Королевского ирландского полка, который был разбит немцами в деревне Ле-Пилли у хребта Оберс Ридж. Это был тяжелый удар, поскольку тогда было потеряно почти 600 офицеров и солдат, и только 30 человекам удалось добраться до линий британской обороны. Френч допускал серьезную ошибку при определении численности противника, действующего на его фронте, и это должно было быть известно ему, поскольку в его ставку стекались сведения из донесений летчиков-разведчиков КПК и от кавалерийских пикетов, а также данные, полученные из допроса пленных и по характеру нашивок и погон убитых немцев. К середине октября германское командование уже могло сосредоточить на линии предстоящих боев вокруг Ипра 16 пехотных и 5 кавалерийских дивизий, и при этом еще 5 дивизий шли на запад, чтобы присоединиться к ним. В эти же дни БЭС могли выставить всего 7 пехотных, 3 кавалерийские дивизии и 2 вновь прибывшие дивизии Индийской армии — Лахорскую и Мирутскую, за минусом одной бригады, оставленной в Суэце, и у БЭС совсем не было резервов. Если бы британской линии обороны потребовалась поддержка, помочь резервами командованию БЭС могли бы только французы.

       К северу от Ипра занимали позиции шесть бельгийских дивизий, и чтобы погасить энергию немецкого наступления, генерал Фош, командующий группой армий «Север», имел в своем распоряжении 2-ю и 10-ю французские армии. Однако основной удар начинающегося наступления был сконцентрирован на Ипре в силу того веского довода, что тот, кто владеет этим городом, тот владеет ключами к портам Ла-Манша. Оборона Ипра была поручена I корпусу БЭС, возглавляемому Хейгом, и хотя и не следует оставлять без внимания действия других британских корпусов и союзных войск, данная глава посвящена главным образом действиям I корпуса.

       К этому времени сэр Джон Френч уже в течение двух месяцев командовал БЭС, и теперь стали очевидными некоторые из его качеств как командующего. Первым и наиболее опасным из них оказалось его нежелание считаться с объективными фактами или со сведениями, которые предоставляла его собственная разведка. Второй по опасности являлась его чрезмерная склонность считать, что солдаты его армии подвергаются излишней опасности, что они изнурены, что они не готовы к бою. Третьей была постоянная недооценка Френчем сил противника, действующего на его фронте.

       Первый и третий из этих недостатков проявили себя во время сражения за Ля-Бассэ. Однако здесь мог сказаться и почти наверняка сказался другой фактор — не знавшее пределов влияние Генри Вильсона, его заместителя начальника штаба. Франкофилия, или франкомания, Вильсона была многократно усилена тем обстоятельством, что рядом находился его глубоко почитаемый наставник — генерал Фош, который сейчас командовал французскими силами на севере и поэтому поддерживал ежедневную связь со ставкой Френча. Одним из следствий этого влияния оказался удар, нанесенный силами II и III корпусов в направлении Ля-Бассэ и Арментьера. Дело в том, что 10 октября Фош и Френч договорились о проведении совместного наступления на восток, в котором БЭС должны были наступать севернее Лилля. Если идея возможного наступления принадлежала Фошу, то Вильсон был тем человеком, который убедил фельдмаршала Френча поддержать ее. Приказ о наступлении был отдан, и в соответствии с ним войска БЭС пошли в атаку, но из-за все более и более упорного сопротивления немцев далеко продвинуться они не смогли, и каждый метр отвоеванной территории доставался ценою многих жизней.

       В силу того что II корпус сделал поворот на юг в направлении Ля-Бассэ, его левый фланг оказался незащищенным. В предвидении контратаки немцев Смит-Дорриен отдал приказ рыть траншеи для сооружения нового рубежа обороны в тылу своего корпуса между Живанши и деревней Неф-Шапелль. Хотя под рукой не оказалось материалов, для того чтобы построить действительно прочную линию обороны, в случае отступления эти траншеи в какой-то мере могли защитить солдат. В ночь с 22 на 23 октября, после того как на левом фланге II корпуса была вынуждена отойти кавалерийская дивизия генерала Конно, Смит-Дорриен, предварительно поставив в известность Френча, отвел свои войска на этот рубеж обороны — рубеж, который большую часть последующих четырех лет был для БЭС «Старой доброй линией фронта». 26 октября немцы начали свое наступление атакой на Неф-Шапелль. В течение четырех дней они пытались прорвать оборону англичан, но в конце концов им пришлось отказаться от этого плана. В ночь с 29 на 30 октября II корпус был отведен с позиций, и на его место встал только что прибывший Индийский корпус. Но вскоре большая часть батальонов II корпуса была вновь брошена в бой для защиты британских рубежей обороны под Ипром.

       Теперь, когда II корпус прочно встал на свои позиции, пришло время взглянуть на расположение других корпусов северного сектора Западного фронта, в первую очередь на позиции III корпуса и кавалерийского корпуса. Выполняя приказ Френча «выступить навстречу неприятелю, вступить с ним в бой и обойти Лилль с севера», эти соединения смогли добиться некоторого успеха, наступая на Арментьер. К вечеру 19 октября они вышли на линию Виоланьес — лес Плёгстрит к северу от Арментьера, проходящую практически по самому краю территории Бельгии. Кавалерийский корпус, расположенный на левом фланге III корпуса, во взаимодействии с 7-й дивизией IV корпуса Роулинсона занял позиции на дороге Ипр — Менин. На южном фланге III корпуса стык между ним и II корпусом обеспечивался французской кавалерийской дивизией генерала Конно. Когда начнутся бои, эта дивизия окажет британским войскам действенную помощь по защите их флангов.

       В течение 16 октября части III корпуса вели бой под Арментьером, который на следующий день был взят ими, несмотря на то что немцы обстреливали позиции корпуса из тяжелой артиллерии и провели несколько впечатляющих контратак. Как и при Неф-Шапелле, атаки германских сил продолжались четыре дня, после чего немцы отступили, понеся тяжелые потери. Правда, при этом они нанесли весьма ощутимые удары по и без того измотанным частям БЭС. В тот же день генерал Хейг прибыл в Сен-Омер, где он имел встречу с фельдмаршалом Френчем. Фельдмаршал сообщил ему, что не имеет намерения вводить в бой I корпус, пока все его подразделения не будут собраны под Ипром и солдаты не получат несколько дней отдыха. Эта беседа не могла закончиться без нескольких шпилек по адресу Смит-Дорриена, корпус которого, по словам Френча, «не справился с задачей». В своем дневнике Хейг добавил к этому замечанию, что 3-я дивизия II корпуса «так и не смогла оправиться после удара, полученного под Ле-Като, и бездействовала в боях на Эне». Остается гадать, что привело Хейга к такому заключению, но вскоре у него появятся гораздо более серьезные поводы для беспокойства, чем действия корпуса, которым командует его коллега.

       В то время как II и III корпуса БЭС, а также кавалерийский корпус Алленби и кавалерийские дивизии французов вели бои южнее реки Лис, IV корпус Роулинсона наносил удары вдоль дороги на Менин в южном и восточном направлениях от Ипра. Левее этого корпуса и ближе к побережью Ла-Манша занимали позиции дивизии французской и бельгийской армий, так что 1-е сражение при Ипре, которое вот-вот было готово начаться, никоим образом не назовешь «чисто английским действом». Войска Бельгии и Франции участвовали в этом сражении с его первого дня до последнего, и то обстоятельство, что в данной книге рассматриваются действия БЭС, не должно хоть как-то бросать тень на действия союзников Великобритании.

       К 18 октября на этом участке фронта сложилась примерно следующая обстановка: войска БЭС заняли оборону вдоль направленной на северо-восток линии от Живанши до Герлие. Здесь кончались позиции II корпуса и начинался рубеж обороны французского кавалерийского корпуса генерала Конно; корпус состоял из трех дивизий и базировался во Фромелле. Затем шли позиции III корпуса. Этот корпус разместил свои позиции на обоих берегах реки Лис, и его рубеж обороны простирался к востоку от Арментьера и до Мессины включительно. Далее находились позиции спешенного британского кавалерийского корпуса, и здесь начинался Ипрский выступ, основное направление рубежа обороны было по-прежнему северным, но здесь его линия отклонялась к востоку, к расположенному на берегу Изерского канала населенному пункту Холлебеке. Здесь чуть южнее дороги на Менин и в направлении почти строго на восток находился рубеж обороны 3-й кавалерийской дивизии, входившей в то время в состав IV корпуса, и он оканчивался у населенного пункта Круизбеке. Дорога на Менин была также стыком флангов 6-й и 4-й германских армий.

       От Круизебеке и до Цоннебеке располагались позиции 7-й дивизии IV корпуса, а далее начинался участок фронта I корпуса Хейга; его 2-я дивизия занимала позиции к северу от Лангемарка, а 1-я дивизия закрепилась на рубежах, которые шли в западном направлении от Лангемарка до Изерского канала. Затем линия фронта поворачивала на север и шла вдоль Изерского канала, и позиции на этом участке вплоть до стыка с бельгийской армией занимали подразделения французских вооруженных сил — кавалерийская дивизия и дивизия Национальной гвардии, которыми командовал генерал де Митри.

       Таково было расположение сил к моменту, когда 1-е сражение при Ипре достигло своей кульминации. Следует отметить, что показанный здесь порядок расположения частей не представлял собой рубежи хорошо подготовленной обороны, а служил «рубежом атаки» при наступлении на восток; что 1-е сражение при Ипре началось как встречный бой между двумя противостоящими армиями. Согласно положениям плана Фоша-Френча, который был согласован 10 октября, все союзные силы, находящиеся севернее канала Ля-Бассэ, должны были начать наступление на своих участках фронта. Фош рассчитывал совершить прорыв восточнее Ипра; после этого левое крыло его группы армий должно было развернуться на север, тогда как остальные его силы, включая БЭС, должны были повернуть на юг, обойдя с фланга линию немецкой обороны. В задачу подразделений Френча входило удерживать позиции к югу Ипра силами кавалерийского, а также III и II корпусов и направить I корпус Хейга в наступление на восток, поставив перед ним задачу прорвать оборону немцев.

       По-прежнему не было никаких сведений о силах противника, которые должны будут отражать это англо-французское наступление и наносить свой удар в западном направлении. Однако германское командование тоже имело намерение перейти в наступление, и их план — совершить прорыв, правда, в противоположном направлении, а затем ударить во фланг и выйти в тыл позиций союзных армий — в общих чертах был похож на план, разработанный Фошем и Френчем, за исключением того, что для его реализации привлекались гораздо большие силы. Перед 6-й и 4-й немецкими армиями ставилась задача прорвать оборону союзников под Ипром, затем повернуть и, двигаясь в южном и в западном направлениях, прижать англичан к берегу Ла-Манша, захватить порты Дюнкерк и Кале, после чего продолжить марш на юг. Кратко говоря, это была попытка дать второе рождение плану Шлиффена. Первые залпы этого сражения прозвучали в боях под Ля-Бассэ и Арментьером; главное сражение произойдет под Ипром, и здесь основная сила удара придется на I корпус генерал-лейтенанта сэра Дугласа Хейга.

       19 октября подразделения французской кавалерии генерала де Митри, которые в соответствии с поставленной задачей совершали марш на восток, столкнулись на подступах к Руле с частями свежей 4-й немецкой армии. В тот же день на северном участке фронта III немецкий резервный корпус начал атаку на бельгийскую армию, положив начало сражению, ставшему известным под названием Изерское. Бельгийцы смогли победить в этом сражении, только открыв шлюзы и предоставив морю затопить Бельгию от самого побережья до Диксмюде. Этот решительный шаг обеспечил безопасность северному флангу союзников вплоть до конца войны.

       В это же время Роулинсон отдал приказ 7-й дивизии на выдвижение вдоль дороги на Менин. Дивизия смогла достичь деревни Гелувельт, что расположена в шести милях (примерно в 10 км) от Менина на хребте, проходящем к востоку от Ипра. Здесь она была остановлена плотным артиллерийским огнем пушек 4-й немецкой армии. Слева от 7-й дивизии начали свое выдвижение части британской кавалерии; 3-й кавалерийской бригаде удалось достичь населенных пунктов Ледехем и Пасшендэле. При своем продвижении эти бригады встретили очень мало или вообще никакого сопротивления; дело в том, что Фалькенгайн выжидал, когда ему предоставится возможность сделать свой ход. Наступление Роулинсона в направлении Менина привело к образованию отчетливо выраженного выступа, и в подходящий момент Фалькенгайн намеревался отсечь его одним ударом.

       К счастью, благоразумие вернулось к высшему военному командованию союзных сил раньше, чем могла случиться эта трагедия. Генерал де Митри, который командовал французской кавалерией к северу от позиций БЭС, установил, что на участке фронта, занимаемом его частями, ему противостоит целая немецкая армия. Он спешно отвел своих кавалеристов от Руле. Это был разумный шаг, но, к несчастью, он привел к тому, что в результате оказался незащищенным левый фланг 3-й кавалерийской дивизии англичан. Сопоставив донесения о силах немцев, действующих на фронте БЭС, Ставка главного командования тоже пришла к выводу, что ей противостоит не одна хорошо вооруженная армия (даже и это было бы более чем плохо!), а целых две.

       Погода 18 октября была плохой, с ограниченной видимостью и негодными условиями для разведки с воздуха. Но на следующий день она улучшилась, и от пилотов и летчиков-наблюдателей КЛК стали непрерывно поступать сведения о концентрации больших сил противника на Северном фронте. В условиях, когда завершалось формирование линии оборонительных траншей и стало невозможным проведение разведки силами кавалерийских пикетов, сведения, доставляемые авиацией, приобрели особую ценность. Конечно, и неустойчивая погода, и переброска войск по ночам, все чаще используемая немцами в целях борьбы с авиаразведкой, — все это ограничивало возможности наблюдения. Однако полностью скрыть свои намерения германскому командованию не удалось, и концентрация немецких войск под Ипром стала очевидной.

       Но к каким бы выводам ни приходил штаб БЭС, фельдмаршал Френч никак не хотел расстаться со своим убеждением, что под Ипром он имеет дело с пренебрежимо малыми силами противника. Несмотря на все данные, которые говорили об обратном, 19 октября Френч пришел к выводу что проводимое немцами «пополнение» предназначается для борьбы с частями БЭС к югу от реки Лис, сообщил Хейгу, что «I корпусу будет противостоять не более немецкого резервного корпуса», и приказал начать наступление в восточном направлении и, пройдя через Тюро, занять Брюгге и выбить противника из Гента.

       Правое крыло I корпуса должно было пройти через Ипр, и, поднявшись на вершину более пологих восточных холмов, Хейг мог принять решение, наносить ли ему удар по противнику на севере или же на северо-востоке. С северной стороны корпус Хейга должна будет поддержать кавалерия генерала де Митри, а с юга — принадлежащая IV корпусу 3-я кавалерийская дивизия кавалера ордена Бани генерал-майора Джулиана Бинга. Что же касается остальных соединений БЭС, то им предписывалось продолжать проведение уже начатых операций, продвигаться на восток там, где это представлялось возможным, удерживать занятые позиции там, где такой возможности не было, но в любом случае не оставлять оборону противника «без внимания». Теперь внимание всей Ставки главного командования было приковано к корпусу Хейга, и от него ожидались великие дела. Проблема заключалась в том, что, хотя, по оценке Френча, «все силы противника к северу от Лиса не превышают три с половиной армейских корпуса», на самом деле французам и бельгийцам, а также I корпусу противостояло примерно пять с половиной корпусов, или 11 полнокровных дивизий, 4-й немецкой армии. 20 октября эта армия, а также 6-я немецкая армия бросили все свои дивизии на позиции союзников, и произошло столкновение двух сил, двигавшихся навстречу друг другу.

       В этот день Френч окончательно решил не проводить наступление II корпуса на Ля-Бассэ. Нет, он по-прежнему не хотел расставаться с идеей обходного маневра в юго-восточном направлении, но в тот момент он приказал II и III, а также кавалерийским корпусам закрепиться на занимаемых позициях и ждать, пока корпус Хейга не совершит свой прорыв под Ипром. Даже в такой обстановке Френч по-прежнему был убежден, что все германские силы на северном участке фронта не превышали двух, максимум трех армейских корпусов под Лиллем и, возможно, еще двух корпусов за Арментьером.

       Целые книги посвящены 1-му сражению под Ипром, и в задачи этой книги не входит исследование каждого этапа этой битвы. Здесь интерес сосредоточен на действиях военачальников и на том, как менялись их действия в зависимости от обстановки на поле боя. Хотя его подробный анализ представляется делом исключительно сложным, общий ход сражения изучен достаточно хорошо, и это позволяет выносить свое суждение о действиях высшего военного руководства союзников.

       Смит-Дорриен, который не догадывался, что Френч испытывает по отношению к нему прежнюю ненависть и ждет подходящего момента, действовал удачно под Ля-Бассэ, с большим искусством командуя своими усталыми, но готовыми воевать солдатами. Ему трудно было действовать в соответствии со всеми приказами, поскольку не мог он вести наступление на Ля-Бассэ и одновременно находиться во взаимодействии с французскими войсками на своем правом фланге. У Смит-Дорриена просто не хватало людей, а это, в свою очередь, означало, что вне зависимости от его действий у него возникнет брешь на том или ином фланге. Поставленный перед выбором, Смит-Дорриен принял решение обеспечить стык с частями французов на своем левом фланге и предоставить кавалерии Конно заполнить пробел на стыке II и III корпусов на правом фланге. Это было правильное решение, и несмотря на то, что ему пришлось отступить и занять линию обороны у Неф-Шапелля, эта оборона оказалась прочной, поскольку Смит-Дорриен, так же как и двумя месяцами ранее под Монсом, принял меры предосторожности, подобрав в тылу своих войск позицию, пригодную для обороны, такую, на которой можно будет закрепиться, если отвод войск окажется неизбежным.

       Смит-Дорриен снова показал свою способность принимать непростые решения и предвидеть направление развития событий. Однако в конце концов понесенные в боях потери стали основным фактором, определяющим боеспособность его корпуса. В период с 9 по 18 октября II корпус потерял еще 2500 человек, и хотя затем он был отправлен на отдых, вскоре его полки и бригады были направлены «накладывать пластырь» на линию обороны, и на какое-то время Смит-Дорриен оказался корпусным командиром без корпуса.

       Генералы Алленби, Роулинсон и Палтини, которые командовали кавалерийским, а также IV и III корпусами соответственно, тоже умело управляли своими солдатами. В отличие от дивизий II корпуса личный состав этих корпусов был относительно свежим, их солдатам не довелось выносить бесконечные бои, марши и переходы, начиная от самого Монса. Действия кавалерийского корпуса Алленби, который теперь воевал как пехотное соединение, должны служить свидетельством высокой репутации его командира. Его действия, так же как и действия Роулинсона, будут подробно рассмотрены позже, а на данный момент достаточно сказать, что в трудных ситуациях они умело командовали вверенными им подразделениями и что их действия не могут стать объектом какой-то серьезной критики.

       Что касается Хейга, то первым его большим испытанием должно было стать 1-е сражение при Ипре, и далее мы сможем увидеть, насколько он соответствовал вызову, брошенному ему. Остается фельдмаршал сэр Джон Френч, которому предстояло встретиться с самым серьезным испытанием за все годы его службы. Он не проявил качеств, необходимых великому полководцу, и было бы глупо делать вид, что это не так. Неустойчивый характер, внезапные переходы от уныния к радости лишали Френча способности принять решение и составить четкую картину происходящего из всего обилия пестрых сведений, получаемых им.

       Нетрудно испытывать определенное сочувствие к Френчу — старому солдату, брошенному внезапно в кампанию такого масштаба и совершенно не похожую на все, с чем ему приходилось сталкиваться ранее. Гораздо труднее найти оправдание его действиям. Он игнорировал очевидные факты, он пропускал мимо ушей сведения, которые не подтверждали представления, сложившиеся у него, и был не в силах подчинить своей воле нижестоящих военачальников. Комментируя начало 1-го сражения при Ипре, «Официальная история» (т. II, с. 157) осторожно отмечает: «Очевидно, что главнокомандующий или не имел доверия к собранным его разведкой сведениям о характере и численности неприятеля, или же есть еще какая-то причина, по которой он считал не заслуживающими внимания вновь прибывшие резервы германской армии».

       Френч также слишком долго прислушивался к этой «сладкоголосой сирене» Вильсону, который убеждал его признать лидерство Фоша и поскорее начать наступление на восток, сколько бы ни поступало сведений, говоривших о необходимости перейти к обороне и как можно быстрей. Наверное, другой и более мудрый командующий, которому по силам справиться со своими эмоциями, нашел бы время для того, чтобы проанализировать постоянно поступающие сведения о концентрации немецких сил и избрал иной способ действий. Френч же приказал своим солдатам быть готовыми к катастрофе, а когда катастрофа не заставила себя ждать и встала перед ними, он понадеялся на то, что высокие боевые качества подчиненных ему солдат вытащат его из нее. Его оперативный приказ № 39 по армии, отданный 20 октября, спустя два дня после начала сражения, начинался словами: «Сегодня неприятель провел несколько массированных атак на позиции II, III и IV корпусов, которые были отражены самым решительным образом. Силами II, III и кавалерийского корпусов, а также 7-й дивизии IV корпуса главнокомандующий намерен отразить атаки неприятеля и одновременно нанести по нему решительный удар силами I корпуса». Этот приказ полностью игнорировал то обстоятельство, что атаки немцев не только по-прежнему продолжались, но что сила их ударов возрастала, и трудно было сказать, хватит ли сил, чтобы «отразить» удары. К счастью для БЭС и для самого Френча, командиры его корпусов начали принимать собственные решения и переходить к обороне.

       20 октября генерал Палтини почувствовал, что дальнейшее продвижение его войск остановлено, и в предвидении контратаки он приказал своим солдатам остановиться и окопаться. Как и ожидалось, контратака противника состоялась в тот же день, только несколько позже, после того как на 6-ю дивизию генерала Палтини обрушила свой огонь артиллерия XIII немецкого корпуса. Затем в бой вступила немецкая пехота; продвижение наступающих частей шло под прикрытием плотного пулеметного огня с применением «тактических бросков» — единовременного броска вперед на несколько сотен метров, под прикрытием артиллерийского огня. Немцы продолжали свои атаки и после наступления темноты, и на рассвете 21 октября Палтини стало ясно, что против него действуют два корпуса — XIII и XIX, оба из 6-й армии. Пока еще ему удавалось отражать атаки противника, но оборона была непрочной, поскольку позиции его корпуса растянулись километров на 20 и у Палтини не хватало сил для организации надежной обороны на всем их протяжении.

       Корпус Алленби был вынужден отступить под давлением превосходящих сил противника. Кавалерийские дивизии гораздо меньше, чем пехотные, и в составе двух дивизий Алленби насчитывалось не более 9000 сабель. На фронте против них действовало не менее 6 германских кавалерийских дивизий войск, а также поддерживающие их конно-егерские батальоны — всего примерно 24 000 сабель. Неудивительно, что британскому кавалерийскому корпусу пришлось отступить и той же ночью окопаться в районе Плёгстрирта и Мессины, а самому Алленби — обратиться за помощью к III корпусу.

       В своем стремлении продвинуться на запад обе немецкие армии пытались найти брешь во фронте союзников, и на 21 октября сражение постепенно разгорелось вдоль всей линии фронта к северу от Арментьера. Невзирая на сильный артиллерийский огонь, за которым последовали атаки пехоты, части III и кавалерийского корпусов удерживали свои позиции, нанося урон противнику и скашивая наступающую пехоту своим метким ружейно-пулеметным огнем. На участке фронта, где действовала 6-я пехотная дивизия, деревни в ходе боев переходили из рук в руки, но кавалеристы ухитрились удержать Мессину, правда, при этом шато в Холлебеке оказалось в руках у немцев. Точно так же оставался на своих позициях по обе стороны дороги на Менин и IV корпус. Поскольку немцы подвергали его позиции сильному артиллерийскому обстрелу и раз за разом посылали в атаку крупные силы пехоты, корпус предпринял попытку окопаться. Солдаты Роулинсона удерживали оборону до тех пор, пока к их левому флангу не подошли части I корпуса. Хейг по-прежнему был намерен выполнить задачу, поставленную перед его корпусом оперативным приказом № 39 Хейга: «Используя дорогу Ипр — Пасшендэле, а также другие дороги, ведущие на север, выдвинуться к Тюро и в случае встречи с противником уничтожить его». Такая встреча состоялась примерно в полутора километрах или около того к востоку от Ипра.

       21 октября I корпус пересек дорогу Цоннебеке — Лангемарк и был встречен плотным артиллерийским огнем и массированными атаками пехоты пяти германских дивизий, остановивших продвижение корпуса. Вторая дивизия натолкнулась на крупную группировку войск 52-й немецкой резервной дивизии, и, действуя буквально как на учениях, канониры I корпуса посылали град шрапнели в накатывавшие волна за волной цепи наступавшей немецкой пехоты. Судя по всему, в тот день артиллерия не знала недостатка в боеприпасах, поскольку только одна из батарей Королевской полевой артиллерии произвела 1400 выстрелов. Те из немецких солдат, которым удалось уцелеть при артобстреле, были встречены ружейным огнем, и молодые парни ложились рядами, скошенные метким огнем британской пехоты. Однако в конце концов численное превосходство сыграло свою роль, и вечером этого дня 2-я дивизия была вынуждена остановиться и окопаться вокруг Цоннебеке. 1-я дивизия тоже встретила ожесточенное сопротивление с самого начала своего выдвижения. Но прежде чем она была остановлена на линии Рёлькапелле — Кёкуит, ей удалось продвинуться вперед примерно на километр. 4-я немецкая армия понесла большие потери, и ее наступление было остановлено, однако положение корпуса Хейга нельзя было назвать прочным, и оно стало еще более угрожающим после того, как было замечено, что французская кавалерия под командованием генерала де Митри отошла по направлению к Изеру.

       Здесь мы видим еще один пример того, какие проблемы возникают при условии раздельного командования. Когда французские, равно как и английские, генералы принимали решение или получали приказ от своего вышестоящего руководства отвести войска, для них становилось делом второстепенной важности то, какую реакцию вызовут их действия в частях союзников на смежных фланговых позициях. Получалось так, что успешный отвод войск, при котором не возникало никаких проблем у соседей справа и слева, полностью зависел от здравомыслия и доброй воли командиров на местах. В данном случае, и к счастью для генерала Хейга, командир французской 7-й кавалерийской дивизии, что находилась на левом фланге I корпуса, видел, какие проблемы вызовет отход его части, и поэтому решил не уходить с позиций. Эта дивизия оставалась на месте до тех пор, пока ей не было вторично приказано оставить позиции с наступлением сумерек. За это время Хейг смог оценить обстановку и отдать новый приказ. В 15 часов он, подобно командирам корпусов, действовавших южнее, приказал обеим своим дивизиям остановить наступление и окопаться. Его корпус уже потерял 932 человека убитыми и ранеными, по одному за каждый отвоеванный ярд, а сопротивление немцев только возрастало.

       К вечеру этого дня 7,5 пехотных дивизий Великобритании, а также 5 спешенных французских и английских кавалерийских дивизий действовали на фронте протяженностью примерно в 50 км против 11 немецких пехотных и 8 кавалерийских дивизий, поддерживаемых тяжелой артиллерией и имеющих на вооружении большое количество пулеметов. Если не считать Ставки главного командования, где фельдмаршал Френч был убежден, как это видно из телеграммы, посланной им Китченеру 22 октября в 12 часов 12 минут, что «противник поставил все на свою последнюю карту, и я уверен: она будет бита», каждому было ясно, что немцы намеревались нанести решающий удар. По крайней мере бои того дня убедили Френча, что ему следует остановить наступление своих войск до тех пор, пока не будет достигнуто «сдерживание» немецкого противодействия. Был издан приказ, согласно которому БЭС переходили к обороне, и теперь войскам, по крайней мере тем, которые еще не приступили к этому, пришлось рыть траншеи и готовиться выдержать все, что приготовили для них германские армии. По состоянию на вечер 21 октября БЭС имели в своем составе всего 53 крупнокалиберных пушки на весь фронт протяженностью в 35 миль, и это означало, что прочность британской обороны в основном будет зависеть от полевой артиллерии и винтовок пехоты.

       22 октября атаки на британскую линию обороны возобновились, и хотя 6-я немецкая армия продолжала вести ураганный обстрел позиций к северу от Ля-Бассэ, а 4-я армия била по бельгийцам и французам, закрепившимся вдоль Изерского канала, основной удар приходился на участок фронта от Мессине до Биксшооте. Бои этого 1-го сражения при Ипре практически безостановочно шли в течение всего следующего месяца, атаки и контратаки следовали одна за другой вдоль всей линии фронта, и под ударами с обеих сторон сама линия фронта выгибалась то в ту, то в другую сторону. 22 октября, когда немецкая пехота пыталась взять штурмом город Лангемарк, стало днем ее массовой гибели. Трупы немецких солдат высились грудами перед траншеями англичан, в то время как снаряды германской артиллерии без конца сыпались на аванпосты англичан, собирая страшную дань среди оборванных пехотинцев, искавших спасения в своих неглубоких траншеях. В наступательных боях 22 октября обе стороны понесли тяжелые потери. Они не причинили сколько-нибудь серьезного ущерба британской линии обороны, но после того, как была отбита атака, проводившаяся восточнее Изерского канала силами французской национальной гвардии, бельгийские войска на Изере вынуждены были отойти и встать западнее этого водного пути. Тем временем к Ипрскому выступу подходили новые французские дивизии. 22 октября французская 17-я дивизия сменила на фронте 2-ю дивизию Хейга, и с ее помощью с большими потерями для противника была отбита проводившаяся в тот день массированная немецкая атака на Лангемарк. Наступающие солдаты германской армии были отличной мишенью, и некоторые английские пехотинцы утверждали, что в тот день они сделали до 500 выстрелов, стреляя до тех пор, пока винтовка не нагревалась до такой степени, что ее нельзя было взять в руки. Британская «Официальная история» (т. II, с. 178) так рассказывает об атаках немецкой пехоты: «Как только они оказывались в зоне эффективного ружейно-пулеметного огня, цепи германских солдат замедляли свое движение… поле боя было буквально усеяно телами убитых и раненых… но, подчиняясь командам своих командиров, те, кто смог уцелеть, продолжали идти вперед, чтобы встретить свою неминуемую гибель под огнем резервных рот».

       Молодые люди — солдаты немецкой армии — раз за разом поднимались в атаку, чтобы выбить английскую пехоту с ее позиций. У атак не было никакого шанса на успех, и тем не менее они продолжались до тех пор, пока пространство перед английской линией обороны не было сплошь покрыто телами в полевой форме цвета фельдграу. Мертвые безмолвствовали, раненые кричали и звали на помощь, и, что страшнее всего представить матерям солдат, их крики не были слышны среди грома орудий и нескончаемого треска винтовок. Случившийся 22 октября бой под Лангемарком, а также последующие бои 1-го сражения под Ипром вошли в историю Германии как «Kindermorde von Ipern» («Избиение младенцев под Ипром»). В наши дни огромное немецкое военное кладбище в Лангемарке стало местом паломничества для соотечественников тех, кто нашел там последний покой.

       23 октября четыре корпуса БЭС снова смогли выстоять перед возобновившимися атаками противника, и сэр Джон Френч даже послал телеграмму в Лондон, в которой он утверждал, что ситуация «находится под контролем и, возможно, что французские и бельгийские войска в течение недели смогут выбить немцев из Остенде». Даже несмотря на то что к нему поступали донесения о концентрации свежих германских сил под Куртре, фельдмаршал пребывал в блаженной убежденности, что сражение протекает в соответствии с его планами. В этот день Френч издал Приказ на день по войскам, где говорилось: «Поздравляю вас с проявленными мужеством и стойкостью, а также напоминаю войскам, что в скором времени противнику придется отвести свои части на восток, и это уменьшит ожесточенность боев на нашем фронте». Френч также отмечает, что «я очень надеюсь», что вторжение русских армий в Восточную Пруссию вынудит Германию отвести войска с Западного фронта.

       В последних боях войска БЭС понесли тяжелые потери и крайне нуждались в подобной передышке; 7-я дивизия IV корпуса уже потеряла 45 процентов своего офицерского состава и 37 процентов нижних чинов. Сильно сократилась численность полков и батальонов: 2-й Шотландский гвардейский, 1-й Королевский Валлийский фузилерный, а также 1-й Южно-Стаффордширский полки потеряли каждый более 500 человек своего состава. При этом нужно учесть, что и перед началом сражения данные полки не были доведены до штатной численности. Генералам приходилось вводить в бой батальоны, имевшие в своем составе не более двух рот, а также бригады, численность которых была вдвое меньше требуемой, и все это в условиях сокращающегося запаса артиллерийских боеприпасов. С другой стороны, немецкая пехота, в особенности добровольцы из 4-й германской армии, тоже гибли целыми подразделениями, не менее тяжелые потери понесли и части 6-й армии. Поскольку британская армия вела в основном оборонительные бои, данное обстоятельство создавало для нее хоть и небольшое, но полезное преимущество в боевых действиях, принимавших форму борьбы на истощение.

       К югу от Ипрского выступа Индийский корпус, который 28 октября пришел на смену изрядно потрепанному II корпусу, вел бои вокруг Неф-Шапелля, захваченного немцами 27 октября. Контратака, проведенная 28 октября, оказалась безрезультатной, и немцев не удалось выбить из города. Официально сражение при Ля-Бассэ закончилось 2 ноября; оно длилось более трех недель, и II корпус потерял в нем около 14 000 человек. Несмотря на то что к 18 октября корпусу удалось закрепиться на своих позициях, он не смог ни на ярд продвинуться вперед. Далее к северу III корпус генерала Палтини сражался с противником, вдвое превосходившим его по численности, и подвергался беспрестанным атакам, особенно на своем левом фланге. Здесь, как и на других участках фронта, британская линия обороны смогла устоять — но не более того, — и сражение при Арментьере закончилось, тоже официально, 2 ноября. Кавалерийский корпус смог продержаться, и он нанес большой урон немецким частям, которые вели наступление на Мессине, так что фельдмаршал Френч имел некоторые основания для своих надежд.

       Германское наступление было остановлено, если не сказать отражено, и 24 октября Френч телеграфировал в Лондон, что если и дальше все пойдет, как предполагается, сражение можно считать практически выигранным. На следующий день он сообщил, что «к этому часу положение становится еще более благоприятным», заключив 27 октября, что «для того, чтобы добиться полного успеха и победы, нужно всеми силами оказывать постоянное давление на неприятеля». Он также приказал продолжить наступательные действия… однако победа продолжала ускользать от него, а кроме того, появилась еще одна проблема, а именно — недостаток артиллерийских боеприпасов. В тот день, когда им был отдан приказ о возобновлении наступления, Френч также предупредил Китченера, что если в ближайшее время не будет доставки новых партий боеприпасов, «войска будут вынуждены идти в бой без артиллерийской поддержки».

       В ночь на 25 октября части БЭС занимали позиции вдоль южной части Ипрского выступа, а 17-я, 18-я и 87-я французские дивизии удерживали его северную часть, бельгийская армия продолжала французскую линию обороны до Северного моря. Участие БЭС в новом наступлении армий союзников подтверждалось оперативным приказом № 40, отданным Френчем 24 октября. Согласно этому приказу, в порядке поддержки французских войск I и IV, а также кавалерийскому корпусам предписывалось начать наступление на восток, в то время как II и III, а также Индийский корпуса должны были сдерживать продвижение противника на своих рубежах обороны от Мессине до Неф-Шапелля. Помимо этих задач приказ содержал серьезный изъян. Как обычно, Френч более всего беспокоился о флангах, и поэтому он приказал, чтобы каждый из трех корпусов, предназначенных к выдвижению, «равнялся налево» и находился на одной линии с соединениями, расположенными на их флангах. Таким образом, получалось, что выдвижение корпуса Хейга ограничивалось тем, насколько удалось продвинуться французскому IX корпусу на его левом фланге, в то же время IV корпусу, расположенному справа от корпуса Хейга, приходилось ждать, когда пойдут вперед батальоны этого корпуса, и так вдоль всей линии фронта до самой реки Лис.

       Тем самым получили продолжение и даже развитие все недостатки, характерные для наступления при Эне. Тогда, для того чтобы обеспечить наступление различных корпусов развернутым строем, выдвижение производилось со скоростью наиболее медленного подразделения, и благодаря этому неприятель смог оторваться от преследования и получить ресурс времени, который позволил ему окопаться и подготовить рубежи обороны. В данном же случае исходили из того, что только один фланг, а именно левый, должен задавать темп, и что бы ни случилось на других участках боевого порядка, каждый должен передвигаться в соответствии со скоростью соседа слева. Френч не мог понять, что, какой бы ни была желательной защита флангов, она может оказаться палкой о двух концах. Если бы любой из наступающих французских или английских корпусов смог добиться успеха или прорвать линию немецкой обороны, образовавшаяся брешь могла бы быть использована для ослабления обороны или для выхода противнику во фланг в любую сторону от нее. Где бы она ни образовалась, использование подобной бреши было бы благоприятным фактором для всей группы наступающих войск. Однако, настаивая на линейной тактике наступления, фельдмаршал Френч лишал свои войска возможности воспользоваться любым частным успехом, которого они могли бы добиться во время наступательных действий.

       В силу этого обстоятельства еще до ее начала объединенная операция союзных войск грозила стать неудачной. Да и оптимизм Френча тоже был преждевременным, поскольку германское командование готовилось возобновить наступление. Хотя интенсивность боев на участке фронта к югу от Лиса падала, 6-я немецкая армия готовилась начать еще одно крупное наступление несколько севернее и нанести удар вдоль дороги от Менина на Гелувельт. Сражение было особенно ожесточенным, однако Френч оставался исполненным надежд, полагая, что, как он 27 октября сообщал в своей телеграмме Китченеру, противник уже понес такие потери, что «теперь он совершенно не способен на любое массированное или сколько-нибудь продолжительное наступление». Тремя днями позже противник начал такое массированное и продолжительное наступление, что нанесенный им удар создал угрозу всей британской линии обороны на фронте под Ипром.

       Так же как и командование английских войск, немецкое руководство тоже избрало тактику, при которой часть войск выделялась на защиту рубежей обороны, а другая часть назначалась в наступление. 4-я и 6-я армии поочередно проводили наступление; при этом большая часть артиллерии обеих армий использовалась для огневой поддержки той армии, которая шла в атаку. Из этого не следует, что на фронте армии, оставленной в обороне, наступало затишье, отнюдь нет. Оборона должна держать противника в напряжении, она должна быть активной на всем ее протяжении, хотя бы для того, чтобы не позволить неприятелю перебрасывать силы с одного участка фронта на другой. В целом это можно сравнить с контратакой в боксе, когда боксер одним кулаком блокирует удар соперника и одновременно наносит удар другим кулаком. К несчастью для военачальников с обеих сторон, подобные атаки приводили к большим потерям у атакующих, но они не обеспечивали сколько-нибудь результативного перевеса над противником. И 4-я, и 6-я армии оказались не в силах осуществить прорыв обороны; то же самое относится и к англо-французским войскам, действовавшим против них. Если не считать небольших колебаний в ту или другую сторону, линия фронта оставалась стабильной, а сражение продолжалось, и потери росли. Для успешного прорыва нужно было бы иметь больше солдат, больше пушек и свежие, еще не истерзанные неделями боев войсковые соединения.

       Поэтому Фалькенгайн принял решение сформировать еще одну армию, состоящую из трех корпусов и насчитывающую шесть дивизий. Командование этой армией поручалось генералу фон Фабеку, который до этого возглавлял XIII корпус. Фабеку также придавались кавалерийский корпус, шесть не объединенных в бригады батальонов пехоты и еще довольно значительное количество артиллерии, всего более 250 крупнокалиберных пушек. Эти силы, получившие название армейской группы Фабека, были размещены между и позади флангов 6-й армии, и перед ними была поставлена задача: пробиться через имеющий жизненную важность хребет Мессине — Витшэте и далее на плато Гелувельт. Наступление было намечено на 30 октября, и оно должно было проводиться силами правого фланга и центра 6-й армии, всей 4-й армии и силами армейской группы Фабека. В порядке подготовки к этому наступлению 29 октября, пока солдаты Фабека размещались на позициях в тылу 6-й армии, двум немецким армейским корпусам и Баварской резервной дивизии поручалось провести штурм Гелувельта.

       В резерве у фельдмаршала Френча больше не оставалось никаких частей. IV корпус Роулинсона был расформирован, а сам Роулинсон вернулся в Англию, чтобы принять под свою команду 8-ю дивизию — подразделение регулярной армии Великобритании. Когда формирование этой дивизии будет закончено, Роулинсон приведет ее во Францию и, объединив ее с 7-й дивизией, создаст на этой базе новый IV корпус. Пока же 7-я дивизия вошла в состав I корпуса, а 3-я кавалерийская дивизия оказалась в составе кавалерийского корпуса. Согласно приказу Хейга, 7-я дивизия заняла позицию, оседлав дорогу на Менин, и здесь она находилась 27 октября, когда из Ставки главного командования к Хейгу пришла телефонограмма, сообщавшая, что, по данным перехваченной немецкой радиограммы, XXVII резервному корпусу приказано 29 октября провести атаку на Гелувельт.

       Усилив свою линию обороны, сосредоточив артиллерию на вероятном направлении атаки в районе леса «Полигон» и поглубже зарывшись в землю на позициях по обе стороны от дороги на Менин, Хейг принял решение нанести упреждающий удар, и он стал сражением при Гелувельте, которое длилось три дня. При этом Хейг по-прежнему намеревался, если представится возможность, продолжать наступление на восток силами 2-й дивизии. В 5 часов 30 минут туманного утра 29 октября все эти мероприятия еще находились в различной стадии выполнения, когда на северо-востоке появились цепи атакующей немецкой пехоты. Немецкие солдаты быстро овладели позициями, которые занимали 1-й полк «Черной стражи» и 1-й Колдстримский гвардейский полк. Для англичан день складывался совсем неудачно, поскольку даже батальоны гвардии были отброшены от своих позиций. К вечеру 29 октября I корпус потерял 500 метров своих траншей, стратегически важное пересечение дорог в Гелувельте, и лучшая часть личного состава трех полков регулярной армии погибла под артобстрелом или в рукопашном бою. Части немецкой армии, «которые имели численное превосходство, лучше подготовленную оборону и у которых мощь артиллерийского огня возрастала день ото дня», остановили также и продвижение французских войск.

       Ни одно из этих событий не обеспокоило фельдмаршала Френча. 30 октября он отдал приказы о продолжении наступления и сообщил Китченеру, что «если можно будет развить уже достигнутый успех, это обеспечит решающее превосходство», и добавлял, что «хотя и медленно, зато верно мы добиваемся победы на всех участках фронта». Остается только гадать, откуда фельдмаршал получал подобные сведения. Для того чтобы обеспечить подобный «успех», нужно иметь больше войск, и поэтому он намеревается снять II корпус с его позиций на фронте и перебросить на север. Однако свежие силы, имевшиеся в его распоряжении в ночь на 29 октября, были представлены Лондонским шотландским территориальным батальоном (14-й батальон Лондонского полка), который тем вечером прибыл в Ипр, и он находился в резерве к тому моменту, когда стала развиваться вторая фаза немецкого наступления. Вторая фаза представляла собой удар, наносившийся армейской группой Фабека, — начатое 30 октября наступление свежих пехотных дивизий, которые выступали с юго-восточного направления и имели задачу пробиться к дороге на Менин при поддержке 260 тяжелых и сверхтяжелых орудий.

       Генерал Хейг гораздо более сдержанно, чем главнокомандующий, оценивал обстановку, сложившуюся на его участке фронта. Он признает приказ, требующий 30 октября возобновить наступление, но вместе с тем велит трем своим дивизиям занять позиции, пригодные для организации обороны, и окопаться, а также организовать наблюдение и проводить активную разведку в светлое время суток, добавив при этом, что «приказы в части возобновления наступательных действий будут отданы утром, когда обстановка будет более ясной, чем в настоящее время».

       Фабек имел задачей опрокинуть 7-ю дивизию, а также три кавалерийских дивизии кавалерийского корпуса, эквивалентных по огневой мощи не более чем двум пехотным бригадам, и два пехотных батальона Индийского корпуса, которые обеспечивали постоянную поддержку 1-й дивизии. На этом участке наступающие немецкие части должны были сравнительно легко подавить сопротивление англичан, поскольку здесь не было сплошной линии траншей, мало проволочных заграждений и отсутствовала тяжелая артиллерия, необходимая, чтобы поддержать измотанную пехоту. Конечно же, обстоятельства складывались не в пользу обороняющихся; чтобы сдержать наступление немцев, Хейгу пришлось бросать в бой все, что было в его распоряжении, и «заделывать бреши» в его протянувшемся на 12 км фронте, посылая куда батальон, а куда роту с одной целью — не допустить прорыва неприятеля.

       На этом участке фронта немцы имели численное превосходство в соотношении три к одному, но первая атака не принесла им особого преимущества над обороняющимися, поскольку британская пехота, как обычно, расстреляла цепи наступающего противника. Она быстро подавила начатую немцами в 6 часов 30 минут утра атаку на левый фланг, где находились позиции 1-й и 2-й дивизий. Однако в течение дня удары противника стали более сильными и возросла интенсивность беспрерывного огня германской тяжелой артиллерии, который теперь стал непременным сопровождением атак немецкой пехоты. Плотный артиллерийский огонь помог немецкой пехоте войти в населенный пункт Цандвоорде, который обороняли эскадроны 1-го и 2-го лейб-гвардейских полков 7-й кавалерийской бригады и пехотинцы 7-й дивизии. Ответная контратака не принесла успеха, и к 15 часам Хейг стал опасаться, что противник сможет прорвать оборону южнее Ипра, где сложилась угрожающая обстановка для кавалерийского корпуса. Поэтому он обратился за помощью к французским союзникам на своем левом фланге, указав, что, если немцы смогут прорвать оборону в южном секторе фронта, они будут в силах рассечь на две части весь фронт союзников. Генерал Пьер Дюбуа, который командовал IX корпусом французской армии, тотчас же отозвался на эту просьбу и направил в Циллебеке два резервных батальона своего корпуса. К счастью, с наступлением сумерек немцы остановили свои атаки в направлении южнее Ипра, но к этому времени они захватили Холлебеке и Цандвоорде, вынудив британские войска отступить более чем на 1,5 км в центре обороны между Мессине и Гелувельтом; при этом потеря Холлебеке привела к тому, что немцы оказались всего в 5 км от Ипра. В результате этих боев особо тяжелые потери понесла 7-я дивизия, один из полков которой, а именно — 1-й Королевский фузилерный, был уничтожен полностью, и лишь 80 человек из его состава смогло вернуться к своим. Вечером того дня фельдмаршал Френч приехал в штаб-квартиру 1 корпуса, которую Хейг разместил восточнее Ипра, в шато Белое возле «Угла адского огня», в паре шагов от линии фронта, и отсюда он попросил Фоша о скорейшем увеличении объема помощи со стороны французских войск. Фош обещал на следующий день направить I корпусу пять пехотных батальонов и некоторое количество артиллерии. Хейг в это время был занят подготовкой новой линии обороны, проходящей на север от канала Ипр — Комин в Холлебеке и до точки восточнее деревни Гелувельт — последнего рубежа обороны на этом участке фронта под Ипром.

       В 22 часа 30 октября сильный артиллерийский огонь обрушился на Мессине, и Хейг попросил направить к нему все имеющиеся у БЭС резервы, чтобы отбить массированную атаку на его правый фланг, которая, и в этом не было сомнения, будет произведена на рассвете. Единственным доступным резервом был Лондонский шотландский батальон, всего 750 штыков, которых, перед тем как их перебросить в поддержку защитникам Мессине, предполагалось направить в кавалерийский корпус генерала Алленби и которых тот, в свою очередь, был намерен придать 2-й кавалерийской дивизии. В этот же день немецкие части нанесли настолько сильный удар по крайнему левому флангу линии фронта союзников, что для того, чтобы остановить немецкое наступление, бельгийцы были вынуждены открыть шлюзы своих дамб и позволить морю затопить их страну к северу от Диксмюде.

       Над БЭС нависла серьезная угроза. Их солдаты не выходили из боя уже в течение десяти дней, у них практически не оставалось иных резервов, кроме помощи со стороны французских войск. Французские войска, занимавшие позиции на левом фланге БЭС, воевали в изумительно тесном взаимодействии с англичанами, но их резервы были тоже ограниченными, и кроме оборонительных боев на своем участке фронта от них трудно было ожидать чего-либо большего. А тем временем становилось ясно, что направлением следующего главного удара должны стать позиции кавалерийского корпуса, находящиеся к югу от I корпуса.

       Атака на Мессине, на деревню, которая хотя и находилась в руках англичан, но оказалась уже за пределами основных рубежей британской обороны, началась, когда еще было темно, в 4 часа 30 минут утра 31 октября. Однако в 8 часов 00 минут к обстрелу приступила немецкая тяжелая артиллерия, и вскоре она обратила в груды камня большинство из остававшихся целыми домов. Мессине защищали солдаты двенадцати эскадронов 1-й дивизии британской кавалерии, и, поддержанные некоторым количеством пехоты, они большую часть дня вели бой против двенадцати немецких пехотных батальонов — соотношение сил как минимум один к шести в пользу наступающих. Мало-помалу кавалеристам приходилось оставлять деревню, а также позиции на хребте. Однако в полдень к ним пришла помощь в виде четырех английских пехотных батальонов. Они имели разную численность, начиная со 2-го батальона Собственного Его Величества Йоркширского полка легкой пехоты и 2-го батальона Собственного Его Величества шотландского пограничного полка, в каждом из которых было примерно по 300 штыков. И только Лондонские шотландцы — первый батальон Территориальных войск, принявший участие в боевых действиях во Франции, — был укомплектован согласно штатному расписанию. С такой помощью кавалеристы смогли удержать большую часть деревни Мессине и даже проводить контратаки местного значения. Немцы также наносили массированные удары по позициям 2-й кавалерийской дивизии в Витшэте, однако к 18 часам 30 минутам атаки пехоты, проводимые там при поддержке артиллерии, выдохлись, а в следующей атаке, состоявшейся в 22 часа 30 минут, противник был отбит спустя полчаса после начала боя. Об ожесточенности боев можно судить по тому факту, что Лондонские шотландцы, прибывшие в Мессине в количестве 750 штыков, к концу дня потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 321 человека. Френч отмечает, что «в течение 48 часов эти войска удерживали позиции на хребте Витшэте — Мессине, противостоя отчаянным попыткам двух с половиной немецких корпусов сбросить их оттуда. Здесь проходил наш рубеж обороны, и если бы он рухнул, катастрофа постигла бы все левое крыло фронта союзников».

       А тем временем 1-я дивизия вела бои в Гелувельте, где немцы послали в бой тринадцать батальонов против пяти изрядно потрепанных батальонов англичан. Соотношение составляло примерно десять к одному в пользу наступающих, поскольку германские батальоны были совершенно свежими, а в пяти изрядно повоевавших британских батальонах с трудом набиралось в среднем по 200 человек в каждом. Первая атака против линии обороны 1-й дивизии началась в 6 часов 15 минут утра. Наступая, молодые немецкие солдаты пели песни, некоторые, взявшись за руки, шли к траншеям, где их приближения ждала цепочка усталых и грязных солдат, правда, с тщательно вычищенными винтовками и с аккуратно разложенными обоймами.

       Как только немцы оказывались на дальности прямого выстрела, британская пехота открывала беглый огонь. Стрелки снова и снова передергивали затвор, и снова и снова град ружейного огня заставлял немцев отходить к своим траншеям. Не в силах поверить, что обыкновенная магазинная винтовка может обеспечить такую плотность огня, немцы позднее стали утверждать, что БЭС вооружены очень большим количеством пулеметов. После того как эта атака была отражена, немецкая артиллерия приступила к обстрелу линии обороны британских войск. Попеременное чередование атак пехоты и последующего артиллерийского обстрела длилось все утро. Несмотря на все потери, которые понесла пехота, германское командование сумело успешно завершить эти атаки, и в самой середине дня Гелувельт оказался в их руках.

       Это была большая потеря для союзников. Гелувельт располагался на господствующей высоте плато, и от него спускалась прямая как стрела дорога, что соединяла Менин с Ипром, расположенным менее чем в пяти милях (8 км) отсюда. Фронт, который обороняла 1-я дивизия, был прорван, и большинство солдат теперь организованно отступало к Ипру. Потери британской армии в боях за Ипр были очень большими; численность 2-го Королевского Его Величества стрелкового корпуса (КСК) сократилась до 150 человек, не меньшими были потери и в других батальонах. Однако генерал-майоры С. Лоумэкс и Чарлз Монро, командовавшие 1-й и 2-й дивизиями соответственно, договорились о взаимной поддержке, и в 10 часов 15 минут Монро предоставил в распоряжение Лоумэкса один из своих резервных батальонов, а именно — 2-й батальон Уорчестерширского полка. Совещание этих офицеров проходило в шато Хооге, но уже в 13 часов кавалер креста Виктории, бригадный генерал Чарлз Фиц-Кларенс, который командовал 1-й (гвардейской) бригадой 1-й дивизии, приказал майору Хэнки, который исполнял обязанности командира батальона уорчестерцев, повести свой батальон в бой и «не жалея сил контратаковать противника в Гелувельте и восстановить нашу линию обороны на этом участке фронта».

       Гелувельт не был единственной потерей того дня. В 13 часов 15 минут, когда четыре фугасных снаряда ударили по шато Хооге, огромный урон понесли расположившиеся здесь штабы 1-й и 2-й дивизий. При этом был смертельно ранен генерал Лоумэкс, командующий 1-й дивизией, контужен командир 2-й дивизии генерал Монро и убито несколько офицеров дивизионных штабов. Серьезные ранения получили и другие штабные офицеры, которые присутствовали при этом печальном событии, и данное обстоятельство еще раз опровергает сложившееся убеждение, что генералы Первой мировой войны вместе со своими штабами старались держаться подальше от опасности.

       Теперь над корпусом Хейга нависла серьезная опасность. Гелувельт был оставлен, немцы находились в пяти милях от Ипра и вели упорные наступательные бои вдоль всей линии обороны его корпуса, и к тому же оказались раненными или вовсе выведенными из строя военачальники, непосредственно подчинявшиеся ему. Известие об этом застигло Хейга в шато Белое примерно в 14 часов. К счастью, он был достаточно флегматичным, трудно выводимым из себя человеком, и в этой ситуации он повел себя наилучшим образом. Оставаясь внешне спокойным и только подергивая себя за усы (единственное свидетельство волнения, переживаемого им), Хейг стал собирать всех, кого только было можно направить на защиту рубежей обороны. Саперы, повара, писари — все, кто мог держать винтовку, были отправлены на фронт. И кроме того, Хейг принял решение направиться в Гелувельт, чтобы на месте разобраться в обстановке. Он вызвал свой личный конный конвой и поскакал по дороге на Хооге, останавливаясь, чтобы подбодрить войска, встречавшиеся у него на пути.

       Затем Хейг вернулся в шато Белое и, получив подтверждение, что фронт 1-й дивизии прорван, отдал приказ о срочной организации рубежа обороны перед Ипром, к которому могли бы отойти его войска, если 1-я дивизия будет вынуждена отступить еще дальше. В начале второй половины дня подобное развитие событий казалось более чем просто возможным. Когда примерно в это же время в штаб-квартиру 1 корпуса прибыл фельдмаршал Френч, он увидел, что Хейг и его штабные офицеры работают в разрушенном конференц-зале (дело в том, что теперь снаряды рвались и вокруг шато) и пытается справиться с положением дел в штабах 1-й и 2-й дивизий.

       У фельдмаршала не было резервов, и он покинул штаб-квартиру, чтобы узнать, чем может помочь ему Фош. Хейг готовился взять на себя непосредственное командование 1-й дивизией. Это были самые тяжелые минуты. Но в это время, как раз тогда, когда Френч уже был готов отъехать, по дорожке к подъезду галопом проскакал бригадный генерал Райс, командующий инженерами I корпуса. Он прибыл прямо с линии фронта и доставил хорошие вести. Недоукомплектованный 2-й Уорчестерский батальон — в нем было всего 7 офицеров и 350 солдат и унтер-офицеров, — пройдя ничейную полосу, ударил по врагу и в штыковой атаке выбил его из Гелувельта. В этом бою батальон потерял трех офицеров и более 180 солдат, но он занял деревню и смог удержать позицию; немцы же начали довольно беспорядочно отступать.

       Атака 2-го Уорчестерского батальона достойна быть упомянутой в любом рассказе о 1-м Ипрском сражении, но это был один из славных подвигов среди многих, совершенных в тот день. Атака немцев захлебнулась по всей линии обороны, они были отброшены солдатами, которые, действуя на пределе своих сил, все равно смогли одержать победу. В подобных боях генералы мало что могут сделать, разве что только сосредоточить войска, в соответствии с динамикой боя создать новые и перестроить старые рубежи обороны, а также призывать своих солдат держаться до последнего.

       Выехав из Хооге, Френч встретился с Фошем, и тот согласился помочь англичанам, послав на рассвете следующего дня французские войска в контратаку. О настроении и состоянии фельдмаршала в то время можно судить по тому факту, что он якобы сказал Фошу: если тот не окажет помощь, «мне останется только вернуться на передовую и погибнуть вместе с I корпусом». И Френч, и Фош, каждый самостоятельно, сообщили Хейгу о планируемой на следующий день французской контратаке и призвали последнего держаться любой ценой. Хейга вряд ли было необходимо убеждать в этом, и кроме того, держаться любой ценой — это все, на что оставались силы у его корпуса. Но в данном случае слова Фоша и Френча изменили направление развития событий. Вечером того дня Хейг решил, что по ряду различных причин, и в первую очередь из-за потерь в личном составе, Гелувельт следует оставить и что рубежи обороны англичан должны быть перенесены на обратные склоны невысокого хребта и несколько ближе к Ипру.

       Не менее ожесточенными были бои и на других участках фронта. После упорных боев правому флангу III корпуса было приказано отступить на линию, соединяющую Клейн-Циллебеке и Фрезенберг. Когда немецкая пехота буквально затопила все пространство на участке его фронта, генерал Балфин, который командовал «группой Балфина» — составным войсковым соединением, действовавшим на участке фронта Циллебеке — Фрезенберг, — приказал своим солдатам устроить немцам «минуту умопомрачения», открыв из своих винтовок такой частый огонь, какой только возможен, а затем пойти в штыковую атаку. Последствия этого свинцового града в сочетании со штыковой атакой под громкое «Ура!» британской пехоты были ошеломляющими. Немцы спасались бегством под прикрытие арьергарда, и англичане вдруг увидели, что они стоят одни на поле боя, покинутом противником и заваленном трупами убитого врага. Отсюда они, сметая все на своем пути, прошли вперед еще на 800 метров и там окопались. Однако и в этом случае потери были очень большими. К концу дня в 21-й бригаде, номинально имевшей в своем составе 4000 штыков, в строю осталось всего 750 человек, половина из которых принадлежала одному батальону 2-го Бедфорширского полка. Когда опустился вечер, каждый задавал себе один и тот же вопрос: сколько еще подобных сражений могут выдержать БЭС?

       Ночь с 31 октября на 1 ноября Хейг провел, уточняя расположение своих рубежей обороны и расставляя солдат на более выгодных в тактическом отношении позициях. Из этих соображений была оставлена деревня Гелувельт, такой ценой отбитая у противника предыдущим днем. Те скудные силы, которые имелись в наличии у корпуса, не обеспечивали ее обороноспособности. Уорчестерский полк был отведен на 1,5 километра ближе к Ипру и занял позиции вокруг деревни Велдхоек. В течение ночи немецкая артиллерия обстреливала линию обороны союзников, сосредоточив большую часть огня на цели, назначенной Фабеком, — линии хребта между Витшэте и Мессиной — и выделив одну батарею 8-дюймовых гаубиц специально для разрушения Витшэте. В час ночи 1 ноября, вслед за обстрелом, немцы провели атаку на эту деревню силами девяти батальонов Баварской резервной дивизии. Данная атака, где соотношение сил составляло двенадцать к одному в пользу германской армии, сопровождалась общим наступлением по всему Мессинскому хребту. Этот сектор фронта обороняли кавалеристы конно-драгунской гвардии, а также часть солдат Лондонского шотландского полка, и шаг за шагом оба эти подразделения были вынуждены отступать.

       Следующий день, 2 ноября, был днем, когда военное счастье улыбалось то одной, то другой стороне. К англичанам прибыло подкрепление, обещанное Фошем, однако генерал Фабек к тому времени уже захватил Мессину и, таким образом, овладел плацдармом на Мессинском хребте. Подавив сопротивление защитников вокруг Сен-Элоя, Фабек продолжал развивать наступление на Ипр. Этот день стал наиболее трудным днем всего 1-го Ипрского сражения, поскольку солдаты и той, и другой стороны уже были измотаны. Сражение стало поединком двух воль: немцы упорно стремились пробиться к Ипру, а союзники были полны решимости не пустить их туда. Здесь генералитету мало чего оставалось делать, — конечно, если генералы не теряли головы, — поскольку теперь все зависело от людей на передовой, от их готовности стоять насмерть и биться до конца. Германские солдаты были в меньшей степени измотаны боями, но, как отмечает Фалькенгайн, в тот вечер высшее военное командование Германии обсуждало вопрос, не будет ли правильнее сосредоточить усилия на каком-то другом участке линии фронта союзников. В конце концов было принято решение провести еще одно крупное наступление под Ипром, и оно было остановлено 11 ноября, после еще одной недели сражений вдоль всей линии фронта.

       Теперь можно вкратце дать оценку обстановке в БЭС по состоянию на 2 ноября. Контратака, которую французы провели к северу от Ипра, не принесла практически ничего, за исключением потерь, и лишь с большим трудом они смогли закрепиться в районе Биксшооте. А фельдмаршал Френч в это время был вполне справедливо озабочен собственными потерями, в особенности потерями в офицерском составе, поскольку в некоторых батальонах осталось не более трех-четырех офицеров. Его также беспокоили крайняя усталость солдат БЭС и острая нехватка боеприпасов для артиллерии.

       А бои все равно продолжались. Деревня Витшэте, которую теперь удерживали французы, 2 ноября была захвачена немцами. В этот день 7-я дивизия БЭС, в трех боевых бригадах которой должно было числиться 12 672 штыка, насчитывала 2434 человека, а в 1-й дивизии числилось не более 3583 человек. Восполнить такой недостаток живой силы было не так-то легко. На состоявшемся 1 ноября совещании в Дюнкерке, на котором присутствовали фельдмаршал Китченер, генералы Жоффр и Фош, президент Франции и представитель фельдмаршала Френча, Китченер сказал руководству Франции, которое требовало немедленной отправки подкрепления из Великобритании, что «посылать неподготовленных солдат на передовую равносильно их убийству, что до конца весны 1915 года нельзя ожидать отправки значительного контингента солдат и что британская армия достигнет максимума своей боеготовности в течение лета 1917 года». Оглядываясь назад, нужно признать, что это заявление оказалось полностью верным. Когда Френч высказал свои сомнения по поводу этих слов в военном министерстве, ему было сказано, что в Великобритании практически не осталось регулярной армии и что все пополнение, которое он может получить в настоящее время, составляет всего 150 офицеров и 9500 военнослужащих иных званий, то есть примерно две бригады.

       В течение 3–5 ноября существенных изменений на участке фронта под Ипром не произошло. Возросли интенсивность и частота артиллерийских обстрелов, проводимых противником, но атаки его пехоты раз за разом захлебывались под огнем английских и французских солдат, как кавалеристов, так и пехотинцев, которые с упорством обреченных не покидали свои позиции. Хотя официально сражения под Гелувельтом и Мессине закончились 31 октября и 2 ноября соответственно, это счастливое обстоятельство было не замечено войсками, воевавшими там. Французские контратаки скоро выдохлись, и в предвидении новых ударов немецких войск Хейг приказал своим солдатам организовать круговую оборону, обеспечивающую защиту всех флангов, и держать наготове запасы боепитания. Французы все время обещали прислать большое подкрепление, которое позволило бы отвести подразделения британских войск для столь необходимого им отдыха, но дальше обещаний дело не шло, и немцам то в одном месте, то в другом удавалось понемногу продвигаться вперед. 5 ноября французы оставили свои позиции под Спанброекмоленом около Мессине.

       Теперь на Ипрском выступе рубежи обороны французских войск проходили от Биксшооте до железнодорожной линии Ипр — Руле, после которой до самого Циллебеке шли позиции, обороняемые поредевшим в боях I корпусом Хейга и 1-й кавалерийской дивизией. Далее на юг вплоть до реки Дуве держал оборону французский XVI корпус. За его позициями начинались рубежи обороны кавалерийского и III корпусов БЭС и присоединенного к ним II корпуса. Правда, многие из батальонов последнего сейчас воевали под Ипром, куда они были направлены 5 ноября, чтобы сменить на передовой 7-ю дивизию. 6 ноября из этих батальонов была сформирована дивизия, которой командовал генерал-майор Ф. Винг и которая получила название дивизия Винга. В Ставке главного командования преобладало мнение, что боевые действия если и не закончены, то по крайней мере интенсивность их убывает, и, присутствуя на совещании командиров корпусов, состоявшемся 5 ноября, генерал Хейг был удивлен и никоим образом не доволен, заметив, что основной темой, обсуждавшейся там, был переход на зимние квартиры. 9 ноября Френч сообщил Китченеру, что, по мнению Жоффра, сейчас немцы заняты отводом войск с запада и переброской их в Польшу, где войска Гинденбурга постоянно отступали под ударами русской армии. А немцы тем временем собирали силы для своего последнего наступления на Ипр, и сорока восемью часами позже оно было начато.

       Генерал фон Фалькенгайн принял решение не отказываться от наступления на Ипр, а кронпринц Рупрехт пришел к выводу, что наступление не будет успешным, если Фабек не получит еще больше солдат и пушек. Поэтому для этого последнего наступления армейской группе Фабека были переданы большой артиллерийский парк и огромное количество боеприпасов; а на базе частей и соединения выведенных из состава других армий, были сформированы еще шесть дивизий и громадный прусский гвардейский корпус. Все это время, пока шли сбор и формирование этих сил, 4-я и 6-я немецкие армии использовали каждый удобный случай, чтобы нанести удар по позициям французских войск и подразделений БЭС.

       Ставка Верховного главнокомандования германской армии создала еще одно новое формирование для своего наступления, а именно — II корпус, возглавляемый генералом Линзингеном. В его составе находились 4-я дивизия и сводная гвардейская дивизия, а также 230 орудий поддержки. При наступлении на позиции БЭС этому корпусу предписывалось служить ядром атаки. XV корпусу и XVII резервному корпусу предстояло действовать на левом и правом флангах соответственно, и вся ударная группировка, наступавшая на фронте шириной девять миль (примерно 14,5 км) между Мессине и лесом «Полигон», включала в себя 12,5 дивизий. Хотя сражение началось с атаки coup de main,[30] в результате которой немцам удалось создать плацдарм на противоположном берегу Изера в районе Диксмюде, основная тяжесть удара пришлась на дивизию Винга. Успешные действия немецкой армии убедили Френча, что острие немецкой атаки будет направлено против линии обороны БЭС к северу от Ипра.

       Официально 1-е сражение под Ипром закончилось 22 ноября, но основная тяжесть последних боев пришлась на период между 10 и 12 ноября, и их пиком стал разгром прусской гвардии под Нон-Бошеном к востоку от Ипра. Сражение началось в 6 часов 30 минут утра 10 ноября, когда немецкая артиллерия открыла интенсивный обстрел вдоль всей линии обороны. Однако огонь особо высокой плотности пришелся на позиции дивизии Винга, в составе которой удалось собрать не более 4000 штыков. Артиллерийский обстрел продолжался в течение трех часов, ему подвергались и другие участки обороны английских войск, в частности позиции 1-й и 2-й дивизий, но, хотя подобная угроза и существовала, там атак немецкой пехоты за ним не последовало.

       Бои, состоявшиеся 11 ноября, носили другой характер, это были одни из самых ожесточенных боев во всей войне, поскольку помимо основного удара, наносившегося на участке фронта от Мессине до леса «Полигон», противник также провел несколько отвлекающих атак в районе канала Ля-Бассэ и к северу от Ипра. Как и в предыдущий день, германская артиллерия начала обстрел английской обороны в 6 часов 30 минут. Интенсивность обстрела росла, и наиболее плотный огонь был обрушен на бригады Мак-Кракена и Шоу из дивизии Винга, а также на 1-ю (гвардейскую) бригаду бригадного генерала Фиц-Кларенса из 1-й дивизии.

       В 9 часов 00 минут немцы начали атаку. Под Нон-Бошеном 25 батальонов пехоты общей численностью 17 500 штыков попытались прорвать оборону, удерживаемую примерно 7500 английскими пехотинцами. Наступающие несли огромные потери от огня полевой артиллерии БЭС и, как обычно, от беглого и меткого ружейного огня солдат регулярной армии Великобритании. В течение всего утра немецкие батальоны раз за разом поднимались в атаку, и всякий раз эти атаки были отбиты с большим уроном для наступающих. В 16 часов 00 минут они снова попытались пойти на штурм, но вновь были скошены метким огнем, и изрытое воронками пространство перед траншеями англичан стало сплошь усеяно трупами в мундирах цвета фельдграу.

       Удар прусской гвардии, элитных частей немецкой армии, был направлен в центр британской линии обороны, расположенный к северу от дороги на Менин. 1-й Линкольнширский и 2-й герцога Веллингтонского полки отбили атаку немецкой 4-й гвардейской бригады с большими потерями для последней. Но дальше к востоку немецкий 2-й гвардейский гренадерский полк сумел прорвать линию британской обороны, и две контратаки, проведенные 2-м Королевским сассекским полком и 1-м полком шотландских королевских фузилеров, не смогли выбить немцев с занятых позиций.

       Окончательный исход этой борьбы зависел от третьей схватки, в которой, и это достаточно любопытно, немецкая 1-я гвардейская бригада, в составе которой находилось два полнокровных полка, возле леса «Полигон» сошлась в бою с английской 1-й гвардейской бригадой. Правда, последнее подразделение имело в своем составе только один гвардейский батальон — 1-й батальон Шотландской гвардии, — а двумя другими батальонами этой небольшой бригады являлись 1-й батальон полк «Черной стражи» и 1-й батальон хайлендерского Камерона полка, насчитывавшие всего 800 человек. Немцы приближались бегом, они пересекли первую линию траншей и пошли в штыковую атаку на позиции англичан, несмотря на большой урон, причиняемый им ружейным огнем с близкой дистанции. Немецкая атака была остановлена, но не отбита, сопротивление хайлендеров Камерона и солдат «Черной стражи» было быстро сломлено. Однако шотландские гвардейцы прочно закрепились в своем опорном пункте на базе крестьянской фермы и не собирались оставлять позиции. К середине дня ротам прусской гвардии удалось пробиться в Нон-Бошен, но 1-й Его Величества (Ливерпульский) полк, оборонявший участок фронта перед лесом «Полигон», отбил все атаки противника и уложил перед своими позициями горы трупов немецких солдат. На других участках боя продвижение прусских гвардейцев сдерживалось огнем поваров, канониров и писарей, которые брались за винтовки и тоже принимали участие в сражении. Сражение шло с переменным успехом до тех пор, пока Хейг не послал в бой свой единственный резерв — 500 солдат из 2-го Оксфордширского и Букингемского полка легкой пехоты, которые ружейным огнем и штыковой атакой отбросили прусскую гвардию. К сумеркам позиции под Нон-Бошеном вновь оказались в руках у англичан, и немцы отступили к своим исходным позициям.

       К тому дню, когда прусская гвардия было отброшена от Нон-Бошена, 1-е сражение под Ипром в основном подошло к своему завершению, однако исход его не поддавался определению до самого последнего дня. Этот факт подчеркивают слова одного немецкого офицера, раненого и взятого в плен под Нон-Бошеном. «Где ваши резервы?» — спросил он у английского офицера-артиллериста. Тот молча указал на пушки. Тогда немец спросил снова: «А какие части образуют ваш тыл?» Когда ему сказали, что в тылу только штаб дивизии, пленный офицер в изумлении только покачал головой и сказал: «Боже всемогущий!»

       В тот вечер был убит бригадный генерал Фиц-Кларенс. Он возглавлял колонну солдат, шедших на передовую. Интенсивность боев 1-го сражения под Ипром стала медленно убывать, не в течение следующих нескольких дней продолжали умирать солдаты, участвовавшие в нем. В период с 14 октября по 30 ноября общие потери британской армии составили 58 155 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести; число убитых и пропавших без вести составило 25 833 человека, из которых 614 офицеров, а также 6794 англичанина и 522 индийца из нижних чинов числятся действительно убитыми. Цифры пропавших без вести включают и солдат, взятых в плен, однако основную массу здесь составляют военнослужащие, чьи тела так и не были обнаружены и имена которых так и остались числиться в этой категории на памятниках по всей Западной Европе.

       Согласно данным немецкой стороны, с 15 октября по 24 ноября германская армия потеряла 134 315 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Приведенные цифры вызывают сомнение, поскольку принятая в Германии система учета раненых отличается от используемой в Великобритании. Германские сводки по количеству раненых учитывают только фактически оказавшихся в полевом или сортировочном госпитале, тогда как в английских войсках эти сводки учитывают всех, кому была оказана медицинская помощь, даже и тогда, когда раненый сразу же приступил к исполнению своих обязанностей. Общее количество убитых немецких солдат за этот период составило 19 230 человек, и если учесть потери, понесенные немецкой стороной во время массированных атак ее пехоты под ружейно-пулеметным огнем британских солдат, эти цифры могут оказаться точными. Потери других армий, участвовавших в сражении, то есть бельгийской и французской, соразмерны степени их участия.

       Результатом 1-го сражения при Ипре стала ничейная ситуация, которая позволила обеим сторонам претендовать на победу в нем. Никто из воюющих не смог достичь цели, которую они ставили перед собой первоначально. Однако в силу того, что англо-французской и бельгийской сторонам все-таки удалось удержать Ипр, они в какой-то части, возможно, и вправе считать себя победителями. Однако, как оказалось, боевые действия на самом Ипрском выступе и вокруг него привели к сильному истощению британских ресурсов на несколько лет вперед.

       Что же касается генералов, то данное сражение дает мало оснований, чтобы выдвигать в адрес английских генералов какие-либо обвинения в неумении вести боевые действия. А если говорить о французских генералах, то те если и не спешили брать инициативу в свои руки, то по крайней мере и никогда не опаздывали с помощью. Хотя и в этой книге, и во многих других внимание сосредоточено на действиях британских войск, 1-е сражение при Ипре не было «чисто английским» сражением. По состоянию на 31 октября протяженность участка фронта британских войск составляла немногим меньше 20 км, а французские войска занимали участок фронта протяженностью около 25 км. К 5 ноября протяженность французского участка составила примерно 28 км, а протяженность британского соответственно сократилась до 15 км. В этом нет ничего удивительного, поскольку французы имели здесь большую численность войск. Однако не обращать внимание на это обстоятельство тоже нельзя. 1-е Ипрское сражение не относится к категории тех битв, которые предоставляют возможность для детальной проработки планов военных действий или для демонстрации тактического мастерства полководца. И тем не менее оно оставило множество примеров, когда генералы демонстрировали как умение управлять войсками, так и храбрость и мужество. Успех боя решали способность выстоять, сделать все, что в твоих силах, умение собрать людей, каких только можно было найти, чтобы «замазать брешь в обороне», и вера в выучку и храбрость солдат, сражающихся на передовой. Если эти солдаты не получали подкрепления и необходимой поддержки артиллерийским огнем, а они их действительно не получали, это — вина политических деятелей, а также избирателей, которые в мирное время не смогли сформировать такую армию и такую промышленность вооружений, которые могли бы преодолеть ужасы современной войны.

       Гораздо труднее оправдать действия немецких генералов. Они располагали огромным количеством артиллерии и не знали недостатка в боеприпасах. Но тем не менее и под Лангемарком в начале сражения, и у Нон-Бошена, и у леса «Полигон» в конце сражения они снова и снова начинали массированные атаки, посылая своих солдат на штурм зарывшейся в землю пехоты, и все это лишь для того, чтобы, подобно скошенному житу, они пали под беглым и метким ружейным огнем. Их атаки проводились с большой настойчивостью и упорством, но трудно судить, какая из сторон либо более эффективно использовала особенности местности, либо применяла более разумную тактику. Дело в том, что немцам тоже предстояло узнать многое об этой новой форме ведения военных действий. Принятая ими тактика заключалась в сильном артиллерийском обстреле позиций союзных войск с последующей атакой лавины немецкой пехоты. Однако этого было недостаточно, чтобы прорвать оборону, и такая тактика сопровождалась огромными потерями в живой силе. Поскольку немцы воевали в стране, находиться в которой они не имели никакого права, по крайней мере для них существовала возможность добровольно оставить эту территорию; у союзных армий такой альтернативы не было.

       Приближалась зима. От солдат на передовой потребовалось еще больше упорства, чтобы сидеть в залитых водой траншеях и ждать, какая судьба будет уготована им будущей весной. Те солдаты по обе стороны от линии фронта, которые рвались на войну и надеялись вернуться домой «еще до листопада» или же полагали, что вся война «закончится к Рождеству», начали понимать, что они участвуют в долгой и безжалостной войне.




        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        ВТОРОЕ СРАЖЕНИЕ ПРИ ИПРЕ, АПРЕЛЬ 1915



        «Основной принцип, на котором строится система обороны этой дивизии, — это решимость любой ценой удержать первую линию наших траншей на передовой».

        Генерал-лейтенант Эдвин Олдерсон, командир 1-й канадской дивизии, 4 марта 1915 года


       Боевые действия на Западном фронте в первые месяцы после начала войны оказались только частью разрастающегося военного конфликта. Подобно неизлечимой раковой опухоли, война ширилась, пожирая плоть и кровь европейского общества, она выплескивалась за границы первоначальных враждующих сторон, чтобы вовлечь в военные действия другие страны и территории. Избегая столкновения с военно-морским флотом Великобритании, два немецких военных корабля — «Гебен» и «Бреслау» — 11 августа 1914 года ушли под защиту еще нейтрального в ту пору порта Константинополь. Их присутствие в этом порту оказало решающее влияние на решение Турции вступить в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии. Турция заключила союз с Германией за два дня до начала войны, но официально Оттоманская империя включилась в боевые действия только 31 октября 1914 года.

       Италия, которая в момент начала войны никак не могла решить, к какой стороне присоединиться, предпочла игнорировать свой договор с Центральными державами и провозгласила нейтралитет. Однако ее решимость была поколеблена обещаниями союзников отдать ей часть территории Австрии после победоносного завершения войны. Дождавшись мая 1915 года, Италия объявила войну Австрии; в августе того же года она объявила войну Турции, и, наконец, в августе 1916 года ею была объявлена война Германии. В сентябре 1915 года Центральные державы приобретут еще одного союзника, когда вступит в войну Болгария — одно из наиболее мощных балканских государств. В случае своей победы Германия и Австро-Венгрия обещали отдать ей Сербскую Македонию. Военные действия шли в Восточной и Юго-Западной Африке, в Тихом и Индийском океанах шла охота за немецкими торговыми рейдерами, которые преследовали суда торгового флота союзников. Немецкие подводные лодки проявляли большую активность в Северной Атлантике и близ ее западного побережья. Приближалась зима 1914/15 годов, и Верховному военному командованию союзников предстояло решить массу проблем.

       После того как окончились интенсивные наступательные бои, из которых в сущности и состояло 1-е сражение под Ипром, была проведена определенная корректировка англо-французской линии обороны. К 1 декабря позиции частей БЭС располагались вдоль непрерывной линии, начинавшейся у Живанши на юге и шедшей вдоль канала Ля-Бассэ на север до Сен-Элоя на южном крае Ипрского выступа, позиции на котором в основном были заняты французами. На этом участке фронта, который имел в длину около 33 км, был установлен следующий боевой порядок расположения соединений БЭС (начиная с юга): Индийский корпус, далее — IV корпус, а затем III и II корпуса соответственно. Что касается I корпуса Хейга, то он вместе с основными силами кавалерийского корпуса был назначен в резерв. Насущными задачами всех подразделений БЭС стали переоснащение частей и увеличение артиллерийского боезапаса. Дело в том, что БЭС были плохо подготовлены к боевым действиям в условиях позиционной войны, а также в зимних условиях, и когда зимние дожди начали заливать поля сражений, положение солдат, укрывшихся в своих неглубоких окопах, стало очень тяжелым.

       В день Рождества 1914 года фельдмаршал сэр Джон Френч, полномочия которого за последние недели значительно возросли, приказал подчиненным ему командирам корпусов на следующий день приступить к формированию двух армий: 1-й армии под командованием генерала сэра Дугласа Хейга, в состав которой включались I, IV и Индийский корпуса, и 2-й армии, в которую входили II и III корпуса, а также 27-я дивизия и командование которой было поручено генералу сэру Орасу Смит-Дорриену. Позднее в состав этой армии был включен V корпус. Кавалерийский корпус Алленби, а также Индийский кавалерийский корпус остались в распоряжении Ставки под прямым командованием Френча.

       Хотя с точки зрения хронологии событий это будет и неправильно, поскольку сражение при Неф-Шапелле на участке фронта 1-й армии произошло в марте 1915 года, данная глава будет посвящена действиям 2-й армии генерала Смит-Дорриена и в особенности канадской дивизии, которая прибыла на фронт в начале того же месяца, а также одному из выдающихся героев Первой мировой войны — Артуру Карри — канадскому бригадному генералу, человеку, имя которого стало известным во время 2-го сражения под Ипром в апреле 1915 года. Бои при Неф-Шапелле, при Оберс-Ридже и при Фестюбере, которые в 1915 году вели генерал сэр Дуглас Хейг и его 1-я армия на участке фронта южнее Ипрского выступа, будут рассмотрены в следующей главе.

       БЭС вступили в новый год, испытывая ряд серьезных затруднений. Во-первых, хотя теперь экспедиционные силы имели в своем составе 11 пехотных и 5 кавалерийских дивизий (к концу января их численность достигла 350 000 человек), постоянные боевые действия, которые шли, начиная с августа, и в особенности 1-е сражение при Ипре, практически истощили весь людской резерв регулярной армии Великобритании. К концу 1914 года общие потери БЭС составили чуть менее 90 000 человек. В среднем в каждом из 64 батальонов, которые сошли на берег Франции в августе 1914 года, имея по 1000 штыков в каждом, осталось только по одному офицеру и по 30 солдат. В течение 1915 года БЭС все больше и больше придется рассчитывать на силы Территориальной армии, которая к марту 1915 года направила во Францию две полнокровные дивизии и в начале апреля готовилась направить третью, 48-ю (Южно-Мидлендскую) дивизию. Кроме того, с тем чтобы пополнить редеющие ряды дивизий регулярной армии, отдельно посылалось большое количество батальонов Территориальной армии. Здесь же оказались войсковые соединения из колоний и доминионов Британской империи, в особенности из Канады. Ее воинский контингент стал первой милиционной[31] дивизией в составе БЭС. К концу октября 1914 года на линии фронта действовали две дивизии армии Индии. Однако суровые зимние условия и нехватка соответствующей провизии оказались дополнительной и слишком тяжелой ношей для войск, привыкших действовать в более теплом климате.

       Нехватка людских ресурсов не являлась единственной проблемой. Ни для кого не было секретом, что БЭС остро нуждается в инженерном и прочем специальном обеспечении, и потребность в нем гораздо больше, чем это предусматривалось ранее. Предвоенные планы исходили из того, что будущая война будет маневренной войной. На деле же британскому командованию пришлось иметь дело с осадными методами ведения боевых действий, и оно не располагало средствами для ведения такой войны.

       БЭС испытывали большой недостаток в саперных войсках, а тот контингент саперов, которым они располагали, не был в достаточной степени вооружен шанцевым инструментом, колючей проволокой, лесоматериалами для обшивки стенок траншей, а также мешками с песком. На Ипрском выступе, где, окапываясь, солдаты натыкались на грунтовые воды, углубившись всего на полметра, эти последние были особенно необходимы для сооружения брустверов. Повсеместно не хватало лопат и киркомотыг, а дивизии, воевавшие на передовой, страдали от недостатка ручных гранат, минометов и — в наибольшей степени — от недостатка тяжелой артиллерии с необходимым количеством боеприпасов, в особенности фугасных и осколочно-фугасных снарядов, необходимых для разрушения траншей и полевых укреплений противника.

       Недостаточное количество пушек и снарядов означало, что, отражая немецкие атаки, которые всегда проводились при поддержке большого количества орудий, наносивших удары большой разрушающей силы, британские генералы могли рассчитывать на пехоту, единственным вооружением которой были винтовки да очень небольшое количество пулеметов, а также на более чем скромный артиллерийский парк с его стремительно падающим запасом боепитания. Большая часть проблем, с которыми английские военачальники сталкивались в 1915 году, а также большая часть потерь, понесенных войсками, может быть объяснена недостаточным количеством артиллерии. Но вину за это также нельзя перекладывать на плечи генералов. Конечно, высший командный состав Великобритании должен был настаивать на увеличении объема производства артиллерийского боепитания с повышенной поражающей способностью, и это было вполне нетрудно сделать (за исключением 18-фунтовых полевых орудий). Однако по-настоящему вина за недостаточное количество орудий и снарядов к ним лежит, как это уже было сказано, на политиках, а также на народе Великобритании. Дело в том, что и те, и другие не позаботились о выделении необходимых фондов для создания мощной и хорошо оснащенной армии, которая потребовалась бы в случае возникновения военного конфликта на европейском континенте.

       В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, политическое руководство Великобритании мало что делало, чтобы подготовиться к ней, хотя оно и знало, как высока вероятность войны в Европе. Все считали, что, когда, и если, начнется война, участие Великобритании в ней не будет значительным и что эта война будет недолгой. В силу этих обстоятельств промышленность, занятая производством военной техники и боеприпасов к ней, тоже не получала большого развития, хватало того, что она удовлетворяла потребности той армии, которая была тогда у страны. Когда началась войнам когда очень скоро всем стало ясно, что она будет крупномасштабной и всепоглощающей, не было простого способа быстро удовлетворить вопиющую нужду армии в пушках и в снарядах к ним. Заводы по производству пушек не построишь за одну ночь, а предприятия, имевшиеся в наличии, не могли справиться с возросшим спросом. Новые заводы еще нужно было построить, станки нужно было разработать, изготовить, заказать и установить, а рабочих обучить работе на них. К этому добавлялась чисто английская проблема: нужно было убедить профсоюзы менее жестко относиться к уровню квалификации, требуемому при выполнении рабочих операций, и к приему на работу не членов профсоюза. Помимо этого еще было нужно подготовить техническую документацию для нового оружия, необходимого для этой войны нового типа, такого как крупнокалиберные гаубицы, минометы и ручные гранаты.

       Конечно же, существовавшие предприятия по производству оружия значительно увеличили объем выпускаемой ими продукции, однако требовалось сделать гораздо больше, и в немалой степени в части упразднения ограничительной практики профсоюзов, которая препятствовала немедленному увеличению объемов выпуска продукции. Как показала инспекция, проведенная в марте 1915 года, только пятая часть из всего оборудования по производству вооружения работала в ночную смену. Большая часть остального оборудования была загружена работой только восемь часов из двадцати четырех. Согласно правилам профсоюзов нельзя было использовать наполовину квалифицированных или вовсе неквалифицированных рабочих для выполнения операций, которые предусматривали применение квалифицированного труда; точно так же женщинам не разрешалось выполнять работу мужчин. Профсоюзы также настаивали на соблюдении правила «один станок — один рабочий», согласно которому другие лица не могли работать на станке, закрепленном за конкретным работником, они устанавливали предел на объем работы, производимой заводским рабочим, и жесткие разграничивающие правила в части совместной работы членов и не членов профсоюза… и все это тогда, когда другие рабочие вынуждены были, воюя на Западном фронте, гибнуть из-за отсутствия необходимой артиллерийской поддержки. В конце концов такое положение дел было должным образом откорректировано, но на это тоже потребовалось время.

       Производство вооружения не так-то просто по частям отдать на откуп мелким производителям. Дело в том, что некоторые его элементы, например взрыватели артиллерийских снарядов, требуют для своего изготовления труда квалифицированных рабочих и специального оборудования. Не говоря уж об общей нехватке снарядов, большое количество артиллерийских боеприпасов не могло быть послано на фронт из-за отсутствия взрывателей к ним. Если пехота на передовой постоянно посылала просьбы об артиллерийской поддержке, это означало, что и без того малый наличный запас снарядов, оснащенных взрывателями, быстро истощается и не может быть пополнен. В августе 1915 года, спустя год после начала войны, в Великобритании накопилось 25 миллионов снарядов, которые нельзя было использовать из-за того, что у них нет взрывателей. Страна нуждалась в создании новой и широко разветвленной индустрии вооружений, и хотя развитие данного направления шло быстрыми шагами, на это тоже требовалось время.

       Не удивительно, что «Официальная история» уделяет значительное внимание положению дел со снарядами, орудиями и ручными гранатами, и немного статистики покажет размеры проблемы, с которой приходилось справляться и солдатам на передовой, и генералам. Начиная с первых недель войны фронтовые умельцы придумали самые различные типы гранат, которые представляли собой жестяные банки из-под джема, начиненные пироксилином или динамитом. В ноябре 1914 года на весь личный состав БЭС приходилось не более 70 ручных и 630 винтовочных гранат в неделю. Первые «бомбы Миллса», которые более позднему поколению солдат известны как граната «36», были приняты на вооружение в марте 1915 года; годом позже заводы выпускали 800 000 таких гранат в неделю. Первые опытные минометы, оружие, стреляющее при больших углах возвышения и способное, послав снаряд по крутой навесной траектории, доставить его в траншею противника, появилось на фронте только в декабре 1914 года. Однако всего их было только двенадцать штук, и при испытаниях они не смогли обеспечить необходимую точность стрельбы. Высокоэффективное оружие этого типа — трехдюймовый миномет Стоукса — было взято на вооружение только в ноябре 1915 года.

       Как об этом уже говорилось ранее, в предвоенное время пулеметы Виккерса, имеющие водяное охлаждение, ленточное питание патронами и являвшиеся эффективным средством борьбы с пехотой и кавалерией противника, состояли на вооружении из расчета две единицы на батальон, в таком же соотношении, как в большинстве европейских армий. Вскоре оказалось, что подобное соотношение явно недостаточно, однако производство пулеметов «Виккерс MMG» не превышало 200 единиц в неделю в силу того, что предприятия не обладали парком станков или квалифицированными рабочими, которые смогли бы выпускать больше. И отнюдь не все изготовленное оружие направлялось в БЭС. Батальоны Территориальных войск и Новой армии, которые в то время формировались и проходили подготовку в Великобритании, тоже нуждались в таком вооружении, и это приводило к тому, что спрос постоянно опережал предложение. Пулеметных лент тоже не хватало, и боепитание, производимое компанией «Виккерс», еще не поставлялось в виде снаряженных лент; снаряжение пулеметных лент емкостью в 250 патронов было постоянной и самой нелюбимой работой в пехотных войсках. Другое очень удобное оружие, которому суждено было значительно повысить огневую мощь пехотного отделения, — портативный и легкий ручной пулемет Льюиса, имеющий воздушное охлаждение и магазин барабанного типа, — все еще находилось в состоянии разработки, и оно поступило в армию только в конце 1915 года. Однако общим достоинством и пулемета Виккерса, и пулемета Льюиса было то, что, имея калибр 0,303 дюйма, они стреляли теми же патронами, что и винтовка Ли-Энфилда, состоявшая на вооружении пехоты.

       Больше всего была потребность в боеприпасах для артиллерии, однако и здесь картину иначе как унылой не назовешь. В ноябре 1914 года 3-я дивизия II корпуса на каждую пушку своей полевой артиллерии имела всего 363 снаряда, а в среднем по всему артиллерийскому парку БЭС запас боепитания был равен количеству, обычно выстреливаемому в течение одного дня. Чтобы сохранить боезапас и накопить снаряды для предстоящей атаки, какое-то время полевой артиллерии БЭС разрешалось делать не более четырех выстрелов в день. Фактический расход боепитания на Западном фронте превзошел все предварительные расчеты, но вскоре стало более чем просто очевидным то обстоятельство, что, если не будет обилия крупнокалиберных орудий, если не будет сверхобилия боепитания, БЭС в лучшем случае сможет только оборонять свои позиции, оставив всякие мысли о проведении наступательных действий.

       Кроме того, не хватало опытных и обстрелянных бойцов, в особенности среди лиц унтер-офицерского и младшего офицерского состава. В боях 1914 года особенно тяжелые потери пришлись на долю капралов, сержантов и молодых лейтенантов. Новый контингент офицеров набирался по университетам, а также среди адвокатов и учителей, но прежде чем они смогли бы приступить к своим обязанностям в полевых условиях или же, оставаясь на родине, были бы готовы руководить подготовкой добровольцев, которые теперь хлынули в армию, их нужно было к этому подготовить… Но более всего ощущался недостаток подготовленных штабных офицеров. Через некоторое время все эти проблемы будут решены, но это случится не в 1915 году, который окажется трудным годом для солдат БЭС в траншеях на передовой.

       К концу декабря 1914 года линия фронта британских сил от Куинси, где находился стык 1-й армии БЭС с 10-й французской армией, тянулась на север до Сен-Элоя на Ипрском выступе, где 2-я армия БЭС имела общий стык с французскими войсками, которыми командовал генерал Путц, руководивший Détachement de l’Armée de Belgique, (Сводным отрядом бельгийской армии), представлявшим собой соединение из пяти дивизий, в составе которых были в основном французские колониальные войска или части французской Национальной гвардии. Общее командование французскими силами на северном участке фронта принадлежало генералу Фошу, и британские войска испытывали постоянное давление со стороны ставки французского главного командования и по вопросу увеличения протяженности позиций БЭС, и по организации наступления на противника.

       Фельдмаршал Френч не имел в своем распоряжении сил, необходимых для выполнения обеих задач. Однако, постоянно помня о данных ему приказах, которые требовали тесного взаимодействия с французами, в течение декабря он несколько раз посылал свои войска в атаку, прикладывая особые усилия к тому, чтобы отбить у немцев рубеж на линии Мессине — хребет Витшэте, который имел большое значение. Задача казалась выполнимой, поскольку немцы снимали часть войск с Западного фронта, чтобы поддержать свои армии на востоке. Теперь 10 британским дивизиям во Фландрии противостояло только 6,5 немецких дивизий; еще 9 дивизий германской армии воевали против 10 французских дивизий. Но, с другой стороны, немцы упорно работали над укреплением своих рубежей обороны, используя для строительства и укрепления системы своих фортификационных сооружений принудительный труд мирных граждан Бельгии и русских военнопленных.

       В соответствующий момент перед II и III корпусами БЭС была поставлена задача выбить противника с Мессинского хребта, и для достижения этой цели 14 декабря была проведена атака в данном направлении при поддержке французов на левом фланге. Эта атака оказалась безуспешной, поскольку германская артиллерия подвергла позиции англичан и французов сильному обстрелу; дополнительные атаки, проведенные в следующие два дня, также не дали никакого результата. За ними последовало еще несколько атак, но они тоже оказались безуспешными. Единственным результатом этой неудачи стало то, что французы остались с убеждением, что армия Великобритании воевать не любит и пригодна только для того, чтобы обороняться в траншеях. На то обстоятельство, что сами французы добились не лучших результатов и даже потеряли большее количество солдат, никто не обратил внимания. Суть же дела заключалась в том, что до тех пор, пока войска на передовой не будут должным образом усилены, пока они не обучатся соответствующей тактике боя и не получат крупнокалиберную артиллерию, немецкая оборона останется для них непреодолимой. До того времени и в течение всей своей первой зимы на передовой БЭС будут продолжать обороняться, утопать в грязи, терпеть лишения и нести постоянные потери от артиллерийского обстрела, действий снайперов и от болезни, получившей название «траншейная стопа».

       А в тылу за передовой шла подготовка планов военных действий на следующий год. Уже стали появляться серьезные опасения, что Россия может рухнуть под ударами противника и что это освободит огромное количество немецких войск для решающего наступления на западе. Возможно ли такое или нет, военачальники союзных войск, в особенности генерал Жоффр, были убеждены, что судьба победы или поражения в этой войне будет решаться на Западном фронте. Фельдмаршал Китченер не разделял этого убеждения и под давлением Уинстона Черчилля рассматривал несколько иных вариантов развития событий. 2 января 1915 года военный министр писал Френчу:


        «Теперь нам приходится признать, что французская армия не способна нанести такой удар по германской линии обороны, который привел бы к отступлению немцев из Бельгии. Если это так, то тогда немецкие рубежи обороны можно считать крепостью, которую нельзя взять штурмом и которая не может быть полностью блокирована в кольце осады. Следствием этого должна стать позиционная война перед осаждаемой крепостью при одновременных активных боевых действиях на других участках».


       И снова Китченер продемонстрировал здравый смысл и способность заглянуть вперед. Он признал, что мощная германская оборона, которая каждый день становилась еще прочнее, не может быть взята штурмом без неприемлемых потерь для атакующей стороны. «Позиционная», или «окопная», война — этот широко распространенный термин, характеризующий ведение боевых действий на Западном фронте, в сущности, оказался неточным, и как это тогда признал Китченер, на самом деле ее было правильнее назвать «осадной войной». Таковой она и останется до самого 1918 года, когда в конце концов германская «крепость», как это случается со всеми крепостями на протяжении истории, падет в результате голода, сочетающегося с неудачными вылазками. В случае Германии подобную роль сыграли трудности и лишения, испытываемые населением этой страны вследствие морской блокады союзников, и провал немецкого широкомасштабного наступления под кодовым названием «Михель» в марте 1918 года и их последующих наступательных боев, продолжавшихся до июля. Следовательно, как и указывал Китченер, если не удается взломать немецкий фронт лобовым ударом, его следует обойти с флангов. Данное заключение, правильное по своей сущности, привело к провалу Дарданелльской операции и к безрезультатным боевым действиям в Салониках.

       Оба этих рискованных предприятия находятся вне темы этой книги. Однако, поскольку они пользовались определенной поддержкой как в военных, так и в политических кругах Лондона (так называемых восточников), будет уместным вкратце коснуться результатов, ожидавшихся в случае успеха этих операций. Попытки нанести удар из Салоников с целью помочь сербам и вывести из войны Болгарию продолжались не один год, и их неудачи говорят сами за себя. Успех Дарданелльской операции мог бы принести великолепные плоды, если бы не то обстоятельство, что англичане и французы, а также австралийцы и новозеландцы, которые сегодня все настойчивее заявляют о своем участии в той кампании, имели так мало знаний о десантно-штурмовых действиях, что вся операция была обречена с самого ее начала.

       Ретроспективный анализ не всегда бесполезен, ну и конечно же, без него не обойтись историкам. Последующим поколениям взгляд в прошлое может предоставить возможность понять, в чем ошибались их предшественники. Таким образом, с учетом большего опыта, полученного благодаря знакомству с многочисленными десантно-штурмовыми операциями Второй мировой войны, нетрудно понять, что явилось причиной Дарданелльской операции 1915 года. Целью операции было овладеть проливом Дарданеллы, захватить Константинополь и получить в свои руки контроль над выходом в Черное море. Все это были важные и достойные цели, поскольку, если бы операция удалась, Турция, возможно, вышла бы из войны; более того, если бы была обеспечена безопасная и постоянная доставка товаров по Черному морю, благодаря этому Россия могла бы продолжить войну с Германией и даже, может быть, избежать революции.

       Однако все дело заключалось в том, что операция с самого начала проводилась неумело. В ней не было эффекта внезапности, важнейшего условия всех атак. Предварительный обстрел турецких береговых батарей, что прикрывали самую узкую северо-восточную оконечность пролива, который обеспечивал проход из Эгейского моря в Мраморное и, таким образом, к самому Константинополю, проведенный кораблями военно-морских сил Великобритании и Франции, предупредил турков о возможности десантно-штурмовой операции. После того как в попытке пройти через пролив было потеряно несколько кораблей главным образом благодаря минам, все попытки атаки с моря были прекращены. Поэтому, когда некоторое время спустя войска сошли на берег, все преимущества внезапности были утеряны, и турки смогли доставить достаточное количество солдат и артиллерии, чтобы сдерживать союзные войска в местах высадки. Оказавшись на берегу, эти войска не смогли «застолбить участок», развив плацдарм в глубину побережья, так чтобы обеспечить защиту участка высадки от огня турецкой артиллерии. В Дарданелльской операции потери англичан составили 20 000 человек, французов — 10 000 человек, а австралийцев и новозеландцев — 7000 человек, и все это впустую, поскольку операцию пришлось свернуть, и в начале января 1916 года войска были выведены оттуда. (К счастью, эвакуация войск была образцом планирования военных операций. При ее проведении не был потерян ни один человек.)

       В свете опыта гораздо более широкомасштабной Второй мировой войны возникает сомнение: а могла ли вообще завершиться успехом высадка десанта в Дарданеллах, проведенная в апреле 1915 года? За месяцы, прошедшие с начала этой операции, обстановка здесь стала меняться в лучшую сторону, однако подготовка, опыт ведения боевых действий, вспомогательные средства и техника, необходимая, чтобы закрепиться на берегу, которые оказались столь важными в 1943–1944 годах и которые с переменным успехом использовались при высадке десанта в Сицилии, при Салерно, при Анцио, а также в Нормандии, — все это было недоступно в 1915 году. В том году солдаты Первой мировой и их командиры не имели ни снаряжения, ни подготовки для проведения десантно-штурмовой операции против упорного и храброго противника, которым командовали умелые военачальники.

       Но каким бы точным ни было предвидение Китченера, какой бы настойчивостью ни обладали «восточники» в своем стремлении открыть второй фронт на Балканах или в Средиземноморье, они не нашли поддержки у фельдмаршала Френча, а отношение к ним Жоффра и французского политического руководства было еще более отрицательным. На совещании Военного совета, состоявшемся в Лондоне в январе 1915 года, Френч заявил: «Коренное улучшение обстановки на Западном фронте зависит только от увеличения объема поставки боепитания, в особенности осколочно-фугасных снарядов, и до тех пор, пока не будет приведено конкретных доказательств невозможности прорыва немецкой обороны на Западном фронте, нет оснований вести речь о каких-то иных направлениях» («Официальная история», 1914, т. I, с. 65).

       Доводы французов были одновременно столь же рациональными, сколь и прагматичными. Немецкие войска вступили на священную землю Франции, и они должны быть изгнаны любой ценой. Кроме того, поскольку именно здесь они сосредоточились в наибольшем количестве, значит, это и есть то место, где можно и должно истреблять немецких солдат в таком количестве и до тех пор, пока у их вождей пропадет всякая охота главенствовать в Европе, и стало быть, именно к этой цели и должны быть направлены все усилия. Поэтому, как только подсохнет почва, первым шагом в этом направлении должно стать англо-французское наступление на Неф-Шапелль. Для этого и для последующих за ним наступлений будет необходимо иметь больше солдат, орудий и снарядов. А пока, зарывшись в землю, солдаты БЭС изо всех сил старались выдержать испытание дождем и грязью. I-я армия Хейга обороняла участок фронта, расположив свои позиции по обе стороны от канала Ля-Бассэ у Куинси и продолжив их до Буа-Гренье в пойме реки Лис. 2-я армия продолжила линию обороны БЭС в северном направлении через Арментьер и далее вдоль контура выступа на восток, где ее позиции просматривались с немецких позиций на хребте Витшэте — Мессине.

       15 февраля 1915 года к БЭС поступило хоть и небольшое, но весьма важное пополнение. В этот день в порту Сен-Назар высадилась 1-я канадская дивизия. Некоторое время эта дивизия находилась в составе 1-й армии, и до того как ее перевели на Ипрский выступ во 2-ю армию Смит-Дорриена, она в марте участвовала на вторых ролях в сражении при Неф-Шапелле. Благодаря этому переводу Западный фронт узнал об одной из самых знаменитых и доблестных своих боевых частей.

       Канадцы вполне справедливо гордились и гордятся поныне подвигами 1-й канадской дивизии, и британцы вправе разделить с ними эту гордость. По данным канадского историка Дэниэла Дэнкока, из тех 30 617 человек, что в октябре 1914 года отплыли из Канады, почти 20 000 являлись уроженцами Великобритании; кроме того, в составе этого первого канадского контингента было также 762 американца. В одном вновь сформированном Принцессы Патриции полку канадской легкой пехоты, который стал самой знаменитой частью БЭС, не менее 87 процентов солдат — 950 человек добровольцев первого призыва — родились в Великобритании, и большинство его новобранцев, а именно, 1049 из 1089, в прошлом служили в армии Великобритании и имели в общей сложности 771 награду за храбрость или медаль за участие в кампании.

       Канадцам суждено было стать одним из самых лучших боевых соединений той войны, которое завоевало уважение солдат по обе стороны линии фронта. Однако при этом они сохранили свой особый стиль и способ несения воинской службы в сочетании с каким-то laissez-faire, или попустительством в отношении требований устава, что нашло свое отражение в следующей известной шутке:

       Британский часовой: Стой, кто идет?

       Ответ: Шотландские гвардейцы!

       Британский часовой: Проходите, шотландские гвардейцы!

       Британский часовой: Стой, кто идет?

       Ответ: Королевские фузилеры!

       Британский часовой: Проходите, королевские фузилеры!

       Британский часовой: Стой, кто идет?

       Ответ: А твое, черт возьми, какое дело?

       Британский часовой: Проходите, канадцы!

       Командовать такими войсками было делом весьма непростым, но и тот и другой их британские командиры обожали своих несгибаемых и честных солдат и с огромным сожалением покидали командира этой дивизии (Бинг не скрывал слез, прощаясь с ними). Первым, кто командовал канадцами во Франции и во Фландрии, был генерал-лейтенант Эдвин Алдерсон (позднее сэр Эдвин), опытный, не лишенный чувства юмора британский офицер, которому тогда было 55 лет. Не добившись особых успехов как боевой командир, Алдерсон тем не менее был умелым специалистом в области военной подготовки, во время англо-бурской войны он командовал подразделениями канадцев, и солдаты любили его. Все командиры бригад в дивизии были канадцами, и среди них был некто Артур Карри, которому суждено было стать выдающимся военачальником.

       Артур Карри не был профессиональным солдатом. Перед войной он был офицером милиции в городе Виктория (провинция Британская Колумбия), где он служил риелтором — агентом по продаже недвижимости. В конце концов он стал командующим Канадским корпусом и одним из наиболее успешных генералов Первой мировой войны. Но в 1914 года Карри был подполковником, командиром милиционного батальона — 50-го канадского хайленского Гордона, — которому приходилось скрывать постыдный секрет.

       Карри торговал недвижимостью, и однажды, когда у него сорвалась какая-то сделка и перед ним встала угроза банкротства, он исправил свое финансовое положение, взяв деньги — 11 000 долларов, по тем временам значительную сумму, — из кассы своего полка. Деньги эти предназначались на приобретение новой военной формы. Карри не смог возвратить эти деньги, и когда началась война, он надеялся, что командование оставит его в Канаде и у него будет время возвратить деньги в кассу. Однако его воинские способности, а также факт хищения денег из полковой кассы были известны одному из его офицеров, майору Гарнету Хью, который был сыном Сэма Хью — министра по делам милиционной армии Канады.

       Майор Хью написал своему отцу письмо, в котором положительно отзывался о своем полковнике. Следствием этого письма стало то, что Сэм Хью предложил заблудшему риелтору командование 2-й пехотной бригадой 1-й канадской дивизии. Отказаться от подобного предложения было невозможно, но Карри отплыл в Европу, имея невозвращенный долг, и страх разоблачения терзал его душу. «Мысль об этом, — говорил он, — была первой мыслью, с которой я просыпался по утрам, и последней мыслью, с которой я засыпал ночью».

       Фактически же хищение Карри уже давно было раскрыто. Перед тем как отплыть в Великобританию, он написал письмо своему другу Артуру Мэтсону, в котором рассказал о своем проступке и одновременно попросил последнего сделать так, чтобы ему, Карри то есть, были предоставлены время и возможность вернуть деньги. Вместо этого Мэтсон написал письмо премьер-министру Канады сэру Роберту Бордену и вложил в него письмо Карри. В своем письме Мэтсон умолял премьера отложить неминуемое расследование и предоставить Карри время, в течение которого он сможет вернуть свой долг. К счастью для Карри, Борден уже встречался с ним и составил хорошее мнение о его способностях. Поэтому он сделал так, как его просили, и это несмотря на то, что другие письма, посланные из Виктории в адрес премьер-министра, требовали, чтобы Карри был арестован и осужден за кражу.

       Хотя дело это было закончено только после войны, в сентябре 1917 года Карри занял соответствующую сумму у двух своих подчиненных и возвратил деньги, взятые им из кассы. Этой краже суждено было преследовать Карри в течение всей его жизни, но в те дни, когда Канадская дивизия готовилась к отправке на войну, его ум и воинские способности создали ему блестящую репутацию. Все те обвинения в бездушии и безграмотности, которые выдвигались в отношении других генералов Первой мировой войны, никогда не произносились в адрес Артура Карри.

       По правде говоря, облик у Карри был далеко не воинственный. Имея рост 6 футов 4 дюйма (примерно 193 см), вес 250 фунтов (примерно 113 кг), он был крупным мужчиной и по внешнему виду напоминал грушу. В 1914 году, когда ему было 38 лет, Карри имел объемный живот, отвислый зад, тяжелый двойной подбородок, и он носил форму, сидевшую на нем отнюдь не по-военному. Однако отличало его не это, а здравый смысл, быстрый ум и способность произвести мгновенную оценку любой ситуации, складывающейся на войне. То, что он мог украсть деньги, свидетельствует также и о том, что если Карри представится легкий выход из критического положения, он воспользуется им, оставив на потом все беспокойство о последствиях. И тем не менее люди любили и уважали его, и у них были на то основания. «Искренность и обаяние Карри знали все, он был доброжелательным, простым в общении, веселым и никогда не терял присутствия духа», — писал полковник Бэрчол Вуд, офицер британских вооруженных сил при ставке канадского командования. Подобные черты характера очень полезны в солдате, а поскольку два его коллеги, которые командовали другими бригадами, не были отмечены блеском ума, Артур Карри вскоре зарекомендовал себя как многообещающий офицер в Канадской дивизии.

       «Среди канадцев он с самого начала был самым заметным офицером», — сказал премьер-министр Канады Борден. «Я был убежден, что это идеальный командир бригады, и пришел в восторг, когда узнал, что его назначили на эту должность», — заявил генерал-губернатор Канады фельдмаршал Его Королевское Высочество герцог Коннаутский. Когда Карри приехал в Англию, здесь мнение о нем было не менее высоким, чем в Канаде. «Карри является лучшим из лучших командиров бригады», — так сказал его новый начальник генерал Олдерсон, и когда Канадская дивизия прибыла во Францию, от Карри ждали великих дел.

       Канадцев вводили в бой не сразу, а по частям, придавая отдельные подразделения соединениям британской армии, и флегматичные собратья с Британских островов произвели на них большое впечатление. 1 мая 1915 года Канадская дивизия заняла свое место на линии обороны в составе IV корпуса Роулинсона из 1-й армии Хейга. На второстепенных ролях канадцы участвовали в сражении при Неф-Шапелле, они вели обстрел немецких позиций и обеспечивали огневое прикрытие на своем участке фронта. Во время этой операции канадцы обнаружили, что при ведении беглого огня у их винтовок модели «Канадский Росс» калибра 0,303 дюйма происходит заклинивание патрона. Несмотря на то что по своему качеству винтовки системы Росс и так значительно уступали британским винтовкам Ли-Энфилд, этот дефект не был исправлен и тогда, когда канадцы были переброшены на север и приданы V корпусу Палмера из 2-й армии. Винтовки Росса были у них на вооружении и тогда, когда своей газовой атакой немцы начали 2-е Ипрское сражение и создали огромную брешь в системе обороны союзников.

       В апреле 1915 года Ипрский выступ представлял собой изгиб, который от Изерского канала выступал к востоку от Ипра на глубину 13 км. Длина фронтовой линии, другими словами, периметр ломаной линии, охватывающей выступ, составляла 27 км, от Стеенстраата на севере до Сен-Элоя на юге. Местность в районе выступа была настолько равнинной, что борьба велась даже за самые незначительные возвышенности. Подобная борьба за захват и удержание возвышенных участков была основным содержанием боевых действий практически всего 1915 года, и благодаря ей V корпус генерала Палмера оказался вовлеченным в свирепые бои за высоту 60 — насыпной холм высотой чуть ниже 200 футов, или 60 м (отсюда и его название — «высота 60»), к югу от Хооге. Холм был образован в результате отсыпки грунта из выемки железнодорожного пути на линии Ипр — Комин. После нескольких недель прокладки сап, подкопов и минирования 17 апреля «высота 60» была захвачена английской 13-й пехотной бригадой. Немецкие войска нанесли контрудар и обстреляли высоту из крупнокалиберных орудий. За три дня боев за удержание позиций на высоте 60 англичане потеряли 3000 человек, главным образом из 13-й бригады.

       К этому времени британский V корпус, которым командовал генерал-лейтенант сэр Герберт Плюмер, занимал позиции вдоль большей части Ипрского выступа, и приданная ему Канадская дивизия имела общий стык с частями генерала Путца к юго-востоку от Пёлькапелле, где две французские дивизии, 45-я алжирская и 87-я Национальной гвардии, продолжили линию обороны к северу. Свой северо-восточный участок выступа от Гравенштафеля до Пёлькапелле Канадская дивизия взяла под контроль в ночь на 15 апреля, и она находилась на этих позициях, когда в теплый полдень четверга 22 апреля немцы направили облако ядовитого газа — хлора на позиции французских войск и на левый фланг Канадской дивизии, вынудив бежать в панике солдат, кашляющих и задыхающихся, с обожженными ядовитым газом легкими.

       Ядовитые газы относились к категории оружия, которое было запрещено к применению в военных действиях Гаагской декларацией 1899 года и Гаагской конвенцией 1907 года. Германия подписала оба этих документа, однако начиная с 1902 года она проводила эксперименты с боевыми отравляющими веществами. К началу Первой мировой войны немцы были полностью готовы к применению ядовитых газов. Великобритания и Франция хотя и были далеки от мысли, что какая-либо цивилизованная нация может нарушить международное соглашение и применить подобное дьявольское оружие, тем не менее руководство этих стран получило массу предупреждений о том, что газовая атака под Ипром не только не невозможна, но и неизбежна.

       В конце марта пленные немецкие солдаты сообщили, что на передовую в районе Циллебеке доставляются баллоны с газом. Захваченный 13 апреля немецкий дезертир Август Ягер сообщил задержавшим его французским солдатам, что «при условии благоприятного ветра по сигналу атаки — три красных ракеты — на позиции французских войск будет направлен удушающий газ». Будучи всего лишь рядовым, Ягер сообщил столько важных данных, что французы решили, что он специально заслан к ним в целях дезинформации, и поэтому решили не обращать внимания на все, что он сообщил. В то же время генералу Эдмону Фери, который передал сведения Ягера британскому командованию, генерал Путц сделал выговор «за вступление в непосредственную связь с нашими союзниками, а не через ставки командования обеих сторон». 17 апреля германская пресса сделала насквозь лживое сообщение о том, что под Ипром британские войска якобы использовали снаряды с ядовитым газом. Поскольку немцы всегда любили обвинять противников в своих собственных нарушениях, это сообщение должно было служить еще одним предупреждающим сигналом. А вскоре еще два человека — немецкий дезертир и французский разведчик — сообщили сведения о готовящейся газовой атаке.

       Неоднократно подтверждаемые данные о подготовке газовой атаки не были приняты во внимание ни французами, ни англичанами. Правда, генерал Палмер передал эти сведения своим командирам дивизий, но при этом добавил, что за достоверность их он не ручается, мол «за что купил, за то и продаю». Так же как и генерал Палмер, командиры дивизий не придали значения полученным сведениям. Никто не позаботился о таких мерах защиты, как противогазы, и когда на третьей неделе апреля облако газа стало растекаться над окопами, солдаты оказались совершенно беззащитными перед ним.

       В полдень 22 апреля генерал Олдерсон находился на позициях своих артиллерийских батарей, и в это время он заметил, что со стороны французских дивизий слева от него доносятся звуки частой и сильной стрельбы. Затем он увидел «два облака желто-зеленого дыма, которые стремительно распространялись в сторону линии обороны союзников и вроде бы как сливались в одно целое». Это облако несло ядовитый газ — хлор, и когда оно достигло позиций французских войск, действие его было опустошающим. Французские и алжирские стрелки, лишенные возможности дышать и кашляющие кровью, бросили свои позиции и бежали в поисках спасения. В бой вступила французская артиллерия, она поливала огнем и собственную первую линию траншей, и наступающие немецкие войска. Когда волна газа докатилась и до пушек, они тоже замолчали, оставив без всякого прикрытия семикилометровый участок линии фронта союзников и полностью обнажив левый фланг 1-й Канадской дивизии, в направлении которой шло облако газа.

       Два канадских офицера медицинской службы, полковник Нэсмит и капитан Скримджер, выехавшие позади позиций 1-й Канадской дивизии, были первыми, кому пришлось столкнуться с этой проблемой. Нэсмит был химиком, и, присмотревшись к облаку газа, а также принюхавшись к нему, офицеры пришли к заключению, что, судя по всему, это — хлор. Не теряя присутствия духа, они придумали выход из этой критической ситуации и поторопились передать в траншеи, чтобы каждый солдат помочился на платок или ту тряпку, которая имеется в его распоряжении, а затем закрыл ею нос и рот. Необходимость — мать изобретений, и она не признает условностей. Чего-чего, а мочи было достаточно, и в войсках поспешили исполнить данное предписание. Содержащаяся в моче кислота заставляет хлор кристаллизоваться на ткани; защищенная подобным способом канадская пехота своим беглым огнем стала сеять смерть и опустошение в немецкой пехоте, проклиная при этом винтовки Росса, которые вскоре начали заедать.

       В тот полдень позиции союзников были спасены благодаря трем факторам: благодаря тому, что Нэсмиту и Скримджеру удалось быстро найти эффективное средство защиты от газа, благодаря дисциплине и стойкости канадских солдат и благодаря тому обстоятельству, что немецкая пехота тоже боялась газового облака. Не имея желания передвигаться вплотную за ним, солдаты отказывались идти вперед. Более того, передовая немецкая дивизия, а именно 52-я дивизия, получила приказ не выдвигаться за пределы южного ската хребта Пилкем, и поэтому они остановились на этом рубеже, тогда как другие немецкие части продвинулись на юг, захватили лес Китченера, такой уж был найден удачный перевод французского названия Bois des Cuisiniers,[32] а также хребет Маузер и окопались там, чтобы отразить неизбежную контратаку войск Великобритании. Немецкие солдаты медлили слишком долго, весть о катастрофе и прорыве обороны успела распространиться, и постепенно все большее и большее число пехотных подразделений и артиллерии стали вступать в бой, поддерживая сопротивление, оказываемое канадцами на левом фланге британской линии обороны.

       Хребет Маузер фигурирует во многих работах, посвященных Второму сражению при Ипре, и о его важности можно судить исходя из расположения этой возвышенности. Она простирается с запада на восток между хребтом Пилкем и хребтом «Вершина», и в его восточной части располагаются лес Китченера и ферма Продолговатая. С его вершины просматривается местность на юг и на запад в направлении Ипра, а его обратные склоны предоставляют укрытие для войск в пространстве между вершиной этого хребта и хребтом Пилкем и обеспечивают легкий маршрут выдвижения к каналу Изер. Если не выбить немцев с хребта Маузер, над позициями англо-французских войск под Ипром и Сен-Джулианом, а также вдоль всей линии обороны между этими населенными пунктами нависнет серьезная угроза.

       В штаб-квартирах корпусов и армий возникла неразбериха, оправданная с позиций сегодняшнего дня. Более того, было похоже, что в сводках, которые пришли из ставки главного командования в штаб-квартиры V корпуса и 2-й армии, говорилось, что к востоку от Изерского канала все французские войска оставили свои позиции на выступе, и что канадские дивизии тоже отступили под натиском противника. На самом же деле канадцы удерживали оборону на своих первоначальных позициях и организовали какую-то систему защиты своего открытого левого фланга. Германское продвижение было остановлено, и хотя вся территория выступа пронизывалась артиллерийским огнем, непосредственный разгром войск был предотвращен. Но и в этом положении, если своей контратакой французские войска не смогут восстановить исходную линию фронта, Ипрский выступ, наверное, придется оставить. С потерей северо-восточных ответвлений хребта и после того как немецким войскам удалось закрепиться вдоль линии, проходящей от западного края хребта Маузер до леса Китченер и окраин Сен-Джулиана, отсекая при этом северную треть выступа, все его пространство оказалось открытым прицельному артиллерийскому огню.

       По самой своей природе Ипрский выступ был местностью, не пригодной для ведения оборонительных боев. С хребтов, расположенных на востоке, просматривался каждый дюйм (25,4 мм) его поверхности, и направляемый оттуда огонь немецких пушек мог достичь любой точки в обороне союзных войск. Было бы гораздо проще и во много раз разумнее отойти на рубежи обороны на западном берегу канала Изер. Каждый знал это, и тем не менее оборона выступа продолжалась, не потому, что генералы не могли видеть, как трудно защищать его, или были слепы к потерям, которые неизбежно влечет за собой эта оборона.

       Причины, которые побуждали цепляться за Ипр, были как политического, так и эмоционального плана. Это была единственная часть Бельгии, не покоренная немецкими войсками, и, кроме того, это было место, которое ценой большой крови союзные армии смогли отстоять у врага в ноябре прошедшего года. Как бы великими ни были трудности обороны выступа, нельзя даже было подумать о том, чтобы сдать его. К этому нужно добавить, что по-прежнему не потеряли своей важности те причины, что привели к 1-му Ипрскому сражению, благодаря которому и возник выступ. Сам город являлся основным бастионом на пути к Ла-Маншу, и если этот бастион падет, кто знает, где тогда можно будет остановить немцев? Таким образом, в силу как той, так и другой причины было признано жизненно важным не оставлять Ипр. Единственное, что вызывало сомнение, а смогут ли союзники удержать этот рубеж, оставив позиции на хребте противнику?

       В их распоряжении имелась вторая линия обороны в виде сети траншей и опорных пунктов, построенных французами в конце 1914 года, но теперь оказавшихся в секторе, обороняемом английскими войсками. Эта система начиналась в юго-западной части выступа, и, обогнув Ипр с востока, она заканчивалась у дороги Ипр — Лангемарк. Если ее продлить до Изерского канала, то эта линия, известная как «линия Генеральной ставки», могла обеспечить какое-то укрытие для войск, имеющих целью защитить северный фланг выступа.

       К началу вечера 22 апреля генерал Палмер смог разобраться в обстановке и принять решение. Он отдал приказ Канадской дивизии обеспечить безопасность своего левого флага и любой ценой удерживать рубеж вдоль «линии Генеральной ставки». В качестве помощи на этом участке боевых действий Палмер направил для поддержки канадцев 2-й Восточно-Йоркширский полк — первый из 33 полков Великобритании, которые будут переданы под командование генерала Олдерсона, чтобы участвовать в боях Второго Ипрского сражения. На правый фланг канадцев было направлено дополнительное подкрепление в виде двух батальонов 28-й дивизии, и эти батальоны заняли позиции на севере, разместив свой левый фланг на восточном берегу Изерского канала. Таким образом, мало-помалу линия обороны союзников стабилизировалась на новых рубежах, которые выглядели по крайней мере обеспечивающими защиту, хотя германская пехота к этому времени уже окопалась на хребте Маузер и получила возможность вести продольный огонь вдоль «линии Генеральной ставки».

       В свете всего этого контратака стала казаться делом само собой разумеющимся, и в 20 часов в штаб-квартиру Олдерсона прибыл офицер штаба генерала Путца с просьбой поддержать действия французской 45-й дивизии. Если бы канадцы смогли ударить по лесу Китченера на восточной окраине хребта Маузер, тогда дивизия пошла бы в наступление на хребет Пилкем непосредственно к востоку от канала. В случае захвата позиций на хребте Пилкем, а также в лесу Китченера немцам придется либо оставить хребет Маузер, либо готовиться отражать атаку с обоих флангов. Поскольку этот план выглядел вполне разумным, канадцы согласились на совместные действия. К сожалению, он не учитывал одного: французы оказались не в силах поднять своих солдат в атаку. Французская 45-я дивизия отошла на западный берег Изерского канала, и ее личный состав, который несколько часов назад подвергся газовой атаке и артиллерийскому обстрелу, был деморализован и очень нуждался в переформировании. И тем не менее контратаку нужно было проводить как можно скорее, иначе немцы на захваченных позициях изготовятся для нанесения следующего удара.

       Канадцы предпочли идти вперед, не дожидаясь французов, и атака, проведенная ими, служит примером того, как офицеры и солдаты, которые действовали разумно и осмотрительно и не жалели сил для достижения цели, тем не менее потерпели поражение под давлением обстоятельств. В атаку были назначены два батальона: 16-й батальон (канадские шотландцы) из 3-й бригады, которой командовал бригадный генерал Тэрнер, и 10-й батальон (Калгари, Виннипег) из 2-й бригады бригадного генерала Карри. Общее командование взял на себя Тэрнер, и в 22 часа 30 минут того же дня, спустя всего шесть часов после первой газовой атаки, канадцы начали свою атаку. В тех нескольких часах, отпущенных на планирование и организацию операции, нашлось мало времени на подготовку артиллерийской поддержки — да и в любом случае для обеспечения артиллерийского сопровождения атаки удалось выделить только тринадцать полевых орудий, — и его совсем не осталось для проведения разведки. Атакующие общей численностью 1500 штыков поднялись в атаку с исходного рубежа в районе фермы Мышеловка, а когда от леса Китченера их стало отделять всего 200 ярдов (примерно 180 м), на них обрушился шквал огня со стороны расположенных в лесу и не обнаруженных ранее позиций противника. Канадцы дрогнули, но овладели собой и пошли в свой первый бой на этой войне.

       Теряя солдат при каждом шаге вперед, они пробежали через открытое пространство в лес и там, в кромешной темноте, где среди деревьев не было видно даже вспышки выстрелов, сошлись в рукопашной с немецкими солдатами. Канадцы смогли выбить