Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · 1905 ГОД · ПРЕЛЮДИЯ КАТАСТРОФЫ ·
    А. Ю. ЩЕРБАКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Вступление. Революция, вся ты, как есть
  • Глава 1. Новые времена
  •   Элита второй свежести
  •   Крушение царского поезда
  • Глава 2. «Перемен требуют наши сердца»
  •   Революционная субкультура
  •   Процесс пошёл
  •   Походы в народ и обратно
  • Глава 3. Огонь на поражение
  •   «Хватит трепаться, наш козырь — террор!»[15]
  •   Охота на императора
  •   Отступление. Миф о конституции
  •   Заговор жандарма
  •   Продолжение следует
  • Глава 4. Подморозка без разморозки
  •   «Совиные крыла» Победоносцева
  •   Ставка на паразитов
  • Глава 5. Люди из темноты
  •   Неизвестные
  •   Что такое забастовка
  • Глава 6. Приключения марксизма в России
  •   Кружковщина
  •   «Легальные марксисты»
  •   Тот самый Володя Ульянов
  •   Отступление. Студенты
  •   PR-кампания эсдеков
  •   Приключения продолжаются
  •   Теория «синицы в руке»
  • Глава 7. Три кита охранки
  •   Работать хотим, но не умеем
  •   Большие перемены
  •   Секретные сотрудники
  •   Пишите письма!
  • Глава 8. Зубатовская альтернатива
  •   Полицейский социализм
  •   Полиция против предпринимателей
  •   Первая легальная российская партия
  •   Отступление. Местечковые заморочки
  •   Крах идеи
  •   Сценарий. Массовая забастовка в России начала XX века
  • Глава 9. Партия смертников
  •   «Художник террора»
  •   Смелые парни. Но убийцы
  •   Отступление. А чего они хотели?
  •   «Черные, как Азеф»[41]
  •   Заговор чиновников
  • Глава 10. Как рождается партия
  •   «Партия нового типа»
  •   «Нина»
  •   Веселые времена
  •   Скандал в эсдековском семействе
  • Глава 11. Вот такие дела: война
  •   Идем на Восток!
  •   Отступление. Индустриализация по-японски
  •   Безобразия Безобразова
  •   Эпидемия неудач
  • Глава 12. Тайна «кровавого воскресенья»
  •   За униженных и оскорбленных
  •   Странные игры
  •   Крутой поворот
  •   Тяжкие последствия паники
  • Глава 13. Игры либералов
  •   Путь от народников
  •   Крамола между строк
  •   Речи о свободе под осетрину
  • Глава 14. Мятежный броненосец
  •   Да что ж это было?
  •   Закипевший котел
  •   Он шел на Одессу, а вышел к Констанце
  • Глава 15. Прилив
  •   Развлечения товарища Красина
  •   Самый мощный довод пролетариата
  •   «Царь раздобрился, издал манифест»
  • Глава 16. Логика революции
  •   Революционеры и аферисты
  •   Баррикады Красной Пресни
  •   Отступление. Гвардейцы, какими они были
  •   На российских просторах
  • Глава 17. Эта жуткая «Чёрная сотня»
  •   Про погромы без вранья
  •   Красные против черносотенцев
  •   Ультраправая пустышка
  • Глава 18. Зарево пылающих усадеб
  •   Вопрос земельный, вопрос головоломный
  •   Взрыв
  • Глава 19. Возвращение Гапона
  •   Эмигрантские приключения
  •   Крах
  • Глава 20. Беспредел
  •   Оппозиция действует
  •   Мама — анархия
  • Глава 21. Эсеры не отстают
  •   Два побега
  •   Продолжение темных игр
  •   Ответный удар охранки
  •   Заговор против царя
  •   Первым делом самолеты
  •   Война продолжается
  • Глава 22. «С последующим разоблачением»
  •   Первые скандалы
  •   Особист партии эсеров
  •   «Он выволок на свет и приволок подколотый, подшитый материал»[84]
  •   Итак, итог
  • Глава 23. «Столыпинский галстук»
  •   Ответный ход
  •   Чрезвычайные меры
  •   Вешать и пороть
  • Глава 24. Дума. Попытки играть в политику
  •   Бесправная говорильня
  •   Попытка бунта
  • Глава 25. Столыпин. Обреченный на поражение
  •   Отруба, хутора и все такое прочее
  •   Дебаты и результаты
  •   И снова о рабочих
  •   Зеленый свет террористу
  • Заключение
  • Приложения
  •   Программа террористической фракции партии «Народная воля» (фрагмент)
  •   Письмо киевского исполнительного комитета русской социально-революционной партии прокурору петербургской судебной палаты А. А. Лопухину
  •   Инструкция начальникам охранных отделений по организации наружных наблюдений
  •   Из инструкции по организации наружного (филерского) наблюдения
  •   Программа партии социалистов-революционеров
  •   Определение Святейшего синода от 20–22–го февраля 1901 года, № 557, с посланием верным чадам Православной Грекороссийской Церкви о графе Льве Толстом
  •   Петиция рабочих Санкт-Петербурга для подачи царю Николаю II
  •   Советы восставшим рабочим
  •   В. И. Ленин. Уроки московского восстания
  •   Л. Д. Троцкий. Евно Азеф
  • Список литературы

    Еще спутан и свеж первопуток,

    Еще чуток и жуток, как весть,

    В неземной новизне этих суток.

    Революция, вся ты, как есть.

    Жанна д'Арк из сибирских колодниц,

    Каторжанка в вождях, ты из тех,

    Что бросались в житейский колодец,

    Не успев соразмерить разбег.

    Борис Пастернак

    Вступление. Революция, вся ты, как есть

    События 1905–1907 годов на первый взгляд очень отличаются от того, что происходило в России с февраля по октябрь 1917 года. Во втором случае всё вертелось вокруг двух главных вопросов — о земле и о прекращении войны. Во время первой русской революции дело обстояло куда как заковыристее. Множество разных сил, стремясь свалить власть, блюли совершенно разные интересы, которые не сочетались никоим образом. Но это были те же люди. К примеру, во Временном правительстве мы видим те же самые имена, которые были в составе Государственной Думы в 1906 году. Во втором составе Временного правительства заседал идеолог эсеровского терроризма Гучков. Знаменитый террорист Борис Савинков тоже занимал высокие посты. Другие? А вот они. Ленин — пожалуйста. Троцкий — тоже. Сталин? И он в те времена отличился. Разница только в том, что одни сделали выводы, другие — нет.

    Ленин назвал революцию 1905–1907 годов «генеральной репетицией». Так оно и было. О ней говорить не любят, что и понятно: проигравшая революция и победившая — это, как говорится, две большие разницы. Но между тем понять события 1917 года без знания того, что произошло в 1905–м, невозможно. Всё началось оттуда.

    Тем более, история той революции — очень хорошая прививка против модных нынче конспирологических теорий. Дескать, все случившееся в России — результат чьих-то заговоров. Западных разведок, масонов… (впишите по желанию). Но ведь сразу возникает вопрос: если государство проморгало первый такой заговор, то почему оно не смогло предупредить второй? Что ж это тогда было за государство, которое до такой степени не умело себя защищать?

    На самом-то деле, присмотревшись, мы получим несколько иную картину. Каждый эпизод той революции, если его выдернуть из контекста, можно объяснить влиянием и масонов, и сионистов, и разных разведок. Но если вместе… Получается, «враги народа» резвились на нашей земле, как хотели? Тогда за что получали деньги все обвешанные орденами генералы?

    С другой стороны, никакое протестное движение невозможно поднять там, где все довольны. Попробуйте-ка поднять на забастовку завод, где люди получают хорошую зарплату и не имеют претензий к начальству. Я буду долго смеяться. Автор работал профсоюзным журналистом в «лихие девяностые», так что знает, как и почему начинаются забастовки.

    То же самое и с возмущенными народными массами. Тут нельзя пройти мимо недавних «цветных» революций. Где-то они удались — так ведь там власть была такая, что приличных слов нет. Её никто не хотел защищать. А вот в Беларуси все эти действия жестко пресекли. И что? В Минске или в других белорусских городах люди пошли строить баррикады? На заводах начались забастовки? В государственных чиновников стали стрелять? Такого мы не видали. А вот в 1905 году всё это было. Значит — дело еще и в количестве недовольных.

    В России конца XIX — начала XX века власть плодила недовольных с каким-то патологическим упорством. Рабочие бастовали, протестуя против нарушения предпринимателями существующих законов. За это власти сажали рабочих. Куда им было идти, кроме как в революционеры? Крестьяне бунтовали, требуя то, что они считали справедливым. Их слушать не хотели, а потом и вовсе стали навязывать абсолютно не нужную им реформу.

    К этому подверстываются игры имперской верхушки. Кто еще мог стоять за очень странными интригами тогдашних спецслужб, которые временами фактически давали зеленый свет террористам, позволяя им убивать «VIP — персон»? Не говоря уже о совершенно запредельной подлости и продажности тогдашней элиты.

    Разумеется, всем этим не могли не воспользоваться революционеры, в среде которых соседствовали высокий героизм и мерзейшая подлость. Можно сколько угодно возмущаться революционерами — но ведь факт, что к ним шло множество сильных, умных и мужественных людей из всех слоев общества — от рабочих до высшего дворянства. Почему они не служили государству, а буквально осаждали террористические организации, желая в них вступить, — то есть охотно шли на гарантированную смерть? А с другой стороны — гнусные игры Азефа, за которым, повторюсь, явно стояли люди с «верхов» (как и за иными террористами помельче). Но все это были люди крупные, как в мерзости, так и в героизме.

    А вот в дружинах защитников монархии, черносотенцев, собиралась какая-то мелкоуголовная сволочь, которой даже работники охранки брезгливо сторонились. Факт есть факт — ничего толкового для защиты монархии многочисленные «истинно русские люди» сделать не сумели, сводя все к болтовне и проеданию правительственных субсидий. А почему?

    Власти оказались совершенно не готовы к навалившимся событиям. Причин тут много, но главная — существовавшая до последнего момента убежденность в том, что все беспорядки — дело рук кучки революционеров, которых надо только отловить. Их ловили, не покладая рук — а на смену буквально тут же приходили другие. Это в корне отличалось от семидесятых — восьмидеся- тых годов XIX века, когда действительно стоило отловить несколько десятков человек — и все успокоились. Разницу понимали немногие, а когда поняли остальные, было поздно — телега уже пошла вразнос.

    Власти вообще, похоже, не только ничего не понимали, но и не хотели понимать. Именно этим объясняется, например, трагедия «кровавого воскресенья». На высшем уровне что-то начал соображать лишь Столыпин — а Николай II оставался в неведении до самого конца…

    Правительство так ничего не поняло и ничему не научилось. Зато «внизу» все было с точностью до наоборот. Советы стали создаваться с самого начала Февральского переворота — автоматически, благо опыт 1905 года имелся. Крестьяне очень хорошо научились бунтовать, да еще накопили неплохой счет за столыпинские усмирения. Рабочие привыкли бастовать.

    Перед 1917 годом власть наблюдала за надвигающейся революцией с апатией обреченных, не предпринимая фактически ничего, чтобы изменить ход событий. Почему? Да потому, что все средства были уже испробованы во время первой серии. Ведь переломить события пытались не только «столыпинскими галстуками» и прочими репрессиями. Пробовали создавать альтернативное рабочее движение («зубатовщина», «гапоновщина»), мобилизовать консервативную часть народа («черная сотня»), выпустить пар в думской говорильне… Да и столыпинские реформы можно отнести сюда же. И от всего получалось только хуже.

    В конце концов, первую революцию удалось задавить. Но «успокоения» хватило всего на пять лет. Уже в 1912 году всё стало закручиваться по новой. 1905 год был «точкой невозврата»,[1] и теперь катастрофа неотвратимо поднималась на горизонте.

    Конечно, можно фантазировать на тему: а вот был бы иной император, посильнее. А вот не ввязалась бы Россия в Первую мировую войну (вариант — воевала бы на стороне Германии)… Но ведь и Александр III, которого трудно упрекнуть в отсутствии воли, на самом-то деле не сумел остановить медленное, но неуклонное сползание страны к революции. А вступление в войну на стороне Антанты явилось следствием непродуманных попыток свернуть с дороги, ведущей в тупик.

    В задачу этой книги не входит разбирательство, кто «хороший», а кто «плохой». Хотя бы потому, что слишком уж всё было неоднозначно. Да и то сказать: революция — это стихийное бедствие. Никто не любит стихийных бедствий — но они случаются. Итак, мы начинаем рассказ о времени, когда в силу сцепления совершенно разных причин великие потрясения становятся неизбежными.

    Глава 1. Новые времена

    Барабанную дробь Заглушают сигналы чугунки. Гром позорных телег — Громыхание первых платформ. Крепостная Россия Выходит С короткой приструнки На пустырь И зовется Россиею после реформ.

    Борис Пастернак

    В 1861 году в России началась новая эпоха. Освобождение крестьян и последовавшие за ним реформы привели к тому, что страна стала стремительно меняться. Впрочем, «крестьянский вопрос» аукнулся гораздо позже, а пока что в деревне все прошло, в общем и целом, тихо. Крестьянского бунта, которым пугали Александра II противники освобождения и на который надеялись первые революционеры, не произошло, зато довольно быстро проявились некоторые другие последствия произошедших перемен. Как часто бывает, их отрицательные стороны прямо вытекали из положительных.

    Элита второй свежести

    «Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!»

    М. Булгаков

    Одним из последствий освобождения крестьян явилось то, что в России начала стремительно развиваться промышленность. До этого развитие сдерживалось банальной нехваткой людей. Мужички сидели по своим деревням, работали на барина и без его разрешения с места сдвинуться не могли. А тут пришла «воля» — и какое-то количество крестьян двинулись искать лучшей жизни за пределами родной деревни. С тех пор в Российской империи дефицита рабочих рук не было.

    В общем, начался промышленный подъем и связанное с ним общее оживление деловой жизни. Фактически, Россия за десять лет смогла пройти путь, на который другие страны потратили столетия. Что в общем и целом было хорошо для страны, но, разумеется, не обходилось без издержек. «Период первоначального накопления капитала» проявился во всей своей красе. Например, были моменты, хорошо знакомые нам по девяностым годам прошлого века — когда невесть откуда появилось огромное количество разнообразных и разнокалиберных темных личностей, которые начали крутить всякие аферы.

    Как известно, любая мало-мальски крупная афера не может осуществиться без содействия чиновников. И чем крупнее масштаб темных делишек, тем более высокопоставленных требуется привлекать, чтобы эти делишки покрыть. О них-то, о представителях государственной управленческой элиты, и пойдет речь.

    Чиновников в Империи было много. Еще Николай I в конце своего царствования сказал с горечью: «Россией управляют столоначальники!» После реформ бюрократия еще более разрослась.

    Разумеется, чиновники воровали. Это, видимо, такая у них вечная профессиональная болезнь, от которой чиновную братию не смог вылечить даже товарищ Сталин. Однако в шестидесятые годы XIX века, в связи с промышленным подъемом, возможности для коррупции выросли на два порядка. Появилось множество новых вариантов того, чтобы брать взятки, получать «откаты» и так далее, и тому подобное. Да и масштабы этих побочных доходов неимоверно возросли. И господа чиновники ринулись хапать, позабыв про честь, совесть и интересы страны. (Что-то знакомое, не правда ли?) В это увлекательное дело включились все, вплоть до самых высших руководителей и даже членов императорской фамилии.

    Я не зря упомянул про честь. Дело в том, что некоторые особо национал-патриотичные авторы, описывая то время, любят находить среди коммерсантов — гешефтмахеров «лиц еврейской национальности». Дескать, вот кто разворовывал Россию! Оно так, были среди аферистов евреи, и немало. Но высшие-то чиновники являлись поголовно дворянами! Представители высшей бюрократии, первых четырех классов, до начала XX века были, за редким исключением, представлены дворянскими фамилиями. Впрочем, согласно Табели о рангах, любой, достигший чина IV класса (действительный статский советник) автоматически получал потомственное дворянство. Это я к тому, что сегодня любят рассуждать о дворянах как о «людях чести», которые, дескать, только и думали, как бы послужить России… Ага, конечно! Их превосходительства думали в основном, как бы украсть побольше. Причем дело не сводилось к вульгарным взяткам и «откатам» — этим баловались те, кто помельче. Их превосходительства и высокопревосходительства[2] действовали серьезнее. Они входили в состав правлений акционерных обществ, а потому пробивали собственные кровные интересы. Причем, вполне в духе нынешних хапуг, абсолютно не задумывались о последствиях своей деятельности. А последствия бывали всякие…

    Вот несколько примеров. С шестидесятых годов начало бурно развиваться железнодорожное строительство. Магистрали строились буквально бешеными темпами, а вокруг них столь же интенсивно вертелись разные дела. Фишка в том, что перед руководством страны стоял вопрос: кто будет строить эти дороги и как строить? Появились «группы влияния», лоббисты, которые пробивали те или иные решения. «Военные», которых возглавлял военный министр Д. Милютин, а также инженеры, сторонники активной роли государства в экономике во главе со ставшим в 1862 году министром путей сообщения П. Мельниковым, полагали: железные дороги должно строить государство. Хотя бы потому, что первым делом надо прокладывать пути на стратегических направлениях — чтобы, «если завтра война», было бы на чем подвозить войска и боеприпасы.

    Им противостояли «экономисты», которых возглавлял министр финансов М. X. Рейтерн. Они выступали за то, чтобы дороги строили частные фирмы. Разумеется, те стали бы прокладывать их прежде всего на коммерчески выгодных направлениях. Какое дело частникам до военной стратегии? Аргументы у «экономистов» были такие: «частники» построят быстрее и дешевле.

    Победа осталась за «экономистами». Дороги в 60–70–х годах строились по двум вариантам. Либо частники делали, как считали нужным, либо дороги прокладывались под гарантию государства — то есть работы вели частные фирмы, а государство обязывалось это дело оплатить. И началось такое.

    «Российскую империю потряс скандал с приватизацией государственной Николаевской железной дороги "Москва — Петербург". Принадлежа казне, дорога была вполне прибыльной, давала отличный доход. И потому ее решили приватизировать, отдав Главному обществу российских железных дорог, созданному крупнейшими еврейскими банкирами и финансистами Парижа, Лондона и Петербурга еще в 1857 году. Когда сие общество только создавалось, оно хвастливо обещало всю Россию покрыть сетью чугунных магистралей без всякой помощи государства. В правлении общества вместе с еврейскими финансистами заседали и русские высшие сановники.

    Однако к 1867 году Главное общество РЖД оказалось фактически банкротом. Взявшись построить четыре дороги, оно ни одну трассу не закончило — и стало брать у русского правительства ссуды на достройку. Долги общества доросли до 135 миллионов рублей (92 млн — долг перед государством), тогда как уставной капитал сей компашки составлял всего 75 миллионов рублей. Положение свое общество оное решило поправить, прибрав к рукам самую прибыльную из государственных дорог — московско- петербуржскую. Причем денег на выкуп дороги у государства у этой банды мошенников не имелось. Она предложила: заплатим казне не рублями, а… облигациями общества, выпущенными под гарантии государства.

    «Так вот: предложенная Главным обществом РЖД в 1867 г. схема приватизации Николаевской дороги была настолько мошеннической и наглой, что на дыбы поднялись многие министры русского правительства и члены семьи Романовых. Но на стороне мерзавцев выступили и царское Министерство финансов, и великий князь Константин Павлович. Более того, на сторону сомнительных дельцов стал и сам царь Александр II! Так сказать, славный представитель династии Романовых, православный самодержец — хозяин и блюститель земли Русской. Альтернативное предложение группы русских промышленников (товарищества Кокорева, Мамонтова и Рукавишникова), обещавших платежи настоящими деньгами, было безжалостно отброшено. В июне 1868 года на решающее совещание в Совете министров приехал Александр Второй и объявил о передаче дороги в руки Главного общества».

    Максим Калашников, историк

    Конечно, императора трудно упрекнуть в коррумпированности. Но… значит, такие у него были советники. А ведь что такое дорога в руках иностранцев? В случае чего можно легко парализовать движение, так что и диверсанты не потребуются. Чиновники в Министерстве финансов этого не понимали? Тогда что они на своем месте делали? Зарплату получали?

    Дальше — больше. К середине 1870–х годов почти все железные пути Российской империи перешли в частные руки.

    Вот что там творилось: 3 июля 1880 года «Московские ведомости» писали:

    «Вся Оренбургская дорога принадлежит фактически господам Левенсону и Варшавскому. Так вот, наш корреспондент выяснил, что все предметы, нужные для дороги, не выписываются из Москвы или Петербурга, а покупаются из магазина того же Левенсона по ценам гораздо высшим против действительных. Так, например, подшипник к паровозу, стоящий 15 руб., поставляется из этого магазина на Оренбургскую железную дорогу по 41 руб., поршень, стоящий 40 руб., — по 138 руб., шкворень для сцепления паровоза с тендером, стоящий 3 руб. 50 коп., поставляется по 41 руб., рессорные хомуты к товарным вагонам, стоящие 1 руб.50 коп., — по 13 руб., инжекторы к паровозу по 102 руб. поставляются по 504 руб. и т. д. При всем этом, надо прибавить, Оренбургская железная дорога платит магазину 20 % комиссионных с суммы стоимости купленных в магазине материалов. Злоупотребления вроде выдачи бесплатных билетов 1–го класса различным артистам не только по своей дороге, но и по другим вплоть до Петербурга, совершаются правлением Оренбургской ж/д открыто. Для самих высших служащих дороги назначаются экстренные поезда с министерским вагоном. Все родственники и знакомые, и даже прислуга членов правления пользуются также бесплатными билетами. Сама же их прислуга числится по спискам в мастерских дороги, и на нее получается жалованье из кассы ж/д. В следующих публикациях мы приведем однородные факты, совершающиеся на других наших железных дорогах».

    Железными дорогами дело не ограничилось. Вот что писал обер-прокурор Священного синода К. П. Победоносцев (дело было уже при Александре III).

    «Несколько лиц, под видом учредителей, обратились к правительству с просьбой о разрешении учредить в Америке общество для устройства в России элеваторов, с правом устраивать склады и принимать хлеб в залог под закладные листы, или варранты. К сожалению, в числе сих просителей на первом месте русские имена: ген. — лейт. Дурново и кн. Демидов.[3] За ними стоят настоящие заводчики дела: разорившийся герцог де Морни и двое, называющие себя американцами, никому не известные факторы Мартин и Фишер. Очевидно, что у всех этих лиц, и всего менее у Дурново и Демидова (не умеющих управить своим хозяйством), нет серьезной цели предпринять и вести дело элеваторов.

    Цель у них явная: получив от правительства концессию, продать ее, конечно, за дорогую цену в Америке, где, без сомнения, найдутся на нее покупатели. Да и теперь, по всей вероятности, уже обещана им значительная цена».

    Пробивали эту идею князь Павел Демидов, и генерал-лейтенант Павел Дурново, директор Департамента уделов Министерства императорского двора.[4] А суть вот в чем. Кампания мало того что намеревалась фактически скупать хлеб на корню, эти господа планировали завести и собственную флотилию для его вывоза за рубеж. Всё понятно? Это называется — утрата продовольственной безопасности. В случае войны чем армию кормить?

    Данную сделку, во многом благодаря активной позиции Победоносцева, царь завернул. Но я вот не верю, что господа, лоббировавшие ее, делали это за просто так. Ну не бывает такого.

    В те времена существовали и финансовые пирамиды, ничем не отличавшиеся от «МММ» и прочих «Тибетов». Государственные деятели тоже не оставались в стороне.

    «Когда в 1882–м рухнул Скопинский банк, пирамида Рыкова (а его потом отправили за решетку), выяснилось: из банка испарились 13 миллионов рублей, но сам Рыков лично с этого поимел всего один миллион. Все остальное разошлось на взятки должностным лицам — ну, той самой "православной элите". Оказались подкупленными и городской голова Рязани, и предводитель тамошнего дворянства, и прокурор, и губернатор Болдырев. Так что именно они выступили главным грабителем доверчивых. А чтобы привлечь деньги рядовых вкладчиков, Рыков печатал хвалебные (фальшивые) отчеты своего банка в официальном "Правительственном Вестнике", естественно — проплачивая эту "джинсу"».

    Максим Калашников

    Ну, и наконец, полный апофеоз.

    «В 1881–м после убийства Александра Второго террориста- ми — народовольцами на месте его гибели решили воздвигнуть храм Спаса на Крови. Пожертвования собирали со всей страны, а распоряжался ими председатель строительного комитета, великий князь Владимир Николаевич.[5] Так вот, воровал он денежки из фонда на пару с супругой, превратив возведение храма в долгострой. Воровали и все чиновники рангом пониже. Одного даже за руку поймали и к суду привлекли. А он, не будь дурак, предъявил ворох записок от великой княгини, что в каждой бумажке требовала все новых и новых денег».

    Максим Калашников

    Уж если воруют на таком деле. О чем вообще можно говорить? Александр III попытался приструнить зарвавшихся воров. Так, когда вскрылись серьезные злоупотребления бывшего министра внутренних дел JI. С. Макова, царь приказал предать суду и его, и ряд высокопоставленных чиновников. Решение показалось настолько страшным, что некоторые из обвиняемых не захотели дожидаться суда. Маков застрелился, С. С. Перфильев (правитель канцелярии министра внутренних дел) покушался на самоубийство.

    В конце 80–х годов минский губернатор В. С. Токарев незаконно, как казенную, приобрел за бесценок землю крестьян села Логишина в Пинском уезде. Через генерала Лошкарева — своего покровителя в Министерстве внутренних дел — Токарев добился, чтобы искавших правды крестьян подвергли массовой порке. По воле императора Токарев и Лошкарев были отданы под суд. Дело закончилось рассмотрением в Государственном совете, подсудимые были уволены со своих должностей, с запрещением впредь заниматься государственной службой.

    При Александре III были постепенно национализированы и железные дороги. Однако по большому счету ничего не изменилось. Серьезной борьбы с коррупцией, как и попыток что-нибудь сделать с бюрократическим аппаратом, власть не предпринимала. Вот, к примеру, дело о злоупотреблениях на Петербургской таможне. Необычность его в том, что в него вляпался А. А. Энгельгардт — тесть самого Победоносцева, являвшегося, по сути, официальным «идеологом» царствования Александра III. Нечистый на руку родственничек наряду с другими чиновниками был уличен в незаконных махинациях, нанесших убыток казне. По велению императора Энгельгардт был отдан на поруки Победоносцеву (под залог в 50 тыс. рублей, которые тот так и не заплатил), а само дело прекратили.

    Крушение царского поезда

    Бывают события, которые словно ярким прожектором высвечивают положение дел в государстве. Таким событием стало крушение царского поезда, везшего императора и его семью из Крыма. Происшествие случилось 17 октября 1888 года у железнодорожной станции Борки Курско — Харьково — Азовской железной дороги, в нескольких десятках километров южнее Харькова. Несколько вагонов буквально разнесло на части. Погиб 21 человек и 37 были ранены, в том числе великая княжна Ксения Александровна, которая получила тяжелую травму и осталась на всю жизнь горбатой. Остальные высокопоставленные пассажиры уцелели.

    При рассказе об этой истории обычно упирают на мужественное поведение царя, который поддерживал рухнувшую крышу вагона, пока выходили остальные. Может, это было, а может, и нет. Что Александр III был мужественным и очень сильным человеком, мы и так знаем. Куда меньше говорят о причинах катастрофы.

    Между тем они отлично известны. Естественно, сразу после катастрофы возникла версия теракта. Это понятно: в 1879 году народовольцы пытались взорвать поезд с Александром II. За расследование крушения царского поезда взялся видный юрист А. Ф. Кони, известный своей честностью и принципиальностью, и довольно быстро выяснилось: ни о каком террористическом акте речь не идет. Зато всплыли такие факты… Никаких террористов и не нужно было!

    Для начала выяснилось, что всё железнодорожное начальство являлось совершенно некомпетентным, начиная с министра путей сообщения, Константина Николаевича Посьета. Это был старик адмирал, который мало того что в железнодорожном транспорте решительно не разбирался, так еще и искренне не понимал, зачем вообще министру что-то знать… Кто и с какой целью пропихнул его на этот пост — неизвестно. Но вообще-то при некомпетентном министре куда удобнее крутить разные дела.

    Но это бы еще ладно. Куда хуже было другое: примерно такой же квалификацией обладали лица, непосредственно отвечавшие за безопасность движения поезда — главный инспектор железных дорог инженер барон Шернваль и его помощник, технический инспектор движения императорских поездов инженер барон Таубе. Они вообще ничего не знали о том, чем занимались. Дело в том, что царский поезд являлся, говоря современным языком, сверхтяжелым составом — его длина составляла 300 метров, тянули его аж два паровоза. Такие составы имеют очень четкие ограничения по скорости движения — иначе они рискуют сойти с рельсов. Так вот, скорость превысили почти вдвое! Почему? Потому что выбились из графика, не хотели получать втык от начальства. Это примерно то же самое, что сегодня самолет Президента отправить в полет в нелетную погоду. Мало того: вагон, находившийся в составе непосредственно перед царским, являлся технически неисправным! Причем это был личный вагон министра путей сообщения. Это уже что-то вообще запредельное.

    Зато господа железнодорожники обладали ярко выраженной лакейской психологией. Например, на двух царских вагонах не было ручных тормозов. Жертвовали безопасностью, чтобы не беспокоить пассажиров тряской. Заметьте — дело-то шло о безопасности главы государства!

    Но это была только одна сторона дела. С самой железной дорогой тоже все оказалось очень плохо. Строили ее частники, акционерная компания, пайщиками которой состояли и многие высокопоставленные харьковские чиновники.

    «Строили дорогу по концессии. Принадлежала она акционерам и была сдана в эксплуатацию раньше запланированных сроков, поскольку правлению это было выгодно. Еще в конце 1870–х годов вокруг нее было столько злоупотреблений, что ее инспектировало несколько правительственных комиссий. Они порекомендовали правительству выкупить дорогу в казну. Предполагалось, что акционеры будут шестьдесят лет получать плату, соответствующую средней годичной прибыли дороги за самые доходные пять лет из последних семи перед выкупом. Понятно, что правление стремилось всячески завысить доходность и делало это, разумеется, за счет урезания расходов на эксплуатацию и ремонт. В 1885 году на дорогу был прислан правительственный инспектор. Поначалу он попытался бороться со злоупотреблениями, временами его отношения с правлением дороги обострялись настолько, что на заседания он ходил с револьвером. Но министерство путей сообщения его почти не под держивало, и Кронеберг сдался».

    Вывод Кони был однозначен: причина катастрофы — «преступное неисполнение всеми своего долга». Он потребовал привлечь к суду не только «стрелочников» (точнее, машинистов), но и высокопоставленных чиновников, и владельцев дороги.

    Высшее общество было в шоке. Как-то не привыкли представители элиты отвечать за свои действия. (Описанная выше история с Маковым произошла позже.) Тоже знакомая ситуация? Однако тут был случай исключительный, так что император согласился и потребовал осудить виновных. Но оказалось, что в российском законодательстве не разработана процедура привлечения министров к суду. Дело было передано в Государственный совет, который попросту наплевал на волю Александра, спустив все на тормозах. Посьет, правда, вылетел с министерского поста, но вскоре оказался на тихой и хлебной должности — в Государственном совете. И Александр III ничего не сделал! Это, кстати, к вопросу о власти монарха. Против касты высшей бюрократии не мог идти даже император, а что из себя представляла эта каста — мы уже видели. Это стоит помнить, когда далее пойдет речь о попытках энтузиастов что-то изменить или исправить.

    И еще одна характерная черта. Посьета и других виновников катастрофы в свете жалели! Как же — пострадали, бедные. А Кони получил стойкую репутацию «красного». Ничего себе — получить репутацию «революционера» за то, что пытался привлечь к ответу людей, чуть было не угробивших царскую семью. Как видим, представителям элиты было решительно на всё наплевать, кроме собственного благополучия.

    А вот в сталинские времена за такое исполнение своих обязанностей товарищей обвиняли во «вредительстве» и отправляли осваивать Колыму. Скажете — Сталин был не прав? Так дальше всё и продолжалось. А уж когда на трон взошел Николай II, началось вообще черт те что.

    И ведь беда была не только в том, что воровали и ничего не понимали в порученном деле. Об этом все знали, на той же железной дороге работало множество инженеров, которые видели, что к чему. А в то время и по Европе, и по России бродили разные революционные призраки. Что ж удивительного, что у многих зарождалась мысль: не пора ли всю власть менять? До основанья, а затем.

    Стоит еще добавить вот что. Примерно в те же самые времена то же самое происходило во Французской империи (именно так называлась страна в период правления императора Наполеона III).[6] Тоже воровали и предавали все, кому не лень. Кончилось это дело в 1870 году позорнейшим разгромом во франко — прусской войне и первой в мире социалистической революцией — Парижской коммуной.

    Глава 2. «Перемен требуют наши сердца»

    Тогда уйди — уйди в побег, А хочешь — ломи ту дверь.

    Не можешь? Что теперь?

    Давай, реви как зверь.

    А. Дворин

    Теперь подойдем к эпохе с другой стороны. Со стороны тех, кто желал радикальных перемен. Движение недовольных зародилось задолго до 1861 года. Однако именно после реформ оно приобрело размах, а впоследствии его участники перешли от разговоров к практической деятельности.

    Революционная субкультура

    Идеологией антиправительственно настроенных граждан было так называемое народничество. У его истоков стояли А. И. Герцен и знаменитый бунтарь — анархист М. А. Бакунин. Это было социалистическое течение, порожденное европейскими революциями 1848 года. В тот год полыхнуло во Франции, Германии, Италии и Австро — Венгрии. Однако широкие массы трудящихся от этих революций не получили ровным счетом ничего. Поэтому Герцен и Бакунин были глубоко разочарованы в Европе. Им стало казаться, что ничего хорошего (с их точки зрения) там произойти не может. Оставалась Россия.

    Идеология народничества сводилась к следующему. У России- де собственный путь, она сможет в своем развитии проскочить мимо капитализма, поскольку подавляющее число населения в ней составляют крестьяне и существует крестьянская община — коллективное землевладение. Народники полагали общину ячейкой будущего социалистического общества. Надо только убрать чуждую народу власть — а дальше всё будет хорошо.

    Эти идеи начали распространяться перед 1861 годом. В те времена радикально настроенная молодежь ожидала, что освобождение крестьян вызовет революцию. Самое смешное, возникновению этих настроений активно способствовали представители противоположного лагеря — «крепостники», противники освобождения крестьян. Они всячески запугивали Александра II перспективой бунта в момент объявления «воли» — и запугали достаточно серьезно. Манифест об освобождении крестьян был подписан 19 февраля. Однако

    «Его держали в секрете две недели только потому, что через неделю, 26 февраля, начиналась масленица. Боялись, что в деревнях пьянство в эти дни вызовет бунты. Даже масленичные балаганы перевели в этом году с Дворцовой площади на Марсово поле, подальше от дворца, из опасения народного восстания. Войскам были даны самые строгие инструкции, каким образом усмирять беспорядки».

    П. А. Кропоткин, революционер

    Однако все прошло, в общем, тихо.

    «Если что-нибудь могло вызвать мятежи, то именно запутанная неопределенность условий, созданная законом. А между тем, кроме двух мест, где были возмущения, да небольших беспорядков, кое — где созданных главным образом непониманием, вся Россия оставалась спокойной — более спокойной, чем когда-либо. С обычным здравым смыслом крестьяне поняли, что крепостному праву положен конец, что пришла воля».

    П. А. Кропоткин

    Я не зря привел высказывания анархиста Кропоткина. Если уж он, жаждавший бури, пишет так, значит, так и было. Однако радикалы, ожидавшие революции, полагали, что не все потеряно. Дело в том, что в 1863 году должны были быть подписаны так называемые уставные грамоты, определявшие размеры отведенной крестьянам земли и взимавшихся за пользование ею повинностей. Полагали, что когда крестьяне осознают условия освобождения (а они на самом деле были очень тяжелыми), то все-таки взбунтуются. В 1861 году была создана организация «Земля и воля», которая объединяла кружки в 14 городах (всего около 300 человек). Однако ничего сделать землевольцы не сумели.

    П. Г. Зайчневский (кстати, сын генерала) в прокламации «Молодая Россия» писал:

    «Когда будет призыв «в топоры», тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда, кто не с нами, тот будет против; кто против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами».

    В 1862 году жандармы повязали лидеров — писателя Н. Г. Чернышевского и критика и публициста Д. И. Писарева. Но что самое главное — и в 1863 году бунта не случилось.

    Кроме того, большое разочарование вызвало поднявшееся в тот же год очередное восстание в Польше. К полякам российские радикалы относились с большим пиететом, как же — «борцы за свободу» Однако выяснилось, что основную движущую силу восстания составляют польские дворяне, которые прежде всего мечтают восстановить свои прежние вольности — то есть безграничную власть над «хлопами».[7] Кстати, царское правительство, осознав это, освободило тамошних крестьян на куда более льготных условиях, нежели в России. После этого ловить повстанцам было нечего. В общем, «Земля и воля» в 1864 году сама собой тихо сошла на нет.

    Тем не менее народническая идеология продолжала распространяться. Александр И, кроме освобождения крестьян, провел некоторые либеральные реформы. Земского и городского самоуправления (именно тогда появились городские думы). Судебную — был отменен суд по сословиям, введен суд присяжных. Реформу образования — Университетский устав 1863 года вводил для высших учебных заведений частичную автономию университетов, а также выборность ректоров и деканов. И кое-что еще.

    Однако радикалам хотелось большего, а точнее — всего и сразу. Правда, некоторое время не было ответа на главный вопрос: «Что делать?» Так что шестидесятые годы — это множество кружков, в которых шли бесконечные споры на тему «как нам обустроить Россию». Некоторое оживление вносили только многочисленные «студенческие истории»: ребята в вузах бузили по любому поводу и без оного.

    Постепенно в добавление к прежним идеологам стали появляться новые. К примеру, Петр Ткачев, который называл свои взгляды «якобинством». Он вполне разделял основной постулат Бакунина, что народ — «коммунист[8] в душе», но полагал, что ему надо подмогнуть с помощью государственного переворота, осуществленного небольшой кучкой заговорщиков. Куда большую роль сыграл Петр Лавров, который полагал, что надо идти в народ и нести туда светлые идеи социализма.

    При этом народнические кружки не делились по «измам». Сторонники всех идеологий уживались на одних и тех же тусовках. Не то чтобы мирно, но все же Н. А. Морозов, впоследствии видный революционер, оценивал эту среду «как студенческое движение протеста».

    К концу шестидесятых народники более всего стали похожи на… молодежную субкультуру. Только, в отличие от хиппи или панков, эта субкультура была резко политизирована. Хотя и теперь такие есть — например, антиглобалисты или скинхеды и антифа.

    Сходство между тем поразительное. Имелся даже такой важный признак современных субкультур, как собственная мода. Тогдашние бунтари носили длинные волосы, щеголяли в косоворотках и шароварах, в грубых сапогах. Наибольшим шиком считалось иметь дырявые сапоги. Плюс — широкополая шляпа. Откуда взялся последний атрибут, понять сложно, наверное — от итальянских революционеров Гарибальди, которые были очень популярны. В холодную погоду к этому добавлялся наброшенный на плечи шотландский плед. Таков был облик «нигилиста». Видок ничего себе — в «Сайгоне»[9] бы оценили.

    Кстати, чаще всего этот термин — «нигилист» — употребляли те, кому субкультура не нравилась. Сами же народники его насмешливо адресовали тем своим товарищам, которые слишком увлекались «прикидом» и громкими речами на публику. А таких, разумеется, было много.

    Имелись у народнической субкультуры и свои «культовые произведения». Самым главным был роман Чернышевского «Что делать?» При всех своих весьма сомнительных литературных достоинствах, книга продержалась в разряде «культовых» более четверти века! Так, она произвела огромное впечатление на семнадцатилетнего В. И. Ульянова, человека совершенно иного поколения.[10] А в шестидесятых — семидесятых годах книгой не просто зачитывались — многие пытались претворить изложенные там идеи в жизнь. К Чернышевскому подверстывался Писарев, который покорял своим отрицанием всяческих авторитетов. А остальные авторы — по вкусу.

    Впечатление народническая литература производила сильное.

    «Места тогдашних социально — революционных изданий, где возвеличивался серый простой народ, как чаша, полная совершенства, как скрытый от всех непосвященных идеал разумности, простоты и справедливости, к которому мы все должны стремиться, казались мне чем-то вроде волшебной сказки».

    Н. А. Морозов

    Главное разделение в этих кружках было на «радикалов» и «либералов». Правда, под вторым словом понималось не то, что впоследствии. Тогда уже имелись либералы в классическом понимании — сторонники демократии западного типа, но их было немного. В среде народников либералами называли тех, кто высказывался против резких движений. Их считали болтунами. Радикалам же хотелось действовать.

    Процесс пошёл

    В 1866 году прозвучали первые выстрелы — Д. В. Каракозов возле Летнего сада стрелял в Александра II — правда, не попал. Точнее, ему помешал находившийся поблизости крестьянин Осип Комиссаров. Каракозов был членом московского кружка Н. А. Ишутина. Кружковцы как раз и пытались претворять в жизнь идеи Чернышевского по созданию кооперативов как островков социализма, однако это сочеталось у них и с идеями «заговора по Ткачеву», а также терроризма. Историки по — разному оценивают серьезность всего этого. В созданных Ишутиным структурах под названием «Организация» и «Ад» слишком уж много «игры в солдатики». Но, как бы то ни было, а слова у Каракозова перешли в дело.

    С этим покушением далеко не все ясно. Вот фрагмент из допроса Каракозова:

    «— Когда и при каких обстоятельствах родилась у вас мысль покуситься на жизнь государя императора? Кто руководил вас совершить это преступление и какие для сего принимались средства?

    — Эта мысль родилась во мне в то время, когда я узнал о существовании партии, желающей произвести переворот в пользу великого князя Константина Николаевича. Обстоятельства, предшествовавшие совершению этого умысла и бывшие одною из главных побудительных причин для совершения преступления, были моя болезнь, тяжело подействовавшая на мое нравственное состояние. Она повела сначала меня к мысли о самоубийстве, а потом, когда представилась цель не умереть даром, а принести этим пользу народу, то придала мне энергии к совершению моего замысла. Что касается до личностей, руководивших мною в совершении этого преступления и употребивших для этого какие-либо средства, то я объявляю, что таких личностей не было: ни Кобылин,[11] ни другие какие-либо личности не делали мне подобных предложений. Кобылин только сообщил мне о существовании этой партии и мысль, что эта партия опирается на такой авторитет и имеет в своих рядах многих влиятельных личностей из числа придворных. Что эта партия имеет прочную организацию в составляющих ее кружках, что партия эта желает блага рабочему народу, так что в этом смысле может назваться народною партиею. Эта мысль была главным руководителем в совершении моего преступления. С достижением политического переворота являлась возможность к улучшению материального благосостояния простого народа, его умственного развития, а чрез то и самой главной моей цели — экономического переворота. О Константиновской партии я узнал во время моего знакомства с Кобылиным от него лично. Об этой партии я писал в письме, которое найдено при мне, моему брату Николаю Андреевичу Ишутину в Москву. Письмо не было отправлено потому, что я боялся, чтобы каким-либо образом не помешали мне в совершении моего замысла. Оставалось же это письмо при мне потому, что я находился в беспокойном состоянии духа и письмо было писано перед совершением преступления. Буква К в письме означает именно ту партию Константиновскую, о которой я сообщал брату. По приезде в Москву я сообщил об этом брату словесно, но брат высказал ту мысль, что это — чистая нелепость, потому что ничего об этом нигде не слышно, и вообще высказал недоверие к существованию подобной партии».

    Теперь пояснения. Константин Николаевич — это брат Александра II, по взглядам куда более последовательный либерал. Именно он осуществлял всю техническую работу по подготовке освобождения крестьян. Во время польского восстания он был наместником царства Польского, где пытался решить вопрос мягкими методами, за что и был отстранен. (На смену ему прислали М. Н. Муравьева, который стал действовать круто.) А Константин Николаевич в 1866 году составил конституционный проект. Считается, что это и породило слухи о готовящемся дворцовом перевороте.

    Что касается болезни, то Каракозов заразился сифилисом, который тогда лечить не умели. Считается, что его слегка переклинило на этой почве. Однако историк Владимир Брюханов полагает, что ишутинцы ненавязчиво подтолкнули Каракозова, в порядке эксперимента. Решили поглядеть, что получится. Кстати, попасть куда-то навскидку из тогдашнего пистолета являлось делом почти безнадежным.

    Как бы то ни было, ишутинцам выстрел Каракозова обошелся дорого. Сам террорист был казнен, его участь разделили и Ишутин «как зачинщик замыслов о цареубийстве и как основатель обществ, действия коих клонились к экономическому перевороту с нарушением прав собственности и ниспровержением государственного устройства». Еще 32 человека были приговорены к разным срокам.

    Но история ишутинцев на этом не закончилась. На обломках его организации появился один из самых известных революционеров — Сергей Нечаев. Прославился он прежде всего «Катехизисом революционера» и тем, что именно его вывел Достоевский в качестве одного из героев в романе «Бесы».

    Начнем с романа. На самом-то деле произведение имеет очень отдаленное отношение к реальности. Если бы революционеры были такими, какими они описаны у Достоевского, то жандармы могли бы спать спокойно. На самом-то деле это были люди покрупнее и куда опасней. Что же касается «Катехизиса», то это интересный документ. Раньше считали, что Нечаев написал его совместно с Бакуниным или что вообще его сочинил один Бакунин. Но теперь авторство Нечаева установлено.

    «1. Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.

    2. Он в глубине своего существа не на словах только, а на деле разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него — враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то только для того, чтобы его вернее разрушить.

    3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказывается от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого, и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.

    4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ее побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него всё, что способствует торжеству революции.

    5. Революционер — человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно — образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует или тайная, или явная, но непрерывная и непримиримая война не на жизнь, а на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки».

    И так далее в том же духе (полностью «Катехизис революционера» приведен в приложении).

    Сегодняшнему человеку этот текст может показаться жутковатым, но тогдашние радикалы находили в нем мрачную романтику. Собственно, все последующие террористы придерживались именно таких взглядов на жизнь. Правда, у революционеров существовал определенный кодекс чести — хотя бы по отношению к своим. Но только не у Нечаева. Свою революционную карьеру он начал, как и многие, со «студенческих историй». Причем всем рассказывал, что якобы был арестован и бежал из Петропавловской крепости.

    «Выбравшись, благодаря счастливой удаче, из промерзлых стен Петропавловской крепости, на зло темной силе, которая меня туда бросила, шлю вам, мои дорогие товарищи, эти строки из чужой земли, на которой не перестану работать во имя великого, связывающего нас дела»

    С. Нечаев, воззвание к петербургским студентам

    Но ему не слишком верили. (Вообще-то за все время существования в крепости тюрьмы оттуда не удалось убежать никому.) Так что выбиться в лидеры Нечаев не сумел. И тогда он двинул за границу. В 1869 году он объявился в Швейцарии, где тогда околачивался Бакунин, посетил в Лондоне и Герцена. Нечаев выдал себя за представителя мощной революционной организации и под это дело сумел получить часть так называемого «бахметьевского фонда».

    История этого фонда интересна сама по себе. Помещик Павел Александрович Бахметьев увлекся социалистическими идеями. Именно он послужил прототипом Рахметова из «Что делать?» Чернышевского, причем таким был и по жизни. Бахметьев спал на гвоздях, занимался прочими экстремальными вариантами самоподготовки. Потом он продал свое поместье и уехал на острова Тихого океана устраивать коммуну, где и пропал (может, его съели?). Но будучи проездом в Европе, он передал Герцену и Н. П. Огареву (еще одному революционеру — теоретику) 20 тысяч франков на революционное движение в России. На тот момент это были приличные деньги. Вот из них Нечаев часть и отхватил. За границей же он написал и издал свой «Катехизис», а также получил от Бакунина мандат от имени мифического «Всемирного революционного союза».

    С деньгами и документом Нечаев вернулся в Москву, где из студентов Петровской сельскохозяйственной академии стал сколачивать организацию «Народная расправа». Общество строилось по принципу, который совсем в другую эпоху применит Борис Савинков — из «пятерок». Организация была типично «вождистской», никаких дискуссий не допускалось. Сам Нечаев писал:

    «Да, конечно, да, иезуиты были самые умные и ловкие люди, подобного общества никогда не существовало. Надобно просто взять и все их правила с начала до конца, да по ним и действовать — переменив цель, конечно».

    Что касается предполагаемой конкретной тактики борьбы, то она так и осталась неизвестной. Против Нечаева выступил студент И. И. Иванов, главный «расправщик» решил воспользоваться случаем и в лучших мафиозных традициях повязать всех кровью — что и было сделано. После чего Нечаев снова исчез за кордоном, а остальных участников убийства повязали. Потом арестовали и других — уже за политику. Всего было привлечено 87 человек — правда, посадили не всех.

    За границей Нечаев умудрился поссориться со всеми эмигрантами. Он упорно стремился стать самым главным, но неизменно нарывался на вопрос: «А ты кто такой?» В 1872 году Швейцария выдала Нечаева России как уголовника. Он получил 20 лет каторги, однако остался сидеть в Петропавловской крепости, где сумел через распропагандированных солдат связаться с «Народной волей» — что вообще-то было непросто. Но тем не менее… Влияние на людей Нечаев имел неслабое.

    «Там же, в Тюмени, догнали нас солдаты петропавловского гарнизона, так называемые нечаевцы, осужденные на поселение за сношения, которые через них вел Нечаев с народовольцами. Помню двоих из них: средних лет, добродушные, они с удивительной любовью говорили о Нечаеве. Он точно околдовал их, так беззаветно преданы были они ему. Ни один из них не горевал о своей участи, напротив, они говорили, что и сейчас готовы за него идти в огонь и воду».

    О. К. Буланова, революционерка

    Умер Нечаев в крепости в 1882 году, в возрасте 35 лет. В итоге он стал символом. Противники революционеров — как консерваторы, так и либералы — тыкали пальцами: видите, до чего доводят революционные увлечения?!

    А вот с радикалами получилось сложнее. Бакунин от Нечаева тоже отмежевался, но вот что касается русских народников — радикалов… По большому счету, их позиция была такая: конечно, Нечаева слегка заносило, но вообще-то это крутой парень. Вот выдержка из переписки двух народников. М. Ф. Мирский пишет П. Е. Щеголеву:

    «Фактически Нечаев был выдающимся революционером, и русское правительство решило уничтожить его во что бы то ни стало. Он обладал каким-то почти магическим даром влиять на окружающих и подчинять своей воле нужных ему лиц. Говорят, что даже Карл Маркс поддался его мистификации и поверил, что Нечаев располагал миллионами революционеров, готовых восстать в нужную минуту. Он не стеснялся в средствах и приемах для достижения своих целей, и за это его даже собирались судить в эмигрантских кругах. Но он попал в равелин и там использовал свои таланты: четырех жандармов он приучил и заставил смотреть на вещи своими глазами, а через жандармов действовать и на караульных солдат, составляя для них популярные брошюры известного направления. Одним словом, Нечаев стал авторитетом в тюрьмах: смотритель его боялся, жандармы и солдаты обожали его и готовы были сделать для него все, чего бы он ни потребовал. Только сношения с внешним миром были невозможны. Нечаев долго жил за границей, затем его выдали, судили и законопатили в секретную тюрьму. За это время все переменилось, прежние связи порвались, а через солдат и жандармов их нельзя было восстановить».

    Тем не менее, ишутинская организация и «Народная расправа» Нечаева оказались отдельными выплесками. До поры до времени народники предпочитали иные методы.

    Походы в народ и обратно

    В начале семидесятых снова стали популярны идеи Петра Лаврова. Радикалы массово двинулись «в народ». Это движение никто не организовывал и никто им не управлял. Многочисленные народнические кружки в лучшем случае снабжали литературой тех, кто двинул в сельскую местность. Поэтому точное количество участвовавших в этом поветрии неизвестно. Полиция впоследствии привлекла более 2500 человек, а ведь поймали далеко не всех. По официальным данным, процессом было охвачено 37 губерний.

    Что же касается целей, то они были весьма туманными.

    «Летом 1874 г. сотни человек двинулись "в народ" с котомками и книгами… "Планы" и "мечтания" были крайне неопределенны. Массу молодежи потянуло в народ именно то, что в сущности тут не было никаких окончательных решений: "посмотреть", "осмотреться", "ощупать почву", вот зачем шли, а дальше? Может быть, делать бунт, может быть, пропагандировать. Между тем, хождение было нечто столь новое, заманчивое, интересное, требовало столько мелких занятий, не утруждающих головы (вроде изучения костюмов, манер мужиков, подделки паспортов и т. д.), требовало стольких лишений физических (которые удовлетворяли нравственно, заставляя думать каждого, что он совершает акт самопожертвования), что наполняло все время, все существо человека».

    Л. А. Тихомиров, революционер, впоследствии раскаявшийся

    Тихомиров очень точно выделяет одну из сторон этого хождения — романтику. Большинство народнической молодежи были выходцами из обеспеченных семей. Как говорится, жить было хорошо, но скучно. В советский период «застоя» такие ребята ходили в горы или ездили автостопом по СССР (я вот сам и ходил, и ездил). А тогда к романтике подверстывалась еще и красивая идея. Интересно, что многие их тех ребят, кто пошел в народ, были уверены, что вскоре им предстоит партизанить — потому что революция вот — вот настанет. Что такое партизанская война, они, разумеется, понятия не имели.

    Подготовлены народники к своему хождению были очень плохо. Точнее, большинство из них было не подготовлено никак. Некоторые, самые умные, пытались изучать какое-нибудь ремесло — правда, особого толка из этого не вышло. Но в основном ребята полагали, что достаточно нацепить крестьянскую одежду и прихватить кое — какую литературу, и всё будет отлично.

    С литературой тоже обстояло не очень. Порой просто тащили агитационные брошюры на социалистической «фене», по этой причине крестьянам непонятные. Иногда прихватывали с собой издания, написанные псевдонародным языком в виде «агитационных сказок». Уровень всего этого был донельзя убогим.

    В редких случаях действовали серьезнее. Н. А. Морозов,[12] будущий идеолог терроризма, в своих воспоминаниях описывает некоего Иванчина — Писарева, мелкого помещика, который в своем имении создал своеобразную народническую «базу». Этот товарищ хоть имел некоторое представление о народе. Большинство же просто перло напролом в белый свет.

    Результатом стал, естественно, полный пшик. Понятно ведь, что надеть крестьянскую одежду не значит замаскироваться под представителя народа. Но даже если удавалось «закосить под пейзанина»… Оказалось, что народа-то товарищи народники и не знают! Выяснилось, к примеру, что в крестьянской среде молодого неженатого парня никто попросту и слушать не станет. Яйца курицу не учат. Кстати, молодым и неженатым в деревне не было слова и на мирском сходе — тогдашнем аналоге общего собрания. А вот к мастеровым, то есть рабочим, отношение было иное.

    Между тем народники мало того что сами к рабочим относились подозрительно — полагали их «испорченными городом», — но с чего-то решили, что и крестьяне их тоже не уважают. Между тем дело обстояло с точностью до наоборот.

    Были и другие «открытия». Так, народники полагали, что ни в коем случае нельзя затрагивать вопросов веры — дескать, крестьяне религиозны, это их оскорбит. А выяснилось, что мужички очень любят потолковать о вере, причем проявляют при этом большую терпимость. К примеру, Морозов был совершенно огорошен, когда старообрядцы, с которыми он познакомился, ему сказали: дескать, на станции телеграфист работает, он говорит, что Бога нет, вот ведь как интересно. А человек он хороший. Морозов-то считал старообрядцев упертыми фанатиками.

    С царем же получилось наоборот. Народники полагали, что на селе царя не любят, а оказалось — крестьяне не любили помещиков, ненавидели местное начальство, а вот к царю относились хорошо. Да и вообще, народников слушали по принципу: «не любо — не слушай, а врать не мешай», что пламенную молодежь изрядно раздражало. Во многих воспоминаниях (а написали их народники огромное количество) встречаются сетования: дескать, необразованный человек не способен логически воспринимать идеи. Хотя дело-то было в том, что идеи являлись бредом собачьим. Тем более, пришлым невесть откуда людям в деревне и сейчас не слишком-то доверяют, а уж тогда.

    В общем, с враждебностью крестьян народники не сталкивались. Они столкнулись с полнейшим равнодушием, и это их задевало куда больше.

    На данные факты стоит обратить внимание сторонникам теории заговоров. Сколько нужно иметь подготовленных агентов — то есть умеющих войти в доверие, знающих, что и как говорить — чтобы поднять «с нуля» хотя бы один уезд? Тут никакие масоны не справятся, не говоря уже об иностранных разведках.

    Тем более что полиция неплохо отслеживала ситуацию — благо в сельской местности это сделать гораздо проще, чем в большом городе. В деревне каждый новый человек на виду. За народниками началась охота, и ходоки в народ обычно заканчивали так, как это изображено на картине Репина «Арест пропагандиста».

    Рассматривая события из сегодняшнего времени, понятно, что полиции вообще не стоило бы вмешиваться в эти турпоходы. А еще было бы лучше — изымать наиболее упертых «буревестников» и не трогать остальных. Но тогдашние жандармы играть в такие игры просто не умели.

    А народники оказались упертыми ребятами. Неудача с хождением в народ их не обескуражила. Они решили, что просто надо делать все более организованно и грамотно. Уже в 1874 году возникла «Всероссийская социально — революционная организация», которая в 1876 году переродилась во вторую серию «Земли и воли».

    Тут уже начались игры в конспирацию, а соответственно вводилась дисциплина. До этого-то ни о какой дисциплине у народников речь не шла, каждый делал, что хотел — а тут пошли иные дела. Так что Нечаев просто немного опередил время.

    Организация уже имела свои регулярные печатные издания — «Земля и воля» и «Листок Земли и воли». С народническими изданиями связан любопытный эпизод. Как землевольцы, так и впоследствии террористы — народовольцы строго соблюдали закон об обязательном экземпляре[13] — несмотря на то, что их издания были нелегальными. Они кидали свои листки в почтовый ящик возле входа в Публичную библиотеку или присылали по почте. Поэтому все издания землевольцев и народовольцев сохранились, на радость историкам, в отличие от творчества более поздних революционных групп.

    …Первоначально ребята из «Земли и воли» выступали за «второе хождение в народ». С учетом ошибок, предполагалось осесть на конкретном месте, занявшись каким-нибудь подходящим делом — став учителями, врачами, фельдшерами, кузнецами (знали бы они, сколько надо учиться на кузнеца!) — кем получится. Словом, ассимилироваться. Кое-кто даже начал это осуществлять — но ничего особо путного тоже не вышло. Слишком уж ребята торопились. Это вам не большевики, которые годы терпеливо ждали своего часа. Снова пошли аресты, итогом которых стал знаменитый «процесс 193–х» (1877 год), названный так по количеству обвиняемых. Процесс наделал много шуму, однако 90 обвиняемых были оправданы и лишь 28 приговорены к каторге. Правда, 80 человек из оправданных были высланы в административном порядке. У каждого губернатора имелось такое право.

    Но еще раньше началось расхождение между «пропагандистами» и «бунтарями». Вот как излагает это В. Н. Фигнер, активная участница событий:

    «…До конца 76 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались и большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед»,[14] другие исповедывали революционный катехизис Бакунина. И те, и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью — деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы, в случае стихийного или подготовленного организацией движения, проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй, и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но когда в народе скопилось много горючего материала, маленькая искра легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьянина таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах».

    В 1877 году бунтари попытались поднять в Чигиринском уезде Киевской губернии крестьянское восстание. Ребята разобрались в ситуации и поняли, что социалистическими лозунгами крестьян не проймешь. В ход пошла легенда — дескать, царь — батюшка не в состоянии справиться с дворянами и чиновниками, а потому составил «Высочайшую тайную грамоту», в которой призывал крестьян создавать тайные общества («Тайную дружину») — с целью последующего восстания и отъема всей земли у помещиков.

    Вот такая постановка вопроса была крестьянам очень даже понятна. В принципе, это развитие идей Пугачева, разве что без самозванства. Так или иначе, «Тайная дружина» насчитывала 2000 членов!

    Разумеется, заговорщики «спалились» — иначе и быть не могло. Впрочем, совершенно не обязательно, что записавшиеся в «дружину» на самом деле выступили бы. Говорить о восстании и восставать — это, знаете ли, две большие разницы. Но впечатление на власти они произвели. Сажать стали больше, сажать стали веселей.

    Часть землевольцев, в основном, группировавшихся на юге страны, пришли к выводу, что все эти затеи с хождением в народ бессмысленны. К этому подверстывалась обида на власти: нас сажают, гады такие! Это типичная двойная мораль революционеров всех времен и народов: дескать, мы боремся за правое дело, поэтому нам все позволено. А вот власти, которые нас за это гно- бят, — злодеи и вообще гады.

    «Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне. Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий в деревне, а равно для того, чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы.

    То недовольство, которое теперь выражается глухим ропотом народа, вспыхнет в местностях, где оно наиболее остро чувствуется, и затем широко разольется повсеместно. Нужен лишь толчок, чтобы все поднялось».

    А. Соловьев, впоследствии террорист

    Странно, не правда ли? Романтики вдруг превращаются в убийц. Но это не такой уж редкий случай. К примеру, лидеры ультралевой западногерманской террористической организации RAF («Фракция Красной армии»), хорошо пострелявшей и по- взрывавшей в 70–80 годы XX века, вышли вообще из пацифистского движения! Так или иначе, на юге решили перейти к другим методам. Впрочем, стрельба уже началась.

    Глава 3. Огонь на поражение

    Революционеры начали стрелять и бросать бомбы. Жандармы стали их активно вылавливать. А между террористами и спецслужбами появились уже совершенно запредельные персонажи…

    «Хватит трепаться, наш козырь — террор!»[15]

    «Первые кровавые дела начались за год или за два до наступления настоящего террора. То были пока отдельные факты, без всякого серьезного политического значения; но они ясно доказывали, что усилия правительства начали уже приносить свои плоды и что "млеко любви" социалистов прошлого поколения превращалось мало — помалу в желчь ненависти. Вытекая из чувства мести, нападения направлялись вначале на ближайших врагов — шпионов, и в разных частях России их было убито около полудюжины».

    С. М. Кравчинский, литератор и террорист

    Землевольцы не сразу перешли к терроризму. Для начала они потренировались на «внутренних врагах» — внедренных агентах жандармов. Первой такой «ликвидацией» явилось убийство полицейского агента Тавлеева, произошедшее 5 сентября 1876 года в Одессе. После дела имела место такая вот мирная супружеская беседа:

    «Прийдя однажды домой очень поздно ночью, Юрковский сказал мне: "Ну, Галя, я убийца. Я только что убил шпиона Тавлеева и это мне было легче сделать, чем убить собаку.

    О Тавлееве знаю лишь, что убийство было совершено в саду близ ресторана "Мартена", в котором группа молодежи пела в это время "Дубинушку", и этим отвлекала внимание властей, чем и воспользовались террористы. Сад находился тогда на углу улиц Бассейной и Водопроводной, против теперешней станции "Чумка". Кроме Юрковского в этом деле участвовал еще Попко».

    Это пишет революционерка А. А. Алексеева. Видный террорист Ф. Н. Юрковский был ее мужем. Семейный подряд, так сказать.

    И пошло — поехало. За доказательствами того, что заподозренный человек — «шпион» (так тогда называли жандармских агентов), революционеры особо не гонялись. Могли шлепнуть по одному подозрению. Но самое главное — ребята перешагнули через кровь. Дальше уже было проще.

    24 января 1878 года случилось покушение, имевшее далеко идущие последствия. Террористка Вера Засулич тяжело ранила петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. Причиной было то, что Трепов приказал высечь революционера Боголюбова, сидевшего в тот момент в «предварилке» на Шпалерной улице. Вообще-то телесные наказания были запрещены законом, вот Засулич и решила, так сказать, отомстить.

    Но более всего интересно здесь то, что суд присяжных Засулич оправдал! Хотя доказательства были несомненны, а за такие развлечения по российским законам светило 15–20 лет каторги. Однако адвокат П. А. Александров сумел в своей речи разжалобить присяжных, поведав историю в стиле мелодраматического сериала о бедной Верочке Засулич.

    Публика была в восторге. Военный министр Д. А. Милютин свидетельствовал: «…Весьма многие… даже большинство, и в том числе многие дамы высшего общества и сановники… пришли в восторг от оправдательного решения суда».

    Последствия этого дела были двойными. Террористы ощутили, что «общество» — за них. Что, разумеется, грело душу после всех провалов с хождением в народ. С другой стороны, именно после дела Засулич власть стала понимать, что с обществом творится что-то не то и с либерализмом пора кончать.

    Интересно, что сама Вера Засулич в терроре и в народничестве вообще очень скоро разочаровалась и впоследствии примкнула к марксистам.

    Дальше пошло уже легко. Были убиты агент полиции А. Г. Никонов, жандармский полковник Г. Э. Гейкин. Степняк — Кравчинский (тот, чьи слова стоят в эпиграфе) убил кинжалом петербургского шефа жандармов Н. А. Мезенцева. 9 февраля 1879 г. в Харькове был убит генерал — губернатор Д. Н. Кропоткин… В общем, землевольцы не скучали.

    По пути была выработана и идеология терроризма.

    «Политическое убийство — это прежде всего акт мести. Только отомстив за погубленных товарищей, революционная организация'может прямо взглянуть в глаза своим врагам; только тогда она становится цельной, нераздельной силой; только тогда она поднимается на ту нравственную высоту, которая необходима деятелю свободы для того, чтобы увлечь за собою массы. Политическое убийство — это единственное средство самозащиты при настоящих условиях и один из лучших агитационных приемов.

    Нанося удар в самый центр правительственной организации, оно со страшной силой заставляет содрогаться всю систему. Как электрическим током, мгновенно разносится этот удар по всему государству и производит неурядицу во всех его функциях. Когда приверженцев свободы было мало, они всегда замыкались в тайные общества. Эта тайна давала им громадную силу. Она давала горсти смелых людей возможность бороться с миллионами организованных, но явных врагов. «В подземных ходах пещер сплачивались они в те несокрушимые общины "святых безумцев", с которыми не могли совладать ни дикое варварство этого мира, ни маститая цивилизация другого». Но когда к этой тайне присоединяется политическое убийство как систематический прием борьбы, — такие люди делаются действительно страшными для врагов. Последние должны будут каждую минуту дрожать за свою жизнь, не зная, откуда и когда придет к ним месть. Политическое убийство — это осуществление революции в настоящем. "Неведомая никому" подпольная сила вызывает на свой суд высокопоставленных преступников, постановляет им смертные приговоры — и сильные мира чувствуют, что почва теряется под ними, как они с высоты своего могущества валятся в какую- то мрачную, неведомую пропасть… С кем бороться? Против кого защищаться? На ком выместить свою бешеную ярость? Миллионы штыков, миллионы рабов ждут одного приказания, одного движения руки… По одному жесту они готовы задушить, уничтожить целые тысячи своих собственных собратьев… Но на кого направить эту страшную своей дисциплиной, созданную веками все развращающих усилий государства силу? Кругом никого. Неизвестно, откуда явилась карающая рука и, совершив казнь, исчезла туда же, откуда пришла — в никому неведомую область. Кругом снова тихо и спокойно. Только порою труп убитого свидетельствует о недавней катастрофе. Враги чувствуют, как самое существование их становится невозможным, они чувствуют свое бессилие среди своего всемогущества. Политическое убийство — это самое страшное оружие для наших врагов, оружие, против которого не помогают им ни грозные армии, ни легионы шпионов. Вот почему враги так боятся его. Вот почему 3–4 удачных политических убийства заставили наше правительство вводить военные законы, увеличивать жандармские дивизионы, расставлять казаков по улицам, назначать урядников по деревням — одним словом, выкидывать такие salto mortale самодержавия, к каким не принудили его ни годы пропаганды, ни века недовольства во всей России, ни волнения молодежи, ни проклятия тысяч жертв, замученных и на каторге и в ссылке… Вот почему мы признаем политическое убийство за одно из главных средств борьбы с деспотизмом».

    Листок «Земли и воли» № 2–3. 22 марта 1879 г.

    Но этот цирк нравился не всем. К примеру, против террористических методов выступал будущий видный марксист Г. В. Плеханов.

    «Положение дел был таково, что надо было отказаться или от террора, или от агитации в народе. Террористы поняли это и потому отказались от агитации».

    Особенно резко он выступал против идеи убийства императора.

    «Единственная перемена, которую можно с достоверностью предвидеть после удачи вашей самой главной акции, это вставка трех палочек вместо двух при имени "Александр"».

    Впрочем, скорее всего, Плеханов просто не очень хотел в Сибирь, а еще меньше — на эшафот. Он, кстати, за всю свою долгую и весьма насыщенную жизнь так ни разу и не попался в лапы властей.

    Так или иначе, но в 1879 году «Земля и воля» перестала существовать. Она раскололась на террористическую «Народную волю» и пропагандистский «Черный передел». Последний ничем себя не проявил. В следующем году Плеханов уехал за границу, где увлекся марксизмом. А народовольцы занялись увлекательным делом — охотой на Александра II.

    Охота на императора

    26 августа 1879 г. на очередном заседании Исполнительный комитет «Народной воли» официально вынес смертный приговор Александру II. Хотя два покушения имели место еще до этого, да и до создания «Народной воли».

    О Каракозове я уже упоминал. А 2 апреля 1878 г. Александр Соловьев открыл огонь по Александру II, когда тот прогуливался по Дворцовой площади. Соловьев готовился к убийству серьезнее, чем Каракозов, — долгое время ходил в тир. Тем не менее, он выпустил шесть пуль из револьвера и не попал. Правда, император тоже не растерялся — бросился бежать зигзагами, так что террористу постоянно приходилось менять прицел.

    Кстати, о тогдашних револьверах. Мне кажется, что расцвет терроризма в начале века связан, кроме прочего, и с тем, что появились пистолеты и револьверы, из которых можно вообще куда- то попасть. Как после появления штурмовых винтовок (так называются современные автоматы) по всему миру расцвело партизанское движение.

    «Земле и воле» Соловьев сочувствовал, хотя членом организации не являлся. Он работал кузнецом в одном из «долговременных» поселений народников (а вообще-то по профессии был учителем). О его планах никто из товарищей ничего не знал.

    Но это были спонтанные акты. После «приговора» же дело пошло всерьез. На смену револьверам пришел нитроглицерин.

    Возникает вопрос: а чего все-таки народовольцы хотели добиться? Вообще-то терроризм преследует одну из двух целей или их сочетание. Первая вытекает непосредственно из названия метода («террор» в переводе с древнегреческого — «страх»). Противника стараются запугать, рассчитывая, что он, сильно испугавшись, предпримет некие действия, выгодные террористам.

    Вторая цель гораздо позже получила название «теории приводного моторчика». Часто большой мощный мотор запускают с помощью маленького, задача которого — дать первоначальный импульс. Вот и террористы полагали (да и полагают): мы начнем, покажем пример, а дальше уж дело пойдет само собой. Идея не такая наивная, как кажется. Как мы увидим дальше, эсерам это вполне удалось…

    Что касается «Народной воли», то в их действиях прослеживаются оба мотива. В листовке Исполнительного комитета «Народной воли» за ноябрь 1879 года приговор царю обосновывается так:

    «Александр II — главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств. 14 казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении… Если б Александр И… отказавшись от власти, передал ее всенародному Учредительному собранию… тогда только мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления».

    По сути, это обыкновенный шантаж: дескать, уходи от власти и останешься жив. Другое дело, что Александр II был отнюдь не трусом (он в одиночку ходил на медведя). Да и кто бы ему позволил передать власть Учредительному собранию? На дворе стоял 1879 год, а не 1917–й. Монархисты были в большой силе. Они бы, пожалуй, выскажи император такое намерение, первыми бы его шлепнули…

    Но все-таки народовольцы больше рассчитывали стать «приводным моторчиком». Ведь убийство императора первоначально не являлось единственной целью «Народной воли», одновременно они пытались вести и революционную агитацию. Революционеры уже шли напрямую к крестьянам, теперь они решили действовать через рабочих. По их мнению, рабочие являлись всего лишь теми же крестьянами, пошедшими в город на подработку (в этом на тот момент была доля истины). Так вот, народовольцы полагали: мы разагитируем рабочих, а они уже понесут наши светлые идеи в деревни.

    С этим ничего не вышло, если не считать того, что небольшое количество рабочих удалось привлечь к «работе». Среди них был и будущая «звезда», Степан Халтурин — по происхождению крестьянин, по профессии столяр — краснодеревщик (заметим, специальность очень денежная).

    Сил у народовольцев было мало, и они в конце концов сосредоточились на убийстве императора. И, как часто бывает, средство превратилось в цель. Царя надо убить. И всё тут. А что дальше — разберемся.

    Кстати, кроме охоты за императором, народовольцы провели «экспроприацию» (хотя этот термин был тогда не в ходу). Они сделали подкоп под Херсонский банк и увели оттуда два миллиона рублей. Правда, полиция быстро нашла деньги.

    Вообще народовольцы очень увлекались земляными работами. Они произвели три попытки подорвать царский поезд, для чего рыли подкопы под пути и закладывали туда динамит. Взрывчатка тогда была так себе, да и по квалификации террористы уступали Илье Старинову[16]. Один раз взрыв таки сумели устроить — 19 ноября 1879 года. Правда, подорвался не царский поезд, а состав с придворными, который шел первым. Погибших и особо пострадавших не было — что, кстати, продемонстрировало авантюрность подобных затей. Даже крушение поезда отнюдь не гарантирует, что нужный человек погибнет. Все-таки поезд — не самолет.

    Позже устроили и подкоп под Малой Садовой, по которой Александр II ездил в Михайловский манеж. Все это требовало огромных трудовых затрат (да и денежных тоже) с минимальными шансами на успех.

    Особняком стоит покушение Степана Халтурина, пытавшегося взорвать императора прямо в Зимнем дворце. Тут что интересно? А то, что охрана царя была ниже всякой критики. Халтурин устроился столяром во дворец, хотя в это время находился в розыске! (Он уже достаточно потрудился на ниве революции.) Мало того: он умудрился протащить во дворец около 8 пудов (128 кг) нитроглицерина (разумеется, частями). Это обстоятельство позволяет некоторым историкам выдвигать различные конспирологические версии. Называют имена тех, кто будто бы направлял террористов, в том числе и наследника — будущего Александра III или чиновников, которые стояли за ним. Какой в этом смысл? Александр II был женат вторым браком на графине Екатерине Михайловне Долгоруковой и собирался ее короновать. После этого их сын Георгий Александрович являлся бы наследником престола. Но ведь имелся цесаревич Александр Александрович, который в этой ситуации оказывался ни при чем. То есть, имелся повод для гражданской войны. Такой расклад очень многим не нравился. Можно рассматривать и подобную экстравагантную версию.

    Но на самом-то деле всё обстояло куда проще. В Зимнем дворце творился форменный бардак, особенно в отсутствие царя. Многочисленный персонал устраивал в служебных помещениях дворца пьянки с приятелями и девицами «со стороны». Дело доходило до того, что иные подгулявшие товарищи просто шли во дворец к знакомым переночевать, чтобы не тащиться домой! Куда уж дальше.

    Взрыв прогремел 5 февраля 1880 года. Комната Халтурина находилась под царской столовой, что облегчило ему задачу. Принц Александр Гессенский так вспоминал об этом террористическом акте: «Пол поднялся, словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха и динамита. В обеденном зале прямо на накрытый стол рухнула люстра».

    Описывая эти события, обычно заостряют внимание на том, что Александр II задержался и взрыв застал его в коридоре, на подходе к столовой. Но это не слишком важно. Дело в том, что мастерская (она же жилая комната) Халтурина находилась в подвале, а столовая — на втором этаже. Так что силы взрыва все равно не хватило — в полу образовалась всего лишь трещина. Зато убило 11 человек солдат Лейб — гвардии Финляндского полка, которые находились в караулке на первом этаже, под столовой. Кстати, после этого теракта все перекрытия между первым и вторым[17] этажом блиндировали — положили стальные листы.

    Развязка наступила 1 марта 1881 года. Готовя это покушение, террористы предпочли более простой вариант — поставили метателей бомб. Это, конечно, тоже требовало подготовки — надо было отследить маршруты и время передвижения царя. Тем временем жандармы начали наступать народовольцам на пятки — так, был арестован один из лидеров «Народной воли», Андрей Желябов. Но террористы все-таки успели.

    На этот раз все получилось. Во многом опять же оказалась виновата бездарная организация охраны.

    К. П. Победоносцев так прокомментировал события:

    «Желябов был уже арестован; на Малой Садовой сильно подозревался подкоп… Раздался первый взрыв… Что же делают охранители? Один хватает и тащит злодея, другой подбегает к государю сказать, что злодей пойман. Им не пришло в голову, что подобные покушения не ограничиваются одним метательным снарядом и что поэтому первым делом надобно удалить от государя всех посторонних. Так поступил агент, сопровождавший Наполеона, после взрыва орсиньевской[18] бомбы».

    Именно таким образом поступают теперь все телохранители. А ведь опыт имелся и тогда — Победносцев, никогда не служивший ни в армии, ни в полиции, оценил всё правильно. А то, что на Александра II идет охота, знали все. Но тогдашним чинам так и не пришло в голову проработать с охранниками действия в случае попытки покушения. Ну не было тогда среди жандармов профессионалов!

    Итак, своей цели народовольцы добились.

    Отступление. Миф о конституции

    Существует стойкий миф, что террористы помешали Александру II дать народу конституцию. Он, дескать, чуть ли не в тот же день собирался подписать соответствующий Указ. Это стало общим местом. Только вот почему-то никто и нигде не приводит положений этой несостоявшейся конституции. Почему, бы это? Да потому, что никакой конституции не было!

    Вообще-то речь идет о так называемом «проекте Лорис — Меликова». Граф М. Т. Лорис — Меликов, министр внутренних дел, был сторонником проведения некоторых либеральных реформ. В чем же заключался этот проект?

    Да всего лишь в том, что при обсуждении некоторых законопроектов допускалось участие небольшого числа выборных от земств и крупных городов. При этом как принятие законов, так и законодательная инициатива оставались монополией правительства. Да и к каким законопроектам привлекать «общественность», а к каким — нет, решал царь. К конституции, то есть к основному закону, которому должен подчиняться и император, это не имеет никакого отношения!

    Другое дело, что вокруг этого проекта поднялся невероятный шум. Романтично настроенные либералы называли его «первым шагом к конституции». Ну хотелось людям в это верить! Либералам вторили сторонники абсолютной царской власти — им проект как раз сильно не нравился, а слово «конституция» в их устах было ругательным. Хотя, повторяю, никаких оснований для таких заявлений не было. Проект Лорис — Меликова — это обычная политическая игра, попытка немного «выпустить пар».

    Как водится, в результате поднявшегося шума уже никто ничего не понимал. А совсем в иные времена умеренные либералы, во время полемики с революционерами, раскрутили этот миф: дескать, если бы не бомбисты, мы жили бы при конституционной монархии.

    Заговор жандарма

    После убийства Александра II соответствующие службы бросились отлавливать народовольцев, благо те при подготовке теракта очень наследили. Практически все причастные к акции вскоре оказались за решеткой. Тем не менее, «Народная воля» отнюдь не была разгромлена.

    Исполнительный комитет смог осуществить в марте 1882 года убийство военного прокурора генерала В. С. Стрельникова, имевшего особые полномочия для борьбы с революционным движением в южнороссийских губерниях. Особого смысла в этом не было, кроме демонстрации: мы живы!

    Хотя на самом деле организация находилась в очень странном положении. Она была в значительной степени обескровлена многочисленными арестами и к тому же оказалась в изоляции. Многие из тех, кто сочувствовал революционерам, отвернулись от них после убийства императора. Не очень понятно, о чем они думали раньше — своих планов террористы не скрывали. Еще интереснее вышло с «народными массами». Мало того, что никакого всплеска революционной активности не произошло (да и не могло произойти) — в народе стали ходить упорные слухи, что Александра убили «баре», потому что, дескать, царь — батюшка хотел отобрать у них всю землю и раздать крестьянам. На улицах студентам могли элементарно набить морду. Тем не менее, «Народная воля» внушала страх. Она стала своего рода «черным мифом».

    Надо сказать, что полицейский сыск в 70–80–е годы работал в России отвратительно. О политической полиции будет отдельная глава, пока же стоит отметить, что кроме общего непрофессионализма добавились еще и инициативы Лорис — Меликова, который различными реорганизациями развалил и то, что имелось. Поэтому никто не знал, сколько всего имеется народовольцев и что они еще могут устроить. Дело дошло до того, что коронация Александра III в Москве откладывалась более двух лет из-за боязни нового покушения. А ведь некоронованный монарх является, так сказать, не совсем законным.

    Директор Департамента полиции В. К. Плеве через арестованных народовольцев зондировал почву: на каких условиях исполнительный комитет согласился бы не возобновлять террор на время коронации? То есть кое — каких успехов народовольцы добились. С террористами собирались вести переговоры! Но тут всё пошло прахом.

    Главную роль в крахе «Народной воли» сыграл один из революционеров, Сергей Дегаев.

    Этот человек был артиллерийским офицером в чине штабс-капитана. Из полка его вытурили за неблагонадежность, то есть за увлечение революционными идеями. Некоторое время он являлся студентом Института путей сообщения. (Интересно, что этот институт практически не был затронут революционными настроениями.) Уже тогда Дегаев вступил в организацию «Народная воля», в 1882 году он попал в «святая святых» — в исполнительный комитет, а туда кого попало не брали. Дегаев не имел непосредственного отношения к террору, но занимался устройством типографий, на чем и погорел — в 1882 году его арестовали в Одессе.

    Дегаев тут же сдал всех, кого знал, — а знал он много и многих. Товарищи по борьбе описывали его как человека трусоватого, но тогда непонятно, зачем он вообще играл в подобные игры, потому как был очень способным человеком (что и доказал впоследствии). Выпускник Института путей сообщения мог рассчитывать на очень хорошую карьеру и солидный заработок. Но чужая душа — потемки.

    Показания Дегаева сыграли очень важную роль, и не только потому, что он выдал множество людей. Стало понятно, что «Народная воля» совсем не так страшна, как кажется. Жандармский подполковник Г. П. Судейкин предлагает Дегаеву стать тайным агентом. Тот соглашается.

    С. П. Дегаев, прошение, 10 февраля 1883 г.:

    «Начальнику Санкт — Петербургского охранного отделения, его благородию господину Г. П. Судейкину от потомственного дворянина, штабс — капитана в отставке Дегаева Сергея Петровича, 1857 года рождения, прошение. Покорнейше прошу, Ваше благородие, дать распоряжение о зачислении меня на службу в Санкт- Петербургское охранное отделение с окладом 300 рублей в месяц».

    Народовольцу устраивают фиктивный побег. И вот тут начинается самое интересное. Дело в том, что Судейкин не просто хотел внедрить своего человека в среду террористов. У него были куда более обширные планы — такие, что оторопь берет даже современного человека.

    Но для начала стоит остановиться на личности подполковника Георгия Порфирьевича Судейкина. В жандармы он подался сразу же после окончания кадетского корпуса — что было совершенно нетипично. Эта служба в России, в том числе и в офицерской среде, не пользовалась особой популярностью. Но Судейкин был сыскарь по призванию.

    «Судейкин был выдающаяся из общего уровня личность, он нес жандармскую службу не по обязанности, а по убеждению, по охоте. Война с нигилистами была для него нечто вроде охоты со всеми сопровождающими ее впечатлениями. Борьба в искусстве и ловкости, риск, удовольствие от удачи — все это имело большое значение в поисках Судейкина и поисках, сопровождающихся за последнее время чрезмерным успехом».(А. А. Половцев, член Государственного совета) Судейкин работал очень эффективно. Служа в жандармском управлении Киева, в 1879 году он раскрыл местную организацию «Народной воли». Именно раскрыл, а не арестовал отдельных членов, как это тогда обычно делали. Неудивительно, что в 1881 году он оказался в столице, возглавив Санкт — Петербургское охранное отделение, а кроме того, стал доверенным лицом министра внутренних дел Д. А. Толстого и директора департамента государственной полиции В. К. Плеве. В 1882 году он занял пост инспектора тайной полиции. Эту должность создали специально под него — Судейкин оказался первым и последним инспектором.

    Методы у начальника спецслужбы были очень своеобразные. Вот его мнение об обязанностях тайного агента:

    «Полицейский агент должен быть готов выполнять две главные функции. Первая — информационная: проникать на все собрания революционеров, выявлять их конспиративные квартиры, стремиться быть полностью в курсе деятельности революционных организаций и отдельных революционеров и систематически правдиво информировать обо всем этом охранное отделение. Вторая — активная: проникнув в революционные организации, подстрекать к осуществлению крайних мер, желательно откровенно анархистского порядка, как-то бунт, когда бы разбивались и разграблялись магазины и торговые склады, поджигались дома жителей, открывалась беспорядочная стрельба по представителям полиции, бросались бомбы, и т. п».

    С точки зрения эффективности — всё верно. Пусть революционеры сами нарываются на серьезные статьи, а заодно и возбуждают ненависть населения. Другой вопрос: способствует ли такая деятельность искоренению терроризма или его росту? Однако Судейкину было на столь тонкие материи глубоко наплевать. Его интересовали две вещи: сам процесс охоты и личная карьера.

    Народоволец М. Р. Попов вспоминал слова Судейкина: «Я, господа, не идеалист и на все смотрю с точки зрения выгоды. Располагай русская революционная партия такими же средствами для вознаграждения, я так же верно служил бы ей».

    А вот с карьерой у подполковника было как-то не очень. Точнее, даже не так: ведь должность, которую он занимал в 32 года, в государстве с устоявшейся бюрократической системой — это очень даже неплохо. Но вот ему казалось мало.

    «Нужно заметить, что отношения выскочки — сыщика к верхним правительственным сферам вообще не отличались особенным дружелюбием. Он и пугал их, и внушал им отвращение. Судейкин — плебей; он происхождения дворянского, но из семьи бедной, совершенно захудалой. Образование получил самое скудное, а воспитание и того хуже. Его невежество, не прикрытое никаким светским лоском, его казарменные манеры, самый, наконец, род службы, на которой он прославился, все шокировало верхние сферы и заставляло их с отвращением отталкивать от себя мысль, что этот человек может когда-нибудь сделаться "особой". А, между тем, перспектива казалась неизбежной. В сравнении с массой наших государственных людей, Судейкин производил впечатление блестящего таланта».

    Л. А. Тихомиров

    В чем-то Тихомиров — народоволец, а после консервативный журналист — прав. В Российской империи аристократическая кастовость была очень сильна. К началу XX столетия стало полегче, но в 80–е годы XIX века она цвела и пахла. Так, должность, начальника столичного охранного отделения была полковничья — а Судейкин полковника так и не получил. В стране, где Табель о рангах определяла[19] чуть ли не всё, это было очень обидно. В любом случае, у Судейкина мог развиться на эту тему комплекс — ведь он был о себе чрезвычайно высокого мнения, полагая себя не только сыскарем, но и государственным деятелем.

    «Ему, которого не хотели выпустить из роли сыщика, постоянно мерещился портфель министра внутренних дел, роль всероссийского диктатора, державшего в своих ежовых рукавицах бездарного и слабого царя».

    Л. А. Тихомиров

    Александр III был совсем не бездарным, и тем более — не слабым человеком. Но Судейкин мог так считать. И вот на этой почве Судейкин стал строить очень интересные планы. Он рассчитывал с помощью Дегаева создать подконтрольную себе группу террористов. А дальше.

    «Он думал поручить Дегаеву под рукой сформировать отряд террористов, совершенно законспирированный от тайной полиции; сам же хотел затем к чему-нибудь придраться и выйти в отставку. В одном из моментов, когда он уже почти решался начать свою фантастическую игру, Судейкин думал мотивировать отставку прямо бестолковостью начальства, при которой он де не в состоянии добросовестно исполнять свой долг; в другой такой момент Судейкин хотел устроить фиктивное покушение на свою жизнь, причем должен был получить рану и выйти в отставку по болезни. Как бы то ни было, немедленно по удалении Судейкина Дегаев должен был начать решительные действия: убить гр. Толстого, великого князя Владимира и совершить еще несколько более мелких террористических актов. При таком возрождении террора — понятно, ужас должен был охватить царя; необходимость Судейкина, при удалении которого революционеры немедленно подняли голову — должна была стать очевидной, и к нему обязательно должны были обратиться, как к единственному спасителю. И тут уже Судейкин мог запросить, чего душе угодно, тем более что со смертью Толстого — сходит со сцены единственный способный человек, а место министра внутренних дел остается вакантным».

    Л. А. Тихомиров

    О том же свидетельствует и Н. П. Маклецова (Дегаева), сестра революционера — агента:

    «Сергей начал рассказывать. Оказалось, что он еще раньше был знаком с Судейкиным в Петербурге… Но в Одессе, после своего ареста, Сергей немало был удивлен, увидев во время допроса своего старого жандармского знакомца. Потом оказалось, что Судейкин нарочно приехал из Петербурга для допроса Сергея. Он остался с Сергеем наедине и начал убеждать его не губить себя понапрасну, а лучше переменить тактику и к той же цели идти другими, более верными путями. Сергей говорил мне тогда, что Судейкин показался ему скорее революционером, чем жандармом, так как откровенно признавал полную негодность существующего строя и необходимость его коренной ломки; но при этом он добавлял, что "революционная партия борется негодными средствами и только понапрасну истощает свои силы". "Вы сами знаете, — прибавил Судейкин, — как слаба теперь партия: с каждым днем она теряет все более и более своих талантливых членов; вот и вы погибнете, а с вашим умом и способностями до чего вы могли бы дойти, если бы решились — действовать не против правительства, а с ним заодно!" Сергей рассказал, что Судейкин развил ему подробный план захвата власти соединенными силами революционной партии и его, Судейкина. "Правительство, с одной стороны, будет запугано удачными покушениями, которые я помогу вам устроить, а с другой — я сумею кого следует убедить в своей необходимости и представлю вас, как своего помощника, Государю, там уже вы сами будете действовать».

    Если кого-то не убедили эти цитаты, вот вполне официальный документ.

    Из обвинительного акта: «По плану Судейкина, Дегаев должен был выстрелить Судейкину в левую руку во время прогулки его в Петровском парке и скрыться на лошади, приготовленной заранее самим же Судейкиным; а во время болезни последнего от этой раны должно было последовать, согласно замыслу Судейкина и Дегаева, убийство министра внутренних дел, графа Толстого».

    ' Но из этого ничего не вышло. Революционеры вычислили, что Дегаев — стукачок… Некоторые историки полагают, что им в этом кто-то помог. Ведь Плеве мог иметь и собственных людишек — и прознать про наполеоновские планы Судейкина. В общем, Дегаеву революционеры сделали предложение, от которого невозможно отказаться, — либо он сам порешит Судейкина, либо порешат его. Пришлось Дегаеву идти на дело. В результате 16 декабря 1883 года Судейкин был убит Дегаевым и еще двумя народовольцами.

    Н. П. Маклецова (Дегаева):

    «Решив заманить Судейкина для того, чтобы убить его, Сергей сообщил ему, что в такой-то день ожидает к себе на квартиру барыню из провинции с очень важными документами. Судейкин и раньше бывал у Сергея, поэтому не было ничего странного в том, что Сергей просил его присутствовать лично при свидании с приезжей из провинции. Между тем, Сергей спрятал у себя на квартире двух террористов, а сам должен был встретить Судейкина и подать знак к нападению выстрелом. Судейкин явился с племянником. "А где же ваша барыня, Сергей Петрович?" спросил он Сергея. Сергей что-то отвечал ему и повел в заднюю комнату. Когда они сели у стола, Сергей выхватил револьвер и выстрелом ранил Судейкина. "Дегаев! Что вы делаете?!" — закричал тот и бросился в переднюю, где в то время уже убивали его племянника. Сергей вместе с другими участниками бил Судейкина во время борьбы в ватерклозете… Затем, так как дело было кончено, он надел пальто и медленно спустился по лестнице. В ушах у него все время стоял страшный крик Судейкина, но на лице, вероятно, не отражались ни ужас, ни растерянность, так как, когда ему пришлось проходить мимо швейцара, тот, по обыкновению, встал, поклонился ему и пропустил мимо, не заметив в нем ничего особенного».

    Что касается Дегаева, народовольцы сдержали слово. Он был изгнан из партии, причем ему сообщили: если он попытается снова лезть в политику, может сразу заказывать гроб. Но Дегаев в политику больше не рвался. Он уехал в Северо — Американские Соединенные Штаты (так тогда называлась эта страна), где, начав с чернорабочего, в итоге выбился в профессоры математики. Конечно, тогдашние САСШ — это не нынешние США, да и профессор там означает всего лишь «преподаватель». Но все же… Кстати, за океаном Дегаев даже дома никогда не говорил по — русски и не вспоминал о России.

    Как видим, Азеф не был первым. За двадцать лет до него у полицейских чинов уже был опыт разных странных игр…

    Продолжение следует

    К 1884 году «Народная воля» была ликвидирована. Одной из причин ее гибели стало то, что стремясь пополнить ряды, революционеры вербовали кого попало. Особо усердствовала Вера Фигнер, которая абсолютно не разбиралась в людях.

    «Затем наступил, конечно, поголовный арест деятелей, и вся эта дрянь, навербованная Фигнер, перетрусила, начала выдавать друг друга. Позорнее всех вел себя Коган, так что за чистосердечным раскаянием выпущен даже на поруки. Тогда он удрал за границу и, очутившись в безопасности, немедленно написал в Одессу прокурору крайне дерзкое письмо, полное выражения возвышенных революционных чувств. Говорят, оно очень позабавило прокурора: «Вишь, мерзавец, какой храбрый стал»

    Л. А. Тихомиров

    Кстати, судил народовольцев — как, впрочем, и народников на «процессе 193–х», — такой орган как Особое присутствие Правительствующего сената. Состояло оно из шести сенаторов (председателя — первоприсутствующего и пяти членов), а также трех сословных представителей (предводителя дворянства, городского головы и волостного старшины). И никаких присяжных. А теперь угадайте с трех раз, откуда большевики взяли идею «особых троек»?

    Тем временем среди либеральной части народников стала популярна «теория малых дел». Предполагалось идти во врачи, учителя, создавать народные библиотеки, бороться с недобросовестным земским начальством. Словом, каждому делать, что он может, чтобы «облегчить участь народа». Ничего опасного для власти.

    Но в том-то и беда, что разнокалиберное начальство очень подозрительно относилась ко всем подобным инициативам и всячески им мешало. Между тем, хоть террористы и были ликвидированы, но субкультуру, на которой они выросли, ликвидировать не удалось. Да это и невозможно сделать полицейскими методами.

    Приведу пример из иной эпохи и иной страны. В 70–80–х годах прошлого века в Западной Германии существовала леворадикальная террористическая организация RAF («Фракция Красной армии»). Так вот: ее деятелей немецкие спецслужбы вычищали четыре раза! Но на месте арестованных появлялись новые борцы. Последний террористический акт группа совершила аж в 1991 году.

    Хотя ликвидировать эту субкультуру добросовестно пытались. Но Судейкина уже не было, а систему политического сыска так и не сумели создать. Так что народнические кружки продолжали функционировать — они просуществовали до нового подъема революционного движения в девяностых годах.

    Жандармы же, в основном, вели «огонь по площадям». К примеру, все знали, что студенты склонны к бунтарству. Вот у самых активных и проводили время от времени профилактические обыски. (Отсюда, кстати, и миф о «вездесущей охранке».) Иногда что- то и находили, кого-то отправляли в ссылку, еще чаще вышибали из университетов, а порой и из гимназий. Но, как известно, самые горластые — далеко не всегда самые опасные.

    Именно с начала 80–х годов любой лоботряс, которого выгнали из университета или гимназии, намекал, что вышибли его «за политику».

    Время от времени эта среда снова давала выплеск. Самым ярким примером является дело «Террористической фракции Народной воли». Оно известно прежде всего благодаря тому, что одним из организаторов «фракции» был старший брат будущего «вождя мирового пролетариата» Александр Ульянов.

    Самое интересное, что студент третьего курса факультета естественных наук Петербургского университета Александр Ульянов к народникам не принадлежал. Он не являлся даже сторонником «теории малых дел». Скорее, он относился к появившейся еще в конце семидесятых категории молодых людей, которые полагали, что каждый должен честно делать свое дело на своем месте. Ульянов хотел быть ученым — естественником[20] — хотя, как тогда было принято, осуждал «деспотизм» и все такое прочее. Но это было обычной вещью, вроде того, как в семидесятые годы XX века рассказывать в курилке анекдоты про Брежнева. Правда, Ульянов добросовестно штудировал Карла Маркса — однако в восьмидесятые годы это был не путь к революции, а, скорее, путь от нее. Тем более, народники данного автора люто не любили.

    Но все изменила в общем-то дурацкая история, так называемая «добролюбовская демонстрация», очень похожая на недавние «марши несогласных». 17 ноября 1886 года около полутора тысяч студентов подошли к Волкову кладбищу. Поводом было 25–летие смерти критика и публициста Н. А. Добролюбова, еще одной культовой фигуры народников. Среди студентов был и Александр Ульянов. Полиция блокировала подходы, потому как все понимали, что говорить станут совсем не о литературе.

    Демонстранты были настроены агрессивно, и полиция решила не обострять ситуацию. Группе студентов разрешили пройти к могиле и возложить венок. Но собравшимся такой исход событий показался скучным. Слегка помитинговав, они с песнями двинулись к Казанскому собору — то есть через половину города (Волковское кладбище тогда было глухой окраиной).

    Далеко студенты не ушли. На Лиговке дорогу перегородили казаки, которые окружили толпу. В те времена у полиции не было транспорта, в который можно «упаковать» большое количество задержанных, так что «фильтрацию» начали на месте. А тут еще пошел дождь. В общем, было неприятно. В итоге около 40 человек выслали из столицы.

    На следующий день в университете появилась выполненная на гектографе листовка:

    «У нас на памяти немало других таких же фактов, где правительство ясно показывало свою враждебность самым общекультурным стремлениям общества… Грубой силе, на которую опирается правительство, мы противопоставим тоже силу, но силу организованную и объединенную сознанием своей духовной солидарности».

    После этого случая что-то в мозгу Александра Ульянова перемкнуло. В самом конце 1886 года по инициативе студентов Петра Шевырева и Ореста Говорухина начинает складываться ядро «Террористической фракции партии "Народная воля"» — и Ульянов к ней присоединяется. То есть для того чтобы перейти от аполитичности к крайним революционным взглядам, ему хватило двух месяцев. Так тоже бывает.

    Неизвестно, чем эта террористическая затея кончилась бы без него. Попыток реанимировать «Народную волю» было много, но обычно всё завершалось, не начавшись. Но, видимо, выдающиеся организаторские способности являлись в семье Ульяновых фамильной чертой, так что Александр быстро выбился в лидеры. Интересно, что среди людей, причастных к организации, был будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский, а его старший брат Бронислав играл очень активную роль.

    Именно Ульянов написал программу — в которой, кстати, очень хорошо заметно, что автор читал Маркса (программа приводится в Приложении). О терроре же сказано так:

    «Признавая главное значение террора как средства вынуждения у правительства уступок[21] путем систематической его дезорганизации, мы нисколько не умаляем и других его полезных сторон. Он поднимает революционный дух народа; дает непрерывное доказательство возможности борьбы, подрывая обаяние правительственной силы; он действует сильно пропагандистским образом на массы. Поэтому мы считаем полезной не только террористическую борьбу с центральным правительством, но и местные террористические протесты против административного гнета.»

    Кроме того, именно Ульянов изготовил нитроглицерин для бомб — благо естественник (то есть и химик тоже).

    Зря Александр Ульянов связался с народниками. Конспирация у них была просто аховая. Вот как охранное отделение вышло на новую группу. Из обзора деятельности департамента полиции с 1 марта 1881 по 20 октября 1894 года:

    «В конце января 1887 года в Департаменте Полиции была получена агентурным путем копия письма из Петербурга от неизвестного лица в Харьков студенту Университета Ивану Никитину. В этом письме автор сообщал свой взгляд на значение террора в революционной деятельности и выражался настолько решительно, что установление его личности стало особым делом. С этой целью от студента Никитина было потребовано объяснение об авторе письма, и Никитин назвал студента С. Петербургского университета Пахомия Андреюшкина. По получении этих сведений в конце февраля за Андреюшкиным, уже ранее замеченным в сношениях с политически неблагонадежными лицами, было установлено непрерывное наблюдение».

    Ну, а дальнейшее уже было делом техники. Теракт собирались совершить 1 марта 1887 года на Невском проспекте, когда Александр III поедет в Петропавловскую крепость на панихиду по отцу. Там троих бомбистов — В. Осипанова, П. Андреюшкина и В. Генералова — уже ждали и тут же повязали. Разумеется, выйти на остальных оказалось нетрудно. В результате были повешены непосредственные исполнители, а также Александр Ульянов и Петр Шевырев. Остальные поехали на каторгу.

    А субкультура осталась. Бороться с ней продолжали без ума. На бездарность полиции жаловался даже товарищ (заместитель) обер — прокурора Сената Н. А. Хвостов, которого уж точно нельзя назвать либералом: «Аресты делаются зря, забирает, кто хочет. Если бы кто захотел нарочно избрать такой способ действий, который может создать и для будущего запас горючего материала, то лучше трудно придумать».

    Глава 4. Подморозка без разморозки

    После разгрома «Народной воли» российские власти оказались в очень странной ситуации. С одной стороны, требовалось модернизировать страну. Это было нужно хотя бы затем, чтобы наладить выпуск современного оружия. С другой — не хотелось ничего менять, потому как попытки перемен привели к страшноватым результатам. В итоге Александр III решил «подморозить» страну — то есть остановить на время реформы, чтобы вытравить революционный дух. Беда оказалось в том, что «подморозить» державу можно только на время. А выхода из ситуации так и не нашли.

    «Совиные крыла» Победоносцева

    «Победоносцев над Россией Простер совиные крыла».

    Александр Блок

    «Народ ищет наверху, у власти, защиты от неправды и насилий и стремится там найти нравственный авторитет в лице лучших людей, представителей правды, разума и нравственности. Благо народу, когда есть у него такие люди в числе его правителей, судей, духовных пастырей и учителей возрастающего поколения. Горе народу, когда в верхних, властных слоях общества, не находит он нравственного примера и руководства: тогда и народ поникает духом и развращается».

    К. П. Победоносцев

    Прежде чем рассказывать о «контрреформах» Александра III, нельзя пройти мимо человека, который считается чуть ли не «серым кардиналом» той эпохи.

    Начнем с начала. Победоносцев Константин Петрович. По образованию — правовед, то есть юрист. Профессор Московского университета. Участвовал в подготовке реформ Александра II, но впоследствии перешел на консервативные позиции. В апреле 1880 года был назначен обер — прокурором Святейшего синода, 28 октября того же года — членом Комитета министров. Последнее являлось повышением статуса не только Победоносцева, но и органа, который он возглавлял.

    Итак, Константин Петрович стал очень большим человеком. Особенно его роль усилилась при Александре III. Он оказал огромное влияние на императора, да и на его преемника, Николая II — тоже.

    Так кто он был и в чем заключались его взгляды? Интеллигенция Победоносцева ненавидела — и не только либеральная. Вот что писал о нем Константин Леонтьев, совсем не революционер:

    «Человек он очень полезный: но как? Он, как мороз, препятствует дальнейшему гниению, но расти при нем ничего не будет. Он не только не творец, но даже не реакционер, не восстановитель, не реставратор, он только консерватор в самом тесном смысле слова: мороз, я говорю, сторож, бездушная гробница, старая "невинная" девушка и больше ничего!!»

    Победоносцев не оставался в долгу.

    «Невежественный журнальный писака вдруг становится известным литератором и публицистом; посредственный стряпчий получает значение пресловутого оратора; шарлатан науки является ученым профессором; недоучившийся, неопытный юноша становится прокурором, судьею, правителем, составителем законодательных проектов; былинка, вчера только поднявшаяся из земли, становится на место крепкого дерева… Все это мнимые, дутые ценности, а они возникают у нас ежедневно во множестве на житейском рынке, и владельцы их носятся с ними точь — в-точь как биржевики со своими раздутыми акциями».

    Но давайте посмотрим, кто был на самом деле Победоносцев. Он отнюдь не являлся эдаким представителем либеральной мифологии, «тупым консерватором» — то есть тем, кто полагает, что в стране всё отлично и разве только надо побольше сажать. На самом-то деле Победоносцев видел кризис власти. К примеру, он очень резко протестовал простив того, что представители элиты внедрялись в разные коммерческие предприятия. Именно благодаря ему развалилось дело с уже упоминавшимися элеваторами.

    Но, по большому счету, поделать-то ничего Победоносцев не мог. Его всесилие несколько преувеличено. К примеру, весь период своей государственной деятельности Константин Петрович яростно протестовал против того, чтобы в воскресенье работали кабаки. Он, будучи сторонником народной нравственности, справедливо полагал, что в воскресенье очень много людей идет не в церковь, а в упомянутые заведения. И что? А ничего он сделать не смог! «Пьяный рубль» был нужен государству. Дело доходило до того, что созданные Победоносцевым «Общества трезвости» Министерство финансов загнало чуть ли не в подполье бюрократическими рогатками.

    Так чего все-таки хотел Победоносцев? Какие у него были идеи?

    Его называли «консервативным народником». То есть он тоже полагал, что у России особая судьба. И тоже, как и народники, верил в крестьянство. Но если революционеры полагали, что крестьяне готовы чуть ли не завтра перейти к социализму, то Победоносцев считал, что они преданы царю — батюшке, живут эдакой патриархальной семьей и что самое главное — не допускать туда растленных идей. Вот Победоносцев и старался их не допустить. Так, он был сторонником церковно — приходских школ, в противовес светским школам.

    «Для блага народного необходимо, чтобы повсюду, поблизости от него и именно около приходской церкви, была первоначальная школа грамотности, в неразрывной связи с учением Закона Божия и церковного пения, облагораживающего всякую простую душу. Православный русский человек мечтает о том времени, когда вся Россия по приходам покроется сетью таких школ, когда каждый приход будет считать такую школу своею и заботиться об ней посредством приходского попечительства и повсюду образуются при церквах хоры церковного пения».

    Письмо Александру III от 28 марта 1883 г.

    Заметим, кстати, это выражение — «простая душа». Все эти народолюбцы, как справа, так и слева, не могли никак научиться видеть представителей народа равными себе. Они упорно считали народ эдакими детьми.

    Позиция Победоносцева была такая: светское образование — бессистемное, а в церковно — приходских школах дается не только образование, но и нравственное воспитание. Беда была в том, что Победоносцев не видел, как это на деле происходит. А происходило плохо. У Церкви просто — напросто не имелось достаточного количества подготовленных учителей.

    Чтобы понять, о чем речь идет, стоит отвлечься и вспомнить недавние события. Когда в телеэфире и Интернет — сообществе стоял дикий шум про введение в школах основ православной культуры, за истошными воплями не заметили главного. Как признались сами деятели Церкви, они не в состоянии подготовить столько учителей. Тогда кто должен преподавать? Те, кто раньше преподавал марксизм — ленинизм? Лучший способ плодить сатанистов. В описываемые времена с учителями церковно — приходских школ дело обстояло ничуть не лучше.

    Что еще? Победоносцев протестовал против высшего женского образования — ему казалось, что это разрушает традиционную семью. Но в те времена этот предрассудок разделяли многие, так что ничего особо «реакционного» в этих взглядах не было.

    И, наконец, стоит упомянуть о его борьбе со Львом Толстым. Победоносцев потребовал запретить книги Толстого «Крейцерова соната» и «Воскресение» как безнравственные. Их запретили — что было, конечно, полной глупостью. Обер — прокурор Синода не понимал простой вещи: запрещенные книги известного автора по определению становятся бестселлерами.

    По поводу Толстого стоит слегка отвлечься и рассказать интересную историю. Правда, она случилась позже — но все равно интересно, тем более, что когда она произошла, заправлял идеологией тот же Победоносцев. Это было первое дело жандармского офицера, впоследствии генерала, начальника охраны императора А. Спиридовича. Оно касалось тогдашних «самиздатчиков» — группа господ развлекалась нелегальным изданием запрещенных книг Льва Толстого. Они выпустили «Крейцерову сонату» и кое-что еще из толстовской публицистики. Напомню, что философские взгляды позднего Толстого являются анархо — коммунизмом. Правда, в отличие от большинства анархистов, он был сторонником исключительно мирных методов, нот тогда уже отлично знали своеобразную психологию революционеров, которые из написанного воспринимают только то, что им близко. А что не близко — пропускают мимо. В общем, ребятам конкретно корячился срок. По тогдашним законам за нелегальное издание книг можно было получить года три, а то и пять.

    Все было просто и понятно. Но Спиридович, по причине молодого энтузиазма, решил раскопать дело до конца. И всплыл очень интересный факт: «самиздатчики» ездили в Ясную Поляну к его сиятельству графу и именно от него получали рукописи. Лев Толстой прекрасно знал, что передает свои произведения для нелегального издания. То есть, по логике, следовало привлекать к ответственности и его. Но! Существовало негласное распоряжение — Толстого не трогать!

    Чтобы понять ситуацию, давайте переведем ее «на советские деньги». Представим — семидесятые годы XX века. Александр Солженицын сидит не в Вермонте, а в Переделкино. Там он пишет «Архипелаг ГУЛАГ» и передает главы диссидентам для опубликования. Те печатают, КГБ их сажает по 70–й[22] статье — а Солженицын продолжает писать дальше.

    Диковатая ситуация, правильно? Вот и в случае с Толстым Спиридович решил: надо или сажать всех, или не сажать никого. Как говорится: или туда или сюда. Но дотянуться до Толстого у него руки были коротки. Так что он спустил дело на тормозах, и «самиздатчиков» отпустили с Богом.

    Но вернемся к Победоносцеву. Читая его статьи (а он был очень неплохим публицистом), обнаруживаешь поразительное сходство Константина Петровича с его полными антиподами — анархистами. И ведь что интересно — порой они критиковали одни и те же явления.

    К примеру, западную демократию.

    «В день окончательного выбора лишь немногие подают голоса свои сознательно: это отдельные влиятельные избиратели, коих стоило уговаривать поодиночке. Большинство, т. е. масса избирателей дает свой голос стадным обычаем, за одного из кандидатов, выставленных комитетом. На билетах пишется то имя, которое всего громче натвержено и звенело в ущах у всех в последнее время. Никто почти не знает человека, не дает себе отчета ни о характере его, ни о способностях, ни о направлении: выбирают потому, что много наслышаны об его имени.

    Энтузиасты демократии уверяют себя, что народ может проявлять свою волю в делах государственных: это пустая теория, — на деле же мы видим, что народное собрание способно только принимать — по увлечению — мнение, выраженное одним человеком или некоторым числом людей; например, мнение известного предводителя партии, известного местного деятеля, или организованной ассоциации, или, наконец, — безразличное мнение того или другого влиятельного органа печати. Таким образом, процедура решения превращается в игру, совершающуюся на громадной арене множества голов и голосов; чем их более принимается в счет, тем более эта игра запутывается, тем более зависит от случайных и беспорядочных побуждений.

    В экономической сфере преобладает система кредита. Кредит в наше время стал могущественным орудием для создания новых ценностей; но это средство сделалось доступно каждому, и при относительной легкости его употребления далеко не все создаваемые ценности получают действительное значение и служат для производительных целей: большею частью создаются ценности мнимые, дутые, для удовлетворения случайных и временных интересов, с расчетом на внезапное обогащение. Вследствие того успех каждого предприятия не в той мере, как бывало прежде, зависит от личной деятельности, от способности, энергии и знания предпринимателя: в общественной и экономической среде около дела образовалось великое множество невидимых течений, неуловимых случайностей, которых нельзя предвидеть и обойти».

    Любой анархист подпишется под этими словами. Я проверял. Заслал данную цитату на анархистские форумы и предложил угадать автора. Мне перечислили и Александра Бакунина, и Петра Кропоткина, и Бенджамина Таккера, и всех иных анархистских мыслителей.

    Но главное даже не это. Как Победоносцева, так и Бакунина очень интересно читать там, где они обличают пороки существующей системы. Верно ведь излагают. Но возникает вопрос: а что вы предлагаете взамен? И вот тут Победоносцев (как и анархисты) мало что может сказать. В общем-то, Константин Петрович очень близок к Достоевскому, тем более, они являлись друзьями. Выход из тупика он видит в религии, точнее — в религиозно — нравственном воспитании народа. Может, это и правильно, но на практике реализация данной идеи оказалась безнадежным делом. Главной надеждой Победоносцева являлись церковно — приходские школы, и в этом он достиг больших успехов. К концу царствования Александра II в России числилось 273 церковно — приходских школы с 13 035 учащимися, в 1902 году имелось 43 696 таких школ с 1 782 883 учащимися. Прекрасно, но… Люди, учившиеся в этих школах, почему-то не прониклись ни любовью к монархии, ни моралью и нравственностью. В 1905–1907 годах они с увлечением жгли поместья, продолжили это занятие в 1917 году, потом взяли винтовки и шашки, сели на коней — и мало никому не показалось. Так что деятельность Победоносцева закончилась полным провалом. Хотя он вызывает уважение: Константин Петрович сделал, что мог. Не удалось? Да наверное, никому бы не удалось.

    Ставка на паразитов

    Итак, Александр III всеми силами пытался остановить накатывающийся революционный хаос. Но для этого необходима опора в обществе. После выстрелов Веры Засулич выяснилось, что на «прогрессивную общественность» рассчитывать бесполезно. Эти господа и товарищи сочувствовали революционерам. И тут вспомнили про дворян.

    Высочайший манифест 1881 года

    «Объявляем всем верным Нашим подданным: Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленного Родителя Нашего мученическою кончиной, а на Нас возложить Священный долг Самодержавного Правления.

    Повинуясь воле Провидения и Закону наследия Государственного, Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса, пред Лицем Всевышнего Бога, веруя, что предопределив Нам дело Власти в столь тяжкое и многотрудное время, Он не оставит нас Своею Всесильною помощью. Веруем также, что горячие молитвы благочестивого народа, во всем свете известного любовию и преданностью своим Государям, привлекут благословение Божие на Нас и на предлежащий Нам труд Правления.

    В Бозе почивший Родитель Наш, прияв от Бога Самодержавную власть на благо вверенного Ему народа, пребыл верен до смерти принятому Им обету и кровию запечатлел великое Свое служение. Не столько строгими велениями власти, сколько благостью ее и кротостью совершил Он величайшее дело Своего Царствования — освобождение крепостных крестьян, успев привлечь к содействию в том и дворян — владельцев, всегда послушных гласу добра и чести; утвердил в Царстве Суд, и подданных Своих, коих всех без различия соделал он навсегда свободными, призвал к распоряжению делами местного управления и общественного хозяйства. Да будет память Его благословенна вовеки!

    Низкое и злодейское убийство Русского Государя, посреди верного народа, готового положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, — есть дело страшное, позорное, неслыханное в России, и омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом.

    Но посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений.

    Да ободрятся же пораженные смущением и ужасом сердца верных Наших подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской Власти. Под сению Ее и в неразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великие смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющего судьбы ее.

    Посвящая Себя великому Нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, — к утверждению веры и нравственности, — к доброму воспитанию детей, — к истреблению неправды и хищения, — к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ее, Возлюбленным Нашим Родителем.

    Дан в С. — Петербурге, в 29–й день Апреля, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят первое, Царствования же Нашего в первое».

    Александр III всегда не любил отцовские начинания. В особенности то, что более всего бросалось в глаза, — чудовищное засилье бюрократии и детское желание сделать все «как на Западе». К сожалению, он пошел по простейшему пути — от противного. Император попытался найти силу, альтернативную бюрократической гидре. Но тут он пошел по кругу — решил опереться на дворянство.

    «Ваши предки создали Россию, но они нашими руками ее создали», — заявил царю граф Толстой. Это не писатель, это другой граф, министр внутренних дел.

    Казалось бы — всё верно. Ведь кто такие дворяне? Подобное сословие существовало во всех обществах, независимо от разницы культур и веры. Европейские рыцари, турецкие мамелюки, японские самураи.

    Эти люди имели большие привилегии. Взамен они должны были защищать Родину или хотя бы работать на благо страны на гражданской службе. Но, как всегда бывает, привилегированное сословие захотело меньше работать и больше получать. В России в допетровскую эпоху поместья давались отнюдь не в частную собственность, а в пользование — за службу. Если дворянин не являлся на «верстку», ежегодный смотр, где он должен был предстать «конным и оружным», да еще в сопровождении нескольких снаряженных бойцов, то поместье могли и отобрать. Петр Великий закрепил за дворянами поместья в собственность. Но при нем и служба стала — пожизненной. Не один раз в год являться на «верстку», а постоянно служить. Куда государь прикажет — туда и иди. А с несогласными Петр Алексеевич разбирался очень сурово.

    Потом началась эпоха дворцовых переворотов. Суть ее: господа дворяне хотели получить как можно больше вольностей и как можно меньше обязанностей. Петр III в 1762 году подписал «Манифест о вольности дворянства», который позже подтвердила Екатерина II. А что она могла сделать, если ее права на престол были очень сомнительны — она и взошла-то на него в результате дворянского заговора.

    В итоге дворяне оказались в очень хорошем положении. Они могли ничего не делать, но все равно имели поместья, а при них крепостных крестьян, которые должны были работать на барина. Именно во времена матушки — Екатерины рухнул «общественный договор». То есть раньше крестьяне понимали: мы работаем, вы служите. Всё честно. Но если вы не служите, почему мы должны на вас работать? Напомню, что именно при Екатерине разразилось восстание Пугачева.

    Освобождение крестьян добавило еще проблем. Большинство помещиков выжить в новые времена не сумели. Нет, имелись хозяйства в Новороссии,[23] где складывалось нормальное крупнохозяйственное производство. Именно эти люди экспортировали хлеб в Европу, откуда сложилась байка, что «Россия кормила Запад». Но большинство русских помещиков стали стремительно разоряться. Тут еще добавился закон 1871 года о всеобщей воинской повинности. Стало совсем плохо — служить-то все-таки надо было.

    Вот с таким дворянством имел дело Александр III — и получил именно то, что мог получить. Чего потребовали господа дворяне?

    Освобождения от воинской повинности; экономической поддержки сословия (предоставления дешевого кредита); обеспечения привилегированного положения дворянства в сфере образования (устройство для дворянских детей особых при гимназиях пансионов и принятие в закрытые привилегированные учебные заведения исключительно одних дворянских детей); меры по затруднению доступа в дворянство выходцев из других социальных слоев.

    Что тут можно сказать? Нормальная психология паразитов. Дайте, дайте, дайте! За что? Потому что мы такие.

    И все требования были выполнены. От обязательной военной службы дворян освободили. Дворянские гимназии создали. 3 июня 1885 года был открыт Дворянский земельный банк, задачей которого стало поддерживать разорявшееся в условиях капитализма помещичье землевладение. Этот банк отличался очень льготными условиями кредитов и просто ангельским терпением по отношению к неплательщикам.

    Самым глупым эпизодом был нашумевший «закон о кухаркиных детях». 1 июля 1887 года министр просвещения Российской империи граф И. Д. Делянов сделал доклад. В нем были такие слова:

    «Проникаясь мыслью Вашего Величества, я счел нужным посоветоваться с означенными выше лицами, за исключением находящегося ныне в отсутствии действительного тайного советника графа Толстого, и мы, ввиду замечания Вашего Величества, предположили, что независимо от возвышения платы за учение, было бы, по крайней мере, нужно разъяснить началь- ствам гимназий и прогимназий, чтобы они принимали в эти учебные заведения только таких детей, которые находятся на попечении лиц, представляющих достаточное ручательство в правильном над ними домашнем надзоре и в предоставлении им необходимого для учебных занятий удобства. Таким образом, при неуклонном соблюдении этого правила гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию. С тем вместе, не находя полезным облегчать на казенные средства приготовление детей в гимназии и прогимназии, совещание высказало, что было бы необходимо закрыть приготовительные при них классы, прекратив ныне же прием в оные. На приведение сей последней меры в исполнение уже последовало, по всеподданнейшему докладу моему 11 апреля, предварительное высочайшее Вашего Императорского Величества соизволение.

    Если Ваше Величество соизволит окончательно одобрить вышеизложенные предположения, то теперь предстоит только войти в Комитет министров с представлением:

    1) об ограничении известным процентом приема в гимназии и прогимназии детей евреев, к которым может быть с пользою применена и предположенная особою комиссией под председательством статс — секретаря графа Палена мера о недопущении в гимназии и прогимназии детей евреев из низших сословий, и.

    2) о предоставлении министру народного просвещения, в изменение ст. 129 устава университетов 23 августа 1884 г., права определять плату за слушание лекций, не стесняясь ныне установленной 50–рублевой нормой».

    То есть получалось, что людям «из простых» был закрыт доступ к высшему образованию — и это в то время, когда страна остро нуждалась в образованных людях! Ну вот имели эти господа хоть какие-то мозги? Куда пошли умные и способные ребята из «низов»? Правильно — в революционеры. Иван Каляев, Иосиф Сталин, Климент Ворошилов, Иван Бабушкин, Григорий Котов- ский, Нестор Махно… А куда им было ещё податься?

    И ведь как отблагодарили дворяне власть, которая снова дала им привилегии за счет остальных? В феврале 1917 года императора не поддержал никто! Наоборот, господа дворяне, опережая друг друга, кинулись присягать Временному правительству. Я вот не люблю слова «быдло», но к русскому дворянству оно очень хорошо подходит.

    Глава 5. Люди из темноты

    В 90–х годах в общественной жизни появились люди, о которых раньше никто и понятия не имел. Они были совершенно неизвестными фигурами, о которых никто ничего не знал: кто они такие, как живут и чего хотят?

    Речь идет о рабочих. Разумеется, они не сгрузились с летающей тарелки, они жили в той же России. Но дело в том, что рабочий класс в это время стремительно рос. В промышленности 40 % (!) всех российских предприятий, существовавших к началу XX века, были построены в 90–е годы. Только на Юге к двум металлургическим заводам, основанным в 70–е годы, прибавились за 80–90–е годы еще пятнадцать. И что самое главное — количество переросло в качество. Начались «трудовые конфликты». И вот тут-то на рабочих обратили внимание все.

    Неизвестные

    Тут надо пояснить: а почему нарождающийся рабочий класс остался без внимания как властей, так и революционеров? Дело в идеологии. Она, как это ни смешно, в «рабочем вопросе» у всех противников полностью совпадала. Народники плохо относились к капитализму и, соответственно — к большим заводам и фабрикам. Их идеалом были маленькие мастерские. В таких мастерских невозможно сделать паровоз? Так кого это волновало.

    Народники холили и лелеяли идею общины, которая, дескать, готова к социализму. Соответственно, рабочих они воспринимали как заблудших овец. Пошли, мол, ребята подработать — так они и вернутся к себе в деревню.

    Власть воспринимала рабочих так же. Разумеется, их не интересовали социалистические идеи. Надежда была на то, что в крестьянской среде живет неистребимая любовь к батюшке — царю.

    Особый журнал Комитета министров от 28 и 31 января 1905 года констатировал, что причиной конфликтов «служил существовавший тогда взгляд на существо рабочего вопроса в России, будто условия фабричной жизни у нас и на Западе совершенно между собой различны. Число рабочих, занятых на наших фабрично- заводских предприятиях, весьма незначительно; благодаря счастливым условиям землепользования большая часть русских рабочих тесно связана с землей и на фабричные работы идет как на отхожие промыслы, ради подсобного заработка, сохраняя постоянную, живую связь с деревней; никакой систематической борьбы рабочих с предпринимателями в России нет; нет в ней и самого рабочего вопроса, а потому и не приходится создавать по западным образцам фабричного законодательства».

    Это уже, что называется, туши свет. Люди не понимали (или не хотели понимать) вообще ничего. Взять хотя бы пассаж про «счастливые условия землепользования». Россия вообще-то находится в зоне рискованного земледелия. Иногда есть урожай, а иногда его и нет.

    Но чиновникам думать так было удобно. Только беда-то в том, что бесконечно иллюзиями жить невозможно. К концу XIX века дело обстояло уже совсем не так, как хотелось бы видеть господам чиновникам.

    Число рабочих росло очень быстро. В 1860 году их было 720 тысяч человек, в 1890 году — уже 1,5 миллиона, а в 1900 году — 2,81 миллиона.

    В девяностых годах власти все-таки попытались изучать рабочих. Правда, действовали они в этом деле исключительно нелепо. По стране послали нескольких генералов, которые шли в жандармские управления и отдавали соответствующие приказы — и жандармские офицеры перлись на заводы. Вряд ли они там получили нужную информацию.

    Оппозиция, впрочем, была немногим лучше. Когда в конце девяностых годов стал популярен «рабочий вопрос», множество журналистов ринулось разрабатывать эту тему. Так их репортажи о походах на рабочие окраины напоминают статьи путешественников, которые пробирались по джунглям к какому-нибудь племени людоедов. То есть для них рабочие также являлись эдаким «неизвестным фактором».

    А что эти люди из себя представляли?

    В последнее время господа, ностальгирующие о «России, которую мы потеряли», любят приводить цены на продукты в дореволюционной России. Дескать, икра стоила столько-то, осетрина столько-то. То есть получается, любой человек мог аж зажраться. А если бунтовал против власти, то, видимо, либо от дурости, либо потому, что его обманули и запутали некие революционеры. На деле, как водится, все было несколько иначе.

    Рабочие делились на две категории: заводские и фабричные. Первые зарабатывали и в самом деле немало — хотя тоже по — разному. Большевик Иван Бабушкин писал в своих воспоминаниях, что он на Невском заводе получал до ста рублей в месяц. Это были очень неплохие деньги. Для сравнения: жалованье армейского поручика составляло 76 рублей, учителя гимназии — столько же. Но Бабушкин был «слесарем первой руки», то есть специалистом высочайшего класса. Да и то сказать — работали-то по четырнадцать часов, ни о каких отпусках и больничных речи не было.

    Но Бабушкин — представитель рабочей элиты. У остальных жизнь была совсем не такой хорошей. По сведениям автора вышедшей в 1898 году книги Туган — Барановского «Русская фабрика в прошлом и настоящем», дело обстояло следующим образом.

    Средний заработок на Путиловском заводе составлял 21 рубль в месяц. Прожиточный минимум для холостого рабочего в Петербурге — 17 рублей. «Квартира» — то есть комната с удобствами во дворе, на Нарвской заставе стоила 13 рублей в месяц. Плюс дрова, без которых тогда ни еды не приготовишь, ни обогреешься зимой, обходились еще в четыре рубля. И керосин, чтобы свет был — об электричестве на рабочих окраинах понятия не имели. Много оставалось?

    Но это «заводские» на Путиловском или на Невском заводе, на котором работал Бабушкин. А вот «фабричные» жили куда хуже. Они получали по 5–15 рублей, поэтому жили в так называемых «рабочих казармах».

    Бабушкин, уже будучи вовлечен в рабочее движение, как-то раз пошел поглядеть на жизнь «фабричных» в одну из «рабочих казарм». Кстати, заметим, отправился он туда потому, что это заведение было недавно создано и рекламировалось в прессе как некое великое достижение прогресса. Автор видел такие строения. В Твери, к примеру, так называемые «берговские казармы» стоят до сих пор, как памятник «технического модерна». Будете как-нибудь там — поглядите.

    «Нашим глазам представилась вся картина размещения и обстановки этой комнаты. По правой и левой стороне около стен стояло по две кровати, заполнявшие всю длину комнаты почти без промежутка, так, что длина комнаты как бы измерялась двумя кроватями; у окна между кроватями стол и невзрачный стульчик; этим и ограничивалась вся обстановка такой каморки. На каждой кровати спало по два человека, а значит, всего в комнате жило 8 человек холостяков, которые платили или, вернее, с которых вычитали за такое помещение от полутора до двух рублей в месяц с каждого. Значит, такая каморка оплачивалась 14–тью или 16–тью рублями в месяц; заработок же каждого обитателя колебался между 8–ью и 12–15–тью рублями в месяц. И все же фабрикант гордился тем, что он благодетельствует рабочих, беря их на работу с условием, чтобы они жили в этом доме, если только таковой не набит Щитком.

    Кстати, об электричестве. К 1917 году в Петрограде было четыре абсолютно несовместимых электрических сети. Представьте, что, покупая электроприбор, вы должны думать — а будет ли он у вас работать?

    Мы вышли из каморки и заглянули еще в несколько. Все каморки были похожи одна на другую и производили угнетающее впечатление. У нас пропала охота осматривать дальше — общую кухню, прачечную и помещения для семейных, где серая обстановка скрашивалась лишь одеялом, составленным из бесчисленного множества разного рода лоскуточков ярких цветов и которое покрывало кровать, завешенную пологом. Полог служил двум целям: с одной стороны, он должен был прикрыть нищету, с другой — он удовлетворял чувству элементарной стыдливости, ибо рядом стояла такая же семейная кровать с такой же семейной жизнью. Все это было слишком ужасно и подавляло меня, заводского рабочего, живущего более культурной жизнью, с более широкими потребностями».

    Замечательно люди жили, не правда ли?

    Что такое забастовка

    Но самое интересное в другом. Бунтовать против власти начинали как раз заводские рабочие. И заводилами среди них были те, кто очень неплохо зарабатывал. Надо сказать, что власть предпринимала определенные меры для защиты прав рабочих. В 1886 году был принят закон «о штрафах и расчётных книжках», который был призван положить конец беспределу фабрикантов, штрафовавших рабочих за всё на свете.1885 год — запрещение ночного труда женщин и детей.1886 год — закон об определении условий найма и порядка расторжения договоров рабочих с предпринимателями.

    Для контроля за этими законами была учреждена новая бюрократическая структура — Фабричная инспекция при Министерстве финансов. Те, кто видел милую картинку «явление санитарного (пожарного) инспектора в магазин (ресторан)», поймут, что это была за кормушка.

    В самом деле, фабричная инспекция практически всегда стояла на стороне предпринимателей. Дело тут не только во взяточничестве. Для чиновника предприниматель — «социально близкий». А кто такие эти работяги, которые вечно всем недовольны?

    Так что даже немногочисленные законы об охране труда повсеместно нарушались, причем порой очень подлым образом. Например, заводской гудок, оповещавший о конце смены, давали на полчаса позже[24]И по всей Руси великой начались стачки и забастовки. Вот пример того, что происходило на Невском заводе в 1894 году, в описании Ивана Бабушкина. Заметим, никакие революционеры тут ни при чем. Их влияние на заводах тогда было очень небольшим. Дело самое простое: под Рождество рабочие ждали во дворе зарплату. По какой-то причине она задерживалась уже второй день — а люди хотели нормально отметить праздник. Ну, и началось.

    «Наша проходная подвергалась разрушению. Там били стекла и ломали рамы. С улицы на наши ворота летели камни и палки, брошенные с целью сбить фонари и орла[25]. Фонари скоро потухли, стекла побились, и, кажется, существенно пострадал также и двуглавый орел. После этого было прекращено бросание камней и палок в ворота, и тогда мы смогли выйти со двора завода на улицу. Проходная здорово пострадала и являлась трофеем взволнованной кучки смельчаков. Пробовали ее даже поджечь, но не удалось, и потому она стояла, как страшилище, в которое никто взойти не смел из страха, чтобы его не заподозрили, как сторожа, и не избили, поэтому же, очевидно, она и не была подожжена. Все внимание разбушевавшихся было обращено теперь на противоположную сторону завода, где на воротах никак не удавалось разбить фонари, а разбивать проходную не желали из страха повредить себе, так как в этой проходной хранились паспорта.

    Рядом с воротами находилось длинное одноэтажное здание, в котором жил управляющий завода, человек, вызывавший у всех рабочих ненависть. Его-то и хотели наказать рабочие; но как это сделать? Пробовали раскрыть дверь, но не сумели и решали поджечь парадный вход.

    — Керосину сюда, скорей! — кричали суетившиеся у парадного люди, но керосину взять было негде. Доставали из разбитых фонарей лампы, тащили к крыльцу и поливали собранную кучку разных деревянных щепочек.

    Нужно сказать, что все это время толпа положительно запруживала улицу, и не было возможности проехать даже извозчику, но паровик с тремя, четырьмя вагонами продолжал ходить все время[26]. Опасаясь нападения рабочих, отчего могли пострадать прислуга и публика, машинист пускал полным ходом поезд, сам садился ниже окон, не наблюдая за путем, пока не минует завода. Рабочие страшно возмущались этим и потому кидали в поезд все, что попадалось в руки. Я видел, как один специально разбивал стекла в вагонах. Он направлял длинную палку, которая барабанила по окнам летевшего поезда, и редкое стекло оставалось цело. Публика от страха падала на пол вагонов и тем избегала возможных ударов от палок и камней. Удивительно, как не произошло при этом катастрофы. Рабочие легко могли положить что-либо на рельсы, и крушение было бы неминуемо. Очевидно, страх, что при этом пострадает много стоящих у завода рабочих, удерживал от такого поступка.

    Одновременно с нападением на проходные толпа рабочих направилась и к заводской хозяйской общественной лавке. Эта лавка являлась бичом рабочих, в ней рабочий — заборщик чувствовал презрение к себе не только со стороны прохвоста, управляющего лавкой, но и всякого приказчика. Забирающий товар не мог быть требовательным за свои деньги, он получал то, что ему давали, а не то, что ему было необходимо. Особенно это чувствовалось при покупке мяса, когда давали одни кости, а будешь разговаривать, то выкинут из завода. Понятно, что во время такого протеста не могла уцелеть эта ненавистная для всех лавка, и, действительно, ее разгромили. Были побиты банки с вареньем, много других товаров было попорчено; сахар и чай выкидывали на улицу, посуду били и т. д.

    Таким образом, как я уже говорил, попортили проходную и находящиеся в ней книги, побили фонари, пытались проникнуть в квартиру управляющего, который, запершись со своим семейством в квартире, чувствовал, что жизнь его висела на волоске, потом пытались поджечь эту квартиру и тоже не удалось, разбили лавку, попортили массу товара, начали бить стекла в главной конторе и у директора завода. Здание, в котором помещалась главная контора и квартира директора, находилось во дворе, фасадом к улице. В это здание швыряли куски каменного угля. Я тоже, было, схватил кусок угля, но не бросил. Однако больше всего гнева вызывала лавка. Туда все бежали, давя друг друга в узком и тупом переулке. Все это продолжалось не меньше получаса.

    Первым спасителем для управляющего явилась пожарная часть местной полицейской части, которая, расположившись около ворот дома управляющего, парализовала действия толпы в этом пункте. Вскоре прискакали казаки и встали вдоль улицы против завода. Узнавши о погроме лавки, они направились туда, но теснота проезда не особенно многим позволила въехать в переулок и к самой лавке. Несомненно, что распоряжавшиеся в лавке люди старались по возможности скорее выбраться оттуда, но все же возвращаться пришлось мимо казаков. Часть смогла перелезть через забор и выпрыгнуть во двор завода, избегнув встречи с казаками. Возле лавки было арестовано много публики, не принимавшей участия в погроме лавки, а только глазевшей на любопытное зрелище.

    Вскоре после пожарных приехал с. — петербургский брандмайор, генерал Паскин. Он направился к корпусу главной конторы, но дверь оказалась заперта. Перетрусившие конторские заправилы не скоро впустили генерала, который, не зная сути дела, волновался, нажимая кнопку электрического звонка, и в то же время успокаивал небольшую кучку рабочих, человек в пятнадцать, говоря, что он пойдет в контору и распорядится, чтобы сейчас же начали выдавать жалование. Ему отвечали: ведь мы не бунтуем, а только ожидаем жалование, которого, очевидно, нам не желают выдавать. Наконец, дверь открылась, и генерал почти бегом поскакал вверх по лестнице в контору знакомиться с сутью дела. Публика начала стекаться к конторе, и минут через десять набралось больше полсотни. В это время сбегает с лестницы генерал и выходит к нам на улицу. Лицо у него красное, и, видимо, он в большом волнении. Надо полагать, что он остался не особенно доволен объяснениями в конторе.

    Во время рождественских праздников в селе Смоленском произошла масса арестов, так как здесь находится наш завод; многих арестовали по указаниям довольно сомнительного свойства. Так, некоторые были арестованы только благодаря тому, что раньше поругались с каким-либо приказчиком или еще с кем-либо из мастеров. Большинство же было арестовано по показанию полиции или, просто, если при обыске находили не раскупоренную одну восьмую или четверть фунта чаю, или сахару — больше, чем было записано в последний раз в заборной лавочной книжке. Так или иначе, а арестовано было много и много таких, которые положительно не вызывали раньше никакого подозрения, что они сочувствуют революционному движению или бунтарству. Все арестованные много и долго сидели до суда, и многие были осуждены далеко не так милостиво».

    Как видим — какая тут революция?

    Это был простой бунт, который вспыхивает, когда отношения напряжены до предела. Тогда любой, может, и затесавшийся в толпу революционер, может заорать: «Бей гадов!» — и дело пойдет. Но для этого необходимо соответствующее настроение толпы. Завести толпу с «нуля» не смог бы даже такой выдающийся оратор, как Лев Троцкий.

    Но чем дальше — тем забастовки становились все более организованными. И возглавляли их именно квалифицированные рабочие, которые были грамотными и образованными людьми. В основном, требования были совсем не политическими, а чисто житейскими. К примеру, вернуть уволенных рабочих или уволить мастера, который любит пускать в ход кулаки. Еще одним требованием являлась отмена штрафов. В рабочих листовках — прессе той поры, — о штрафах за какие-либо нарушения говорится с ненавистью. Хотя даже в Петербурге, который в этом деле был впереди всей России, штрафы не превышали 2 % от заработка. И о мастере что, рабочие не понимали, что будет другой, ничуть не лучше?

    Но: в те времена на предприятиях были иные отношения, нежели теперь или при СССР. Сейчас рабочий, который хочет поступить на завод, идет в отдел кадров — или как он там по — новому называется. А тогда вопросы приема и увольнения рабочих решал мастер — по собственному разумению.

    Все это дело понимали. Но ведь причиной стачек был не конкретный мастер, и не штрафы — а то, что у людей появилось чувство собственного достоинства. Они прекрасно знали себе цену. Заводские рабочие — это ведь отнюдь не мужички, пришедшие подкалымить. Это Мастера! Которые делали то, чего никто другой сделать не мог. И они не понимали, почему их держат за рабочую скотину.

    Надо сказать, что тогдашние российские предприниматели были ребятами, которые не хотели видеть и не желали понимать ничего. То есть, может, среди них и были те, кто соображал, что с рабочими не стоит так обходиться. Но против стаи не попрешь. Сожрут — с. В качестве примера можно вспомнить предпринимателя из иной страны, САСШ, кстати, прошедшей бурный опыт «классовых войн»[27]. Генри Форд уже гораздо позже, в десятых годах XX века, ввел на своих предприятиях восьмичасовой рабочий день и очень высокую по тем временам заработную плату.

    Так вот, на него накинулись все! Форда обвиняли в том, что он анархист, что такими действиями он угробит американскую экономику… К счастью, против автомобильного короля руки были коротки. Форд не брал кредитов, его производство являлось абсолютно самодостаточным. Но в России таких рисковых ребят, как Форд, не имелось.

    Что касается властей, те действовали еще дурней. У них был принцип: тупо давить бунтарей. Никого не волновало, что рабочие требовали соблюдения существующих законов. Тем более, для чиновничьих мозгов проще рявкнуть «Разогнать!», чем разбираться, кто прав, кто виноват. Забастовка расценивалась не как конфликт определенных интересов, который можно как-то решить, а как «подрыв устоев».

    Но дело-то в том, что при забастовке не особо понятно, кто там главный. То есть по суду доказать вину конкретного Иванова или Петрова проблематично. Поэтому наиболее активных смутьянов высылали из больших городов административным порядком. И кто виноват, что к рабочим пришли марксисты и имели у них успех?

    Глава 6. Приключения марксизма в России

    Собственно, ничего такого особо нового в марксизме и не было. Первым «Капитал» взялся переводить на русский язык ещё Бакунин. Правда, у него ничего толкового не вышло, не справился он с этой достаточно сложной книгой. Но уже в 1971 году в Санкт — Петербурге совершенно легально вышел первый том «Капитала», изданный респектабельным издательством Сытина. С тех пор марксизм комментировали и популяризировали — легальными способами. Впрочем, и нелегальными тоже.

    До некоторого времени идеи Маркса были не особо популярны — хотя, с другой стороны, незнание Маркса в среде народников являлось свидетельством дремучего невежества. Но его не одобряли, полагая, что «это не наш путь». Однако чем дальше, тем чаще люди смотрели на марксизм со все более возрастающим интересом.

    Почему? Всё просто. Маркс предлагал очень логичную картину развития истории. А иной системы тогда просто не было. Но что самое главное — из его теории следовала неизбежность победы социализма. Согласитесь — это серьезно: знать, что ваши идеи победят в любом случае.

    Я не собираюсь обсуждать здесь учение Карла Маркса. «Все теории стоят одна другой», как сказал булгаковский Воланд. Но в ту эпоху идеи Маркса вдруг стали популярными.

    Кружковщина

    «Русский марксизм» имеет две стороны. Это усилия интеллектуалов приноровить теории Маркса к российской реальности и попытки нести данные светлые идеи в рабочие массы.

    Начнем со второго пункта. Просвещать рабочих начали совсем не марксисты. Первые рабочие кружки стали создавать еще в семидесятых годах народники. Получалось у них не слишком здорово. Чаще всего дело портило нетерпение революционеров — они стремились прямо сходу продвигать идеи: «разрушить до основанья, а затем». Что вообще — то конкретным интересам рабочих не очень соответствовало. Тем более, популярность монархии тогда была еще очень высока, и призывы идти и свергать царя особого понимания не находили.

    Кроме того, рабочие, обычно выходцы из деревни, прекрасно знали, что «священная корова» народников — деревенская община — на самом — то деле не слишком хорошее явление. Стоит особо пояснить, каковы были взаимоотношения рабочих с «миром». Я уже упоминал, что как народники, так и власти представляли общину эдакой пасторалью, из которой рабочий ушел чисто случайно и только и мечтает о том, как бы в нее вернуться. Так вот: не так это было. Совсем не так. Дело в том, что статус рабочих до столыпинских реформ вообще не был прописан. Формально рабочие являлись крестьянами и соответственно несли все положенные повинности. А в общине существовала круговая порука — то есть кому конкретно и сколько платить, решал мирской сход. Мужички, не будь дураки, и полагали: он там в городе большую деньгу заколачивает, вот пусть и платит. Я еще не встречал в жизни человека, которому бы нравилось платить больше, чем другим.

    Так что к «деревенскому раю» пролетарии относились по всякому. И призывы прямо сейчас брать топоры и свергать царя тоже встречали без особого энтузиазма. Хотя, конечно, попадались горячие парни вроде Степана Халтурина — но они погоды не делали.

    Была и другая проблема. К примеру, князь Кропоткин, будучи революционером — пропагандистом, сошелся с компанией рабочих-оружейников (то есть, заметим, неплохо зарабатывавших квалифицированных рабочих). Петр Алексеевич Кропоткин к тому моменту, когда он увлекся революционными идеями, являлся совсем не романтическим студентом. Он был офицером, географом — землепроходцем и отмотал не одну тысячу километров по неисследованной тайге. (В Восточной Сибири существует хребет Кропоткина, им открытый.) Такая работа, в числе прочего, предполагает и умение общаться с людьми. К тому же Кропоткин являлся по взглядам позитивистом — то есть полагал, что надо дать людям определенные знания, а до нужных идей они сами дойдут.

    Так вот, князь Кропоткин стал просвещать рабочих. Дело пошло успешно. Ребята оказались умными, очень увлеклись политической экономией и вскоре неплохо в ней разбирались. Однако дальше пошли сложности. Кропоткин-то полагал, что эти рабочие понесут свет просвещения дальше — фабричным. Однако когда он завел об этом разговор, то нарвался на полное недоумение. Его ученики не понимали — о чем можно разговаривать с этой тупой деревенщиной?

    Как оказалось, элитарная психология была развита в рабочей среде не меньше, чем в интеллигентской. Мало того: иной раз народников ждал и больший облом. Члены рабочих кружков, поднабравшись знаний, поступали в мастера, а иногда экстерном сдавали экзамены в технические вузы и становились инженерами. После чего утрачивали какой-либо интерес к революционным идеям.

    Впоследствии среди преподавателей рабочих кружков появились и марксисты. Перечислять имена и названия кружков — дело достаточно нудное и не имеющее особого смысла. Ну, собирались люди, говорили о светлом социалистическом завтра. Иногда их отлавливали, сажали или высылали. Но в общем и целом, погоды они не делали. Занятия в кружках шли своим чередом, забастовки — своим. Тем более что «кружковцы» были людьми рассудительными и прежде, чем ввязываться в противостояние с властями, хорошо думали. Именно они выступали против экстремистских выходок — погромов, насилия над представителями администрации и всего такого прочего.

    «Новый знакомый, назовем его Н, рабочий, поселившийся за Невскою заставой, связанный с интеллигенцией, которая имела, видимо, широкий круг своих работников и потому желала и за Невской вести кружковые систематические занятия, организовал кружок. Местом для занятий послужила моя комната, как наиболее удобная, где не было посторонних лиц. Кружок составился из 6 челов. и 7–го лектора, и начались занятия по политической экономии, по Марксу. Лектор излагал нам эту науку словесно, без всякой тетради, часто стараясь вызывать у нас или возражения, или желание завязать спор, и тогда подзадоривал, заставляя одного доказывать другому справедливость своей точки зрения на данный вопрос. Таким образом, наши лекции носили характер очень живой, интересный, с претензией к навыку стать ораторами; этот способ занятий служил лучшим средством уяснения данного вопроса слушателями.

    Был составлен очень большой листок, который был потом оттиснут гектографическим способом, сшит в маленькие тетради и, таким образом, был готов для распространения. Но тут возник вопрос, как его распространить. Мне поручили руководить этим делом, между тем я даже не знал, как приступить. Рассовать брошюры по ящикам было неудобно, могут заметить. Притом для первого раза этих брошюрок было не особенно много. Не помню, в субботу или в понедельник вечером я разнес часть брошюрок по ретирадам[28], остальные рассовал, как мог: где сунул в разбитое стекло в мастерскую, где в дверь, где в котел, где на паровозную раму. Словом, старался, чтобы они попали по всем мастерским. На другой стороне завода точно так же все было выполнено, местами клали в ящики с инструментами, за вальцы, где часто сидят рабочие и т. д.

    В это же лето произошло опять общее собрание петербургских рабочих. Оно состоялось на правом берегу Невы, за Торнтонской фабрикой, несколько левее в лесу. Там говорилось о том, что движение идет тихо и нужно усилить его тем или иным способом. Жаловались на кружковую деятельность и вообще хотели чего-то нового, еще не испытанного, в более широких размерах. Много было споров и крику. Двое молодых рабочих особенно старались на все нападать, все осуждать, упрекать рабочих в халатности к новым веяниям вообще это собрание носило характер довольно бурный»

    Иван Бабушкин

    Стоит отметить, что в девяностые годы как власть, так и заводская администрация очень подозрительно относились к стремлению рабочих к просвещению. Он книжки читает? Значит, какой-то не такой тип. Если сидит в пивной — это как-то спокойнее. Власти и заводских начальников, конечно, можно понять, зная стремление революционеров проникнуть в рабочую среду. Но согласитесь, позиция — то тупиковая.

    И это понимали наиболее умные предприниматели. Им были нужны грамотные рабочие — хотя бы чтоб чертеж умели читать. При заводах начали появляться аналоги вечерних школ советского времени. Но марксисты тоже были не дураки — они сразу увидели в этих школах отличное средство легально нести свои идеи.

    Так, В. П. Варгунин, сын основателя Невской писчебумажной фабрики, впервые в России применивший в этом деле паровые машины, основал за Невской заставой школу для детей рабочих, технические классы и воскресную школу для взрослых. Там преподавала Надежда Константиновна Крупская. Тогда она еще не являлась супругой Ленина, зато была уже вполне убежденной революционеркой.

    Между тем марксизм продолжал свое извилистое путешествие по России.

    «Легальные марксисты»

    «К середине девяностых годов появилась такая разновидность сторонников Карла Маркса, как "легальные марксисты". И, на удивление всем, они вдруг приобрели огромную популярность.

    Марксистами становились повально все, марксистам льстили, за марксистами ухаживали, издатели восторгались необычайно ходким сбытом марксистских книг».

    В. И. Ленин

    Обратите внимание на последние слова. Конечно, Ленина можно упрекнуть в пристрастности. Но ведь и он в 1903 году за свою брошюру «Развитие капитализма в России», легально изданную, получил роялти (процент с продаж) более полутора тысяч рублей. Очень хороший гонорар по тем временам. Между тем марксистские книги — это совсем не детективы или женские романы. Читать их непросто. Но вот читали.

    Одним из самых известных представителей «легального марксизма» был Петр Бернгардович Струве. Ровесник Ленина, кстати. Его совершенно не интересовал «марксизм как руководство к действию».

    «Не столько искание правды и справедливости, привели к марксизму, сколько его увлекла теоретическая стройность и схематическая логичность этого учения. Человеческая толпа и ее поклонение никогда не увлекали Струве, что не мешало ему быть в известной мере честолюбивым человеком. Но честолюбие его было особенным. Оно влекло его к отталкиванию от трафаретно мыслящей толпы, к оригинальности и парадоксальности. Идя против господствующих течений с нарочитой резкостью, он возвышал себя над толпой, находя в этом удовлетворение своему честолюбию».

    Князь В. А. Оболенский, друживший со Струве более сорока лет

    Будущий лидер меньшевиков Ю. О. Мартов пишет резче: «Его кислая усмешка и брезгливый тон производили впечатление той "умудренности", которая обычно сопровождает отказ интеллигента от революционной активности вообще».

    Как видим, Струве интересовала «интеллектуальная игра». Для любителей литературы могу привести пример. Главный герой романа Максима Горького «Жизнь Клима Самгина» — совсем не революционер. Но марксистом (хотя по книге он не слишком и читал Маркса) ему быть нравится. Потому как «сойдешь за умного».

    Струве выпустил книгу «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России». Она вышла ничтожным даже для тех времен тиражом в 200 экземпляров — но автор мгновенно прославился. Он читал лекции (легально), на которые ломились восторженные поклонники.

    В Санкт — Петербурге существовал «марксистский салон» Александры Михайловны Калмыковой, где, как и положено в салонах, благовоспитанные дамы и господа обменивались мнениями. Это были совсем не народнические кружки, где в пылу спора могли и между глаз врезать. И не рабочие сходки, где такое случалось еще чаще. Тут было все очень чинно и прилично, очень мирно и интеллигентно.

    Что любопытно, народники марксистов терпеть не могли. Когда эти идеи стали популярны, в ход пошли аргументы, которые ничем не отличаются от сегодняшних журналистских приемов. Полемика шла на уровне: «а вот, вы, козлы» Марксистов обвиняли аж в стремлении уничтожить русский народ (привет господам национал — патриотам!). Но увлечение марксизмом ширилось. Почему?

    «Интеллектуальная игра» — оно понятно. Но скажем честно — это удел немногих. Однако было и иное. Как уже упоминалось, народники относились к капитализму плохо. Речь не идет о революционерах, которых тогда было очень мало, а об идеях, которые распространялись гораздо шире. Для человека, вращающегося в интеллигентской среде, «работать на капиталиста» являлось позором. Тогда люди были менее циничные, чем сейчас. Это нынче можно сказать: «Я на него, козла, работаю, он мне платит, так и хрен с ним». А в то время людям хотелось выглядеть хорошими прежде всего перед собой, и марксизм очень этому способствовал. Дело в том, что в результате развития капитализма появилось множество рабочих мест для образованных людей — в руководстве акционерных компаний, в банках и так далее (сами знаете, в наше время то же самое). Так вот, в соответствии с новейшей теорией получалось: мы не просто деньги рубим, мы способствуем неизбежному развитию капитализма, который в свою очередь приведет к социализму. Всё хорошо и все довольны.

    Популярности легального марксизма, хотя это и может показаться странным, способствовала явная русофобия Карла Маркса. При всей оригинальности своих идей Маркс следовал общей европейской традиции, полагавшей только Запад светочем цивилизации, а всех остальных — так, ошибкой истории. (Некоторые циники утверждают, что русофобии Маркса способствовала его многолетняя полемика с анархистом Бакуниным, которая, как это часто бывает, быстро превратилась из теоретической дискуссии в кухонную свару, где не брезговали никакими аргументами[29].) А преклонение нашей элиты и интеллигенции перед Западом имеет хроническую форму. Неудивительно, что впоследствии многие легальные марксисты, в том числе и Струве, плавно перешли на либеральные позиции — то есть стали западниками в химически чистом виде.

    Однако имелась у марксизма и другая сторона. Карл Маркс отнюдь не являлся эдаким холодным ученым, отстраненно изучавшим течение жизни. Он был морализатором. К примеру, определение «католическая свинья», которой ученый характеризует испанскую королеву Изабеллу Кастильскую, является, скажем так, не совсем научным термином[30]. И подобных перлов у Маркса множество. Капитализм был ему ненавистен не только потому, что этот строй, по его мнению, обречен, но и потому, что несправедлив! И вот этот пафос для многих и явился первоначальным толчком.

    Будучи циником, автор вообще полагает, что человек берет те или иные идеи, а уж тем более пытается претворить их в жизнь, исходя из своего характера и темперамента. Поэтому с идеями и их носителями нередко случаются очень интересные метаморфозы. Тот же Александр Ульянов, отлично знавший марксизм, положил жизнь за то, чтобы совершить действие, совершенно бессмысленное с точки зрения этой теории. Да и большевики впоследствии, раскочегаривая революцию в аграрной стране, шли против основных положений учения, именем которого клялись. Но им не терпелось.

    И вот на этом марксистском небосклоне появился некто Великий и Ужасный. Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

    Тот самый Володя Ульянов

    Когда был Ленин маленький,

    С курчавой головой,

    Он притворялся валенком

    А был такой крутой!

    Народное

    О Ленине писать трудно. Про него столько написано глупостей — как апологетических, так и наоборот — что через них очень сложно продраться. Так что будем начинать с самого начала.

    Борцы с масонами любят упоминать «еврейское происхождение» В. И. Ульянова. Да, он на четверть еврей. Но только вот в чем беда: его дедушка по матери, Н. К. Бланк, был крещеным с рождения. В христианскую веру перешел еще его отец, который, кстати, соплеменников жутко не любил. В Российской империи понятия «национальность» не существовало, имелась лишь графа о вероисповедании. Так что всерьез обсуждать происхождение Ленина могут лишь нацисты.

    Еще один миф, выросший вообще-то из анекдота советского времени и развитый нашей, извиняюсь за выражение, интеллигенцией. Дескать, Ульянов стал революционером, обидевшись за казнь старшего брата. Безусловно, это оказало на него определенное действие, иначе и быть не могло. Но мстят, знаете ли, не так. Если б он хотел отомстить, то тоже пошел бы в террористы.

    Во время учебы в гимназии не наблюдалось у Владимира Ульянова и особого интереса к революционным идеям, а уж тем более к марксизму. Так что фраза нашего присяжного гимнописца «он с детских лет мечтал о том[31]» не имеет под собой ничего, кроме поэтической фантазии. Нет, Володя разделял господствовавшие в гимназиях неопределенно — оппозиционные настроения, но тогда их чуть ли не все в этой среде разделяли.

    Повторюсь, казнь брата несомненно произвела на юного Ульянова определенное впечатление. Но знаменитая картина художника Белоусова «Мы пойдем другим путем» — это тоже творческая фантазия. «Руководством к действию» для него это печальное событие не стало.

    Впервые он вляпался в неприятности в 1887 году, уже будучи студентом Казанского университета, когда там начались очередные студенческие беспорядки. К их организации Ульянов особо отношения не имел, да и не мог. Первокурсник — он и тогда был первокурсник. Салага.

    Отступление. Студенты

    «Студенческие истории» постоянно сопровождали историю России весь предреволюционный период. Так что об этой среде стоит рассказать поподробнее. Тем более, что тогдашние студенты сильно отличались как от современных, так и от студентов «периода застоя».

    Начнем с того, что обучение повсеместно было платным. Зато выпускники гимназий в университеты могли поступать без экзаменов (а вот в Политехнический или в Институт путей сообщения — не могли. Кстати, в обоих вузах требовали очень серьезного знания физики и математики — гимназической программы не хватало. Реалистам там было проще[32]). Девушек в вузы не принимали. Смольный институт, о котором так любят ностальгически упоминать, никакого отношения к профессиональному образованию не имеет — он готовил состоятельных домохозяек. Зато существовали женские курсы — их слушательницы составляли со студентами одну среду. А вот учащиеся военных училищ были отгороженной от всех кастой.

    Прием без экзаменов определял некоторую беззаботность при выборе специальности. Те, кто учился в 70–80 годах XX века, это понимают — тогда во многих вузах приемные экзамены являлись, по сути, фикцией. Вот и в дореволюционное время нередко, проучившись пару семестров, ребята понимали, что попали куда-то не туда — что вообще-то весьма способствует развитию бунтарских настроений. Если нет интереса к учебе, значит, куда более привлекает разнообразная общественная жизнь. Опять же напомним — и в советские времена кто-то учился, кто-то днями напролет болтался в курилке.

    Конечно, активную бунтарскую позицию занимали не все. Были прагматики — трудяги. Имелся и небольшой, но очень заметный слой «белоподкладочников», тогдашней «золотой молодежи», которые от вузовской общественной жизни дистанцировались. Причем далеко не всегда это были дети богатых родителей, но те, кто стремился принадлежать к этой группе (а сейчас — не так, что ли?) Но всё-таки их было мало.

    Впрочем, сторонников активной жизненной позиции насчитывалось тоже не очень много, однако имевшихся «активистов» хватало, чтобы доставлять администрации и властям регулярную головную боль. Хотя каждый студент при поступлении давал подписку, что обязуется не участвовать в «предосудительных обществах» и прочих конфликтах — но на это все плевали.

    Стоит сказать и о материальном положении студентов. Оно бывало разным, но как правило, особенно в столицах — не очень хорошим. Подработать было непросто. Студентов в Петербурге и Москве много, к тому же распространенную в наше время «работу по свободному графику» тогда не очень понимали.

    Конечно, Родион Раскольников — это крайность. Но представьте приезжего молодого парня в «блестящем Петербурге» с его многочисленными соблазнами. У всех ли найдутся силы экономить? Вот именно. Гарин — Михайловский в повести «Студенты» описывает эпизод, когда трое разгильдяев элементарно не могут выйти на улицу, потому что продали старьевщику всё, включая штаны. Некоторые, впрочем, выкручивались. Профессор Н. А. Башилин писал, что в свою студенческую юность он и его приятели подхалтуривали, клепая книжки про «великого сыщика Ната Пинкертона», «похождения Рокамболя» (бесконечный цикл о приключениях великосветского мошенника) и тому подобное. В Петербурге и Москве существовало множество контор (издательствами эти заведения назвать трудно), которые тискали подобную продукцию.

    Обычно студенты объединялись в землячества, которые часто являлись, так сказать, межвузовыми. Это были неофициальные структуры, но на них администрация закрывала глаза. (К примеру, в Петербурге в начале XX века большим влиянием пользовалось очень сплоченное украинское землячество.) Это способствовало общению студентов разных вузов и как следствие — распространению «самиздата». Кстати, ребята тогда были не ленивые. Один из тогдашних студентов вспоминал, что переписал от руки «Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса — не такое уж маленькое произведение, заметим. Хотя никаким революционером он не был, а просто хотелось иметь собственный экземпляр, несмотря на то, что за хранение таких произведений можно было вылететь из вуза. Но вот хотелось.

    Одной из форм студенческой деятельности были сходки — вузовские, факультетские, земляческие. Далеко не всегда они носили «крамольный» характер, но революционерам на таких собраниях выступать было очень удобно. Вузовское начальство и давившая на него охранка пытались эти сборища ограничивать, например, требовали присутствия представителей администрации — что давало новый повод к недовольству.

    Еще одним популярным развлечением было устраивать обструкцию профессорам, вызвавшим по какой-то причине недовольство. Кто знает, как такие вещи делаются, тот понимает, что достаточно иметь в аудитории человек двадцать активистов, которые начнут свистеть — и занятия будут сорваны.

    Вообще-то студенты были веселыми ребятами. Студенческий праздник, Татьянин день, являлся, конечно, не нынешним Днем ВДВ, но тоже шумным мероприятием со всеми последствиями, отсюда выходящими.

    Стоит помянуть и об еще одной черте тогдашних студентов, которая сейчас уже полностью исчезла. Речь идет о так называемом товариществе. Конечно, нет ничего плохого в том, что ребята, к примеру, собирают деньги в помощь своему заболевшему товарищу — а ведь собирали, отдавая последнее! Но в случае «студенческих историй» действовали уже иные принципы: «Наших бьют!», «Все побежали — и я побежал». А кому хочется показаться «плохим товарищем», если тебя после этого будут «держать за чмо»? Особенно если курсистка, которая тебе нравится, рвется в бой? При создании массовых беспорядков такой средой манипулировать очень просто.

    Так что понятия «студент» и «революционер» являлись чуть ли не синонимами. В романе Соболева «Капитальный ремонт» главный герой, гардемарин, совершенно верноподданный, спокойно относится к тому, что его знакомый — марскист — революционер. Дескать, это просто традиция такая, корпоративный стиль поведения.

    «Пажи и правоведы должны быть фатоватыми, павлоны и николаевское кавалерийское — круглыми идиотами, гардемарины.

    Морского корпуса — сдержанными и остроумными, а студенты — волосатыми и обязательно революционерами. Таков был стиль каждого учебного заведения, и студент, занимающийся революцией, казался Юрию гораздо естественнее, чем студент — белоподкладочник, раскатывающий на лихачах, как правовед, французя- щий, как лицеист, и называющий царя не царем, а его величеством, как пажи».

    Так оно во многом и было, да не всегда. Чем дальше — тем большее количество ребят начинало слишком далеко заносить.

    Но вернемся к Владимиру Ульянову. После студенческой истории он оказался высланным из Казани и засел без дела в поместье Кокушкино, где и начал перечитывать идола народников Чернышевского. Как впоследствии говорим сам Ленин, именно с этого-то всё и началось.

    «Политический вождь должен быть решительным и, раз поставив себе определенную цель, идти беспощадно до конца». Это не Ленин, это Чернышевский. Сам Ленин в 1904 году на вопрос одного из молодых большевиков, когда он начал интересоваться марксизмом, ответил: «Могу вам точно ответить: в начале 1889 года, в январе». В 1891 году Владимир Ульянов добился разрешения на сдачу экстерном экзаменов за университетский курс.

    «15 ноября 1891 года юридическая Испытательная комиссия С. — Петербургского университета присудила В. И. Ульянову диплом первой степени, соответствующий прежней степени кандидата прав».

    В. Логинов, историк

    Есть еще один миф — дескать, Ульянов никогда нигде не работал, а только занимался революцией. Но 4 января 1892 года присяжный поверенный Андрей Николаевич Хардин подал в Самарский окружной сущ рапорт о том, что «дворянин Владимир Ильич Ульянов заявил желание поступить ко мне в помощники присяжного поверенного». То есть по сегодняшнему — будущий вождь революции стал помощником адвоката. Конечно, это не вкалывать на заводе или в шахте — но нынешних адвокатов никто бездельниками не считает. Дел Ульянову хватало. Тем более, к этому времени наиболее ушлые крестьяне тоже пристрастились к сутяжничеству.

    «Нынешние критики Ленина пишут о том, что за краткое время своей адвокатской практики он провел лишь считанное количество мелких уголовных дел, из которых ни одного так и не выиграл. Между тем анализ юристом Вениамином Шалагиновым сохранившихся в архиве судебных дел, по которым выступал В. Ульянов, говорит о ложности подобного вывода.

    Его первой защитой, 5 марта 1892 года, стало дело крестьянина Василия Муленкова, обвинявшегося по ст. 180 Уложения о наказаниях в "богохульстве". По этой статье любые "слова, имеющие вид богохуления или же поношения святых господних или же порицания веры и церкви православной", даже если они учинены были "без умысла оскорбить святыню, а единственно по неразумению, невежеству или пьянству", неизбежно и без всякого изъятия карались тюрьмой. И все — таки В. Ульянову удалось смягчить приговор, сократив срок наказания.

    11 марта Ульянов выступил защитником по делу крестьян села Березовый Гай Михаила Опарина и Тимофея Сахарова, забравшихся в сундук к местному богатею Мурзину. Поймали их с поличным. Вина была несомненна. Но и в этом случае адвокату удалось смягчить приговор.

    16 апреля слушалось дело крестьян Ильи Уждина, Кузьмы Зайцева и Игната Красильникова, батрачивших в сельце Томашева- колке. Они пытались украсть хлеб из амбара кулака Копьякова и были взяты на месте преступления.

    5 июня — дело крестьянина М. С. Бамбурова. 9 июня — крестьян П. Г. Чинова, Ф. И. Куклева и С. Е. Лаврова.

    И так дело за делом. Добился оправдания по трем мелким кражам совершенно обнищавшего крестьянина. Добился освобождения из тюрьмы и оправдания 13–летнего батрака Степана Репина. И, проанализировав все сохранившиеся восемнадцать дел, по которым выступал Ульянов, В. Шалагинов делает вывод: он выигрывал почти каждое дело — либо у обвинения против обвинительного акта, либо против требования обвинения о размере наказания.

    Одно из дел, которое вел Ульянов, получило довольно широкий резонанс. В мае 1892 года Владимир с Марком Елизаровым поехал в Сызрань. Оттуда они собирались в деревню Бестужевку к брату Марка Тимофеевича. Для этого надо было перебраться на левый берег Волги. Они наняли лодку и поплыли.

    Но в Сызрани пароходную переправу держал известный купец Арефьев, ревниво оберегавший свою "монополию". Завидев лодку, он приказал догнать ее, "взять в багры" и прилюдно, с позором вернуть обратно. Проделывал он такое уже десятки раз, все к этому привыкли, полагая, что найти управу на самодура невозможно. И Арефьев был крайне удивлен, когда узнал, что какой-то Ульянов, без всякой выгоды для себя, подал на него в Самаре в суд за самоуправство по статье, предусматривавшей тюремное заключение без замены штрафом. Впрочем, купец был уверен, что при его связях и деньгах все сойдет ему с рук, как и прежде.

    И в самом деле, иск передали в камеру земского начальника за сотню верст от города, а когда в июне Владимир добрался туда — суд отложили. Отложили его и поздней осенью, так что и второй раз Ульянов вернулся ни с чем. Поэтому, когда дело назначили к слушанию в третий раз, даже мать стала уговаривать его не ехать: "Только мучить себя будешь. Кроме того, имей в виду, они там злы на тебя".

    Но он поехал, ибо обещал лодочникам засадить самодура. Дело выиграл. И даже спустя два года Марку Елизарову приходилось слышать от сызранцев: "А ведь Арефьев-то просидел тогда месяц в арестном доме. Как ни крутился, а не ушел. Позор для него, весь город знал, а на пристани-то сколько разговору было"».

    В. Логинов

    PR-кампания эсдеков

    Существовало и существует бесчисленное количество попыток создать радикальные организации — ультралевые, анархистские, фашистские… 99,9 % их исчезают, не оставив никаких следов. А некоторые потрясают мир.

    Итак, в 1893 году Владимир Ульянов появился в Петербурге, где начал работать по специальности — снова помощником присяжного поверенного. А помимо этого он встретился с местными марксистами, большинство из которых являлись студентами Технологического института. Это были не легальные марксисты, а революционеры, связанные с рабочими кружками. Ульянов активно включился в дело.

    В 1895 году Ульянов смотался за границу, где встретился с мэтром социал — демократии Г. В. Плехановым. Мэтру молодой деятель понравился, что повысило «рейтинг» Ульянова. В общем, Владимир Ильич быстро выбился в лидеры. Заметим, тогда еще четкой организации среди марксистских кружков не существовало. Лидером становился тот, кто им становился.

    Между тем ситуация с борьбой за рабочее дело сложилась в Петербурге своеобразная. Рабочие марксистские кружки уже сорганизовались (заметим, сами по себе), и горячая молодежь рвалась в бой. Отношения между рабочими и интеллигентами были сложными. Последние, как всегда, рвались руководить и направлять. Кстати, Ульянов на тот момент являл собой исключение — он предпочитал расспрашивать рабочих, потому как был реалистом и понимал: без знания конкретики ничего не добьешься. Ведь социалисты — демократы, как интеллигенты, так и распропагандированные рабочие, не собирались делать революцию прямо завтра. Они вербовали сторонников.

    Между тем группировка переживала один из самых трудных моментов для любой создающейся радикальной организации — когда надоело болтать и людей надо занять конкретным делом. Иначе разбегутся. К тому же такая деятельность сплачивает[33].

    Ульянов сумел более — менее договориться с рабочими о постоянном взаимодействии. По его же инициативе интеллигенты были распределены по районам, где должны были отслеживать ситуацию. Неизвестно, чем бы это все закончилось, но социал — демократам помогла сама жизнь. В городе назревала волна забастовок.

    В начале ноября интеллигенты получили сведения, что на фабрике Торнтона вот — вот начнется забастовка. Была назначена встреча с рабочими активистами.

    «Опросом ткачей Торнтона руководил Владимир Ильич, который скоро оказался в роли главного руководителя собрания. Опрос торнтоновских рабочих он действительно вел мастерски, ставя вопросы очень умело и получая необходимые ему сведения, которые он немедленно же записывал карандашом на лежавшем перед ним на столе листочке бумаги. Он, очевидно, собирал материал, который должен был послужить для соответствующего воззвания к рабочим фабрики Торнтона».

    В. Тахтарев, социал — демократ, впоследствии — убежденный противник Ленина

    Результат был следующим (каждый его может оценивать, как хочет).

    «Листовка была готова, отпечатана на мимеографе[34] и разбросана по фабричным корпусам и жилым казармам. На рабочих листовка произвела огромное впечатление. И 5 ноября забастовали 500 ткачей. Прибывший фабричный инспектор начал переговоры и лишь ценой повышения заработка добился прекращения стачки 8 ноября».

    В. Логинов

    В этот же день появилась новая листовка. Ее написал Ульянов.

    «Ткачи своим дружным отпором хозяйской прижимке доказали, что в нашей среде в трудную минуту еще находятся люди, умеющие постоять за наши общие рабочие интересы, что еще не удалось нашим добродетельным хозяевам превратить нас окончательно в жалких рабов… Мы вовсе не бунтуем, мы только требуем, чтобы нам дали то, чем пользуются уже все рабочие других фабрик по закону, что отняли у нас, надеясь лишь на наше неумение отстоять свои собственные права».

    Листовка была подписана: «Союз борьбы»

    И пошло — поехало. Забастовки начинались одна за другой, эсдеки их старательно отслеживали и выпускали свои листовки. Правда, жандармы не зевали и уже 9 декабря повязали руководящий состав — как интеллигентов, так и рабочих, и в том числе Ульянова и Крупскую. Так что на самом деле 15 декабря 1895 года знаменитый «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» был провозглашен без участия «вождя мирового пролетариата». Но механизм-то запустил Ульянов! И процесс пошел…

    «В феврале — апреле, получив необходимую информацию у рабочих — кружковцев, «Союз» издал листки о порядках и требованиях рабочих завода "Феникс", мануфактуры Воронина, Чугунного завода, Калинкинской фабрики, Сестрорецкого завода.

    Листовка с требованиями судостроителей Нового порта вызвала немедленную реакцию со стороны товарища министра внутренних дел И. Л. Горемыкина, который во избежание стачки предложил не медля "войти в рассмотрение указываемых в воззвании обстоятельств". И морской министр Н. М. Чихачев тут же предписал командиру порта выполнить требования рабочих».

    В. Логинов

    По сути дела, эсдеки проводили очень грамотную PR — кампанию своей организации. Вот стачка — а вот вам листовка, написанная со знанием материала.

    Но самое веселье пошло с 27 мая 1896 года, когда началась «промышленная война» — так называлась забастовка питерских текстильщиков. К ее началу «Союз борьбы» никакого отношения не имеет. Толчком послужила, как обычно, жадность предпринимателей. Рабочие потребовали выплатить им деньги за так называемые «коронационные дни» — торжества в честь коронации Николая II, когда заводы стояли. Предприниматели отказались. И тут началось…

    Вскоре бастовало около 30 тысяч человек. Рабочие очень быстро сорганизовались — опять же, сами! — выпустили совместные требования. Про «коронационные деньги» там говорилось в последнюю очередь, поскольку появились другие претензии. К примеру такие: «Мы хотим, чтобы рабочий день… продолжался 10 часов вместо 13 часов», «чтобы заработок… выдавали правильно и вовремя».

    «Союз борьбы», не будь дураки, пропиарились здесь по полной программе. Требования рабочих размножили именно эсдеки. Не говоря уже о том, что они ежедневно (а иногда и 2–3 раза в день) выпускали листовки, отслеживающие ситуацию.

    Власти отреагировали просто замечательно. Полиция и казаки стали ходить по квартирам рабочих и… тащить их на фабрики силком! Глупее этого ничего придумать нельзя. Даже если и загонишь людей на фабрику — что, за каждым рабочим поставишь казака с шашкой? Вышел, естественно, один смех…

    Как свидетельствовал рабочий фабрики Кожевникова:

    «Околоточные, в сопровождении городовых и дворников, стали ходить по квартирам и таскали с постели. Раздетых женщин брали с постели от мужей… Таким образом, полицейские разбудили и выгнали из дома большую половину его жильцов.

    Впрочем, большая часть попряталась, кто на чердак, кто в ватерклозет. Несмотря на то что на фабрику под руку водили, всего уцалось загнать туда человек 20, и те с 8 часов утра ушли все до единого».

    Понятно, конечно, что городское начальство слегка обалдело — такого в России не было никогда. Да еще в такой торжественный момент. Но хоть какие-то мозги иметь надо! И вот вопрос на засыпку: кто — власти или эсдеки — провоцировал рабочих на беспорядки?

    Стачка имела некоторый успех. 2 июня 1897 года вышел первый в России закон, ограничивающий продолжительность рабочего дня до 11,5 часов, также были сильно ограничены сверхурочные работы. Пробил закон министр финансов С. Ю. Витте, который, как мы увидим дальше, был категорически против каких-либо уступок рабочим. Это называется — вырвали.

    А «Союз борьбы» изрядно прославился. Стачка дала еще один, казалось бы, парадоксальный эффект. Во время событий арестованные эсдеки, в том числе и Ульянов, сидели в «предварилке». По тогдашним законам им грозили хорошие сроки — лет по 10–15 ссылки. Однако дали им по 2–3 года. Не из гуманизма — просто к этому времени снова активно зашевелились народники, которые опять заговорили о терроре. Так что решили — пусть уж лучше рабочие социал — демократией занимаются. В то, что данная программа может быть реализована, никто из представителей властной элиты тогда не верил. Кто ж знал, что из эсдеков вырастут большевики.

    Приключения продолжаются

    В других регионах тоже зашевелились. В Иваново — Вознесенске «Рабочий союз» в декабре 1897 года сумел пролезть в число руководителей 15–тысячной забастовки ткачей. Забавно, что местом явок и прочей конспиративной деятельности служила чайная «Общества трезвости» (напомним, что этим «Обществам» покровительствовал Победоносцев).

    Возникли подобные организации в Москве, Киеве и Тифлисе (Тбилиси), где с 1898 года стал принимать участие в их работе еще один всем известный товарищ — Иосиф Виссарионович Джугашвили. А третий, Лев Давыдович Бронштейн (Троцкий) являлся одним из первых членов созданного в 1997–м в Николаеве «Союза николаевских рабочих» («Южнорусский рабочий союз»). Хотя честно признавался впоследствии: «Политическое невежество мое было глубокое. В сущности, я ни одной революционной книги тогда не читал, и даже с Коммунистическим манифестом познакомился, читая и разъясняя его в кружке».

    Но в этих местах до поры до времени было, в общем, тихо.

    В таком бурном росте революционного движения главная заслуга принадлежит властям. Знакомого нам Ивана Бабушкина выслали из Петербурга в Екатеринослав (Днепропетровск). И что получилось? Ясно что: там он стал заниматься тем же самым — то есть создавать марксистские рабочие кружки — и даже на голом месте устроил собственную подпольную типографию.

    Нельзя не упомянуть и знаменитый Бунд, организацию, которая ставила своей целью борьбу за права еврейского рабочего класса. Это была местечковая партия в самом прямом смысле слова. На ее учредительном съезде в 1897 году присутствовали представители Вильно, Минска, Белостока, Варшавы и Витебска, да и впоследствии организация развивалась, в основном, в «черте оседлости». Правда, Бунд более известен по обличениям ультраправых. Как же — и революционеры, и евреи в одном флаконе! Но принцип у Бунда был такой. Мы боремся за счастье еврейских рабочих. А остальные — так пусть сами борются.

    Интересной в Бундовских организациях была форма собраний — так называемые биржи. Люди собирались прямо на улице и разговаривали, благо в еврейских местечках это было обычным делом. При приближении кого-либо подозрительного замолкали или переводили разговор на иную тему.

    В 1898 году в Минске была создана Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП). Однако выстрел получился холостым.

    На учредительном собрании присутствовало всего десять делегатов, но они умудрились привести «на хвосте» трех филеров из «летучего отряда» Московского охранного отделения (самое смешное, что агенты охранки прибыли в Минск совсем по другому поводу). Так что всех свежевыбранных членов ЦК вскоре арестовали. Интересно, что ни один из них не проявил себя впоследствии ни в большевиках, ни в меньшевиках.

    А приключения марксизма между тем продолжались. Начался раскол.

    Теория «синицы в руке»

    Причиной раскола явились как успехи стачек в Петербурге, так и тактика социал — демократов, которые фактически не ставили никаких политических лозунгов. По этой причине у части как интеллигентов, так и марксистски настроенных рабочих, возник вопрос: а на фига нам вообще эта революция? Вон как все неплохо вышло. Сыграло свою роль и явное потепление власти по отношению к эсдекам. Казалось — можно жить без особых проблем. В питерском «Союзе борьбы» после того, как пересажали самых буйных, взяли верх именно такие настроения. Они выражены в первом номере газеты «Рабочая мысль» (первые два номера были выпущены рабочими).

    «Борьба за экономическое положение, борьба с капиталом на почве ежедневных насущных интересов и стачки, как средство этой борьбы — вот девиз рабочего движения».

    Вот что вспоминал один из учредителей газеты Я. А. Андреев: «Мы представляли вихрастую группу самородков. Такой был и первый номер "Рабочей мысли". В нем вместе с революционным пылом гнездилась и чисто обывательская оценка возможностей, которые, по нашему мнению, могли использовать рабочие в борьбе за свое существование. Мы вихрасто жили, вихрасто думали и вихрасто, конечно, писали».

    Правда, потом газета переместилась за границу. А тем временем подоспела и теория — немецкого социалиста Э. Берншейна. Суть ее в том, что времена изменились, и теперь можно обойтись без революций. «Движение — всё, конечная цель — ничто». Потихонечку — полегонечку, выбивая из буржуев мелкие уступки… глядишь, что-нибудь и выйдет. Эти люди называли себя экономистами.

    Кто-нибудь скажет: «Так всё правильно! Вот Швеция, вот» (вписать по желанию). Да только все рабочие законодательства в западных странах приняты после победы большевиков и подъема коммунистического движения! Тогда-то стало понятно, что надо делиться, иначе можно потерять всё.

    А уж что касается тогдашних российских предпринимателей… Тут любые попытки чего-то добиться переходили в крайние формы. К тому же «экономистам» подгадила… экономика. Успехи стачек второй половины девяностых во многом определялись тем, что на дворе был промышленный подъем. В такой ситуации капиталисту проще договориться с рабочими, нежели нести убытки от нарушенных обязательств и прочих последствий простоя предприятия. Но с начала нового века разразился кризис. В этом случае тому же «буржую» проще сказать: «Не хотите работать? Так и не работайте. Кто не хочет — идите за ворота». Но волна забастовок все равно начала подниматься — господа предприниматели пытались переложить тяжесть кризиса на рабочих: путем снижения расценок, незаконного увеличения рабочего дня. А с результатами становилось все хуже. Зарплата падала. И рабочие начали звереть.

    А из «экономистов» получились только болтуны. Они не смогли возглавить рабочее движение. Окончательно выбили из-под них стул игры полковника Зубатова, который попросту (хотя и с совершенно другой идеологической позиции) вырвал у «экономистов» главную идею. Так что мирной альтернативы революционному социализму не получилось.

    Глава 7. Три кита охранки

    Но прежде чем перейти к попыткам полковника Зубатова, имеет смысл рассказать, кто он такой, и что вообще представлял из себя российский политический сыск.

    Работать хотим, но не умеем

    В конце XIX века охрану государственной безопасности Российской империи осуществлял Отдельный корпус жандармов. Он был создан в 1826 году.

    В конце января 1826 года генерал — адъютант граф Бенкендорф подал императору Николаю I записку:

    «События 14 декабря и ужасные заговоры, которые в течение более 10 лет подготовляли этот взрыв, достаточно доказывают как ничтожность имперской полиции, так и неизбежную необходимость организации таковой согласно искусно скомбинированному и деятельно выполненному плану.

    Для того, чтобы полиция была хороша и охватывала все пространство империи, она должна иметь один известный центр и разветвления, проникающие во все пункты; нужно, чтобы ее боялись и уважали за моральные качества ее начальника. Он должен называться министром полиции и инспектором жандармов. Только этот титул даст ему расположение всех честных людей, которые хотели бы предупредить правительство о некоторых заговорах, или сообщить ему интересные новости. Мошенники, интриганы и глупцы, обратившиеся от их заблуждений или ищущие искупить свои ошибки доносами, будут знать, куда обратиться. Этот титул объединил бы всех жандармских офицеров, разбросанных по всем городам России и по всем дивизиям армии, дал бы средство поставить туда людей интеллигентных и использовать людей чистых.

    Чины, ордена, благодарность поощряют офицера более, чем денежные суммы поощряют людей, секретно используемых, которые часто играют двойственную роль: шпионят для и против правительства…

    Эта полиция должна употреблять все свои усилия, чтобы завоевать моральную силу, которая в каждом деле есть главная гарантия успеха»

    Император отнесся к записке положительно.

    «1826 года, в день рождения императора Николая I, появился приказ об учреждении корпуса жандармов, о назначении гене- рал — адъютанта графа Бенкендорфа шефом жандармов и командующим императорской главной квартирой. 3 же июля состоялся указ о преобразовании особой канцелярии Министерства внутренних дел в Третье отделение собственной его величества канцелярии. Во исполнение этого указа, начальники губерний по всем делам, подведомственным Третьему отделению, должны были доносить прямо его императорскому величеству».

    А. И. Спиридович, жандармский генерал

    Сам Бенкендорф писал о новой структуре так:

    «Всю империю разделили в сем отношении на семь округов; каждый округ подчинен генералу и в каждую губернию назначено по одному штаб — офицеру; дальнейшее же развитие и образование нового установления было предоставлено времени и указаниям опыта.

    Учреждение в то же время Третьего отделения собственной его величества канцелярии представляло под моим начальством средоточие этого нового управления и вместе высшей, секретной полиции, которая в лице тайных агентов должна была помогать и способствовать действиям жандармов».

    Впоследствии корпус был подчинен Министерству внутренних дел. Его шефом считался министр МВД. В каждой губернии существовало жандармское управление. В 1860 году было создано Петербургское охранное отделение.

    В концу XIX века жандармский корпус состоял из следующих подразделений.

    Железнодорожные жандармы выполняли примерно такие же функции, как современная милиция на транспорте — несли охрану железных дорог, которые во все времена являлись стратегическими объектами. Именно поэтому на железнодорожных станциях дежурили жандармы, а не простые полицейские.

    Жандармские корпуса, разбросанные по всей территории Российской империи, играли роль своеобразных сил быстрого реагирования для пресечения беспорядков. Совместно с казаками они играли роль ОМОНа. Обычно казаки рассеивали толпу, а двигавшиеся следом жандармы вязали наиболее активных. Кроме того, сотрудники жандармских корпусов производили аресты «политических» — и так далее.

    Во всех более — менее крупных городах существовали жандармские отделения, которые подчинялись территориальным жандармским управлениям. Именно они и занимались непосредственно расследованием политических преступлений и контролем за «неблагонадежными». Разумеется, жандармские отделения имели своих тайных агентов.

    И, наконец, знаменитые охранные отделения. Это, по сути, жандармские отделения на более высоком уровне развития. Они имели большую численность, там работали наиболее опытные сотрудники. При этом охранные отделения подчинялись не местному жандармскому начальству, а третьему отделу (именно отделу, а не отделению) Департамента полиции. Собственно, в третьем отделе и сходились все нити политического сыска.

    К началу XX века на территории России имелось три охранных отделения — в Санкт — Петербурге. Москве и Варшаве — то есть в наиболее неспокойных городах. Кроме них, существовало еще одно, ведавшее заграничной агентурой. При этом отделения работали не только на «своей» территории, они имели право преследовать своих противников всюду, куда могли дотянуться.

    Как видим, система была не такой уж и грозной. К тому же, изрядно путаной.

    «Главным начальником жандармов являлся министр внутренних дел по званию шефа жандармов, во главе корпуса стоял его командир, строевою частью ведал штаб, всей же розыскной и наблюдательной — департамент полиции, куда поступала также и вся отчетность по производству дознаний и расследований.

    Железнодорожные жандармы зависели почти исключительно от штаба, губернские же от департамента полиции. Двойственность подчинения корпуса отражалась на всей его службе.

    Назначение же начальников управлений не высочайшими приказами, а командиром корпуса вносило в корпусную жизнь произвол, протекционизм и лишало его высший персонал независимости и самостоятельности, столь необходимых для органа такого важного государственного значения, какое имел корпус в царской России».

    Генерал Спиридович

    Сотрудники жандармских отделений департаменту полиции не подчинялись. А трех отделений охранки не хватало — в конце XIX века революционное и, что самое неприятное, рабочее движение стало развиваться стремительными темпами.

    Еще хуже обстояло дело с кадрами.

    Для того чтобы стать жандармским офицером, надо было соответствовать следующим требованиям: быть потомственным дворянином некатолического вероисповедания (это ограничение ввели из-за вечной оппозиционности поляков); окончить военное или коммерческое училище по первому разряду; прослужить в армии не менее шести лет; не иметь долгов. Тех, кто соответствовал этим критериям, заносили в список кандидатов на службу в корпусе. Затем кандидатов вызывали в Петербург, и после четырехмесячного курса они сдавали экзамен. В случае успешной сдачи экзамена их направляли на службу в жандармские управления и охранные отделения.

    Вот как описывает процесс своего поступления в корпус жандармов А. И. Спиридович:

    «В первый день держали устный экзамен. Меня спросили, читал ли я фельетон "Нового Времени" о брошюре Льва Тихомирова "Конституционалисты в эпоху 1881 года" и что я могу сказать по этому поводу. Вещь была мне известна, и мой ответ удовлетворил комиссию. Предложив затем мне перечислить реформы Александра II и предложив еще несколько вопросов по истории и администрации и выслушав ответы, председатель комиссии объявил, что устный экзамен мною выдержан и что мне надлежит явиться на следующий день держать письменный. На письменном экзамене мне попалась тема: "Влияние реформы всесословной воинской повинности на развитие грамотности в народе".

    Экзамены я выдержал. Меня внесли в кандидатский список, и я должен был ждать вызова для слушания лекций. Выдержав испытание, я вернулся в Вильну и стал ждать вызова, а в это время виленская жандармерия собирала обо мне наиподробнейшие сведения. Политическая благонадежность и денежное состояние подверглись наибольшей проверке. Первое объяснять не приходится, второе же преследовало цель, чтобы в корпус не проникали офицеры, запутавшиеся денежно, зависящие от кого-либо в материальном отношении. Жандарм должен был быть независим. Вызов меня на курсы затянулся. Прошло почти два года. Летом 1899 года я совершенно неожиданно получил вызов на жандармские курсы».

    Учили на курсах так себе. Свидетельствует генерал Спиридович:

    «Лектора нам читали уголовное право, производство дознаний и расследований и железнодорожный устав. Мы отлично усвоили все права и обязанности железнодорожной жандармерии и познакомились с формальной стороной дознаний, но и только. О самом же главном для нас (об общественных и революционных движениях и о методах борьбы с революцией) нам тогда ничего на курсах не говорили.

    На курсах же нам было выдано для ознакомления с порядком производства дознаний несколько томов дела о покушении на Александра III. Но только нам не давали никаких разъяснений по этому делу, которое одно могло бы составить ряд поучительных для жандармского офицера лекций по истории революционного движения и по розыску. В конце декабря 1899 года мы выдержали выпускной экзамен и были переведены высочайшим приказом в корпус жандармов. Нам дали в штабе лист со свободными вакансиями, причем адъютант по строевой части, подполковник Чернявский, с особенным пренебрежением швырнул нам отдельный листок с вакансиями охранных отделений, и мы разобрали вакансии согласно желанию в порядке успехов сдачи выпускного экзамена.

    Одни пошли на железные дороги, часть в губернские, четверо же, и в том числе я, решили окунуться в самую гущу и взяли вакансии в охранные отделения. Чернявский смотрел на нас с нескрываемой враждебностью и буквально фыркал, а не говорил, когда мы обращались к нему за какими-либо справками».

    Желающих поступить в жандармы набиралось достаточно, однако с качеством было куда хуже. Реально туда шли исключительно офицеры — обычно не от хорошей жизни. Да, платили в Отдельном корпусе примерно вдвое больше, нежели в армии. Но отношение к жандармам было самое отрицательное — не только в «обществе», но и в офицерской среде. Так, армейскому, а уж тем более гвардейскому офицеру было «западло» подать жандарму руку. А как же! Офицеры полагали, что они честно сражаются, а жандармы играют в какие-то грязные игры. Чистоплюи-с.

    В советское время бывало, что человек всю жизнь работал в КГБ, а друзья и знакомые об этом и не догадывались. В Российской империи такие вещи не проходили. Так что в жандармы шли, когда деваться было уже некуда. И получалось то, что получалось. Вот что писал Л. Ратаев, работавший начальником Московского охранного отделения:

    «Во главе этих управлений стояли заслуженные полковники и генералы, воспитанные в старинных традициях корпуса жандармов, люди в большинстве своем почтенные, но совершенно незнакомые с современными требованиями политического сыска.

    Секретной агентуры и вольнонаемного сыска не существовало нигде, наблюдение же в крайнем случае осуществлялось переодетыми жандармскими унтер — офицерами, которые, одеваясь в штатское платье, иногда забывали снять шпоры (факт)».

    Как правило, жандармские офицеры были очень слабо осведомлены о тех, с кем борются. Они плохо разбирались в революционных течениях, в идеологии и тактике различных групп, и уж тем более совершенно не понимали психологии своих противников. Для человека, воспитанного в кадетском корпусе и военном училище, революционер был — что марсианин.

    С секретными агентами обстояло еще хуже. Вот свидетельство генерала А. Спиридовича (впоследствии — начальника охранной службы Николая II) о положении в Тифлисе (Тбилиси).

    «Агентурные силы управления составляют два постоянных сотрудника, освещающих круги железнодорожных рабочих, и полуинтеллигент, вращающийся в городской среде. Кроме того, есть еще рабочий и женщина — интеллигентка, работающие по мере надобности отдельно. В качественном отношении агентура не может быть названа хорошей. И действительно, помимо недостатков в доставляемых сведениях, на основании которых дан подобный отзыв, пришлось узнать следующие характерные факты, едва ли известные заведующему: один сотрудник, работая на управление, дает в то же время сведения железнодорожным жандармам. Другой ведет себя крайне неосторожно, одевается слишком хорошо для рабочего и считает возможным раскланиваться на гулянии в саду с жандармским офицером».

    Заметим, речь идет о городе, в котором революционеров было полно, и они являлись очень горячими парнями. Там как раз начинал свою карьеру Иосиф Джугашвили.

    Большие перемены

    Всё изменилось с появлением на должности начальника Московского охранного отделения полковника Сергея Васильевича Зубатова. Этот человек совершенно выламывался из жандармского фона. Он был стопроцентно штатским — то есть не прослужил в армии ни одного дня. Это единственный случай, когда на столь высокую жандармскую должность был назначен штафирка.

    Родился он 25 марта 1864 года в офицерской семье. В молодости был близок к революционным кружкам — правда, к тем, кто ограничивался спорами и разговорами, но все-таки… Впоследствии Зубатов разочаровался в революционных идеях и стал убежденным монархистом. Об искренности его новых убеждений свидетельствует то, что после падения монархии Зубатов пустил себе пулю в лоб, в то время как прочие монархисты наперебой присягали Временному правительству.

    Некоторое время Зубатов работал секретным агентом, но в 1887 году возникла опасность разоблачения, и его перевели на легальную работу. К 1896 году он дослужился до начальника Московского охранного отделения, которое в то время занимало исключительное положение среди розыскных органов России. Деятельность его распространилась далеко за пределы Москвы и ее губернии.

    Зубатов, кроме очевидных способностей к сыску, обладал еще и пониманием психологии революционеров, среди которых, разумеется, далеко не все являлись патологическими злодеями. Более того: он знал ниточки, за которые можно подергать, дабы убедить человека перейти на сторону правительства.

    Итак, полковник начал преобразования. Именно он выступил с инициативой создания знаменитой картотеки, в которой были собраны все, кто попадал в поле зрения жандармов, а также данные об агентуре. Также, опять по инициативе Зубатова, в отделении начали целенаправленно подбирать библиотеку революционных изданий. От своих московских сотрудников новый начальник требовал досконального знания всех революционных «измов».

    Еще одним достижением Зубатова являлся «летучий отряд филеров», ставший грозой революционеров. Это были отнюдь не «гороховые пальто», тупые топтуны, над которыми все смеялись, а очень серьезные ребята.

    Начальником «летучего отряда» был Е. Медников. Спиридович о нем писал:

    «Природный ум, хитрость, сметка, трудоспособность и настойчивость выдвинули его. Он принял филерство, как наряд на работу и прошел его своим горбом, и скоро сделался подрядчиком, инструктором и контролером. Он создал в этом деле свою школу, медниковскую "евстраткину школу", которая в своем большинстве была из солдат. Он знал и понимал их хорошо, умел и разговаривать, ладить и управляться с ними. Двенадцать часов ночи. Огромная низкая комната с большим дубовым столом посредине полна филеров. Молодые, пожилые и старые, с обветренными лицами, они стоят кругом по стенам в обычной позе — расставив ноги и заложив руки назад. Каждый по очереди докладывает Медникову данные наблюдения и подает затем записку, где сказанное отмечено по часам и минутам, с пометкой израсходованных по службе денег.

    — А что же Волк? — спрашивает Медников одного из филеров.

    — Волк, Евстратий Павлович, — отвечает тот, — очень осторожен. Выход проверяет, заходя куда-либо, также проверку делает и опять-таки и на поворотах, и за углами тоже иногда. Тертый.

    Заклепка, — докладывает другой, — как заяц, бегает, ничего не видит, никакой конспирации, совсем глупый.

    Медников внимательно выслушивает доклады про всех этих Заклепок, Волков, Умных, Быстрых и Галок, — так по кличкам назывались все проходившие по наблюдению. Он делает заключения, то одобрительно кивает головой, то высказывает недовольство.

    Но вот он подошел к филеру, любящему, по — видимому, выпить. Вид у того сконфуженный; молчит, точно чувствует, что провинился.

    — Ну что же, докладывай! — говорит иронически Медников. Путаясь и заикаясь, начинает филер объяснять, как он наблюдал с другим филером Аксеновым за "Куликом", как Кулик зашел на "Козихинский пер., дом № 3, да так и не вышел оттуда, не дождались его".

    — Так-таки и не вышел? — продолжает иронизировать Медников.

    — Не вышел, Евстратий Павлович.

    — А долго ты ждал его?

    Долго, Евстратий Павлович.

    — А до каких пор?

    — До одиннадцати, Евстратий Павлович.

    Тут Медников уже не выдерживает больше. Он уже знает от старшего, что филеры ушли с поста в пивную около 7 часов, не дождавшись выхода наблюдаемого, почему он и не был проведен дальше. А у "Кулика" должно было состояться вечером интересное свидание с "приезжим" в Москву революционером, которого надо было установить. Теперь этот неизвестный "приезжий" упущен.

    Побагровев, Медников сгребает рукой физиономию филера и начинает спокойно давать зуботычины. Тот только мычит и, высвободившись, наконец, головой, всхлипывает:

    — Евстратий Павлович, простите, виноват.

    — Виноват, мерзавец, так и говори, что виноват, говори прямо, а не ври! Молод ты, чтоб мне врать. Понял, молод ты! — с расстановкой отчеканил Медников. — Дурррак! — и ткнув еще раз, больше для виду, Медников, уже овладевший собой, говорит спокойно: — По пятерке штрафу обоим!

    А на следующий раз — вон; прямо вон, не ври! На нашей службе врать нельзя. Не доделал — винись, кайся, а не ври!

    Эта расправа по — свойски; своя, Евстраткина система. То, что происходило в филерской, знали только филеры да Медников.

    Там и награды, и наказания, и прибавки жалованья, и штрафы, там и расходные, т. е. уплата того, что израсходовано по службе, что трудно учесть и что всецело зависит от Медникова.

    Просмотрев расход, Медников произносил обычно: "Ладно, хорошо". Найдя же в счете преувеличения, говорил спокойно: "Скидай полтинник; больно дорого платишь извозчику, скидай". И филер "скидал", зная, что, во — первых, Евстратий Павлович прав, а, во — вторых, все равно всякие споры бесполезны».

    Кроме своих филеров, при Московском отделении был еще летучий филерский отряд департамента полиции, которым также ведал Медников. Эти ребята умели многое.

    «Медниковский филер мог пролежать в бане под ванной, когда понадобилось, целый вечер. Он мог долгими часами выжидать на жутком морозе наблюдаемого с тем, чтобы проводить его домой и узнать, где он живет. Он мог без багажа вскочить в поезд за наблюдаемым и уехать внезапно, часто без отдыха, за тысячи верст. Он попадал за границу, не зная языков, и умел вывертываться. Его филер стал извозчиком так, что самый опытный профессиональный революционер не мог признать в нем агента. Умел он изображать из себя торговца спичек и вообще лоточника. По надобности мог прикинуться он дурачком и поговорить с наблюдаемым, якобы проваливая себя и свое начальство, когда же служба требовала, он с полным самоотвержением продолжал наблюдение даже за боевиком, зная, что рискует при провале получить на окраине города пулю браунинга или удар ножа, что и случалось».

    Генерал Спиридович

    Кроме того, Зубатов стал привлекать к работе в охранном отделении людей не из офицерской среды, в том числе и имевших университетское образование. У них кругозор был побольше. Привечал он и разных специалистов.

    «Были в отделении три жандармских офицера, были чиновники и полицейские надзиратели. Все служили, работали, и результаты их работы, какими бы они путями ни восходили к начальству, обязательно попадали сперва к Медникову и получали от него оценку, а в зависимости от того и направление.

    Имелся в отделении свой хороший фотограф и расшифровщик секретных писем, а также и свой ученый еврей, который знал все по еврейству, что являлось при работе в черте оседлости большим подспорьем. Была, наконец, и еще одна фигура, прогремевшая позже в революционном мире, чиновник для поручений Л. П. Меньщиков, когда-то, как говорили, участник одной из революционных организаций, попавший затем в отделение и сделавший в нем, а после и в департаменте полиции, большую чиновничью карьеру.

    Меньшиков знал революционную среду, и его сводки о революционных деятелях являлись исчерпывающими. За ним числилось одно большое дело. Говорили, что в те годы департамент овладел раз явками и всеми данными, с которыми некий заграничный представитель одной из революционных организаций должен был объехать ряд городов и дать своим группам соответствующие указания. Меныцикову были даны добытые сведения и, вооружившись ими, он в качестве делегата объехал по явкам все нужные пункты, повидался с представителями местных групп и произвел начальническую ревизию. Иными словами, успешно разыграл революционного Хлестакова, и в результате вся организация подверглась разгрому».

    Генерал Спиридович

    Меньшиков был личностью очень своеобразной. Мы с ним ещё столкнемся дальше. Но какое-то время он добросовестно работал на охранку.

    Люди Зубатова действовали по всей России и даже за ее пределами. Полковник сумел раскрутить несколько крупных дел.

    В 1894 году он накрыл действующую по всей стране организацию «Народное право» — попытку социалистов — революционе- ров создать единую партию. (Сделать это эсеры сумели лишь через восемь лет.) Именно с этой ликвидации и начался его взлет.

    «Так, в 1895 году отделение арестовало в Москве кружок студента Распутина, имевший намерение подготовить покушение на молодого государя и делавший для того некоторые приготовления. Оно проникло своим розыском даже в Петербург и арестовало в 1896 г. на Лахте типографию "Группы народовольцев"».

    Генерал Спиридович

    В итоге в Москве, в отличие от Петербурга, социал-демократы и носу не смели высунуть. Зубатов и его ребята прочищали частым бреднем не только членов раскрытых организаций, но и их окружение. Отнюдь не с целью всех пересажать — у начальника московской «охранки» имелись куда более серьезные планы.

    С арестованными революционерами полковник и его люди вели длинные беседы. С одной стороны, Зубатов разбирался в мотивации этих людей, с другой — искал способ привлечь их на свою сторону.

    «Это не были допросы, это были беседы за стаканом чая о неправильности путей, которыми идут революционеры, о вреде, который они наносят государству. Во время этих разговоров со стороны Зубатова делались предложения помогать правительству в борьбе с революционными организациями. Некоторые шли на эти предложения, многие же, если и не шли, то все-таки сбивались беседами Зубатова с своей линии, уклонялись от нее, другие же совсем оставляли революционную деятельность».

    Генерал Спиридович

    Причем, вербовка никогда не проводилась методом грубого нажима: или ты едешь в Сибирь, или работаешь на нас. Если зубатовские сотрудники видели, что человек не особо упертый, то пытались его переубедить. Дескать, вы же видите, что ваша борьба бессмысленна. Мы тоже печемся о благе России. Так давайте постараемся спасти ваших ошибающихся товарищей.

    Сам Зубатов впоследствии писал:

    «Между тем с той и с другой стороны в большинстве встречаются прекрасные личности. Начиная в 1897 года я пытался найти почву для примирения. Для этого я сам беседовал с арестованными, изучал их, дружился с ними, докладывал о результатах своих сношений с ними верхам, ломал с ведома последних целые дела, взывал к реформам, доказывая выгодность всего этого с полицейской точки зрения… Сам я верил и верю, что правильно понятая монархическая идея в состоянии дать все нужное стране при развязанности общественных сил, причем без крови и прочих мерзостей».

    Результаты получились очень неплохие. Именно во времена Зубатова все революционные и околореволюционные организации оказались нашпигованы агентами охранки.

    Секретные сотрудники

    Об агентах стоит рассказать особо. Их называли секретными сотрудниками или сексотами. Последнее слово очень любили либералы и революционеры — звучит как-то некрасиво, чуть похабно. (Хотя в те времена слово «секс» употребляли только врачи и ученые. До распространения фрейдизма было далеко.)

    «Чины охранного отделения или жандармского управления, от начальника до младшего филера, никогда в революционные ряды не становились.

    Уменьем привлекать из революционных и общественных кругов лиц, которые освещали бы их деятельность, тогда славилось именно Московское охранное отделение. Наличностью этих сотрудников из социалистов и общественников и объяснялись успехи Московского отделения и его популярность».

    Генерал Спиридович

    Зубатов ввел и правила обращения с агентами.

    «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока, один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните: провал сотрудника для вас лишь некоторый ущерб по службе, для него же смерть гражданская, а часто и физическая.

    Проникнитесь этим, поймите это, отнеситесь к этим людям так, как я советую, и они поймут вас, доверятся вам, и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать. Никогда никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию, помните только по псевдониму. Помните, что в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда, рано или поздно, наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента.

    Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпускайте его. Расставайтесь с ним. Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по — хорошему.

    Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства».

    При Зубатове агентов никогда не использовали как «расходный материал». Действовал принцип: «своих не сдаем». Если осведомитель по тем или иным причинам был не в состоянии работать дальше, его аккуратно выводили из игры.

    Агентов берегли. Так, в служебной переписке никогда не упоминали подлинной фамилии секретного сотрудника — его называли только по псевдониму. Причем тут существовали определенные правила.

    «Сотруднику для конспирации обязательно дается кличка, не похожая на его фамилию, отчество и присущие ему качества, под этой кличкой — псевдонимом он и регистрируется по запискам и агентуре».

    Однако не все было так просто. Генерал Спиридович пишет:

    «Красиво и убедительно говорил Зубатов, подготовляя из нас будущих руководителей политического розыска, но воспринять сразу эту государственную точку зрения на внутреннюю агентуру было трудно. Мы принимали, как бесспорные, все советы относительно сотрудника, и все-таки они в наших глазах были предателями по отношению своих товарищей. Мы понимали, что без шпионов ничего нельзя знать, что делается во вражеском лагере; мы сознавали, что сотрудников надо иметь так же, как надо иметь военных шпионов, чтобы получать необходимые сведения о неприятельских армии и флоте, об их мобилизационных планах и т. д. Все это мы понимали хорошо, но нам, офицерам, воспитанным в традициях товарищества и верности дружбы, стать сразу на точку холодного разума и начать убеждать человека, чтобы он, ради пользы дела, забыл все самое интимное, дорогое и шел на измену, было тяжело и трудно. Наш невоенный начальник не мог этого понять. Да мы и не говорили много с ним об этом. Но между собою мы, офицеры, подолгу беседовали на эту тему. В нас шла борьба».

    Пишите письма!

    Еще одной стороной деятельности секретных служб являлась перлюстрация писем.

    «После убийства царя — освободителя состоялось высочайшее повеление императора Александра III, данное министру внутренних дел особым указом, о разрешении ему, в целях высшей государственной охраны, вскрывать частную корреспонденцию помимо порядка, установленного судебными уставами.

    Так как почта и телеграф были подчинены министру внутренних дел, то на центральной станции в Петербурге и была организована перлюстрация некоторой корреспонденции, или, как говорила публика — черный кабинет.

    До самой революции 1917 года перлюстрацией ведал один и тот же чиновник, состарившийся на своем деле и дошедший до чина действительного статского советника. Его знали лишь министр, директор департамента полиции и очень немногие близкие им лица.

    В последние годы бывало так. Как только назначался новый министр внутренних дел, в тот же день к нему являлся старичок, действительный статский советник Мардариев, и, представившись, подавал министру с таинственным видом большой, с тремя печатями, пакет с надписью "совершенно секретно", прося вскрыть.

    Министр вскрывал. То был высочайший указ Александра III на право перлюстрации. Происходил краткий обмен мыслей. Чиновник почтительно просил вновь запечатать пакет.

    Министр вкладывал указ в тот же пакет, запечатывал поданным ему чиновником сургучом и печатью и возвращал старичку. Старичок почтительно раскланивался и тихо удалялся. Он продолжал хранить пакет в глубочайшей тайне до нового министра, к которому являлся с той же процедурой. Так дожил он до революции.

    В черном кабинете письма вскрывались по адресам или по наружным признакам, а частью на ощупь, как, например, письма, присланные из-за границы с нелегальной литературой.

    Скопированные, а некоторые в подлинном виде, письма отсылались министру внутренних дел, где часть их поступала в его личное распоряжение, как, например, письма сановников и лиц, окружающих государя, часть же передавалась в департамент полиции. Там ведал перлюстрацией специализировавшийся на том особый чиновник.

    Письма участников революционного движения подвергались действиям различных кислот в целях проявления секретного текста, расшифровывались, копировались и отсылались местным розыскным органам для выяснения и дальнейших по ним мероприятий. Данные перлюстрации служили только для розыска, как добытые "негласным путем", и использованию на дознаниях не подвергались».

    Генерал Спиридович

    Итак, подводим итог. Вот три кита, на которых стояла деятельность охранных отделений.

    «Агентурные сведения, данные наружного наблюдения и перлюстрация являлись тремя главными источниками осведомления политической полиции. После обысков и арестов сведе129ния эти пополнялись их результатами и показаниями арестованных. Путем сопоставления всех этих данных, путем дополнительных установок и выяснений воспроизводилась полная картина работы отдельных революционных деятелей и их организаций.

    Этой работой в отделении занимались мы, офицеры, бывшие там на ролях следователей и производившие расследования в порядке охраны, без участия прокурорского надзора, которые и разрешались административным порядком. Дела, по которым можно было приступить к формальным дознаниям, передавались в губернское жандармское управление со всеми арестованными».

    Генерал Спиридович

    В работе охранных отделений конкурировали два метода. Первый — брать подпольные группы под наблюдение, высвечивать их полностью, а потом уже грести всех. Другой — действовать по принципу: вышел на серьезного революционера — вяжи его! Первоначально обычно действовали по первому варианту. Как только группа достаточно «освещалась», ее ликвидировали — как, к примеру, случилось с I съездом РСДРП. Однако с ростом терроризма начальство требовало «решительных мер», и пришлось работать по второму сценарию.

    Российская спецслужба имела великолепную агентурную базу но вот следствие вести они так и не научились. Кстати, эта особенность перешла по наследству к ВЧК — ОГПУ. Не все знают, что в создании ВЧК принимали активное участие работники охранных отделений.

    Именно возобладавший «хватательный метод» привел к тому, что борьба с терроризмом порой смотрится как театр абсурда. Одних берут, а назавтра приходят другие — и так без конца.

    Тем временем количество охранных отделений росло. Там, где не имелось самих отделений, стали возникать их филиалы — розыскные пункты, которые со временем разрастались в новые отделения. К 1916 году охранных отделений было пятнадцать. Как отделения, так и пункты не подчинялись местному жандармскому начальству, они зависели только от Департамента полиции.

    Правда, не все работали, как Зубатов. Вот что рассказывает Спиридович о своем вступлении в должность начальника Киевского охранного отделения:

    «На своей квартире предшественник передал мне две увесистых кипы записок департамента полиции с копиями перлюстрированных писем. Перевязав кипы веревкой, я увез их себе в гостиницу. Начав разбираться, я увидел, что бумаги те были не читаны, а если и читаны, то исполнения по ним не делалось никакого. Между тем, в письмах был ценнейший материал по эсерам».

    Отношение местных жандармских начальников к образующимся на подведомственной им территории охранным отделениям было не слишком хорошим. Мало того, что это были люди, которые им не подчинялись. Влияние этих самых начальников падало, так как появлялась новая сила, которая отодвигала их в сторону. Тем более, в охранке становилось все больше штатских. Так что порой местные жандармы откровенно ставили охранным отделениям палки в колеса.

    Глава 8. Зубатовская альтернатива

    Зубатов был не только замечательным сыскарем. Одновременно он прилагал огромные усилия, чтобы направить растущее и становящееся опасным рабочее движение в мирное русло. Только вот выходило из этого.

    Полицейский социализм

    В новом веке рабочее движение продолжало расти. Работники охранного отделения прекрасно видели, что происходит. Особенно настораживало изменение социального состава заключенных, идущих по политическим статьям. Если до 1896 года большинство были интеллигентами, то теперь преобладали рабочие. (Подчеркиваю — не те, кого административно высылали после забастовок, а именно осужденные).

    Знаковым событием стала знаменитая Обуховская оборона, когда 7 мая 1901 года забастовка вылилась в баррикадный бой. То, что рабочие с булыжниками и арматурой стояли против вооруженных войск, вызвало оторопь. Стало ясно, что дело уже далеко зашло.

    «Между тем рабочее движение было в то время на перепутье, и от правительства в значительной степени зависело дать ему то или иное направление. Рабочие являлись той силой, к которой жадно тянулись революционные организации и особенно социал — демократические. социал-демократы старались уже тогда завладеть пролетариатом и направить его не только на борьбу с существующим политическим строем, но и против всего социального уклада жизни. Социальная революция и диктатура пролетариата уже были провозглашены тогда конечною целью борьбы. Конечно, все это казалось бреднями. Увы!

    То был момент, когда правительству надлежало овладеть рабочим движением и направить его по руслу мирного профессионального движения. Витте и его министерство этим вопросом от сердца не интересовались. Из двух сил, правильным взаимоотношением которых в значительной мере разрешается рабочий вопрос — капиталист и рабочий — Витте смотрел только на первого.

    Не связанный ни происхождением, ни духовно со старым дворянством и его родовитой аристократией, он, очень заискивая в них светски, сердцем тянулся к новой знати — финансовой. Ее он и защищал, и весьма часто в ущерб рабочему классу.

    Между тем, властям на местах приходилось сталкиваться и считаться с проявлениями рабочего движения. Надо было так или иначе действовать. В таком положении была и Москва».

    Генерал Спиридович

    Тут надо кое-что пояснить. Фабричные инспекции, которые должны были разбирать трудовые конфликты, подчинялись министерству финансов, которым с 1892 года руководил Сергей Юльевич Витге. Он являлся сторонником перевода России на капиталистические рельсы по либеральному пути. Так, в 1899 году Витте добился снятия ограничений на иностранные инвестиции. (Они были введены при Александре III). По мнению некоторых историков, это и явилось одной из причин кризиса, о котором я упоминал. Именно при Витте в России появилось засилье иностранных банков. После чего иностранные предприниматели чувствовали себя в России как хозяева. Кстати, именно Витге в 1907 году посадил Россию на французскую «долговую иглу».

    В силу тех же либеральных взглядов главными для Витте являлись интересы предпринимателей. А рабочие? Потерпят.

    Конечно, дело не только в Витте. Когда даже великие князья являлись пайщиками коммерческих компаний — какая уж тут забота о рабочих. Зубатов, как ему казалось, нашел альтернативу.

    Перейдя из революционного лагеря в правительственный, он стал убежденным монархистом. Монархизм тогда был разным (речь не о тех, кому в школе или в кадетском корпусе вбили десяток истин, а о жизненной позиции). Некоторые с чего-то полагали, что народ изначально обладает некой мистической любовью к царю батюшке, что бы тот ни творил.[35] А если не совсем любит — значит, это всё «жиды и студенты» баламутят. В это, кстати, свято верил Николай II.

    Зубатов придерживался иного мнения. Он полагал: так как государь стоит над социальными группами, то он должен поддерживать всех и в случае конфликтов решать споры. А если дело обстоит не так — нехорошо.

    «Зная непочтительность к себе народной массы, и живую ее веру в монархический принцип, нобилитет (то есть буржуазия — Авт.) старается сохранить монархию в целях вящего использования ее в своих видах и притом безнаказанно со стороны рабочих масс. Попавшись на эту удочку, монархическая власть принуждена в дальнейшем играть роль гренадера на сундуках нобилитета».

    Полковник Зубатов

    То есть если предприниматели слегка зарвались, то власть, представляющая монарха, должна им объяснить, что так поступать не надо. Это не стоит понимать так, что Зубатов ненавидел «буржуев». Он просто считал их «одной из необходимых сторон». Но только «одной из».

    Суть идеи Зубатова — так называемая «легализация», создание легальных профсоюзов, которым государство будет помогать мирно решать трудовые конфликты.

    Идея, скажем так, интересная. А по тем временам — и подавно. Пробить ее было непросто. Но Зубатов нашел покровителя — им стал московский градоначальник, великий князь Сергей Александрович. С чего вдруг — непонятно. Впрочем, Зубатов и революционеров убеждал. Поддержка была серьезной — к мнению великого князя Николай II прислушивался. Сюда подверстался и московский обер — полицмейстер Д. Ф. Трепов — кстати, сын того Трепова, в которого стреляла Вера Засулич. Полицмейстер стал искренним последователем Зубатова и всячески ему содействовал. (Во многом произошло это потому, что Трепов не был профессиональным полицейским, он пришел из гвардии и такому крутому сыскарю, как Зубатов, попросту верил.) Последнее было немаловажно. Содействие главного городского полицейского решало многие вопросы.

    Получив от петербургского начальства «добро», Зубатов стал действовать. Он начал создавать в Москве «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве». Интересно, что создавалось оно… незаконно. То есть Зубатов отправил Устав «Общества» на утверждение в Петербург, где документ пошел гулять по бюрократическим дебрям. Эти прогулки могли продолжаться долго, и ускорить их ход не мог никто — ни Бог, ни царь и ни герой. (Про царя — это не шутка.) Но полковник ждать не стал. В конце-то концов, кто мог доставить неприятности рабочей организации? Охранное отделение или полиция (часто рабочие сходки разгоняли городовые). Но в данном случае всё было схвачено.

    Начнем с главного вопроса. Как сказал товарищ Сталин, «кадры решают всё». Для создания массовой рабочей организации требовалась инициативная группа. С этим у Зубатова было все хорошо.

    Несмотря на постоянные аресты, московские рабочие социал — демократические группы постоянно пытались возродиться. Но московская охранка работала на высшем уровне и знала о данных процессах чуть ли не всё.

    Среди тех, кто шел в эти группы, были очень разные люди. Большинство из них искренне хотели улучшить жизнь рабочих, но в революционных идеях разбирались слабо, если вообще разбирались. Такие несостоявшиеся марксисты были отличными кандидатами в «Совет рабочих» — так назывался руководящий орган будущего «Общества». Должно быть, Зубатову, умевшему перевербовывать и убежденных революционеров, переубеждать этих товарищей было даже скучно. Я подчеркну: Зубатов свой будущий актив отнюдь не вербовал в агенты охранки, так что утверждения, будто «Совет рабочих» состоял сплошь из секретных агентов — пропаганда противников. В чем различие? Агент работает в чужом лагере, он должен маскироваться под тех людей. А эти рабочие совершенно искренне пропагандировали свою новую веру. Получали ли они деньги от Департамента полиции? Наверное. Точных данных нет. Но они стали профессиональными профсоюзными вожаками.

    Началась деятельность «Рабочего совета» с многочисленных собраний рабочих, на которых активисты толкали речи, обличая революционеров и капиталистов и развивая взгляды Зубатова. Правда, иногда их заносило. Так, на одном из собраний оратор, высказываясь о своей верности монархии, в конце изрек: «Нам нужен наш царь!» То есть вроде выходило, что нужен новый Емельян Пугачев. Зубатов потом долго и нудно отбрехивался.

    Одновременно полковник нашел некоего профессора Озерова, который стал читать лекции об английских тред — юнионах[36]. Народ заинтересовался. Вскоре Озеров начал проводить «собеседования». Они заключались в том, что профессор выслушивал претензии рабочих к администрации предприятий, после чего фабричной инспекции отправлялась грамотно составленная бумага за подписью «Совета» с изложением данных фактов.

    В общем, пошла нормальная профсоюзная работа — во Дворце труда и сейчас делают примерно то же самое. За одним исключением. Хотя Трепов, а уж тем более Зубатов, не «светились», те, кому надо, отлично знали, кто стоит за «Советом». Так что фабричной инспекции пришлось работать всерьез.

    «Дошло до Петербурга. Тамошние социал — демократические организации стали присылать своих делегатов познакомиться — что такое делается в Москве. Зубатов, зная о приезде этих ораторов, устраивал обыкновенно так, что гость допускался на собрание, ему разрешали говорить, но против него выступал заранее подготовленный более сильный, горячий, талантливый оратор- москвич. Он побивал приезжего на диспуте, и приезжий проваливался на глазах рабочих; революционер пасовал перед реформистом. После же диспутов на обратном пути в Петербург депутатов нередко арестовывали, что было большой тактической ошибкой, очень повредившей делу легализации».

    Генерал Спиридович

    Был такой у Зубатова — Никифор Красивский, оратор от Бога.

    Вот что вспоминает о нем очевидец:

    «Он зло высмеивал существующие у нас революционные партии: "Продали мне в лавке гнилую селедку, и партии спешат использовать случай, предлагая кричать: "Долой самодержавие!"» С подачи либералов, ненавидящих Зубатова уже за то, что служит в «кровавой гэбне»… простите, охранке, его начинание получило название «полицейский социализм».

    Полиция против предпринимателей

    Все это было хорошо, но мало. Для того чтобы завоевать настоящий авторитет, «Совету» требовалось решать трудовые конфликты. А как решать? Да просто. Если на предприятии начиналась буча, туда двигался член «Совета», да только не с пустыми руками, а с «открытым листом, выданным московским обер — полицмейстером как представителю московского по фабричным делам присутствия». Это был официальный документ, свидетельствовавший, что к фабриканту явился человек из полиции. С обер- полицмейстером (то есть начальником ГУВД) конфликтовать было, что плевать против ветра. К самым непонятливым обращался лично Трепов. Вопрос решался.

    Это очень высоко подняло акции Совета. Рабочие пошли к Зубатову рядами и колоннами. Вся эта деятельность вызывала недовольство у многих. В первую очередь — у революционеров, у которых буквально из- под носа уводили социальную базу. Но что они могли сказать рабочим? Что Зубатов им помогает неправильно? Они-то при Московском охранном отделении ничего поделать не могли.

    Предприниматели, понятное дело, тоже были не в восторге. Но им трудно было предпринимать контрмеры — не жаловаться же на то, что московский обер — полицмейстер заставляет их выполнять российские законы. Стали писать доносы: дескать, Зубатов подрывает устои, а что дальше-то будет. И ведь многие из этих людей искренне возмущались «полицейским произволом»!

    Министру внутренних дел Д. С. Сипягину, являвшемуся просто классическим образцом карикатурного «тупого ретрограда», игры Зубатова решительно не нравились. Но поскольку полковнику покровительствовал великий князь Сергей Александрович, он терпел.

    Тем не менее, для солидности и демонстрации своей лояльности Зубатов привлек к сотрудничеству журналиста «Московских ведомостей» Л. А. Тихомирова.

    Об этом человеке стоит рассказать особо. Он прошел путь, во многом похожий на путь Зубатова, только вот маршрут был куда покруче. Полковник в революционной среде не пошел дальше дискуссионных кружков, а Тихомиров являлся редактором газеты «Народная воля» — издания, рекламировавшего терроризм. На упоминавшемся уже липецком съезде он голосовал за убийство Александра И. Сам Тихомиров непосредственно в подготовке терактов не участвовал, но и без этого на виселицу нагулял. Впрочем, он не стал ждать, когда за ним придут, и в 1880 году отбыл за границу, где вместе с Петром Лавровым некоторое время редактировал народнический журнал «Вперед».

    Но внезапно бывший террорист раскаялся. В 1888 году он написал брошюру «Почему я перестал быть революционером» и попросил помилования — каковое и было дадено. Вернулся он монархистом в духе Зубатова, только еще и очень религиозным (Зубатов к религии относился наплевательски), и с тех пор работал в консервативной газете «Московские ведомости».

    Зубатов с Тихомировым друг другу понравились, и журналист стал помещать положительные материалы о деятельности зубатовцев. Тогда к газетам относились не так, как сейчас, — они были силой, тем более проправительственные «Московские ведомости».

    В начале 1902 года Зубатов решил устроить массовую акцию — показать свою организацию всему честному народу. Поводом стала годовщина освобождения крестьян. Московский градоначальник марш разрешил. Все прошло хорошо, около 40 тысяч рабочих без сопровождения полиции мирно прошли в Кремль к памятнику Александру II, отслужили панихиду, возложили венок и столь же мирно разошлись.

    Это был грандиозный PR власти. И знаете, как отреагировало правительство? Последовал секретный указ цензуре: «Не следует дозволять обобщения этого отдельного факта и сообщения ему характера всероссийского события».

    И хотя этот указ кажется полным идиотизмом, со своей точки зрения власти были в чем-то правы. Они инстинктивно чувствовали опасность. Ведь те же самые рабочие через три года будут сражаться на баррикадах Красной Пресни под красными флагами.

    Главной бедой зубатовского профсоюза было то, что он являлся колоссом на глиняных ногах. Он ведь держался даже не на полиции, а лично на Зубатове и Трепове. Что и показали события, начавшиеся всего лишь через три дня после триумфальной манифестации, когда стартовала забастовка на фабрике Гужона.

    Началось правильно, с пустяков. Забастовали. Дело вроде бы по тем временам житейское — да не совсем. Все уперлось в личность предпринимателя. Юлий Петрович Гужон был одним из самых богатых и влиятельных в Москве фабрикантов, да и в Петербурге у него связей было достаточно. Очень умный человек. При этом, разделяя взгляды Витте на капитализацию России, к зубатовским играм Гужон относился очень плохо.

    Так что когда к нему явились с «открытым листом» ребята из «Совета», он их просто послал куда подальше, задав вопрос: «А кто вы такие?». Гужон прекрасно понимал неопределенный статус зубатовцев, а московского обер — полицмейстера он не боялся. Московской охранки, видимо, тоже не очень.

    Зубатов оказался в скверном положении. Была бы его организация нормальным профсоюзом — поражение никого особо не волновало бы. Как говорится, не всегда побеждают наши. Но ведь что получалось? Какой прекрасный информационный повод для левой агитации! Дескать, видите, братцы — рабочие? Что мы вам говорили? Против акул капитализма и полиция бессильна.

    Зубатов через Трепова стал откровенно давить на Гужона, однако тот был неслабым парнем и не поддавался. И обер — полицмейстера переклинило. О Трепове говорили: он так и остался гвардейским офицером, со всеми особенностями этой касты. Разгорячившись, что ему смеют противоречить, он пообещал задавить предприятия Гужона штрафами и даже выслать его из России (предприниматель был гражданином Франции). Тот вроде бы начал поддаваться, но на самом-то деле, используя все свои связи, послал обстоятельную жалобу в Петербург. Теперь уже было, на что всерьез жаловаться.

    И тут ударил Витте. Зубатов его буквально бесил, и не только по причине разных взглядов на развитие России. Любой крупный чиновник ужасно не любит, когда лезут в сферу его влияния. А зуба- товцы фактически подменили собой фабричную инспекцию.

    Надо сказать, что до этого полковник умело играл на противоречиях ведомств. Министр МВД[37] Сипягин, как уже говорилось, Зубатова не любил, но на жалобы из чужого министерства не обращал внимания. Однако теперь дело зашло слишком далеко.

    Забастовка была с треском проиграна. Но речь шла уже не о «Совете рабочих», а о карьере Зубатова. Неизвестно, чем бы это все закончилось, но 2 апреля 1902 года Сипягин был убит террористом — эсером, и про все эти разборки забыли. Зубатов был нужен как профессионал. Новый министр МВД В. К. Плеве в конце 1902 года перевел его с повышением в Петербург — на должность начальника особого отдела Департамента полиции.

    Между тем зубатовская организация посыпалась, хотя и по- лучила-таки официальный статус. Применять старые методы полковнику было уже нельзя, а без него зубатовцы ничего не могли. Формально она сохранилась аж до 1905 года — в качестве вялого монархического рабочего клуба, в который рабочие ходили просто пообщаться. Никакого общественного значения эта организация уже не имела.

    Первая легальная российская партия

    Об этой истории не любят вспоминать — потому что она всем не очень удобна. Речь идет о первой легальной российской политической партии, которая образовалась в 1901 году и тоже связана с именем Зубатова. Эта история развивалась параллельно с московскими событиями.

    Все началось с того, что в начале 1900 года ребята Зубатова провели крупную «ликвидацию» организации Бунда. Делалось это в лучших традициях полковника. В Минск заранее приехал ротмистр Г. Геранди, который создал собственную розыскную структуру, некоторое время занимался оперативной работой. А потом понеслось.

    «Целыми вагонами возили арестованных в Москву, где и производились расследования. Шли допросы и по ним производились новые аресты. Результаты обысков, в общем, были недостаточно хороши. Бундовцы вели себя весьма конспиративно и осторожно. Редко, редко находили одну нелегальную брошюру или прокламацию; найти какую-либо рукопись, письмо, заметку конспиративного характера было почти невозможно».

    А. Спиридович

    Тем не менее, брали много и, казалось бы, бессистемно. Но это только так казалось. В конце концов всех лидеров Бунда повязали, обнаружили типографию. Кстати, в сети жандармов попался социалист — революционер, будущий знаменитый террорист Григорий Андреевич Гершуни (впрочем, он сумел выкрутиться). Но о Гершуни будет рассказано дальше. На момент ареста он террором еще не занимался.

    Бунду был нанесен серьезный удар — но не смертельный. И Зубатов это понимал, как никто. Дело в том, что он проводил такую же «ликвидацию» в 1898 году. Тогда всё было даже лучше — агенты охранки «пасли» Бунд с самого момента его создания. И вот за два года организация выросла снова, и теперь вовсю развлекалась, устраивая многочисленные забастовки.

    Зубатов уже убедился в главном отличии нового времени от периода народовольцев. Теперь на место арестованных революционеров тут же приходили новые — забегая вперед, можем сказать, что так дело и пойдет до самого 1907 года. Потому-то он и влез в эксперименты с рабочим движением. Нечто подобное «Совету рабочих» Зубатов хотел устроить и в Западном крае. Именно поэтому аресты проводились столь «бессистемно». Зубатову хотелось наловить побольше разных людей, примыкавших к Бунду, — чтобы разобраться: кто они такие?

    Результаты «собеседований» с задержанными внушили полковнику оптимизм. Он оценивал ситуацию так:

    «В еврейском движении принимает участие главным образом зеленая молодежь, часто весьма симпатичная, мягкая и отзывчивая, формирующая взгляды на литературе шестидесятых годов и повторяющая революционные зады, причем будучи до крайности мало осведомлена в революционных теориях, будирует[38] и шумит»

    Отступление. Местечковые заморочки

    Имеет смысл рассказать, что происходило в «черте оседлости». Отставим в сторону национальные противоречия. Зубатов занимался евреями, вот на них и остановимся.

    Если не считать крупных городов, еврейское население Белоруссии и правобережной Украины группировалось в так называемых местечках — очень своеобразных населенных пунктах с совершенно особенным укладом жизни, замкнутым на себя. Отсюда в русский язык и пришло слово «местечковый», означающее сосредоточенность на узких местных интересах. Впрочем, и в крупных городах вроде Минска, Гомеля или Витебска евреи тоже предпочитали вариться в своей среде.

    В Западном крае существовали многочисленные предприятия — правда, в основном, мелкие, — на которых шла та же самая классовая борьба. Еврейские предприниматели точно так же, как и русские, прижимали своих соплеменников — рабочих и точно так же не желали понимать, чем это может закончиться.

    Но в местечках имелась одна особенность. Тут жили по традициям, которые были очень жесткие. Шаг вправо, шаг влево — побег. Однако времена наступали веселые — и значительной части молодежи такое положение не нравилось. Так что мотивацией многих, кто шел в Бунд, была просто «протестная реакция» — как сегодня идут в панки. Причем дело обстояло куда жестче, чем у русских, украинцев или поляков. Там нередко случалось, что молодой человек, поувлекавшись всякими революционными закидонами, потом возвращался под родимый кров и нормально жил. Молодому человеку или девушке из местечка возврата не было — хотя бы потому, что революционные учения были атеистическими. С точки зрения ортодоксальных евреев, увлечение ими являлось предательством веры. А вот этого не прощали.

    Пути молодых «отступников» вели не только в Бунд. Все большей популярностью пользовались социалисты — революционеры, которые как раз создавали свою всероссийскую партию. Начали появляться анархисты (эти покажут класс позже). Кроме того, имелась местная экзотика, вроде организации «Поалей Цион». Это были так называемые левые сионисты. Как известно, в то время главной идеей сионизма был отъезд всех евреев в Палестину — так вот эти товарищи и собирались строить в Палестине социализм.[39] Все эти группы рекрутировали сторонников из одной среды — еврейской молодежи, и были очень шумными и склочными. Но забастовки-то организовывали, газеты и листовки печатали!

    Кстати, местечковая верхушка смотрела на эту публику без всякого восторга — поскольку молодые радикалы подрывали ее влияние. Так что в полицейских документах есть свидетельства, что раввины со спокойной совестью сдавали революционеров жандармам. Никакая пресловутая «еврейская солидарность» их не останавливала.

    В общем, для Зубатова это были самые подходящие люди. Только вот возникал вопрос: а каким образом в данной среде проводить легализацию? Монархическая идея в «черте оседлости» — это, что называется, из раздела юмора. С другой стороны, московских рабочих волновали только социальные вопросы, а тут имелся еще и национальный. Вот и зародилась у Зубатова совершенно безумная на первый взгляд идея — создать еврейскую партию.

    Разумеется, создавать ее с нуля было бессмысленно, ее бы «съел» Бунд, который очень быстро оправился после арестов. Да и кто бы такое позволил? Так что начали с экономики.

    Но опять же, нужны были люди. И Зубатов их быстро нашел. Самой большой его удачей было привлечение на свою сторону Марии Вильбушевич. Несмотря на свою молодость (на момент ареста ей исполнился 21 год), это была очень заметная фигура в Бунде. Она происходила из богатой купеческой семьи и имела, скорее, богемный склад характера, в идеологии совершенно не разбиралась, да и вообще Манечку (так её звали все, даже Зубатов) больше интересовал сам процесс. Ну нравилось девушке находиться в центре внимания! А была она, прямо скажем, не первой красавицей. Куда ей деваться, кроме как в революцию?

    Так что разагитировать Манечку особого труда Зубатову не составило. В самом деле — что получалось? Можно делать то же самое, что и раньше, только совершенно легально, не опасаясь, что посадят. Поэтому выйдя на свободу после ареста, Мария Вильбушевич сделалась пламенной сторонницей Зубатова. И ещё сторонники нашлись. Интересно, что в союз с зубатовцами вступил «Поалей Цион»! Полковник против сионизма ничего не имел. Он считал: если думают о своей Палестине, значит, в России в революцию не пойдут. Тем временем зубатовцы начали активную деятельность. Сам полковник сидел в Москве. В Минске заправлял всем начальник местного жандармского отделения полковник Васильев, большой поклонник зубатовских идей.

    В отличие от Москвы, агитация проводилась не собраниями, а действием, не только в Минске, но и по всей Белоруссии. Данная местность имела одно серьезное отличие от Москвы — в ней преобладали мелкие предприятия и кустарные мастерские. Малое предприятие поднять на забастовку не так уж сложно, что зубатовцы и делали — а потом добивались успеха с помощью Васильева. Вначале это как-то прикрывалось, но довольно быстро полковник плюнул на жалкую пародию на скрытность (провинция же — все всё знают) и стал действовать в открытую. Например, во время забастовки минских слесарей, которым хозяева пытались увеличить рабочий день, Васильев вызвал представителей тех и других в свой кабинет и заявил: дескать, рабочие неправы, что бросили работу, но и вы, господа, извольте соблюдать законы. И что может мелкий фабрикант поделать против жандармского полковника?

    Одних участие жандармерии в рабочих конфликтах шокировало, а других — наоборот: таки почему бы и нет? Ряды зубатовцев быстро росли.

    Кстати, рабочее движение в Белоруссии имело интересную особенность. Поскольку предприятия были мелкие и мельчайшие, профсоюзы создавались не по территориальному принципу (то есть по предприятиям), а по профессиям. У слесарей свой союз, у плотников — свой. Бунд поступал точно так же. Это позволяло проводить забастовки, например, приказчиков (продавцов в лавках) и извозчиков — на которых РСДРП никогда внимания не обращала. Не потому, что эсдеки что-то имели против них, а просто возиться с ними времени не было.

    А 27 июня 1901 года была образована Еврейская независимая рабочая партия (ЕНРП). Целью провозглашалось «поднятие материального и культурного уровня еврейского пролетариата». Декларировалась абсолютная аполитичность. Самое смешное, что на это в Петербурге не отреагировали никак.

    Однако чем дальше, тем становилось понятнее, что затея эта тухлая. Зубатов ведь совсем не собирался быть «крышей» для профсоюзов. Он полагал — надо только дать первоначальный толчок, а там они будут сами разбираться. Ага, конечно! Самим-то труднее… Идеологически же ЕНРП все более становилась откровенно сионистской, а к этому течению далеко не все представители власти относились так же спокойно, как Зубатов.

    Тем временем предприниматели засыпали губернатора жалобами, и тот стал недоумевать: да что тут, черт возьми, происходит?

    А напряжение в стране росло. Все большую популярность набирали эсеры. Так что с одной стороны партия начала терять популярность, с другой — на нее все хуже стали глядеть власти. В итоге ЕНПР самораспустилась в 1903 году. Считается, что последней каплей стал кишиневский погром. Но и посмертно «независимцы» успели отличиться, положив начало краху Зубатова.

    Крах идеи

    В середине 1902 года представители «Независимого союза рабочих» (филиал ЕНПР) прибыли в Одессу. Одесса — мама тогда была развеселым местом. Большой портовый город, через который шел основной поток экспорта зерна, был буквально набит рабочими — причем очень обозленными рабочими. Заработная плата в Одессе сильно отставала от других крупных городов, а цены примерно соответствовали самому дорогому городу империи — Санкт — Петербургу. Да и зарплата рабочим доставалась не вся. В порту и в других местах, где на работу принимали артелями (бригадами), существовала система посредников, без которых получить работу было невозможно. Эти посредники за свои «услуги» отбирали у артелей от четверти до трети заработка. Да и вообще рабочих обманывали и обсчитывали совершенно бесстыдным образом. Прибавьте сюда многонациональный состав одесситов.

    В итоге такой богатой палитрой радикальных группировок не мог похвастаться ни один из городов Российской империи. Вот далеко не все:

    — социалисты — революционеры;

    — социал-демократы, «искровцы» (сторонники РСДРП);

    — социал-демократы, «экономисты»;

    — анархисты нескольких толков; бундовцы;

    — «Поалей Цион»;

    — украинские националисты.

    И вот в эту пеструю толпу влились «независимцы».

    У них было преимущество. Одесский полицмейстер генерал Бессонов получил соответствующие инструкции: всячески содействовать зубатовцам. А те и рады стараться. Процесс пошел по знакомой нам схеме. Ребята быстро сориентировались в ситуации и напрочь забыли про то, что приехали от еврейской партии. Начали создаваться профсоюзы, в которых на веру и национальность не смотрели. Но настоящие дела закрутились в феврале 1903 года, когда в Одессу прибыл некий Герман Шаевич. Он работал на Зубатова, но полковник, убедившись в незаурядных организаторских способностях Шаевича, предоставил ему очень широкую самостоятельность, по принципу: главное — результат. Так что данный товарищ делал, что считал нужным.

    Он быстро сколотил достаточно многочисленные профсоюзы и начал очень интересные игры. Если в Белоруссии зубатовцы организовывали забастовки на мелких предприятиях в агитационных целях, то Шаевич пошел дальше. Он стал это проделывать для… тренировки. Ведь в чем сила профсоюза? В солидарности его членов. Одно предприятие бастует, остальные помогают забастовщикам: собирают деньги, не позволяют никому идти в штрейкбрехеры и так далее. Вот это и отрабатывал на мелких забастовках Шаевич. Ну, и заодно у рабочих росла уверенность в собственных силах. «Независимцы» стали сильно теснить остальных борцов за рабочее дело. И все шло хорошо, но тут вдруг в городе вспыхнула большая стачка.

    Сценарий. Массовая забастовка в России начала XX века

    Я уже рассказывал о большой забастовке в Петербурге в 1896 году. С этим явлением мы еще столкнемся не раз. Они возникали и развивались примерно по одному сценарию. Чтобы не повторяться, я этот сценарий и приведу, в дальнейшем указывая лишь отличия.

    Такое случается, только если социальное напряжение достигло критической черты. Как в высушенном засухой лесу, где от одной выброшенной сигареты может полыхнуть страшный пожар. А любителей «бросать сигареты» в России хватало. Причем власти всегда ничего не замечали до того момента, когда что-то предпринимать было уже поздно. Ну, власти-то ладно, а вот администрация предприятий почему ничего не видела? Видела. Но не могли они себя переделать — перестать смотреть на рабочих как на быдло.

    Начиналась забастовка с какого-нибудь совершенно пустякового случая, который не стоил выеденного яйца. Кого-то уволили, кому-то недоплатили, кого-то оскорбили. Для начала хватало одного ставшего цеха или малого предприятия. А соседи думали: там бастуют, а мы что? — и дальше все катилось как снежный ком. Разумеется, каждый новый присоединившийся цех, фабрика или завод выдвигали свои требования.

    Рабочие очень быстро организовывались, и дальнейшее развитие стачки шло уже волевым порядком — ребята ходили с завода на завод, призывая присоединиться. Не всегда агитацией, иногда угрозами, а порой и мордобоем. Тут же появлялись борцы за рабочее дело, которые с увлечением начинали лить в огонь керосин и оказывать посильную помощь. Предприниматели всегда проявляли фантастическое упрямство, чем также разжигали пожар. Требования забастовщиков становились уже о — очень серьезными. Нет, чисто политических лозунгов до 1905 года обычно не выдвигалось — просто планка требований подскакивала так высоко, что «разойтись по — мирному» было уже невозможно.

    Власть действовала глупо и с опозданием. Пытались арестовывать «зачинщиков», что было бесполезно, потому как приходили новые. Пытались вступать в переговоры — без толку.

    Рабочим становится скучно сидеть по домам, они начинают устраивать демонстрации. Их разгоняют. Снова кого-то арестовывают. В конце концов, запал иссякал и забастовка затухала. Конкретные результаты — кому что прибавили, а кому нет — были неважны. Общий итог всех массовых забастовок — упавший престиж власти и выводы рабочих: в следующий раз дружнее браться.

    Знаменитая Южнорусская стачка началась на железной дороге. Кондуктор ударил своего подчиненного, тот цивилизованно обратился к мировому судье. Суд вынес решение в его пользу — но рабочего уволили. И началось по вышеприведенному сценарию. Забастовала железная дорога, порт, а также команды находящихся там судов. Встали заводы. Огонь перекинулся на Николаев и Киев. Одновременно имелся и другой эпицентр — в Баку, но о нем будет рассказано дальше. Сейчас нас интересует Одесса.

    Советские историки утверждали, что все эти забастовки, включая одесскую, организовали комитеты РСДРП. Это не так. Другое дело, что «искровцы», будучи неплохо организованы, быстро сориентировались в ситуации и на ряде предприятий сумели возглавить забастовку, а в других местах занимались уже знакомой нам «листовочной войной» и довольно быстро начали приобретать влияние. Противостоять им в рабочей среде могли только «независимцы».

    Напомню, у ребят Шаевича была как раз противоположная задача, нежели у социал — демократов — гасить забастовки! Точнее — не давать им развиваться в такой вот пожар. А они становятся во главе рабочих масс, опередив эсдеков! Не только не гасят стачку, а наоборот — всячески ее раздувают. Сам Шаевич тут был ни при чем. Он-то как раз пытался удержать своих рабочих — но уже ничего не мог поделать. Сам научил их на свою же голову.

    Его натренированные на «малых стачках» ребята увлеченно бросаются в поток. Так, в агентурных донесениях жандармов отмечено, что некий «независимец», работающий в порту, усиленно бегает по судам, чьи команды еще не забастовали. После его посещения моряки вливаются в общие ряды… И таких деятелей — множество. Возникает подозрение, что члены зубатовских профсоюзов просто — напросто использовали полковника и его людей для того, чтобы пройти самый трудный «нулевой цикл», а потом, когда началось серьезное дело, элегантно его «кинули». Это не значит, что «независимцы» побратались с эсдеками. Они друг друга продолжали не любить. «Искровцы» — то имели глобальные цели, а зубатовцы, раз уж пошла такая пьянка, просто хотели сорвать с буржуев по максимуму.

    И что мог сделать Шаевич? Хотя по другим версиям, он тоже был себе на уме. В конце концов, к августу 1903 года, стачка закончилась. В Одессе применили вооруженную силу, разогнав митинг рабочих в Летнем саду. Кто-то из бастующих в итоге не получил ничего, кто-то сумел добиться уступок от предпринимателей. Шаевича объявили организатором забастовки и отправили на пять лет в ссылку.

    Зубатову тоже было невесело.

    «Теперь все сразу обрушилось на Зубатова. Все враги его как бы объединились против него и решили использовать благоприятный момент для его падения. О Зубатове кричали, что он сам устроил забастовку, что он сам революционер. Обвинение в революционизме было, конечно, нелепо, но оно шло из кругов чиновничества и его, конечно, подхватили в пику правительству. В дело вмешался великий князь Александр Михайлович, доложивший государю, что забастовку в Одессе устроил сам Зубатов».

    А. Спиридович

    Итак, попытка создания мирных профсоюзов потерпела крах. Впоследствии многие говорили и писали, что власти проявили близорукость, а вот если бы… Но на самом-то деле зубатовская затея была обречена на провал. Предприниматели упорно не желали делиться, власти столь же упорно не понимали необходимости ограничивать произвол капиталистов. В этой ситуации ничего иного выйти просто не могло.

    На этом карьере Зубатова пришел конец. Министр МВД Плеве его люто невзлюбил. Может, полковник и отделался бы назначением на должность начальника охранного отделения куда — ни- будь в Киев, а может, и пересидел бы грозу. Но не такой он был парень. В то время в среде высшего чиновничества плелся заговор против Плеве, во главе которого стоял давний противник полковника — Витте. И Зубатов решил перебежать на другую сторону. Действуя в этом направлении, он стал заниматься откровенно некрасивыми делами — вроде фальсификации «писем из народа» в поддержку Витте, на чем и погорел. И тут ему всё припомнили. Зубатов был выгнан со службы без пенсии и отправлен в ссылку в Вологду. Правда, в 1906 году ссылку отменили и вернули пенсию — но на службе не восстановили.

    Что же касается Зубатовских организаций, то судьба их такова. Западную и Одесскую разогнали полностью. Московская осталась как вялая тусовка. Но имелась еще одна. Ее уже в 1903 году Зубатов создал в Петербурге. После отставки полковника эту организацию возглавил Георгий Гапон.

    Глава 9. Партия смертников

    Гвозди бы делать из этих людей.

    Крепче бы не было в мире гвоздей.

    Н. Тихонов

    Ну вот мы и подошли к организации, которая стала «фирменным знаком» революции 1905–1907 годов. Речь идет о партии социалистов — революционеров. Эти люди у автора вызывают смешанные чувства. Да, это были отмороженные убийцы. Но себя- то они тоже не жалели. Они умирали за то, во что верили. Вы так сможете?

    «Художник террора»

    Социалисты — революционеры гордились тем, что являлись прямыми продолжателями дела народовольцев. Но на самом- то деле это не совсем так. Считается, что эсеры были за крестьян, однако первые эсеровские программные документы обращены ко всем — к рабочим, крестьянам, интеллигентам. Дескать, давайте сносить эту власть — а потом поглядим. Никакой крестьянской идеи в ранних эсеровских документах нет — да и вообще никакой идеи там нет. «Мочи козлов!» — вот, собственно, и вся идеология. Другое дело, что рабочих взяли в оборот социал-демократы и зубатовцы, и эсерам просто иного выхода не было, кроме как говорить о крестьянах.

    Но давайте начнем с начала. Итак, в середине 90–х стало снова подниматься народническое движение. Это было множество кружков, где, понятное дело, каждый знал, как обустроить Россию. Долго и нудно эти кружки пытались объединиться, и в конце концов это более — менее удалось. Образовалось две организации: «Южная партия социалистов — революционеров» и «Северная группа» таких же товарищей. Впрочем, думается, эти названия были выдуманы по ассоциации с декабристскими организациями, потому что «южане» охватывали и запад России, а «северяне» центр имели в Москве и связаны были аж с Сибирью. «Северяне» издавали журнал[40] «Революционная Россия». Кстати, с этим названием вышла забавная история. Первоначально журнал должен был называться «Свободная Россия», но когда набирали первый номер, для заголовка не нашлось нужных литер. В итоге набрали то, на что хватило. А как вы судно назовете, так оно и поплывет.

    Как положено в партийной среде, у двух групп имелись противоречия. «Южане» были, в общем-то, против террора. Точнее, они допускали такой метод, но больше склонялись к агитации и пропаганде. «Северяне» же оказались ребятами отмороженными и выступали за террор. Неизвестно, чем бы кончился их спор, но тут вмешалась жизнь. Начало второй волне российского терроризма положил не член революционной организации, а одиночка.

    14 февраля 1901 года П. В. Карпович выстрелом из револьвера убил министра просвещения Н. П. Боголепова. Свои действия он объяснил желанием отомстить за то, что Боголепов отправил бунтовавших студентов в армию.

    Об этой истории тоже стоит рассказать. 4 марта 1900 г. студенты в очередной раз собрались на демонстрацию. Полиция принялась их разгонять. Демонстранты оказались совсем не мирными овечками, они были вооружены металлической арматурой, а кое у кого имелись и револьверы. Правда, стрелять они, видимо, не умели, поскольку ни в кого не попали. В полицейских документах сказано, что представители власти «вынуждены были применить оружие», но данных о жертвах нет. Видимо, казаки лупили студентов шашками плашмя или не вынимая их из ножен — был у станичников такой метод вразумления. После драки особо «засветившихся» бунтарей отправили в армию. Такой ход многие считали неправильным.

    «Это было одно из самых ошибочных мероприятий царского правительства. В армию вливали самых недисциплинированных, распропагандированных молодых людей. Там они в большинстве случаев сразу же попадали в привилегированное положение, что меньше всего походило на отбывание наказания, которое выдумало для них правительство. Между тем, все оппозиционные и революционные круги приняли новое мероприятие, как отправку молодежи на исправление как бы в дисциплинарные батальоны. Поднялась агитация против правительства. В результате — вред для армии, вред для правительства и никакой пользы и толку для молодежи».

    А. Спиридович

    Тут, конечно, надо понимать, что для офицера Спиридовича служба в армии не представлялась каким-то очень уж страшным наказанием — а пойди-ка ты, парень, послужи. Он сам погоны носил с детства и просто не видел для себя иного жизненного пути.

    Но у студентов было иное мнение. В революционных кругах такие действия властей расценили как дикий произвол. Вольнослушатель Берлинского университета Карпович решил отомстить — и отомстил. Совершив убийство, он мог бы скрыться — все растерялись, он успел бы уйти. Но Карпович предпочел сдаться. Он вспоминал:

    «Как только я решил, сделалось так спокойно на душе, так тихо: временами было как-то уютно, тепло. Вот уже больше недели, но ни одного сомнения, ни один нерв не дрогнет. Ясно, очень ясно».

    Такое поведение станет фирменным знаком эсеровских террористов. Этим они отличались от предыдущего поколения — от народовольцев. Те всегда планировали пути отхода после «акции», эсеры же о такой мелочи просто — напросто не задумывались. В их планы входило либо погибнуть на месте преступления, либо задвинуть пламенную речь на суде. Тем более что, в отличие от народовольцев, их было много. Тут уже действовал принцип «всех не перевешаешь». И вот как можно было бороться с такими людьми?

    Карпович не был связан с существовавшими революционными организациями. Он посещал за границей народнические кружки, но за ним никто не стоял. По крайней мере, охранка никаких связей Карповича не раскопала, хотя копали хорошо. В итоге судили террориста «за умышленное убийство частного лица». Уже смешно: министр — и вдруг «частное лицо». Но тут власти правы. Карпович на суде просто, извините, выпрыгивал из штанов, провозглашая политический характер своего убийства. Что, власти должны были ему в этом помогать?

    Стоит рассказать и о его дальнейшей жизни. Террорист был осужден на 20 лет каторги.

    «Я был уверен, что буду судим военным судом и приговорен к смертной казни. Так я думал, и это не особенно устрашило меня. Но меня судят, оказывается, общеуголовным судом, и смертной казни нет в его распоряжении. Готового к смерти, меня, естественно, каторга не устрашит и уж, конечно, не исправит».

    После Февральского переворота 1917 года Карповича, как и всех революционеров, освободили. Он решил уехать за границу. Но судно, на котором он плыл из Архангельска, торпедировала немецкая подводная лодка.

    Кроме Карповича, нашлись и другие любители пострелять. 9 марта статистик Самарской земской управы Логовский пытался убить Победоносцева. Стрелял через окно и не попал. Это был тоже одиночка, хотя на допросе он заявил, что разделяет программу социалистов — революционеров.

    Эти выстрелы и определили дальнейший ход событий. В конце 1901 года была создана партия социалистов — революционеров. Ее основали четыре человека: В. Чернов, М. Гоц, Г. Гершуни и Е. Азеф, который уже тогда являлся платным сотрудником охранного отделения. О нем рассказ будет дальше, но и остальные тоже весьма интересные люди.

    Гоц являлся, так сказать, патриархом. В 1889 году он участвовал в знаменитом «якутском бунте» — группа политических ссыльных в Якутске попыталась возмутиться, и их выступление было подавлено весьма жестко. Гоцу во время подавления «бунта» повредили позвоночник, так что он был прикован к инвалидной коляске и, соответственно, ни к какой практической работе физически не способен.

    Чернов тоже был теоретиком. Здоровенный мужик с рыжей бородой, он очень гордился, что является сыном крестьянина и в детстве даже пахал землю — редкий случай для революционеров той поры. Свое происхождение Чернов подтверждал тем, что уснащал свою речь бесчисленными народными поговорками и вообще очень любил говорить речи по любому поводу и без него. Он являлся главным теоретиком терроризма, обосновывая необходимость убивать наукобезобразными терминами. Эти двое могли бы болтать сколь угодно долго.

    Однако провозгласить создание партии — не значит ее создать. Но тут выдвинулся человек совсем иного склада — Григорий Андреевич Гершуни. Это был выдающийся человек, что признавали и его противники. Л. А. Ратаев, начальник особого отдела департамента полиции, писал о Гершуни так:

    «Этот человек производил сильное впечатление на всех, с кем сходился. Был ли то известный гипноз, или результат необыкновенно развитой силы воли, или же воздействие глубокого искреннего убеждения — не знаю, но обаяние личности Гершуни факт несомненный».

    Что верно, то верно. В 1900 году Гершуни попался в зубы самому Зубатову, но сумел провести даже такого матерого «волкодава». Революционер долго каялся — дескать, его обманули и запутали, а он вообще-то белый и пушистый. При этом, что интересно, никого не сдал. Зубатов ему поверил и отпустил на волю.

    «Одним из таких сбитых временно с его революционного пути оказался и знаменитый по последующей работе Гершуни. По заарестовании в Минске Гершуни содержался под стражей в Москве. У Зубатова были, конечно, сведения о том, что делал Гершуни в Минске, как формировал он там летучие библиотечки, фабриковал небольшие типографии и рассылал их с Брешко — Брешковской по разным городам. Знал он и о взглядах Гершуни на террор, как на необходимый способ борьбы с правительством. Данных, хотя и агентурных, было достаточно, чтобы послать Гершуни административным порядком в далекую Сибирь, но Зубатов этого не сделал. Он хотел переломить Гершуни идейно. Он не раз вызывал Гершуни на допросы. Долгие беседы вели два противника, и в результате Гершуни дал подробное показание и тем купил себе свободу, избавив себя от ссылки. Он был освобожден и вернулся в Минск. Моральная победа Зубатова была велика, но не надолго».

    А. Спиридович

    Вот такой это был человек, и при этом убежденный сторонник террора. После провозглашения создания партии он ринулся по России, прихватив для поднятия авторитета Е. К. Брешко- Брешковскую, которую звали «бабушкой русской революции». Эта дама начинала еще с народовольцами. На смертную казнь она не нагуляла, получила пожизненную ссылку, но по амнистии в честь коронации Николая II была освобождена — и вернулась к любимому делу.

    Почему «брендом» этой партии стал терроризм? Так всё просто. Социалисты — революционеры были средой очень рыхлой, в ней каждый имел свое мнение, как обустроить Россию, что для создания партии не есть хорошо, ибо дискутировать можно было бы до посинения. А Гершуни говорил просто: кончай болтать, пора дело делать. Все идеологические разногласия выносились за скобки. Пункт первый: надо стрелять. Пункт второй: если что- то не понимаете, смотрите пункт первый.

    Одновременно с созданием партии была образована Боевая организация (БО), от партии абсолютно независимая.

    В № 7 «Революционной России» приводится положение о БО:

    «Она связана с партией только через посредство центра и совершенно отделена от местных комитетов. Она имеет вполне обособленную организацию, особый личный состав (по условиям самой работы, конечно, крайне немногочисленный) отдельную кассу, отдельные источники средств. Эта боевая организация берет всецело на себя роль охранительного отряда».

    Но на самом-то деле никакой организации при Гершуни не существовало. Он находил исполнителей терактов прямо на месте.

    И тут мы подходим к самому тяжелому вопросу: а кто были эти люди, которые пошли в террор? Заметим, они шли гарантированно на смерть, и прекрасно это понимали. Уже знакомый нам Карпович мог скрыться — но предпочел сдаться властям. И ведь такие, как он, не были какими-то редкостными экзотическими персонажами. От желающих вступить в БО отбоя не было! Они убивали и умирали, успев на судебном процессе задвинуть революционную речь. И ведь это были не какие-то патологические маньяки или отмороженные уголовники. С фотографий в полицейских делах на нас смотрят вполне симпатичные парни и девушки.

    Так почему они шли на смерть? Повторюсь — у эсеров не имелось идеологии, которая бы «смогла увлечь, смогла зажечь, поднять и повести1». Но ребята шли…

    Одна из причин — начавшееся в России увлечение ницшеанством. Причем знакомились-то с этими идеями, в основном, в пересказе. «Ох уж этот Ницше, переложенный для восьмиклассников!» — заметил Куприн. Но такое ницшеанство нравилось многим. Есть «толпа», а я вот типа круче! Я делаю, что хочу, и плюю на вас!

    Имелась и совершенно противоположная идея. В то время российскую молодежь охватила эпидемия самоубийств. Стрелялись не из-за какой-то причины, а просто так. Вы поняли? Некоторым товарищам показалось лучше не просто умереть, а умереть красиво. И вот такие, в общем, неплохие ребята, шли на смерть и на убийство. Что происходило с обществом, раз такое случалось?

    Смелые парни. Но убийцы

    Не печалься, что обречены,

    Ведь мы солдаты великой войны.

    А. Бредихин

    Деятельность товарища Гершуни имела успех. В России начались террористические акты.27 марта эсер Балмашов в форме царского адъютанта пришел к министру МВД Д. С. Сипягину, сказав, что ему надо передать пакет от московского губернатора, великого князя Сергея Александровича. Он вручил министру эсеровский приговор, после чего тяжело ранил его. Впоследствии Сипягин скончался.

    И это бы ладно — но в ту же ночь в Саратове филеры попытались задержать некоего товарища Мельникова. Он оказался ловким парнем — ранил сыщика ножом и скрылся, но в схватке обронил гранки листовки. Из нее следовало, что про покушение уже известно в Саратове. Для охранного отделения стало очевидным — действует серьезная организация.

    Балмашова приговорили к смертной казни. Николай II был готов его помиловать, если тот напишет соответствующее прошение. Но боевик отказался. «Я вижу, что вам труднее меня повесить, чем мне умереть. Мне никакой милости от вас не надо». И пошел на эшафот.

    Вот такие люди шли против царя. И что могли им противопоставить?

    А Гершуни продолжал свою революционную деятельность. В 1902 году был ранен харьковский губернатор князь И. Оболенский, в начале 1903 года убит уфимский губернатор Н. Богданович. Террористы выполнили «акцию» красиво. К губернатору подошли убийцы, вручили ему приговор, после чего расстреляли. Это был редкий случай, когда террористы скрылись.

    Лидер террористов использовал приемы, которые на тот момент (да и на нынешний) считались подлыми. Он снабжал своих боевиков патронами с отравленными пулями.

    Вот данные экспертизы: «О пулях, которыми был заряжен револьвер Качуры. При химическом исследовании вещества в нарезных пулях патрона, вещество это оказалось стрихнином, покрытым тонким слоем белого воска».

    Между тем Гершуни приобрел репутацию неуловимого. Министр МВД Плеве поставил его фотографию на свой стол. Но сколь веревочка ни вейся… Всё в конце концов заканчивается — погорел и Гершуни. Дело было так. Мелкий жандармский агент в Киеве наведался к одной из революционных девиц и увидел, что при его появлении девушка спрятала какую-то телеграмму. Он доложил куда надо, жандармы поехали на телеграф. В общем, выяснилось, что в Дарницу (поселок на левом берегу Днепра, в настоящее время — район Киева) прибывает Гершуни. Там- то его и повязали. Это случилось 13 мая 1903 года.

    Плеве считал Гершуни просто какой-то мистической фигурой. После его ареста министр пришел к нему в камеру.

    — Что вы хотите мне сказать? — спросил Плеве.

    — Вам? — откровенно изумился Гершуни. В самом деле, о чем можно было говорить?

    Что интересно, его не казнили. Военно — окружной суд в Петербурге в феврале 1904 года приговорил Гершуни к смертной казни. Однако в те времена еще не было чрезвычайных трибуналов, они появились годом позже. Учитывая, что Гершуни лично никого не убивал, смертную казнь заменили пожизненной каторгой, а поначалу он сидел в знаменитой Шлиссельбургской тюрьме для «ссыльно — каторжных политических преступников». Гершуни ещё появится на страницах этой книги.

    Но давайте вернемся в 1903 год. Как там обстояли дела? Плохо. Зубатова вышибли в отставку, а кроме него, как оказалось, никого и не было. Более того, после него, разумеется, стали всё менять. У нас при всех властях очень любят постоянно что-то реформировать.

    «Плеве не понимал того объекта, против которого он стал перестраивать розыскной аппарат.

    На происходящее в России революционное движение того времени Плеве продолжал смотреть глазами 80–х годов. Он не понимал его широкого общественного характера и видел в нем, как некогда, в эпоху «Народной воли», лишь проявление злой воли кучки энергичных революционеров. Он думал, что достаточно только изъять их из обращения — и революция будет побеждена».

    А. Спиридович

    Отступление. А чего они хотели?

    Странный вопрос, казалось бы. Эсеры, всем известно, хотели «земли и воли». Но если присмотреться, дело обстоит совсем не так. Многие из них, придерживаясь экстремальных методов, преследовали совсем не радикальные цели. Впрочем, даже их программа далеко не так радикальна, как считается. Можете сами убедиться, заглянув в Приложение.

    Но некоторые пошли и еще дальше. Например В. Л. Бурцев, прославившийся впоследствии тем, что разоблачил Азефа, не верил ни в какое народное восстание, да и в социализм тоже не особо верил. Примерно таких же взглядов придерживался и знаменитый террорист Борис Савинков. Да и руководителя БО, Евно Азефа, называли «Кадетом с бомбой» (разумеется, речь идет о либеральной политической партии, а не об учениках военных учебных заведений). Он был сторонником конституционной монархии.

    Конечно, Азеф являлся агентом охранки. Но именно это подтверждает, что подобные взгляды среди социалистов — революционеров были обыденными. Секретный сотрудник просто из чувства самосохранения не стал бы говорить то, что не принято в данной среде. Для сравнения — представьте, что агент охранки, внедрившийся к большевикам, кричал бы направо и налево: никакой революции в России быть не может и вообще учение Карла Маркса — бред собачий. Сумел бы он выполнять свою работу? А вот Азеф выполнял. Значит, его взгляды воспринимались спокойно.

    Так почему люди достаточно умеренных взглядов шли в террористы? А у них другого выхода не было. Не имелось тогда легальной возможности как-то повлиять на власть. Вот они и полагали: мы власть запугаем, и она пойдет на уступки. До 1906 года БО не предпринимала попыток убийства императора. Почему? Из почтения к монархии? Так у эсеров не было почтения ни к чему. А всё потому, что Николая II считали слабым царем — то есть его надеялись «дожать». А кто там будет новый — поди пойми.

    И ведь заметим: когда в июле 1917 года эсеры фактически пришли к власти, они совсем не торопились реализовать свою аграрную программу.

    Разумеется, были среди них и иные ребята — те, которые позже откололись в партию максималистов. Но и в БО получилось нехорошо. Там образовалось чудовищное явление под именем Евно Азеф.

    «Черные, как Азеф»[41]

    И ты можешь лгать, и можешь блудить

    И друзей предавать гуртом.

    А то, что придется потом платить,

    Так ведь это, пойми, — потом.

    Александр Галич

    Итак, Азеф Евно Фишевич. 1869 года рождения — то есть на год старше Ленина. Родом из еврейского местечка, сын бедного портного. В юности связался с какими-то народниками и одновременно, как это принято в той среде, занимался мелкими гешефтами. В конце концов запутался в делах. В 1893 году выехал за границу, по некоторым сведениям, присвоив чужих 800 рублей — взял у купца на реализацию товар, а деньги не вернул. За границей Азеф стал учиться на инженера — электрика и одновременно обратился с письмом в Департамент полиции.

    «Сим имею честь объяснить Вашему Высокопревосходительству, что здесь месяца два назад образовался кружок лиц — революционеров, задающихся целью объединить в одно целое всех лиц, учащихся за границей».

    Надо сказать, что в те времена среди учившихся за границей студентов было достаточно много ребят, желающих подмолотить немножко денег, работая на охранку. Так что к предложению Азефа отнеслись без особого восторга. Ему назначили жалование 50 рублей в месяц и предупредили, что писать надо серьезно — то есть не представлять свои измышления (что, видимо, такие ребята зачастую делали), а излагать факты. Но Азеф произвел впечатление. Он писал именно то, что требовалось. Ему повысили жалованье — он стал получать 100 рублей в месяц плюс наградные к Пасхе (интересно, какой именно — христианской или еврейской?)

    В 1899 году Евно Фишевич получил диплом инженера — электрика. Это была очень хорошо оплачиваемая профессия, как в России, так и в Европе. Так что при желании он мог бы послать охранку куда подальше и заниматься профессиональной деятельностью. В те времена секретных агентов, которые не хотели больше работать, отпускали с Богом.

    Но Азефу, видимо, понравилась эта игра. Он возвращается в Москву, где попадает под начало Зубатова.

    Сотрудничество было плодотворным. По заданию Зубатова Азеф стал внедряться в среду эсеров. Причем действовал он умно: не лез вперед, провозглашая революционные лозунги, а говорил — я, дескать, сочувствующий, буду помогать, чем могу. Но организатором Азеф оказался блестящим, так что издание журнала «Революционная Россия» довольно быстро перешло под его ведение. Каковой журнал (типография находилась в Томске) он и сдал соответствующим органам. Причем, сделал это очень хитро — на него никто и не подумал, все списали на разгильдяйство рабо- чих — печатников. Азеф же выбился на самый верх, став одним из четырех учредителей партии социалистов — революционеров, а после ареста Гершуни и главой Боевой организации. То есть он стал провокатором.

    Тут стоит отвлечься и разобраться с терминологией. В революционной и либеральной среде «провокатором» называли любого сотрудника охранки. Но на самом-то деле это неверно. Допустим, к примеру, что какие-то люди решили кинуть бомбу. Если внедрившийся к ним агент спецслужб сообщает об этом факте «куда следует» — он просто информатор. А вот если он достает этим ребятам взрывчатку — провокатор. Потому что без него они, возможно, разговорами бы и обошлись.

    Так вот, Азеф был самым настоящим провокатором. Он, собственно, и создал Боевую организацию. Напомню, что при Гершуни дело основывалось на импровизации и на обаянии данного товарища, а Азеф сделал систему, которая успешно работала и без него.

    Зубатову игрища Азефа не понравились. Он полагал, что так действовать не стоит, да и по правилам секретным агентам запрещалось участвовать в делах, связанных с терроризмом. Но вот наследники Зубатова на этот принцип наплевали. И тут очень непонятно — то ли заигрались, то ли.

    Но давайте посмотрим, кто такой Азеф. Это был своеобразный человек. Он не обладал красноречием Гершуни, да и внешне был очень непривлекательным. Многие, общавшиеся с ним, говорили: «урод». В теоретических вопросах Азеф совершенно не разбирался и вообще читать не любил. Но из своих «минусов» он сумел сделать большой «плюс». По воспоминаниям людей, кому доводилось с ним общаться, Азеф был всегда спокоен, говорил ровным и слегка насмешливым тоном — то есть «работал на контрасте» с пламенными революционерами, которые любили поспорить и покричать. А тут был такой холодный молчаливый человек, который говорил только о деле. Это производило впечатление.

    Азеф великолепно разбирался в людях. За всё время своей террористической деятельности он не допустил в организацию не только ни одного агента охранки (а про перекрестное наблюдение тогда уже прекрасно знали), но и людей, которые ломались бы на допросах. Кстати, отсекал он и особо экзальтированных товарищей, на которых делал ставку Гершуни. По сути, при Азефе БО превратилась в хорошо налаженное дело.

    У читателя может возникнуть вопрос: а что это вообще был за человек? Что им двигало? Так вот, ответа на этот вопрос нет. Азеф по своей, так сказать, работе общался со множеством людей. Он написал огромное количество писем. Но ни перед кем, даже перед женой (кстати, законченной революционеркой, которая даже обычный домашний уют считала «мещанством»), он не раскрывался. Мы гораздо больше знаем о Ленине, о Сталине, о Троцком — а вот об Азефе неизвестно ничего. Точнее, кое-что известно — лидер террористов очень любил деньги, а также общество «дам полусвета», то есть дорогих проституток. Но это ведь ничего не объясняет. Лезть из-за денег в подобные дела, когда смерть с двух сторон… Так что Азеф — отличный герой для психологических романов. Факты его жизни известны неплохо, и можно придумывать что угодно для объяснения его действий — исторической правде это не будет противоречить.

    Кстати, попытки писать о нем были, но как-то выходило не очень. Алексей Толстой написал пьесу «Азеф» — мягко говоря, не самое лучшее произведение мастера. Русскому эмигрантскому писателю Роману Гулю принадлежит отличная повесть «Азеф», но там основной герой… помощник Азефа Борис Савинков. Этот террорист писал прозу и стихи, и про его внутренний мир хоть что-то можно понять. А об Азефе можно только фантазировать.

    Но вернемся к фактам. А они таковы: унаследовав от Гершуни Боевую организацию, Азеф подошел к делу с основательностью инженера.[42] Один из лидеров эсеровской партии, В. М. Чернов, впоследствии писал:

    «Евно Азеф одно время представлялся одной из самых крупных практических сил ЦК. Как таковым им всегда очень дорожили, и неудивительно: среди русских революционеров встречалось немало самоотверженных натур, талантливых пропагандистов и агитаторов, но крайне редки были практические организационные таланты.

    Поставьте вести крупное техническое предприятие со всей необходимой конспиративной выдержкой и финансовой осмотрительностью — вот что всего труднее дается русской широкой натуре. Со своим ясным четким математическим умом Азеф казался незаменимым. Брался ли он организовать транспорт или склад литературы с планомерной развозкой на места, изучить динамитное дело, поставить лабораторию, произвести ряд сложных опытов, везде дело у него кипело. Золотые руки — говорили про него. Он, несомненно, обладал крупными практическими способностями».

    Кроме того, от Зубатова Азеф знал систему работы охранки — и стал использовать ее слабые места.

    Одной из таких слабостей жандармов являлось неравномерное распределение сил. В Петербурге и Москве всё было, как говорится, схвачено и задушено. К примеру, в столице любой дворник (а они имелись в каждом доме) обязан был сообщать в ближайший околоток (нечто вроде современного отделения милиции) о подозрительных жильцах. Кстати, существовала и регистрация. Так что революционеры нередко попадались, даже не приступив к каким-то активным действиям. А вот в провинции жизнь была проще и патриархальнее. Азеф всю подготовительную работу осуществлял в провинции.

    Еще одно нововведение Азефа — он снова, как и народовольцы, стал использовать бомбы (при Гершуни обходились браунингами). Что это было такое, демонстрирует цитата из генерала Спи- ридовича, из нее же видны и методы работы охранки. Дело было в Киеве.

    «Вызвал меня раз на свидание некий интеллигентный господин. Приняв меры предосторожности, я пошел повидаться с ним. Господин тот, довольно пожилой, предложил мне вопрос: желаю ли я арестовать лабораторию социалистов — революционеров, где готовятся бомбы для срочного покушения, и если да, то на какое вознаграждение он может рассчитывать за указание некоторых данных, по которым можно раскрыть лабораторию. Я, конечно, сказал, что желаю, но относительно вознаграждения просил высказаться его самого. Подумав, господин сказал:

    "Вы мне дадите пятьсот рублей, но только немедленно. Покушение предполагается на Клейгельса и на охранное отделение".Я ответил собеседнику, что охотно уплачу пятьсот рублей, но только после ареста лаборатории, что раньше я не имею права дать деньги, и стал доказывать бессмысленность террора, но чувствовал, что говорю неубедительно и что сам себе не верю. Интеллигентный господин принял условие и дал мне некоторые данные, после чего мы расстались, условившись повидаться через несколько дней еще раз.

    Поставленное наблюдение скоро взяло в проследку студента- политехника. Была установлена его квартира, за которой тоже учредили наблюдение. По данным уже другой агентуры, выходило, что в одной из лабораторий политехнического института потихоньку приготовляется для чего-то гремучая ртуть. Невольно приходила мысль о связи этих двух обстоятельств. Доклады наблюдения по этому делу я принимал лично, сейчас же обсуждал их с заведующим наблюдения и вместе решали, что делать. Дело было серьезное и щекотливое. Рано пойдешь с обыском — ничего не достигнешь и только провалишься, прозеваешь момент — выйдет, как в Москве, катастрофа. Поставили в курс дела филеров, чтобы работали осмысленней. Те насторожились.

    Однажды вечером пришедшие с наблюдения филеры доложили, что в квартиру наблюдаемого политехника проведен был с каким-то свертком, по — видимому, студент, которого затем потеряли, что сам политехник много ходил по городу и, зайдя под вечер в один из аптекарских магазинов, вынес оттуда довольно большой пакет чего-то. С ним он отправился домой, прокрутив предварительно по улицам, где ему совершенно не надо было идти. Пакет он нес свободно, точно сахар. В ворота к себе он зашел не оглядываясь, но минут через пять вышел без шапки и долго стоял куря, видимо проверяя. Уйдя затем к себе, политехник снова вышел и снова проверил, нет ли чего подозрительного. Но кроме дремавшего извозчика да лотошника со спичками и папиросами, никого видно не было. Их-то он и не узнал. Эти данные были очень серьезны, политехник конспирировал больше, чем когда-либо.

    Он очень нервничал. Его покупка в аптеке и усиленное заметание затем следа наводили на размышление. Затем он два раза выходил проверять. Значит, он боится чего-то, значит, у него происходит что-то особенно важное, не как всегда. Переспросили филеров и они признали, что есть что-то особенно "деловое" в поведении политехника. Извозчик, который водил его целый день, особенно настаивал на этом.

    Стали думать, не обыскать ли. Как бы не пропустить момента, как бы не вышло Москвы. Какой-то внутренний голос подсказывал, что пора. Мы решили произвести обыск немедленно.

    Наскоро наметили для замаскировки еще несколько обысков у известных эсеров. Я съездил к прокурору, к губернатору, взял ордера. Приготовили наряды, приготовлен и слесарь, может пригодиться.

    Часа через два наряд полиции с нашим офицером бесшумно проник во двор, где жил политехник. Офицер запутался несколько во входах, так что пришлось обратиться к дворнику. Заняли выходы.

    Офицер стучится в дверь политехника — молчание. Стук повторяется — опять молчание. Отдается приказ работать слесарю. Раз, два, здоровый напор — и дверь вскрыта мгновенно. Наряд быстро проникает в комнату.

    Кинувшийся навстречу с парабеллумом в руке белокурый студент без пиджака сбит с ног бросившимся ему в ноги филером. Он обезоружен, его держат. Два заряженных парабеллума переданы офицеру. Начался обыск.

    В комнате настоящая лаборатория. На столе горит спиртовка, на ней разогревается парафин. Лежат стеклянные трубочки, пробирки, склянки с какими-то жидкостями, пузырек из-под духов и в нем залитая водой гремучая ртуть, аптечные весы. Тут же железные, правильной формы коробки двух величин и деревянные болванки для штамповки их. Чертежи снарядов. Офицер осторожно потушил спиртовку. Рядом на кровати аккуратно разложены тремя кучками: желтый порошок пикриновой кислоты, железные стружки, гвозди и еще какое-то сыпучее вещество.

    При тщательном осмотре, подтвержденном затем вызванным из Петербурга экспертом военно — артиллерийской академии, оказалось, что у политехника было обнаружено все необходимое для сборки трех разрывных снарядов очень большой мощности. Каждый снаряд состоял из двух жестяных, вкладывавшихся одна в другую коробок, между которыми оставался зазор в полдюйма.

    Коробки закрывались задвижными крышечками. Внутренняя коробка наполнялась порошком пикриновой кислоты с прибавкой еще чего-то. В нее вставляли детонатор в виде стеклянной трубочки, наполненной кислотой. На трубочку надевался грузик — железная гайка. Свободное место между стенками коробок заполнялось железными стружками и гвоздями. Снаружи снаряд представляет плоскую коробку, объемом в фунта полтора — два чаю.

    При ударе снаряда обо что-либо, грузик ломал трубочку, и находившаяся в ней кислота, действуя на гремучую ртуть и начинку малой коробки, давала взрыв. Железные стружки и гвозди действовали как картечь. Политехник был застигнут за сборкой снаряда; он уже успел залить парафином два детонатора и работал над третьим. Пикриновая кислота оказалась тем препаратом, который он купил вечером в аптечном складе.

    Не явись мы на обыск той ночью, снаряды были бы заряжены и вынесены из лаборатории. Судьба!

    Хозяином лаборатории оказался студент Киевского политехнического института, член местной организации партии социалистов- революционеров Скляренко.

    Система снарядов, их состав, все содержимое лаборатории указывало на серьезную постановку предприятия. Ясно было, что это не является делом местного комитета. И как только департамент полиции получил нашу телеграмму об аресте лаборатории, он немедленно прислал к нам Медникова.

    Зная хорошо последнего, я был удивлен той тревоге, с которой он рассматривал все найденное по обыску. Он был какой-то странный, очень сдержанно относился к нашему успеху и как будто чего-то боялся и чего-то недоговаривал.

    Та лаборатория была поставлена в Киеве не без участия Азефа. Дело это было вынесено на суд, и Скляренко был присужден к нескольким годам каторжных работ».

    Снаряжение этих взрывных устройств являлось чрезвычайно опасным делом. Одно неверное движение рук — и всё взлетало на воздух. Транспортировать такую штуку тоже было занятием непростым. Так что бомбы снаряжались в последний момент, непосредственно перед «акцией».

    Еще одним нововведением Азефа стало то, что он перенял от полиции методы наружного наблюдения. Самым эффективным было использовать в качестве наблюдателей извозчиков. Но это жандармам просто — у них в кармане лежал служебный жетон[43], который снимал все вопросы у какого-нибудь особо бдительного городового. Революционерам было сложнее.

    Дело в том, что извозчики являлись особым, замкнутым мирком. Обитали они в особых «извозчичьих дворах» — нечто вроде общежитий плюс конюшня. И иначе никак, хотя никаких законных ограничений не было — лошадь ведь не автомобиль, ее во дворе на ночь не оставишь. А в каждом таком извозчичьем дворе имелся дворник… То есть мало прикинуться извозчиком, необходимо им стать. Жандармы полагали, что интеллигенты — революционеры на это не способны — и, как оказалось, напрасно. Среди террористов уже имелись и рабочие. Например, бывший рабочий Иван Каляев устроился «водителем кобылы» и отлично вписался в образ. Его на извозчичьем дворе никто не заподозрил.

    Первой жертвой был намечен министр внутренних дел Плеве. Нет смысла подробно описывать охоту террористов на министра. Это сделали участники событий — а уж Борис Савинков писал всяко не хуже меня. После ряда неудачных попыток 15 июля 1904 года Плеве был убит возле Варшавского вокзала.

    «Резво несли в то утро кони карету с министром по Измайловскому проспекту по направлению к вокзалу. Он ехал в Петергоф с всеподданнейшим докладом государю. Сзади насилу поспевала одиночка с чинами охраны. Сбоку катили велосипедисты охранки. Вытягивалась полиция, шарахались извозчики, оглядывалась публика.

    А навстречу министру, один за другим, с интервалами спокойно шли с бомбами направленные Савинковым трое боевиков. Недалеко от моста через Обводный канал наперерез карете свернул с тротуара некто в железнодорожной форме со свертком под мышкой. Он у кареты. Он видит пристальный угадывающий судьбу взгляд министра. Взмах руки — сверток летит в карету, раздается взрыв.

    Министр убит. Убит и кучер, и лошади. Блиндированная карета разнесена в щепы.

    Бросивший бомбу Егор Сазонов сбит с ног охранником — вело- сипедистом и ранен взрывом».

    А. Спиридович

    Заговор чиновников

    И тут имеет смысл обратить внимание на странности этого дела. Ведь что получилось? Во главе Боевой организации стоял агент охранки, который, кстати, к моменту теракта получал 500 рублей в месяц — между прочим, зарплата министра. И этот агент не смог предотвратить убийство одного из первых лиц в государстве? Пост министра МВД к этому времени был ключевым в правительстве, все российские губернаторы подчинялись МВД. Так что административный ресурс у Плеве был побольше, чем у Путина. И вот такого большого человека внаглую убивают террористы, которыми руководит агент полиции. Жандармские офицеры впоследствии списывали всё на то, что Зубатова на посту уже не было, а также на эдакую запредельную хитрость Азефа, который, дескать, всех обманул. Верится в это с трудом, особенно если учесть некоторые факты. Я уже упоминал о чиновничьем заговоре, который существовал против Плеве.

    Один из его сотрудников, в будущем товарищ (помощник) министра внутренних дел С. Крыжановский писал: «Вообще же Плеве за два года, проведенные в должности министра внутренних дел, сумел, сам того не замечая, восстановить против себя всех и вся, буквально всю Россию: и дворянство, и земство, и даже чиновничество, начиная с самых ближайших сотрудников, и объединить все оппозиционные элементы в борьбе против государственности, не приобретая в то же время ни одного союзника и не укрепив ни государственного строя, ни правительственной власти даже в организационном отношении. Самая даже весть о трагической кончине Плеве была воспринята в министерстве со вздохом облегчения. 15 июля мне позвонил по телефону секретарь главного управления местным хозяйством Щелкунов и радостным голосом сообщил это известие. Казалось, рассеялся ка- кой-то нависший над всеми кошмар».

    Итак, против Плеве в чиновничьих кругах возник заговор, в котором, кроме Зубатова, участвовали не менее интересные люди. Например, начальник Департамента полиции А. А. Лопухин — который после краха Зубатова лично курировал Азефа. Уже интересно, да? Мало того: что случилось после убийства? Казалось бы, Департаменту полиции стоило присмотреться — что там делает их высокооплачиваемый агент? А ничего не случилось. Азеф остался на прежней работе и продолжал получать от Департамента полиции деньги за то, что руководил террористами. Его помощник, Борис Савинков, в процессе подготовки покушения жил в Питере, выдавая себя за английского подданного, хотя не знал ни слова по — английски. Обычно это списывают на конспиративный талант Савинкова. Но, может, всё проще? Савинков свободно владел французским и польским языками.

    Я далек от мысли утверждать, что Лопухин отдал Азефу приказ убить Плеве. Это из серии конспирологических теорий, к которым, как уже, наверное, понял читатель, автор относится плохо. Но вот то, что Азефу дали понять, что можно совершить убийство министра и за это ничего не будет (кроме премиальных). Такое вполне вероятно. И все остались довольны. Чиновные заговорщики устранили мешавшего им министра, революционеры в очередной раз осуществили успешную акцию «пропаганды действием» (так эсеры называли террор).

    После этого убийства Азеф стал среди эсеров культовой фигурой. Один из революционеров впоследствии вспоминал:

    «В глазах правящих сфер партии Азеф вырос в человека незаменимого, провиденциального, который один только и может осуществить террор… отношение руководящих сфер к Азефу носило характер своего рода коллективного гипноза, выросшего на почве той идеи, что террористическая борьба должна быть не только неотъемлемой, но и господствующей отраслью в партийной деятельности».

    И Азеф продолжал укреплять свои позиции. БО фактически полностью вышла из-под контроля партии.

    «Среди товарищей господствовало убеждение, что для успеха террора необходима полная самостоятельность Боевой организации в вопросах как технических, так и внутреннего ее устройства.

    Такой взгляд, естественно, вытекал, во — первых, из сознания ненормальности положения партии, признающей террор и имеющей во главе своей ЦК, состоящий в большинстве своем из людей, не знакомых с техникой боевого дела, и, во — вторых, из сознания необходимости для успеха террора строгой конспиративной замкнутой организации».

    Б. Савинков

    А вот выдержки из устава БО:

    «2. БО пользуется полной технической и организационной самостоятельностью. Имеет свою отдельную кассу и связана с партией через посредство ЦК.

    3. БО имеет обязанностью сообразовываться с общими указаниями ЦК, касающимися:

    — круга лиц, против которых должна направляться деятельность БО;

    — момента полного или временного по политическим соображениям прекращения террористической борьбы.

    Примечание: В случае объявления ЦК полного или временного по политическим соображениям прекращения террористической борьбы БО оставляет за собой право довести до конца свои предприятия, если таковые были начаты до назначенного объявления ЦК, какого права БО может быть лишена лишь специальным постановлением общего съезда партии».

    На самом-то деле на эти ограничения террористы откровенно плевали. Фактически боевики были никому не подконтрольны. А тех из социалистов — революционеров, которым такое положение дел не нравилось, Азеф просто сдавал полиции.

    Еще более интересным было другое громкое убийство, организованное Азефом, — великого князя Сергея Александровича.

    Этого человека трудно назвать выдающимся государственным деятелем. Тем более, он изрядно подпортил свою репутацию, допустив знаменитую давку на Ходынском поле, за что и получил прозвище «князь Ходынский». О его нетрадиционной сексуальной ориентации тоже было всем известно. Хотя на самом-то деле точных данных нет — может, это и клевета. Но «все знали». К Сергею Александровичу прислушивался Николай И. А по взглядам великий князь был «правым» — то есть не одобрял либеральную политику Витте.

    Сейчас при слове «либерал» возникает ассоциация с эдаким персонажем вроде кота Леопольда, который за всеобщие мир и дружбу. Однако это далеко не всегда так. Витте был точно не из гуманистов. Если нужно вводить демократию и свободный рынок железной рукой — почему бы и нет?

    В обществе прямо говорили, что за убийством Сергея Александровича стоял Витте. Конечно, прямых доказательств нет — но странностей много. Террористы долго отслеживали маршруты передвижения великого князя — и никто их не побеспокоил. Причем отслеживали иногда очень забавно. К примеру, Савинков полез на колокольню собора в Кремле и околичностями пытался выведать у сторожа, который его сопровождал: а где дом великого князя? Хотя этот дом на Тверской знал каждый москвич…

    Но это бы еще ладно. Непосредственно перед покушением от Лопухина потребовали усилить охрану губернаторов и прочих высоких чиновников — и начальник Департамента полиции отказал!

    4 февраля 1905 года Сергей Алексендрович был убит в Кремле Иваном Каляевым.

    И ведь так пойдет и дальше — Боевая организация будет убивать «правых»! Даже когда Витте удалили в отставку и поднялся Столыпин, который проводил, в общем, ту же самую политику, — террористы увлеченно отстреливали его противников.

    Глава 10. Как рождается партия

    А теперь перейдем к главным конкурентам эсеров — РСДРП.

    В начале XX века партия выглядела скверно. С одной стороны, ее поджимали эсеры. Ведь уже знакомые нам Борис Савинков и Иван Каляев начинали как марксисты — но ушли туда, где веселее. С другой стороны, с РСДРП конкурировали «экономисты». А потом начались ещё и зубатовские проекты. Так что вернувшийся из ссылки Ульянов обнаружил малоутешительную картину. Партии как таковой не было. Имелся ряд кружков в разных городах. Как их объединить? Эсеры сделали это за счет терроризма, но марксисты полагали индивидуальный террор бессмысленным занятием. И тут у Ульянова родилась очень интересная идея.

    «Партия нового типа»

    Он решает создать газету. Казалось бы, что тут такого особенного? К этому времени количество нелегальных изданий исчислялось десятками. Но Ульянов был умным парнем. Он решил создать настоящую всероссийскую газету. В чем разница? Большинство тогдашних радикальных изданий, как издававшихся в России, так и за рубежом, включая «Революционную Россию», было плодом творчества некоторого количества авторов, которые писали. Как умели, так и писали. Но Ульянов замахнулся на большее. Он собирался создать, говоря современным языком, всероссийскую информационно — политическую газету — причем нелегальную. А что для этого нужно?

    — Корреспонденты на местах, которые бы отслеживали ситуацию;

    — Люди, которые бы эту корреспонденцию собирали и доставляли в редакцию;

    — Люди, которые бы доставляли газету на места;

    — Люди, которые бы ее распространяли.

    «Эта сеть агентов будет остовом именно такой организации, которая нам нужна: достаточно крупной, чтобы охватить всю страну; достаточно широкой и разносторонней, чтобы провести строгое и детальное разделение труда; достаточно выдержанной, чтобы уметь при всяких обстоятельствах, при всяких «поворотах» и неожиданностях вести неуклонно свою работу; достаточно гибкой, чтобы уметь, с одной стороны, уклониться от сражения в открытом поле с подавляющим своею силою неприятелем, когда он собрал на одном пункте все силы, а с другой стороны, чтобы уметь пользоваться неповоротливостью этого неприятеля и нападать на него там и тогда, где всего менее ожидают нападения».

    В. И. Ленин

    Для тех, кто не понял, поясню. Ульянов фактически на базе газеты планирует создать «скелет» политической партии. Причем это именно «партия нового типа», в которой не предусмотрено места для любителей подискутировать за рюмкой чая. Либо ты работаешь на своем конкретном месте, либо извини. Это очень похоже на современный сетевой маркетинг. Сумел создать группу на заводе — молодец. Сумел объединить несколько групп — и вот подпольный райком действует.

    Ульянов быстро понял, что в России наладить издание такой газеты не получится — охранка к этому времени работала неплохо. Значит, надо делать это дело за рубежом — куда Владимир Ильич и выехал. Именно тогда, в 1901 году, у него появился псевдоним Ленин. Происхождение его очень простое. Ульянов опасался, что его, после конфликтов с законом, не выпустят из России, так что решил приобрести второй паспорт. Революционные друзья подсуетились, подогнав ему документ на имя Николая Ленина. Это был отец одного из революционеров, достаточно пожилой, чтобы никуда не собираться. А уж подправить дату рождения. Революционеры к этому времени умели и не такое.

    И вот Ленин (будем называть его так) оказался за границей. После достаточно долгих и нудных переговоров с эмигрантами из социал — демократов 11 декабря 1900 года в Лейпциге вышел первый номер газеты «Искра».

    Откуда взялись деньги — дело темное.

    «Слухи о том, что деньги даны кем-то из служилого сословия, породили сплетню, что их дал Витте, будущий граф. И многие тому верили, так как Витте уже и тогда считали способным на разные эксперименты».

    Генерал Спиридович

    Но деньги и в самом деле пришли откуда-то из среды высших чиновников. Как это понимать? А вот как хотите, так и понимайте.

    Газета получилась хорошей. Я за это отвечаю как профессиональный журналист.

    Вот что писал Ленин:

    «Мы должны помнить, что борьба с правительством за отдельные требования, отвоевание отдельных уступок, это — только мелкие стычки с неприятелем, это — небольшие схватки на форпостах, а решительная схватка еще впереди. Перед нами стоит во всей своей силе неприятельская крепость, из которой осыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость, и мы возьмем ее, если все силы пробуждающегося пролетариата соединим со всеми силами русских революционеров в одну партию, к которой потянется все, что есть в России живого и честного. И только тогда исполнится великое пророчество русского рабоче- го — революционера Петра Алексеева: "подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!"».

    Но совсем не эти призывы являлись в газете главным. Красиво писать много кто умеет. Главными были «репортажи с мест». К примеру, Иван Бабушкин оказался отличным репортером:

    «Из Орехово — Зуева нам пишут: 19–го марта в местечке Никольском были произведены аресты. Арестован Рудаков, выпущенный через несколько дней. Обыски сделаны у Иванова ткача и Агафонова уборщика, по слухам, также в доме Солнцева. Причина такого набега, как нам удалось узнать, — деятельность шпи- она — провокатора Ниткина (настоящая фамилия Дмитриев). Этот Дмитриев был привезен новым директором фабрики Викулы Морозова Скобелевым месяцев восемь тому назад. Он и действует с ведома Скобелева, получая от него деньги на разные расходы. Дмитриев — Ниткин живет среди рабочих в казарме. Приметы: лет 33, рост выше среднего, плотного телосложения, большой лоб, мутные серые глаза, говорит мягко, при разговоре на лбу делаются морщины, смотрит исподлобья».

    «Искра» № 6, июль 1901 г.

    «Из Богородска (Моск. губ.) нам пишет местный рабочий: Есть, конечно, в России рабочие центры, как-то: Спб., Москва, Варшава, Киев, Харьков, где рабочие живут культурной жизнью, где социализм находит себе пути, улицы и проулки к жилищам рабочих; там есть много сознательных рабочих, и они делают свое дело, которое становится все тверже и могучее. Там есть интеллигенция, которая способствует этому движению… Но есть еще в России такие рабочие центры, куда прямые пути для социализма затруднены, где культурная жизнь искусственно и усиленно залавливается. Там рабочие живут безо всяких культурных потребностей, и для их развлечения достаточна одна водка, продаваемая хозяином (теперь казенная монополька[44]), да балалаечник или плясун из рабочих. Такие места напоминают стоячую воду в небольшом озере, где вода цветет, и цвет садится на дно, образуя вязкую грязь, которая втягивает в себя все, что на нее попадет. К такой категории можно причислить и Глуховскую мануфактуру (около Богородска). Тут культурной жизни почти нет и трудно ей на первых порах упрочиться, если только удастся зародиться. Интеллигенция тут отсутствует (употребляю слово "интеллигенция" условно: чиновники и т. п. с цензом образования не есть еще интеллигенция, это только глаженая, клейменая публика — "благонадежный"), рабочие культурные очень редки, а чуть который начинает чувствовать гнет, то выбывает; поднадзорный попасть сюда не может, а потому никакой литературы тут нет, ни легальной, ни нелегальной. Если рабочий попадет сюда из большого города и вздумает вести пропаганду, то он скоро навлечет на себя внимание администрации, а она дела вершит скорее полевого суда: немедленно рассчитывает и удаляет из хозяйских помещений. Мы хотим здесь описать эти самые хозяйские помещения.

    Наш фабрикант Захар Морозов содержит мужскую (холостую) артель — человек 800, да такую же женскую; сверх того казармы для семейных. Артель (мужская) занимает целую трехэтажную казарму. Хотя помещение и отапливается паром и есть там и вентиляция, но это мало может улучшить положение рабочих. Размещены рабочие настолько тесно, что такой тесноты нельзя встретить ни в солдатской казарме, ни в больнице, ни в тюрьме. Кровать широкая в 2 арш. — по середине вдоль разделена высокой доской, что служит границей для каждого; на ней два тюфяка или два набитых мешка. В общем, в каждом отделении помещается больше ста человек. Расстояние между кроватями 1 арш., около головы стоит маленький стол, в нем два ящика, в которые владельцы кладут свою одежду, чай и сахар. Сундуки имеются не у всех. Табуреток, стульев или скамеек нет совершенно, и сидеть можно только на кровати. Если рабочие в сборе, то в каждом месте образуется 4 головы и разговаривать нет возможности, чтобы не слышали соседи.

    Помещение в казармах считается бесплатным, но за него производится вычет в размере 2 коп. с заработанного рубля и 3 коп. — для семейных.

    В безобразном состоянии находятся в казармах отхожие места, не отделенные от жилых помещений капитальной стеной. В нижнем этаже, рядом с отхожим местом, находится столовая. Так как чистку отхожих мест компания старается производить возможно реже, то можно представить себе, как отражается на столовой такое соседство.

    В 1899 г. рабочие потребовали себе более свободного помещения в казармах. Компания согласилась и вывесила табель, в которой было показано нормальное кубическое содержание воздуха на одного человека (одна сажень). Но приведя это в порядок, компания вскоре удалила человек 60 "недовольных" из среды рабочих, и после того норма, указанная в табели, была опять нарушена.

    Казармы для семейных состоят из небольших комнат, в которых помещается по 4–5 семейств, душ по 13–15. Казармы очень грязны, и компания заставляет рабочих оклеивать комнаты обоями на свой счет. В Александровской казарме, высотой с обычный трехэтажный дом, сделано пять этажей, из которых первый более чем наполовину под землей, а пятый представляет простой чердак. В июле этого года компания принялась за ремонт этих казарм, причем работа производилась так умело, что 13 июля ярус второго этажа рухнул, покрывая собой спящих внизу и увлекая верхних. Мне пришлось видеть, как одна женщина с грудным ребенком еле вылезла из-под балагана; в другом месте вылезал мужчина, держась за окровавленную голову. Дальше нельзя было смотреть: нужно было торопиться на фабрику.

    Харчи в казармах ужасно скверные, и человеку, пожившему в большом городе или в семье на фабрике, противно даже идти на кухню; часто голодный продолжает голодать, но воздерживается идти обедать. А между тем харчи обходятся очень дорого… На всяком продукте Захар Морозов наживает 25–30 %. Беря с нас по 2 коп. с рубля за помещение, Морозов наживает в год с одной мужской артели 2300 руб., да на харчах в месяц с человека по 1 руб., всего в год 9600 руб., итого с одной мужской артели он взимает круглым счетом около 12 000 руб. Когда в 1899 г. мужская артель вознегодовала на харчи, требуя их улучшения и чтобы припасы покупались не в хозяйской лавке, то хозяин кричал рабочим: "Я нарушу жилое помещение, уходите тогда на вольные квартиры".

    Харчами заведуют двое старост; когда-то они были избраны на эту должность и продолжают на этом основании оставаться старостами, хотя рабочие ими очень недовольны. Когда недавно трое рабочих заявили неудовольствие против старост, то все трое были тотчас же уволены.

    Орехово — Зуево. Нам пишут: Ввиду того, что за последнее время "Искра" широко распространяется в Орехово — Зуеве и нам нет возможности предупредить всех товарищей словесно, мы просим напечатать, чтобы остерегались следующих лиц: М. Агапов (подмастерье), небольшого роста, рябой, толстые губы, на лице несколько поросших бородавок, говорит скороговоркой и при разговорах слюнявится, лет 35, русый, — старообрядческий миссионер, служит у жандармов, имеет часто собеседования в Орехове с православным миссионером Николаевым; И. С. Сапов — служит в хозяйской харчевой лавке в мясном отделе сторожем при дверях, черный, взгляд свирепый, проницательный, говорит басом, отрывисто, рост средний; В. П. Мазурин — постоянно ораторствует в отхожем месте на фабрике о социализме и притеснениях; что выведает, тотчас же сообщает; роста ниже среднего, говорит в нос, тщедушный. Предупреждаем владимирцев — на — Клязьме, что Дмитрий Ниткин (см. номер 6 "Искры") теперь уже служит урядником во Владимире. "Искра" у нас читается нарасхват, и сколько доставлено, вся находится в ходу. Благодаря ей чувствуется сильный подъем у рабочих. Особенно много толкуют по поводу статьи по крестьянскому вопросу в ном. 3, так что требуют доставить этот номер. А на частном собрании рабочие выразили желание, чтобы "Искра" напечатала еще несколько статей по этому вопросу.

    Много суждений по поводу столкновений рабочих с полицией и войском в СПб. Эти столкновения являются только началом общего такого движения, так что ореховские рабочие не заблуждаются, если говорят, что тут такое столкновение в будущем неизбежно, но что оно будет более жестоким и что итти против вооруженной силы с пустыми руками не следует, но "дубина и штык — одно и то же"».

    Вот такое людям интереснее, чем общие политические рассуждения. Тем более что Бабушкин писал правду. Кто скажет, что нет — попробуйте фактами опровергнуть его репортажи.

    Поначалу газету возили из-за границы — но это было достаточно сложно. Применяли чемоданы с двойным дном и прочие подобные ухищрения. Однако жандармы тоже кое-что умели, так что курьеры нередко попадались — и тираж шел в библиотеку Департамента полиции.

    «Будущий советский дипломат М. М. Литвинов координировал ее доставку в империю, что, разумеется, было сопряжено с большими трудностями и обходилось дорого. В Россию груз шел долго — через Финляндию, Прибалтику и Польшу; или через Болгарию в Одессу, что обеспечивало распространение газеты на Украине; в Закавказье «Искру» везли либо на лошадях через Персию в Баку, либо — морем из Марселя через Средиземное и Черное моря до Батума, а оттуда сушей — опять же в Баку. Поэтому издатели решили печатать «Искру» в России, где уже существовали подпольные типографии в Баку, Кишиневе и Нижнем Новгороде».

    Тимоти О'Коннор, историк

    «Нина»

    Но тут появился инженер — электрик (однако, тенденция, а?) Леонид Борисович Красин. Биография Красина была бурной. Он занимался революционной деятельностью, за что имел много неприятностей с полицией. Его три раза арестовывали и отправляли в ссылку. Кстати, Красин — один из немногих революционеров, кто служил в армии (вольноопределяющимся[45]). Кроме того, он работал на строительстве железной дороги на разных должностях. В 1895 году Красин вроде бы остепенился, поступил в Харьковский технологический институт, который с успехом и закончил в 1900 году. Но это только так казалось, что он остепенился. Когда появилась ленинская «Искра», он с энтузиазмом включился в процесс. Как уже говорилось, доставлять печатавшуюся за границей газету было сложно. Но Красин разобрался очень просто. Он руководил строительством электростанции в Баку — вот на этом строительстве и наладил типографию. Вот что он сам вспоминал:

    «Электрическая станция, да еще строящаяся, была чрезвычайно удобной базой для. хранения литературы, шрифта и т. п. Два- три раза жандармы пробовали производить обыски на электрической станции, но, безнадежно махнув рукой, должны были оставить в покое эту техническую цитадель, ввиду полной невозможности там что-либо сделать».

    В самом деле: попробуйте что-то найти на крупной стройке. Впоследствии Красин перенес типографию в подполье в буквальном смысле слова: она располагалось в специально углубленном подвале дома. А дом стоял в очень веселом районе, где жили ребята, которые полицию терпеть не могли. Так что полицейские и филеры предпочитали лишний раз в эти места не соваться.

    В общем, подпольную типографию «Нина» жандармы так и не смогли раскрыть. Не было у них данных, чтобы арестовать Красина. А дело поставлено было неплохо. Тиражи «Икры» достигли 10–15 тысяч экземпляров, что для подпольной газеты очень много — ведь такие издания передают из рук в руки.

    «Чтобы избежать конфискации на таможне, Красину посылали макетные листы внутри технических книг и журналов, которые, как предполагалось, должен получать всякий уважающий себя предприниматель и инженер. В целях конспирации эмигранты в Швейцарии придумали для членов БК кличку "кони". С получением в первых числах сентября 1901 г. макетов "Нина" начала печатать "Искру"».

    Тимоти О'Коннор

    Красин, который трудился на электростанции помощником директора, устроил на нее чуть ли не весь Бакинский комитет РСДРП. Н. П. Козеренко стал бухгалтером, Л.Е. Гальперин — статистиком, А. С. Енукидзе — чертежником, В. А. Шелгунов и С. А. Аллилуев (будущий тесть Сталина) — монтерами. Типография же его, в отличие от большинства подобных предприятий революционеров, была оснащена по последнему слову техники. И работали там не совсем на голом энтузиазме.

    «В штат, кроме А. С. Енукидзе, бежавшего из-под стражи по пути в сибирскую ссылку в 1903 г., входило около восьми человек наборщиков и печатников. Обязанности, как и зарплату (25 рублей в месяц), распределяли поровну, вставали в 7.30 утра, работали обычно с 8 утра до 8 вечера с коротким перерывом на чай в 10 и с перерывом на обед с 13 до 14 часов. Два раза в неделю по вечерам уходили парами из типографии, возвращаясь к 11 вечера. Раз в год всем полагался отпуск, который следовало проводить за пределами Баку».

    Тимоти О'Коннор

    Кроме «Искры», «Нина» печатала газету на грузинском языке «Брдзола» («Борьба») и региональную газету «Южный рабочий». Дело дошло до того, что нечего стало печатать — перестало хватать материалов. Для революционных изданий случай редкий — там пишущих товарищей было всегда больше, нежели газетной площади. Красин предложил помощь конкурентам — эсерам, разумеется, не за бесплатно — и начал шлепать их издания. Подпольная типография стала самоокупаемой.

    Впоследствии «Нина» была переведена в Выборг (находившийся на территории княжества Финляндского) и в 1905 году приобрела легальный статус.

    Кроме того, Красин отличился в выкачивании денег с предпринимателей на нужды революции. Более всего известна его дружба с фабрикантом Саввой Морозовым. С ним Красина познакомил будущий «буревестник революции», писатель Максим Горький. Причины, по которым Морозов сочувствовал революционерам, не очень понятны — некоторым это даже дает основание полагать, что Морозов был слегка сумасшедшим(тем более, что закончил он жизнь самоубийством). Есть, правда, версия, что его убили большевики — но она откровенно высосана из пальца.

    А Морозов и в самом деле сдружился с Красиным. Он не только давал ему деньги, но и укрывал революционера в своем доме — что, заметим, даже для миллионера было чревато серьезными неприятностями. Да и не только у него Красин брал деньги. В январе 1903 года в Баку состоялся бенефис знаменитой актрисы В. Ф. Комиссаржевской. Весь сбор от этого мероприятия получил Красин — а представление состоялось в доме начальника полиции, и билеты на него стоили не менее пятидесяти рублей. Интересный был парень, правда?

    Но вот тут в Баку полыхнуло.

    Веселые времена

    Я уже упоминал о Южнороссийской стачке. Но я рассказывал, как обстояло дело на западе страны — а ведь на востоке тоже было не скучно.

    Стачка началась в июне 1903 года в Баку. Это был своеобразный город — один из крупнейших российских промышленных центров, в котором всё было завязано на нефть. На нефтепромыслы стекались очень разные люди. Причем тогда нефтяники не являлись высокооплачиваемой профессией — это был пролетариат в марксистском понимании, то есть ребята, которым и в самом деле нечего терять. При этом стоит еще учесть многонациональную среду.

    По данным переписи, в начале XX века в городе проживало 215 тысяч жителей, из них:

    русских, украинцев и белорусов — 76,3 тыс. (35,5 %); кавказских татар (так называли азербайджанцев) — 46 тыс. (21,4 %);

    армян — 42 тыс. (19,4 %); персов — 25 тыс. (11,7 %); евреев — 9,7 тыс. (4,5 %);

    грузин — 4 тыс. (1,9 %);

    немцев — 3,3 тыс. (1,5 %);

    татар — 2,3 тыс. (1,1 %).

    И все эти люди отнюдь не всегда дружественно относились друг к другу — особенно армяне и азербайджанцы. Можно ещё добавить, что нефтяные магнаты разбирались друг с другом откровенно бандитскими средствами — вооруженные банды нападали на конкурентов и уничтожали, что могли. То есть обстановочка в городе и его окрестностях была веселой и без социал- демократов. А тут ещё и они появились.

    Бакинские социал-демократы позаимствовали у американских профсоюзных деятелей своеобразный метод пополнять партийную кассу. Это был по сути рэкет. Приходили товарищи к фабриканту и намекали: мы тут у вас забастовочку хотим устроить. Или, может, договоримся? И многие платили. Впрочем, нефтяные магнаты порой сами давали революционерам деньги — за то, что те устраивали забастовки на предприятиях конкурентов. Этим отличались, к примеру, Нобель и Манташев. Один являлся представителем иностранного капитала, другой — российского, но в методах они были трогательно похожи.

    Бакинская забастовка началась 1 июля в механических мастерских в Биби — Эйбате. Металлисты товарищей поддержали и присоединились, а следом подтянулись и представители иных профессий. Уже 6 июня промышленность в городе практически замерла. Не выходили газеты, остановилась электростанция, прервалась телефонная связь, прекратилось движение поездов, к стачке присоединились команды нефтеналивных судов. Всего бастовало около 50 тысяч человек.

    Требования были следующими:

    — освобождение арестованных;

    — прием на работу всех уволенных участников предыдущих демонстраций — забастовок;

    — введение 8–часового рабочего дня;

    — прекращение сверхурочных работ;

    — повышение зарплаты на 20–50 %;

    — уничтожение штрафов;

    улучшение жилищных условий;

    — отмена произвольных обысков.

    Последнее было очень распространено — местная полиция, не имевшая квалификации Зубатова, вела «огонь по площадям», что рабочих сильно раздражало.

    К стачке подключились Батуми и Тифлис, после чего число забастовщиков дошло до 200 тысяч человек. Лишь 22 июля она была полностью прекращена.

    По новой всё началось 13 декабря 1904 года на нефтяных промыслах. На этот раз влияние большевиков было уже куда более заметным. Появился лозунг «Долой царское правительство!». Конечно, это еще не «Долой самодержавие!», но прогресс налицо. Как обычно, рабочие развлекались демонстрациями — а поскольку народ в Баку горячий, то демонстрации заканчивались столкновениями с полицией. Словом, шла нормальная классовая борьба.

    Делать было нечего, пришлось властям вступить в переговоры с бастующими. Рабочие добились 9–часового рабочего дня, а для ночных смен и буровых партий — 8–часового, 4–дневного ежемесячного оплаченного отдыха (напомню, что в тогдашней России ни о каком отпуске для рабочих речь не шла). Но что самое главное: рабочие заключили первый в России коллективный трудовой договор.

    Забастовки в Закавказье известны в числе прочего и тем, что в их организации принимал активное участие будущий «вождь народов», а тогда Иосиф Джугашвили. Он «зажигал» в Батуме, за что и отправился в ссылку в Восточную Сибирь — откуда благополучно бежал.

    Скандал в эсдековском семействе

    В 1903 году произошло еще одно знаковое событие — знаменитый II съезд РСДРП, после которого и появились понятия «большевики» и «меньшевики».

    Фактически этот съезд был первым реальным собранием партии. Первый, как мы помним, закончился ничем. До 1900 года партией никто не руководил, а позже фактическое руководство осуществляла редколлегия «Искры». Еще бы — вокруг нее, собственно, партия и возникла. Сторонников РСДРП так и называли: «искровцы», в отличие от «экономистов». Многие полагали такое положение ненормальным — ведь у эсдеков не имелось ни программы, ни устава, ни прочих партийных атрибутов. II съезд открылся 7 июля 1903 года в Брюсселе, а затем продолжился в Лондоне.

    И ознаменовался грандиозным скандалом. Камнем преткновения стал устав. Точнее, один его пункт — о членстве в партии. Ленинская формулировка была жесткой: членом партии может быть только тот, кто работает в конкретной организации.

    Это понравилось не всем. Павел Борисович Аксельрод, впоследствии известный меньшевик, заявил: «Возьмем, например, профессора, который считает себя социал — демократом и заявляет об этом. Если мы примем формулу Ленина, то мы выбросим за борт часть людей, хотя и не могущих быть принятыми непосредственно в организацию, но являющихся тем не менее членами партии».

    Как известно, читая или слушая политика (это относится и к сегодняшнему дню), надо разбираться, не что он говорит, а почему он так говорит. Тогда сразу отпадет необходимость копаться в аргументах — и так всё ясно. К примеру, когда нам в 1991 году говорили о суверенитете России от самой себя, это означало всего лишь одно — стремление Ельцина «вышибить стул» из-под Горбачева.

    Вот и в случае с РСДРП конфликт отражал две принципиально разные жизненные позиции. Ленин хотел получить эффективный механизм для захвата власти — и был готов идти в этом деле до конца. Спорный пункт устава выталкивал за рамки партии любителей подискутировать за рюмкой чая. Вступил — так работай, куда пошлют. Социал — демократам «вообще», по ленинской идее, места в партии не было.

    А вот его противники были не столь упорны. Как показали дальнейшие события, их вполне устраивала роль «оппозиции его величества». Разумеется, вслух об этом не говорилось — чай, не «экономисты». Но суть расхождений именно в этом, а не в различном понимании марксизма. Характерно, что на сторону противников Ленина встал его старый соратник и тоже пламенный революционер Ю. О. Мартов, который в свое время, не жалея сил, бегал по мятежным заводам. Его жесткие ленинские рамки тоже не слишком устраивали. Разумеется, обе стороны, следуя правилам игры, принятым среди марксистов, обвинили друг друга в «мелкобуржуазности», а Ленина еще и в «якобинстве». Впрочем, Владимира Ильича тоже поддержали многие — под лозунгом: «Надо не болтать, а дело делать!».

    А столь же многие в партии просто не понимали, почему этот, в общем-то частный вопрос, вызвал такую яростную полемику. В эмиграции все эти теоретические моменты казались очень важными, а вот тем, кто работал «на земле» — не слишком. Например, технократ Красин довольно долго метался между двумя группировками.

    Отсюда и пошло разделение на большевиков и меньшевиков — хотя первых оказалось больше только на съезде. В народных массах до сентября 1917 года было больше вторых. Формального раскола не произошло, он случился только в 1912 году, но реально в РСДРП образовались две группировки.

    1 ноября 1903 года Ленин вышел из редколлегии «Искры». Точнее, его ненавязчиво вытеснили Мартов и Троцкий (последний пребывал в меньшевиках аж до июля 1917 года). Издание перешло в руки Плеханова, с которым Ленин к тому моменту насмерть поругался (как до этого — с Петром Струве). Вообще Владимир Ильич никогда не отличался терпимостью к чужим политическим взглядам. Для него политический конфликт неизбежно становился конфликтом личным, чего многие интеллигенты тоже решительно не понимали. Поэтому во многих воспоминаниях о Ленине сквозит искренняя обида — да за что ж он на меня взъелся? Ну, разошлись слегка во взглядах.

    В итоге в 1904 году Ленина чуть было не исключили из ЦК РСДРП за фракционную деятельность. Хотя он-то в дальнейшем решительно выступал против всяких фракций.

    Следующий съезд большевики и меньшевики проводили раздельно. Правда, в 1906 году они объединились снова — но трещину загладить уже так и не удалось. Стоит упомянуть о судьбе «Искры». Некоторое время Красин продолжал ее издавать, несмотря на неудовольствие Ленина. Издание прекратилась в ноябре 1905 года на 112 номере.

    В качестве альтернативы еще в декабре 1904 года большевики основали газету «Вперед», в редколлегию которой вошли Ленин, Богданов и их сторонники — Луначарский, Ольминский, Боровский. Фактически же Ильич и его товарищи создали альтернативный ЦК РСДРП.

    Глава 11. Вот такие дела: война

    Обе русские революции[46] начались во время войны — причем войны неудачной. Но если присмотреться, дело даже не в конкретном ходе и итогах боевых действий, а в том, как относились к ним народ и «общественность».

    Идем на Восток!

    Для порядка стоит упомянуть и о других военных конфликтах, произошедших в описываемый период. Если не считать подавления польского восстания, то с 1861 по 1904 год их было два. Первый — присоединение Туркестана, то есть Средней Азии. Это была вялотекущая война, распадающаяся на отдельные операции, проводимые достаточно немногочисленными силами. Итог, однако, — полный успех. Дело даже не в присоединении определенной территории, а в геополитике. В Туркестан с юга активно лезла Англия — а иметь такого милого соседа возле «мягкого подбрюшья» России никому не хотелось. Отношения с англичанами были тогда просто аховыми.

    Вторая — это знаменитая русско — турецкая война 1877–1878 годов. Она также вроде бы закончилась победой, хотя «сверхцель» — овладение черноморскими проливами — достигнута не была. Да к тому же на Берлинском конгрессе 1878 года российская дипломатия пустила псу под хвост значительную часть плодов победы.

    Кроме того, война ознаменовалась совершенно чудовищным воровством, которое, как водится, прикрывала высокопоставленная персона — в данном случае великий князь Николай Николаевич старший.

    Тем не менее, эта война пользовалась колоссальной популярностью практически во всех слоях общества. PR был проведен грамотно. Генерал МДСкобелев без всякого преувеличения стал культовой фигурой. Даже через несколько лет после окончания войны среди лубочных картинок (художественная продукция, которую покупали, в основном, крестьяне) лидировали по продажам изображения Скобелева. Оно и понятно — против лозунга «Освободим бра- тьев — славян!» что-то сказать было трудно. Так что против этой войны не рисковали выступать даже самые упертые революционеры.

    Александр III войн не вел, за что и был прозван «Миротворцем». И уж тем более не рвался расширять пределы империи. Александр Александрович придерживался принципа: надо навести порядок на той территории, которая уже имеется.

    В самом деле: к примеру, Сибирь была практически не освоена! Подавляющее большинство существующих сегодня за Уралом промышленных предприятий было построено во времена СССР, а при Александре Ш там ничего не было. Строительство Транссибирской магистрали началось в 1891 году, и пока еще ее построили. Писатель А. П. Чехов в 1893 году добирался от Москвы до Дальнего Востока три месяца. Почитайте его «Записки из Сибири» про этот путь. А ведь Чехов ехал налегке. Грузовые обозы шли как минимум в пять раз дольше. Какая уж тут промышленность. Недаром в конце XIX века в Сибири возникло движение «регионалистов», которые утверждали, что Россия относится к ней как к колонии.

    Транссибирская магистраль была в первом приближении закончена в 1903 году, причем значительная ее часть шла по территории Китая (КВЖД). Через Байкал поезда переправляли на паромах, так что пропускная способность дороги была 3–4 поезда в сутки.

    Как видим, на своей земле дел было невпроворот. Однако новый император полез дальше прихватывать новые земли — в Маньчжурию и Корею. В. И. Гурко, высокопоставленный работник МВД, впоследствии, при Столыпине, дослужившийся до поста товарища министра, причины указывает со свойственной ему деликатностью:

    «Под этим двойным давлением, а именно под яркими, воспринятыми в юношестве впечатлениями своего путешествия по азиатским владениям России и под гнетом чувства своего бессилия проявить личную инициативу в делах управления ядром государства, а также в европейском международном положении, Николай II должен был роковым образом направить свои взоры к Сибири и берегам Тихого океана и там искать применения своего творчества и возможности проявления личной инициативы».

    На самом-то деле Николая II толкали на это очень многие господа, кому «движение на Восток» было выгодно. Конечно, с точки зрения кабинетных геополитиков всё правильно — «выход к незамерзающим портам» и так далее. Но ведь железный принцип как в уличной драке, так и в политике: «начиная любое действие, подумай о том, какое противодействие тебе могут оказать». То есть если собираешься кому-то дать в морду, будь готов получить в ответ. Вот об этом всерьез не подумали. Японию в расчет принимать не желали, и, как оказалось, напрасно.

    Отступление. Индустриализация по-японски

    К середине XIX века Япония являлась закрытым для иностранцев государством, в котором царили средневековые порядки. Власть императора была не слишком сильной, отдельные княжества постоянно враждовали, самураи увлеченно рубили друг друга катанами[47]. Кроме самураев, воевавших в средневековых традициях, никаких вооруженных сил в Японии не имелось. Простолюдины к военной службе не допускались ни под каким видом и не могли владеть оружием под страхом смерти. Отсюда, кстати, и пошли японские искусства единоборств.

    И все были бы довольны, но в 1853 году в гавань Урага прибыли пять американских военных кораблей, которые под дулами пушек вынудили японцев подписать торговый договор с САСШ. Такие методы распространения демократии получили название «дипломатия канонерок». Стало понятно, что никакой изоляцией от «ганьдзинов[48]» не спасешься. Сожрут — с.

    В итоге с 1866 по 1869 год в Японии произошла так называемая «Революция Мейдзи» (по имени пришедшего к власти императора). Главным ее итогом стал переход от средневекового уклада жизни к ускоренной индустриализации, которая проводилась государством. Разумеется, сами японцы справиться бы не сумели — но им помогла Англия, которой было выгодно влезть в Японию. Гордые бритты давали японцам кредиты, они же строили для них военные суда и помогали создавать современную армию. К 90–м годам здесь уже существовали вполне приличные вооруженные силы, а Япония стала открытой страной.

    Интересен такой момент. Бурные перемены фактически лишили дворянство, самураев, их привилегий. Однако всех уравняли очень своеобразно — стало считаться, что самураями является весь народ. То есть всех «подняли» до дворян. А тамошние дворяне отнюдь не являлись выродившейся аристократией, как в России или Европе. Они оставались кастой воинов со своими очень специфическими представлениями о жизни и смерти.

    Так что когда слово «самураи» применяют к японским солдатам XX века, это не метафора и не пропагандистский штамп.

    В армии их воспитывали на знаменитом кодексе Бусидо, который даже для русских с нашим «умираем, но не сдаемся» выглядит диковато.

    Забегая вперед, стоит отметить, что японцы старались вести войну «цивилизованно» (если такое вообще можно сказать о войне). Они нарушили тогдашние понятия только в том, что начали боевые действия без объявления войны — тогда это считалось некрасивым. Но вот с пленными они обращались исключительно гуманно. Да и вообще никакими зверствами, которыми японцы прославились во Вторую мировую войну, тогда они не отметились.

    …Раз уж армию создали — неплохо бы и повоевать. Японцы никогда не являлись особыми пацифистами, тем более их острова уже страдали от проблемы перенаселенности. Последовала японо — китайская война, в итоге которой японцы прихватили Корею (фактического вассала Китая). Заодно был захвачен и Ляодунский полуостров, на котором находился знаменитый Порт- Артур.

    Так вот, вопрос: что, никто в России не видел усиления Японии? Видели. Еще 30 марта 1895 года на Особом совещании по вопросу о японо — китайской войне начальник Главного штаба генерал — адъютант Н. Н. Обручев говорил:

    «Для нас в высшей степени важно ни под каким видом не впутываться в войну… Нам пришлось бы воевать за десять тысяч верст с культурной страной, имеющей 40 миллионов населения и весьма развитую промышленность. Все предметы снаряжения Япония имеет у себя на месте, тогда как нам пришлось бы доставлять издалека каждое ружье, каждый патрон»

    Барон Розен, много лет проработавший послом в Японии, незадолго перед войной составил обширный доклад, в котором указывал, что эта страна является весьма сильным противником. Николай II написал на этом документе резкую резолюцию. Барон был смещен, вместо него назначили полковника Ванновского, который обладал весьма распространенной среди российских чиновников того времени лакейской психологией «чего изволите».

    «В своих донесениях полковник Ванновский утверждал, что японская армия обладает ничтожной боевой силой и технически совершенно не оборудована. Донесения эти легли в основание того твердого убеждения, которое господствовало почти до самой войны в петербургских правительственных кругах, что Япония никогда не осмелится вступить с нами в вооруженную борьбу».

    В. И. Гурко

    Безобразия Безобразова

    Что было нужно России в том регионе? Собственно, две вещи. — Прикрытие КВЖД.Незамерзающий порт в Тихом океане. Больше ничего.

    С КВЖД особых проблем не было. С портом вышло сложнее. Сразу после японо — китайской войны Франция и Германия вынудили японцев отказаться от всех притязаний на континентальные земли и под шумок стали внедряться в Китай. Россия своего тоже не упустила, арендовав у Китая Ляодунский полуостров с Порт — Артуром. Вот это уже пахло нешуточным конфликтом. Но и тут можно было разобраться. Так ведь аппетит приходит во время еды. Появилась идея «Желтороссии», являвшаяся исключительно коммерческим проектом. Витте был не только теоретиком либеральной экономики, но и практиком.

    «Витте выкроил себе на Дальнем Востоке целое царство, имеющее все атрибуты самостоятельного государства, как то: собственное войско, именовавшееся Заамурской пограничной стражей и прозванное обывателями, по имени жены Витте, Матильдиной гвардией, собственный флот, а главное, собственные финансы, так как благодаря прикрепленной ко всем этим предприятиям маске частного дела государственными средствами, на которые они действуют, Витте распоряжается без соблюдения сметных и иных правил расходования казенных сумм».

    В. И. Гурко

    Николаю II, а особенно императрице Александре Федоровне все эти побрякушки вроде «Желтороссии» очень нравились. А еще они велись на популярные тогда теории о «желтой опасности» — которыми под усиление Японии подводилась расовая основа. Дескать, поднимается эдакая варварская «желтая раса», которой больше нечего делать, кроме как смести европейцев. Караул, братцы![49]

    А раз так, то стали появляться уже и вовсе запредельные персонажи. Например, бывший ротмистр А. М. Безобразов, который полностью оправдал свою фамилию. Он соблазнил Николая II еще одной интересной идеей — «ползучим проникновением» в Корею. Дескать, мы получаем концессии по заготовке леса и под видом рабочих и охранников перетаскиваем туда войска. А потом.

    Ради этого дела была создана Восточно — Азиатская промышленная компания, в которую всадили казенные деньги. А за Безобразовым… Вы уже наверное, догадались — за ним стояли большие люди: министр двора граф И. И. Воронцов — Дашков и великий князь Александр Михайлович.

    И началось.

    «Тотчас по образовании лесопромышленного общества делу разработки леса в устьях Ялу придается государственное значение. Выражается это в том, что в предприятии работают лица, состоящие на государственной службе, но освобожденные от всяких иных занятий и продолжающие тем не менее получать казенное содержание. Мало того, для вооруженной защиты предприятия переводится на самую корейскую границу — в Фынь- Хувно — Чен — читинский казачий полк.

    У Безобразова возникает даже мысль образовать солдатские рабочие артели для разделки леса, одетые в китайское платье и имеющие оружие, спрятанное в обозе. Когда это нелепое предположение, по настоянию Куропаткина, отвергается, Безобразов образует такие же артели из… хунхузов[50], которые вооружаются казенными ружьями».

    В. И. Гурко

    Что интересно, никакой прибыли безобразовская компания не принесла. Да и зачем нужна прибыль, если можно качать деньги с государства? Оно проще.

    Как на все эти развлечения должна была смотреть Япония? Особенно если невооруженным глазом видно, что за частниками стоит государство? Кроме того, на обострение конфликта ее толкали Англия и САСШ, которым усиление России на Тихом океане было совершенно ни к чему.

    Тем не менее, японцы пытаются договориться. И дело тут, разумеется, не в миролюбии — этим качеством они не отличались ни тогда, ни впоследствии. Просто власти Страны восходящего солнца понимали: война с Россией — это «ставка на всё». Проигрыш фактически ставил крест на Японии как на самостоятельном государстве. Потому-то и стремились решить дело миром.

    Но Николаю II и его окружению было наплевать. Они-то пребывали в уверенности, что Япония не нападет. А нападет — так ей же хуже. Ко всей этой публике подверстывался еще и Плеве, полагавший, что для стабилизации обстановки в стране необходима «маленькая победоносная война».

    Между тем Япония лихорадочно готовилась к войне, что особой тайной не являлось. Но все относились к этому с полным равнодушием. Так, военный министр А. Н. Куропаткин в докладе от 15 октября 1903 года утверждал, что Порт — Артур неприступен, а дальневосточная эскадра сможет успешно сражаться с японским флотом. Между тем японские боевые корабли к началу войны превосходили российские по всем параметрам. Мало того: ведь воюют не корабли, а люди. А тут дело обстояло тоже не слишком хорошо.

    В то время Главным начальником флота и Морского ведомства являлся великий князь Алексей Александрович. Как тогда острили, при нем офицеры рассматривали свою службу как бесплатные морские путешествия. Со всеми вытекающими отсюда последствиями для флота.25 января 1904 года Япония заявила о прекращении дипломатических сношений. Это означало, что война может начаться в любой день. А что в Порт — Артуре? Да ничего. Внимания не обратили.

    Как бы то ни было, 27 января Япония напала первая, без объявления войны. Это стоит отметить. Можно долго обсуждать, кто прав, кто виноват в предвоенных раскладах, однако войну начинает тот, кто сделал первый выстрел. Но вообще-то можно было предвидеть, что Япония полезет драться.

    Эпидемия неудач

    Начало войны было встречено в русском обществе с большим энтузиазмом — даже среди студентов, которые являлись самым оппозиционным социальным слоем. Спокойно отреагировали и на первые неудачи. Благодаря внезапному нападению, японцам удалось повредить в Порт — Артуре два лучших русских броненосца и, утопив груженные камнями транспорты, заблокировать выход из гавани. Из-за того что русский форт оказался заперт, японцы без помех высадили на континент свои сухопутные силы и блокировали Ляодунский полуостров с суши. Но это списывали на вероломство самураев, тем более что Порт — Артур сражался героически. Казалось: а вот теперь-то мы вдарим — и от японцев только пух полетит. Но не вдарили.

    В задачу этой книги не входит описание боевых действий, а уж тем более — разбирательство, кто из русских военачальников как воевал. Пусть этим занимаются специалисты (тем более, что и они до сих пор отчаянно спорят на эту тему). Мы же здесь рассмотрим, как воспринималась эта война в России.

    Так вот, уже летом 1904 года сначала в «обществе», а потом и в народе все чаще стал подниматься вопрос: а что, черт побери, происходит?

    Нет, поражений пока еще не было. Но и побед — тоже. Главные силы армии под командованием Куропаткина, находившиеся к началу войны примерно в двухстах километрах севернее Порт-Артура, медленно отступали, не предпринимая каких-либо внятных действий. На самом-то деле, как следует из свидетельств воевавших в Маньчжурии офицеров, главнокомандующий просто несколько растерялся, убедившись, что враг далеко не так слаб, как предполагалось. Дело, в общем, житейское. В 1941 году было куда хуже.

    А газеты сообщали:

    «19 апреля. Перешедшие Ялу японские войска в больших массах атаковали наши позиции у Тюренчена и Хусана. Ожесточенный бой продолжался целый день; обе стороны понесли большие потери, которые еще не приведены в известность. У нас сильно пострадала одна батарея. Ввиду превосходств сил неприятеля и большого перевеса его артиллерии наш авангардный отряд отошел от Ялу.

    24 мая. (Рейтер). Японский корреспондент в Дальнем подтверждает донесение китайцев о наступательном движении японцев, но говорит, что армия их находится в расстоянии 15 миль от Порт — Ар- тура. Армия наступает вдоль обоих берегов полуострова».

    Газета «Русь»

    «25–го июня. Из Токио в лондонские газеты телеграфируют: Русские почти не защищали главнейшие южные перевалы на двух дорогах, занятых теперь японцами. В Японии высказывают удивление по этому поводу, считая непонятным, почему Куропаткин оставил такую слабую защиту на этих важных позициях, которые необходимо было удерживать за собой, чтобы обеспечить безопасное сообщение с севером.

    26–го июня. Начавшееся еще вчера наступление японцев с юга продолжалось сегодня приблизительно до полудня, когда неприятель, продвинувшись примерно до 10 верст в направлении к Гай- чжоу, остановился на позициях и начал окапываться».

    Газета «Русское слово»

    И так вот день за днем.

    Дальше пошло совсем плохо. 11 сентября произошло одно из самых крупных сражений этой войны — при Ляоляне. После кровопролитных боев русская армия снова отступила, а Куропаткин стал проявлять уж очень большую осторожность. Какими бы это ни было вызвано реальными причинами, в России полагали, что генерал просто трус.

    В общем, уже к этому времени стало ясно, что никакой «маленькой победоносной войны» не предвидится. И сразу же встал вопрос, который при победах обычно не возникает: а ради чего мы воюем? Ответа на него не было, потому что геополитические расклады для массовой пропаганды решительно не подходят. Заклинания типа «так за Царя, за Родину, за Веру!» тоже быстро утомляют, особенно если война идет на чужой территории. А пугать «желтой опасностью» можно европейцев или американцев с их ксенофобией, но не русских.

    Тем временем стали расползаться некоторые неприятные сведения о состоянии армии и тыла. Оказалось, что Транссибирская магистраль не справляется с переброской подкреплений и военных грузов. И получилось, что на театре военных действий огромная Россия имеет меньше войск, чем маленькая Япония.

    Выяснилось, что русские пушки имеют только шрапнельные снаряды. Для тех, кто не знаком с военной техникой, поясню. Шрапнельный снаряд взрывается в воздухе или при ударе об землю и разлетается на множество смертоносных осколков. Это мощнейшее оружие против войск, находящихся на открытой местности. Но от таких снарядов японских солдат отлично укрывали даже китайские фанзы — домики, сооруженные из каких-то подручных материалов. А осколочно — фугасных снарядов не имелось. Вообще. Отвечал же за артиллерию… великий князь Сергей Михайлович.

    …Тут я немного отвлекусь. Русско — японская война очень хорошо продемонстрировала порочность милой традиции — назначать на высокие посты великих князей. Мало того что большинство из них были не слишком профпригодны. К началу XX века они рассматривали Россию, как дореформенные помещики — свое поместье, то есть как источник денег для беззаботной жизни. Так ведь они были еще и неподсудны. Великие князья могли творить что угодно, и все им сходило с рук. Принять против них какие-то меры воздействия мог только лично император — а Николай II был не тем человеком, чтобы идти на конфликт с родственниками. Этот милый обычай в общих чертах так и сохранился до 1917 года.

    Но вернемся к войне. Именно летом 1904 года, во время уже описанной Бакинской стачки, среди требований бастующих рабочих появились лозвунги: «Долой войну!» Зашевелилась и интеллигенция. Вреда от нее правительству было (до поры до времени) немного, но шум она поднимала изрядный. Именно с лета 1904 года и начинается бурное шевеление либералов, начавших выступать за ограничение самодержавия.

    Могут сказать, что эти настроения проплачены японцами и англичанами. Конечно, без этого не обошлось. Но на любую вражескую пропаганду есть контрпропаганда — а вот с этим было очень худо. В значительной степени государственная пропаганда сама виновата. Как перед войной, так и в ее начале в прессе о японцах постоянно писали как о «дикарях», «макаках» и так далее. И вдруг оказалось, что эти дикари гоняют русскую армию, как хотят. Именно это и вызвало такой шок. Но это оказались еще цветочки. Начались поражения. Одно другого хуже.

    23 декабря 1904 года был сдан Порт — Артур. Это событие вызвало просто бурю возмущения. Дело даже не в самом факте, хотя Порт — Артур являлся ключевой точкой войны — дело в обстоятельствах сдачи.

    Крепость была сдана командующим, генералом А. М. Стессе- лем. Он являлся типичным «генералом мирного времени» — сидел себе на теплом месте, подворовывал, как мог, а когда начались боевые действия, элементарно струсил. Особенно после того, как стало понятно, что быстро блокаду не пробьют. Как в дальнейшем было установлено на следствии, Стессель еще с лета начал склонять общественное мнение к сдаче Порт — Артура. Не склонил — военный совет был до конца против. Крепость находилась в тяжелом, но не безнадежном положении (в Брестской крепости, кстати, сражались в куда худших условиях). Мало того. Стессель, сдавшись, озаботился тем, чтобы вывезти свое имущество.

    И что самое главное — данный персонаж принадлежал к числу любимцев Николая II.

    Тут уж возмущались все — и левые, и монархисты. Слово «стессель» в русской печати стало нарицательным обозначением бездарного чиновника.

    В 1906 году над генералом состоялся суд. Николай II очень этого не хотел, но пришлось. Экс — командующий был приговорен к смертной казни, которую заменили 10 годами заключения в крепости. Крайне правый политический деятель В. М. Пуришкевич (впоследствии — убийца Распутина) прокомментировал приговор в широко разошедшемся стишке:

    Я слышал — Стессель Анатоль
    Посажен за измену в крепость.
    Какая, говорю, нелепость:
    Он сдаст и эту, taparol

    В 1909 году Николай II повелел Стесселя освободить. Это гуманизм или идиотизм? В феврале 1905 года состоялось самое крупное в этой войне сухопутное сражение под Мукденом. Закончилось оно полным поражением русской армии. Войска Куропаткина оставили стратегически важный город. После этого даже неспециалистам стало понятно, что «отыграться», если вообще удастся, то после длительной и кровопролитной войны. Куропаткина после поражения под Мукденом сняли с поста командующего, но от этого было не легче.

    И, наконец, Цусимское сражение. 14–15 мая 1905 года японский флот уничтожил русскую эскадру под командованием вице- адмирала 3. П. Рожественского,[51] которая шла на Дальний Восток с Балтики.

    Это было полным шоком. Конечно, понимающие люди знали, что российские корабли, мягко говоря, не являлись шедеврами техники. Но, во — первых, понимающих всегда немного, а во — вторых, даже они не представляли, насколько не являются. Разумеется, тут же вспомнили великого князя Алексея Александровича, на которого повесили и то, в чем он был виноват, и то, в чем не был. А к этому еще подверстывалось «кровавое воскресенье» (о нем в следующей главе). Неудивительно, что люди даже не революционных взглядов начинали задавать вопрос: «Да что вообще эта власть может и не пора ли ее менять?».

    Иногда неудачи русско — японской войны списывают на революцию. Но революция еще не началась! Она началась во многом вследствие этих событий.

    Если уж речь зашла о войне, стоит вернуться к теме японской разведки. Финансировала ли она антиправительственные круги? Безусловно. Причем не столько революционеров, сколько либералов. Один из лидеров кадетской партии П. Н. Милюков в 1917 году об этом сам говорил без особого смущения. Но это была капля в море. На финансирование того, что началось в 1905 году, никаких денег бы не хватило.

    Зато что касается армейской разведки, тут японцы делали что хотели. К началу войны Порт — Артур оказался просто забит японскими шпионами — и как о системе обороны, так и о любом телодвижении наших войск противник знал буквально всё. А в Российской армии контрразведки вообще не существовало. Пришлось срочно бросать в прифронтовую зону жандармов, которые все же занимались похожим делом. Но эти жандармы не знали ни японского, ни китайского языков, ни местной специфики.

    Война длилась еще некоторое время, но приобрела вялотекущий характер. Обе стороны сражаться дальше не имели желания. Япония исчерпала свои ресурсы, в России шла революция. Закончилась война Портсмутским договором, подписанным 23 августа (5 сентября) 1906 года. Заключал договор Витте. Я специально это упоминаю для любителей простых ответов на сложные вопросы. Дело вот в чем. Своей деятельностью Витте изрядно навредил России. Его политика допуска в страну иностранного бизнеса обернулась засильем зарубежного капитала, он же посадил Россию на французскую «долговую иглу», после чего ее вступление в Мировую войну стало практически неизбежным.

    А потому и тогда, и (особенно) теперь его любят зачислять в агенты разнообразных врагов России. Но! Во время мирных переговоров Витте дрался как лев, пытаясь свести к минимуму потери страны. Впоследствии его прозвали «граф Полусахалинский» — потому что по мирному договору половина Сахалина перешла к Японии. Но вообще-то японцы требовали весь остров! Требовала Япония и контрибуцию (по меркам того времени — признание поражения) — однако не получила. Все это давалось Витге очень нелегко. Если бы он имел намерение подгадить России, ему и делать ничего не надо было бы — просто выполнять свои обязанности на переговорах, не особо напрягаясь. Притом, что к этому моменту карьера его была уже бесповоротно закончена.

    Так что Витте всего лишь искал выход из тупика, в котором оказалась страна. Нагородил на этом пути черт знает что — это да. Так ведь и у других выходило не очень…

    В итоге хоть Россия и потерпела поражение, но с точки зрения большой стратегии[52] не такое уж и страшное. Бывало и хуже — например, Крымская война. Главное поражение оказалось в головах.

    На улицах уже в открытую стали распевать на мотив Российского гимна:

    Боже, царя храни,
    Он нам не нужен.
    Он в лоб контужен
    Японцами.

    После русско-японской войны даже многие монархисты стали относиться к Николаю II с ненавистью. И это очень хорошо проявилось в феврале 1917 года.

    Глава 12. Тайна «кровавого воскресенья»

    Вот Петербург забастовался,

    По всем заводам тишина,

    Не слышно шума, стоп машина,

    И нет рабочих у станка.

    Поэт, воспой, где твоя лира,

    Воспой сей грозный океан!

    Бушует Северна Пальмира,

    Как огнедышащий вулкан.

    Какие страсти возбудили

    Великих нарвскиих сынов?

    Куда они толпой спешили

    Из мрачных каменных домов?

    Шли к государю с челобитной,

    Вперед же всех

    Гапон их шел,

    Его оружье — крест с молитвой,

    Как пастырь, стадо свое вел.

    «Эй, стоп, народ, куда вы претесь?

    — Им грубо крикнул офицер.

    — Не то под плеть вы попадетесь,

    Расправлюсь с вами я теперь».

    «Зачем назад?

    К царю нам нужно,

    Идем вот просьбу подавать», —

    Толпа в ответ, сомкнувшись дружно.

    «Так вы, мерзавцы, бунтовать? —

    Им офицер кричит, от гнева

    Сжимая грозно кулаки.

    — Стой!

    Смирно!

    Поворот налево!

    Батальон, вперед!

    В штыки!»

    Творец небесный, что тут стало!

    Какая бойня началась!

    Штыков щетина засверкала,

    Толпа со страхом поднялась.

    Казалось, звери, а не люди

    Так беззащитных бить могли,

    Штыки ломали спины, груди,

    Немалы жертвы полегли.

    Священник — «первый друг народа»

    Он, удирая, прокричал:

    «Вперед, друзья, вас ждет свобода!»

    Сказал: «Прощайте…» и удрал.

    Столицу обнял ужас горя,

    Весь Нарвский трупами покрыт,

    Невинной крови льется море,

    Позор тиранам, вечный стыд.

    Манеж телами завалили,

    — Хватило дела палачам,

    Они на кладбище возили

    Вагоны мертвых по ночам.

    Народная песня[53]

    История этого трагического события известна очень плохо. В советское время бытовало простое, как репа, объяснение: агент охранки Георгий Гапон вывел людей под выстрелы. Всерьез воспринимать эту версию невозможно. Царские министры были, возможно, не гениями — но ведь не клиническими идиотами! Расстреливать демонстрантов, которые идут с портретами царя и иконами.

    В последнее время появилась и обратная версия — что это провокация революционеров. Правда, никто не удосужился объяснить, каким образом им удалось ее устроить. Все доказательства сводятся к тому, что вокруг Гапона в последние три дня перед событиями бегал эсер П. М. Рутенберг, который впоследствии стал одним из лидеров сионистского движения. Оно конечно — сионисты всё могут.

    В случае с «кровавым воскресеньем» мы имеем пример того, как начало грандиозным историческим событиям может быть положено тщеславием, самонадеянностью и безответственностью одного — единственного человека.

    За униженных и оскорбленных

    Георгий Аполлонович Гапон родился 5 февраля 1870 года на Украине, в семье священника. После окончания сельской школы он поступил в полтавскую семинарию. Интересно, что несколько позже в той же самой семинарии учился знаменитый лидер украинских националистов Симон Петлюра, где и набрался революционных и националистических идей[54].

    Революционные увлечения Гапона не затронули. Его понесло в другую сторону — он увлекся толстовством и стал на занятиях резко «выступать», обвиняя преподавателей в фарисействе. В отличие от Петлюры и Сталина, Гапон не довыступался до исключения из семинарии, но получил диплом второй категории, который не давал права поступления в университет, а в священники Гапон первоначально не слишком рвался. Так что ему пришлось идти работать земским статистиком.

    В 1894 году Гапон, женившись, все-таки принял духовный сан и получил место священника при кладбищенской церкви в Полтаве. Место считалось непыльным — у церкви не было прихода, а значит, не приходилось, например, мчаться в любое время суток, чтобы исповедовать умирающего. Но Гапон явно не был рожден для тихой жизни. Он отправился в Петербург поступать в Духовную академию и блестяще сдал вступительные экзамены.

    На втором курсе ему предложили место священника в расположенной на 22 линии Васильевского острова благотворительной организации — так называемой «Миссии синего креста», а также настоятеля церкви находившегося неподалеку сиротского приюта Святой Ольги. Там-то он и нашел свое настоящее призвание.

    Находились оба заведения в очень интересном месте. Рядом располагалось так называемое Гаванское поле — место обитания босяков (тогдашних бомжей). Вот им Гапон и стал проповедовать.

    Проповеди имели бешеный успех. Вскоре в приютской церкви было не протолкнуться. У священника обнаружился явный ораторский талант. Правда, талант был иного свойства, чем, скажем, у его современников, умевших «глаголом жечь сердца людей» — меньшевика Троцкого, кадета Милюкова или премьера Столыпина. Гапон не навязывал слушателям свои идеи, а, скорее, умел чувствовать, что люди хотят от него услышать, и это озвучивал. И что главное, подобно артистам, испытывал от этого удовольствие.

    На тот период Гапон ничего особенного не говорил — обычная христианская проповедь смирения и терпения. Но делал он это очень убедительно.

    Именно в те времена состоялся первый контакт Гапона с охранным отделением. Дело в том, что среди анархистских теорий существовало и учение некоего Н. Махайского («махаевщина»). Суть его заключалось в том, что врагами пролетариата являются не только власти и «буржуи», но и интеллигенты и даже квалифицированные рабочие (последние — потому что зарабатывают много). А поэтому основной упор в революционной пропаганде надо делать на чернорабочих и босяков. Понятно, что священником, толкающимся именно в этой среде, заинтересовались в известном ведомстве — но убедились, что Гапон совершенно безобиден для власти, и успокоились.

    Скоро незаурядный священник — провинциал заинтересовал собою и академическое начальство, и некоторые салоны петербургского аристократического общества. Он начал входить в моду. К примеру, для него открылись двери гостиной статс — дамы ее величества Е. Н. Нарышкиной — а это была уже самая что ни на есть элита. Многие бы дорого дали, чтобы туда попасть.

    Однако летом 1902 года Гапон вляпался в скандал. Он закрутил любовь с несовершеннолетней воспитанницей приюта (к тому времени его жена умерла). А жениться второй раз священнику нельзя — есть такой церковный закон. Пришлось уходить как с работы, так и из Академии. Интересно, что паства Гапона реагировала на это очень бурно. Один из попечителей приюта подвергся нападению толпы, в него полетели камни — едва ушел целым.

    Однако вскоре всё это как-то рассосалось, и Гапон был восстановлен в Академии. Возможно, ему помогал Зубатов.

    Странные игры

    Осенью 1903 года полковник Зубатов перебрался в Петербург, на должность начальника Особого отдела Департамента полиции, и тут же начал создавать свои рабочие организации. Он предложил Гапону принять участие в этом начинании, и тот согласился. Идея-то была вполне христианская — облегчить участь рабочих. А то, что за делом стояла полиция, Гапона не сильно волновало.

    Зубатов относился к новому сотруднику без особого восторга. Дело в том, что Гапон совершенно не разбирался ни в рабочем вопросе, ни в политике — и так до конца жизни ничего в них и не понимал. Хотя, заметим, платным сотрудником охранки он не являлся. По крайней мере, никаких доказательств этого не найдено — хотя при Советской власти искали серьезно.

    Зубатов на своем посту продержался всего восемь месяцев, в течение которых не смог создать в столице ничего толкового. В конце концов его задвинули в отставку — а Гапон остался. Дело в том, что священник отказался от грандиозных зубатовских идей и предложил новый вариант рабочего союза, согласно которому рабочая организация должна заниматься прежде всего «культурничеством» — просвещением, кружками самодеятельности, организацией рабочих чайных и так далее, и тому подобным. О собственно экономической борьбе Гапон не упоминал — возможно потому, что просто не знал, что это такое.

    Идея понравилась как директору Департамента полиции А. А. Лопухину, так и петербургскому градоначальнику А. А. Фул- лону. Начальство дало добро. Собственно, требования, предъявляемые властями к рабочей организации, были нехитрые: чтобы никаких забастовок и революционной агитации.

    «Собрание русских фабрично — заводских рабочих г. Санкт — Петербурга» начало действовать в феврале 1904 года. Вроде, поначалу все пошло хорошо. По поводу начала русско — японской войны было составлено вполне верноподданническое обращение. Читать лекции рабочим приходили многие, в том числе профессора университета — причем программа была весьма обширной, она включала даже астрономию и историю живописи. Снова обратим внимание на психологию тогдашних рабочих. После рабочего дня (который длился отнюдь не восемь часов) они шли слушать лекции, посвященные достаточно сложным и не относящимся к их конкретным нуждам темам. Шли сами, их никто не заставлял. То есть они в любом случае были не «быдлом», как любят кричать представители «творческой интеллигенции».

    Гапон стал своеобразной рабочей легендой — по городу говорили, что вот, мол, нашелся народный заступник. Словом, батюшка получил, что желал: с одной стороны, влюбленную в него многотысячную аудиторию, с другой — полицейскую «крышу», которая обеспечивала ему спокойную жизнь. Заглянувших на огонек на Собрание революционных агитаторов вежливо, но твердо выпроваживали. Ряды организации стали расти. Фуллон был доволен.

    Однако на самом деле этот союз оказался «троянским конем». Дело в том, что у Гапона сложился своеобразный «штаб», который и рулил делом — а «штабные» были марксистами. Разумеется, не революционерами, а «экономистами», точнее, синдикалистами — то есть сторонниками развития беспартийного профсоюзного движения. Самыми заметными являлись члены «карелинского кружка», названного так по имени лидеров — супругов А. Е. Карелина и В. М. Карелиной. Первый представлял из себя довольно распространенный тогда тип «рабочего интеллигента». Он был самоучкой, вышедшим из рабочих, но к тому времени на заводе уже не трудился, а зарабатывал журналистикой.

    Как мы помним, попытки «экономистов» что-либо сделать самостоятельно полностью провалились. А тут открылись такие возможности… Товарищи решили, что у них есть еще один шанс. План был такой: скрытно создавать реальное профсоюзное движение под «крышей» «Собрания» — а там поглядим. С участием Гапона они составили так называемый «документ пяти», выдержанный вполне в социал — демократическом духе. Правда, политической программой его назвать нельзя — это было скорее сочинение на тему «Как мы хотим обустроить Россию». Я думаю, каждый более — менее разбирающийся в политике человек способен написать, какой он хочет видеть нашу страну. Вот и эти товарищи тоже написали. И забыли. Позже данный документ сыграет роль чеховского ружья на стене.

    Потихоньку Карелин и его товарищи стали создавать свой «внутренний круг», в котором были известны истинные цели движения. А Фуллону Гапон докладывал: всё идет просто отлично. Рабочие мирно просвещаются.

    Понимал ли Гапон, что это очень опасные игры? Вполне возможно, что и не понимал. Это же был не Азеф с его математическим умом. Гапон вообще жил по принципу: «проблемы надо решать по мере их возникновения». К тому же в «Собрании» обнаружилась черта характера священника, которую все, кто его знал, отмечают как главную в его личности — бешеное честолюбие. Гапон буквально упивался тем, как слушающая его толпа приходила в экстаз. Для артиста — это нормально. Для общественного деятеля — очень опасно.

    Между тем настроения продолжали накаляться. Одним из «нагревающих» факторов стала русско — японская война. Тем более, в «Собрании» — то сходились социально активные и не самые глупые рабочие, которые, разумеется, обменивались информацией о том, что происходит на их предприятиях. И, что самое главное, люди начали ощущать себя силой.

    И Гапон, чувствуя настроение аудитории, стал говорить уже совсем не о христианском смирении. До революционных лозунгов он в 1904 году не дошел, но эти речи уже являлись крамолой. Ведь одним из секретов успеха ораторского таланта Георгия Аполлоновича было умение чувствовать и «озвучивать» то, что люди хотели слышать. По сути, он был «голосом народа». Не попади он «в резонанс», его бы тут же перестали воспринимать.

    Может возникнуть вопрос: как же полиция прозевала эту ситуацию? А вот так и прозевала. Заходивших на собрания полицейских выпроваживали так же, как и революционеров, упирая на авторитет Фуллона. Дескать, нечего вам тут делать.

    А охранка? Тут дело не очень понятное. То ли с уходом Зубатова они совсем мышей не ловили, то ли попросту не придавали всей этой возне значения. Забастовок не происходит? Вот и прекрасно. Тем более, в те времена шла увлеченная охота за террористами — эсерами, в которых видели главную опасность. А штаты охранки ведь были не резиновые.

    Но конфликты-то на предприятиях возникали! И чем дальше, тем больше. Однако Гапон не мог, подобно Зубатову, применять полицейскую власть — поэтому он использовал свое обаяние. При возникновении конфликта священник шел к фабричному инспектору или директору предприятия и заводил светский разговор, упоминая своих высокопоставленных знакомых и приводя факты, свидетельствовавшие, что он вхож в высокие круги — Гапон не прервал светских знакомств и знал многое такое, что скромного инспектора приводило в трепет. А в конце разговора заявлял: вот тут есть маленькая проблемка, нельзя ли решить?

    Как мы помним, большинство забастовок начиналось действительно с мелочей, так что некоторое время Гапону удавалось подобным образом решать конфликты. Но, с одной стороны, таких конфликтов становилось все больше. А с другой — предприниматели начинали возмущаться: черт возьми, да кто такой этот поп?

    К тому же началось брожение среди «внутреннего круга». Если во внешнем преобладали ребята незатейливые, полагавшие, что как батюшка скажет, так и надо — то «внутренние» были людьми думающими и умеющими заглядывать вперед. Они стремились к изменению двусмысленного статуса «Собрания», то есть к созданию нормального профсоюза. К тому же их очень огорчали упорные слухи, что все они являются полицейскими агентами. Еще бы этим слухам не быть упорными, если их усиленно распространяли левые! Оно и понятно — у революционеров снова уводили рабочих из-под носа.

    Но нехорошие слухи стали ходить и в среде гапоновцев. Начали поговаривать, что предприниматели прижимают членов «Собрания» на рабочих местах. Трудно сказать, так это было или нет, но вообще-то данные действия вполне в стиле тогдашних капитанов индустрии. Ничем хорошим это закончиться не могло.

    Крутой поворот

    События начались 3 декабря 1904 года. В одном из цехов Пути- ловского завода было уволено пять рабочих, членов «Собрания». Точная причина неизвестна, однако гапоновцы были уверены, что увольнение произошло именно из-за принадлежности рабочих к их организации. Гапон попытался уладить дело привычными методами — но хозяева завода пошли на принцип и отказали. Тогда на принцип пошли и рабочие — гапоновцы решили, что если не защитят своих товарищей, то «"Собрание" ничего не стоит», как было сказано во время бурного обсуждения ситуации. Гапон продолжал прилагать старания уладить дело миром, пытался задействовать даже Фуллона — а потом перешел от уговоров к угрозам, пообещав провести всеобщую забастовку. Хотя очевидно, что он все-таки надеялся решить проблему по — хорошему — но дирекция по — прежнему упиралась. В ее упорстве явно ощущалось желание поставить на место зарвавшегося священника.

    Между тем начались стачки еще на нескольких предприятиях. К «Собранию» они не имели никакого отношения. То есть, может быть, там и имелись люди, посещавшие гапоновские посиделки — но это были типичные стихийные забастовки. Тем не менее, обстановку они подогрели. Гапоновцы уже видели, что усилия батюшки ни к чему не ведут, и решили: «Дальше действовать будем мы». 27 декабря принимается решение о забастовке на Путиловском заводе. Гапон, хотел он того или нет, оказался во главе. А куда ему было деваться с подводной лодки? Он никогда не умел идти против большинства.

    Забастовка начинается 3 января, и дальше всё идет по знакомой нам схеме. Ни от Гапона, ни его людей уже ничего не зависит — хотя, по другим данным, «штаб», группа Карелина, планировала расширение забастовки. Но хотел ли этого Гапон. Впрочем, процесс его увлек. Некоторое время он ощущал себя как актер маленького театра, вдруг выбившийся в звезды. Однако решения теперь принимает не он. Действует стихия, та самая «логика классовой борьбы». Гапона буквально тащат на заводы произносить речи — и он произносит.

    Скоро становится понятно, что дело зашло слишком далеко. Забастовка ширится с невероятной скоростью. 7 января бастуют уже 382 предприятия, 105 тысяч человек. Как мы помним, в таком случае каждое предприятие, каждый цех выдвигают собственные требования — и решить дело миром становится очень сложно. Процесс развивается неуправляемо, но во главе числится Гапон как единственный лидер.

    И тут, видимо, до священника начинает доходить, что он вляпался в очень неприятную историю. За такие дела явно светит Сибирь — чем бы дело не закончилось, а в Сибирь ему явно не хотелось. Все-таки священник не являлся упертым революционером, как Ленин или Сталин.

    С другой стороны, начни Гапон попытки погасить забастовку, от него бы все отвернулись. Священник прекрасно знал свою аудиторию, в которой от любви до ненависти — один шаг. Тем более, в «штабе» еще при подготовке стачки уже велись разговоры, что можно теперь и без Гапона.

    И тут священник связывается с либералами из так называемого «Союза освобождения». На рабочих им было, в общем-то, наплевать, но почему бы не заполучить в союзники рабочее движение? Тем более, Гапон плохо разбирался в этих делах. Либералы предложили подать царю коллективную петицию — заметим, чисто либеральный метод. Тогда все петиции подавали.

    Гапону идея понравилась, но по размышлении он понял, что это хорошо, но недостаточно. Сам он объяснял, что, дескать, петицию можно просто положить под сукно. Но на самом-то деле сбор подписей под петицией — акция, ни в коей мере не снимающая напряжение в подобной обстановке. Это можно было делать до начала массовой забастовки, но не после.

    И вот Гапон находит, вроде бы, отличное решение: понести петицию царю «всем миром». Казалось, расчет правильный. Рабочие выплескивают эмоции, царь что-нибудь там им пообещает, и все разойдутся довольными. Но всё пошло совсем не так.

    Идею шествия Гапон в «Собрании» пробил. Это и многим рабочим казалось хорошим выходом. Мнение, что «царя генералы обманывают», было весьма распространено. Оставался вопрос: откуда взять петицию? И тут всплыл уже упоминавшийся «документ пяти», который Гапон берет за основу, изрядно его дописав. Почему его? Так именно из-за политической безграмотности. Вот есть такой документ, в нем, вроде, по делу написано.

    Текст имеет смысл привести полностью.

    «Государь!

    Мы, рабочие города С. — Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы — родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся, как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.

    Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению! Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук. И вот мы бросили работу и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немногого просили: мы желаем только того, без чего жизнь — не жизнь, а каторга, вечная мука.

    Первая наша просьба была, чтобы наши хозяева вместе с нами обсуждали наши нужды, — но и в этом нам отказали; нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя, что такого права за нами не признает закон. Незаконными оказались также наши просьбы: уменьшить число рабочих часов до восьми в день, устанавливать цены на наши работы вместе с нами и с нашего согласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией завода, увеличить чернорабочим и женщинам плату за их труд до одного рубля в день, отменить сверхурочные работы, лечить нас внимательно и без оскорблений, устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега.

    Всё оказалось, по мнению наших хозяев, противозаконно, всякая наша просьба — преступление, а наше желание улучшить наше положение — дерзость, оскорбительная для наших хозяев.

    Государь! Нас здесь больше трехсот тысяч — и все это люди только по виду, только по наружности; в действительности же за нами не признают ни одного человеческого права, ни даже права говорить, думать, собираться, обсуждать наши нужды, принимать меры к улучшению нашего положения.

    Всякого из нас, кто осмелится поднять голос в защиту интересов рабочего класса, — бросают в тюрьму, отправляют в ссылку. Карают, как за преступление, за доброе сердце, за отзывчивую душу. Пожалеть рабочего, забитого, бесправного, измученного человека — значит совершить тяжкое преступление!

    Государь! Разве это согласно с Божескими законами, милостью которых ты царствуешь? И разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть, — умереть всем нам, трудящимся людям всей России? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники — казнокрады, грабители русского народа.

    Вот что стоит пред нами, государь! И это-то нас и собрало к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбрось с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук; к нам оно не доходит, — мы получаем только горе и унижение!

    Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы: они направлены не ко злу, а к добру, как для нас, так и для тебя, государь! Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения. Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо, чтобы сам народ помогал себе: ведь ему только и известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощи, прими ее! Повели немедленно, сейчас же, призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, — пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, а для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, прямой, тайной и равной подачи голосов[55]. Это самая главная наша просьба; в ней и на ней зиж- дится все. Это главный и единственный пластырь для наших больных ран, без которого эти раны вечно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти.

    Но одна мера все же не может излечить всех наших ран. Необходимы еще и другие, и мы прямо и открыто, как отцу, говорим тебе, государь, о них.

    Необходимы:

    I. Меры против невежества и бесправия русского народа:

    1) Свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии.

    2) Общее и обязательное народное образование на государственный счет.

    3) Ответственность министров перед народом и гарантии законности управления.

    4) Равенство пред законом всех без исключения.

    5) Немедленное возвращение всех пострадавших за убеждения.

    II. Меры против нищеты народа:

    1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым, прогрессивным и подоходным налогом.

    2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу.

    III. Меры против гнета капитала над трудом:

    1) Охрана труда законом.

    2) Свобода потребительно — производительных и профессиональных рабочих союзов.

    3) 8–часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.

    4) Свобода борьбы труда с капиталом.

    5) Участие представителей рабочих в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих.

    6) Нормальная заработная плата.

    Вот, государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к тебе! Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя свое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, — мы умрем здесь, на этой площади, пред твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути: — или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!»

    Ничего себе документ? Начинается он как классическая «слезница» — стиль таких обращений Гапон наверняка изучал в семинарии. А дальше появляются политические социал — демократические требования. Причем, если слегка замаскированное требование конституции звучит еще «по — народному», то дальше Гапон попросту сбивается на стиль социал — демократических листовок.

    Рабочие петицию принимают «на ура». Она зачитывается по отделам «Собрания» — там царит атмосфера экстаза, как на рок- концертах. Вряд ли многие поняли, о чем вообще речь. По разным оценкам, под петицией было собрано от 40 до 100 тысяч подписей.

    Понимал ли Гапон, какую кашу он заварил? Ведь до этого в требованиях рабочих «политика» была исключительно редкой экзотикой. Судя по всему — не очень понимал.

    Не понимали этого и рабочие. Они совершенно искренне полагали, что никакой политикой не занимаются. Политика — это мало понятная возня интеллигентов с разными там «измами». А они-то говорят о своих насущных нуждах! И ничего такого плохого не хотят — только жить получше.

    Тяжкие последствия паники

    А что же власти? Которых в Петербурге было полным — полно? Они находились в состоянии, близком к панике. Особенно когда стал известен текст петиции.

    Ведь что выходило, с их точки зрения? Гапон оказался совсем не тем, кем он представлялся.

    Но градоначальник Фуллон чуть ли не целый год регулярно докладывал, что всё идет хорошо. А охранка куда глядела, проморгав у себя под носом создание мощной «крамольной» организации, по сравнению с которой социал-демократы — кучка тусовщиков?

    В такой ситуации должностные лица всегда начинают выкручиваться. А как можно выкрутиться? Например, представить лидера «Собрания» эдаким гением коварства. Во властных кругах начинает употребляться термин «социалист Гапон». Звучит-то как! Ведь социалистами называли себя и террористы — эсеры. К тому же, напомню, большинство высших должностных лиц упорно цеплялись за мысль, что рабочее движение — всего лишь результат агитации революционеров.

    И, казалось бы, это подтверждается. 6 и 7 января, как доносят агенты охранки, Гапон встречается с представителями революционных организаций. Хотя на самом-то деле он это делает исключительно затем, чтобы отговорить их от каких-либо антиправительственных выходок во время манифестации — и те соглашаются. Хотя в донесениях агентов присутствуют сообщения, что кое-кто из большевиков хотел спрятать под одеждой красные флаги — так, на всякий случай. Но ни одного красного флага 9 января замечено не было.

    Но ведь Гапон встречался! Уже подозрительно. Именно на одной из таких встреч с ним и познакомился эсер Рутенберг, который находился рядом со священником 9 января. Но что тут удивительного? Революционеру хотелось понять тайну влияния Гапона на народные массы. Впоследствии и Ленин будет очень хотеть того же самого.

    Надо сказать, власти изрядно преувеличивали силу революционеров, к чему приложил руку и Азеф. Дело вот в чем. В сентябре 1904 года в Париже состоялась так называемая Конференция представителей оппозиционных и революционных организаций Российского государства. Там присутствовали либералы Милюков и Струве, два эсеровских лидера — Чернов и Азеф, и кое-кто еще. Вообще-то это были очередные эмигрантские посиделки — тем более, что представители РСДРП в конференции участия не принимали. Но Азеф сообщил охранке о возникновении Комитета революционных организаций, которые договорились общими усилиями в начале 1905 года начать дестабилизировать обстановку. У него были свои резоны сгущать краски.

    Можно вспомнить, что даже абсолютно верноподданническое шествие зубатовских рабочих в 1902 году вызывало у властей дикий страх. А что уж говорить о Гапоне, который оказался «фигурой икс»?

    Ко всему этому подверсталось и загадочное происшествие.5 января на льду Невы происходила церемония водосвятия, на которой присутствовал Николай II. Одна из пушек, салютующих от Петропавловской крепости, выстрелила картечью в сторону дворца. Никто не пострадал. Причины этого события так и остались неизвестными. Вряд ли к нему были причастны революционеры — никаких следов деятельности каких-либо экстремистских организаций не найдено. Если б они были замешаны в этом деле, то по — любому в 1917 году об этом бы рассказали — тогда о своей борьбе с «проклятым царизмом» кричали все, перебивая друг друга. Возможно, к этому причастны правые, которые тоже не шибко любили Николая И, — но фактов, опять же, нет. Так что, скорее всего, это было доведенное до крайности разгильдяйство. Но выстрел добавил свою лепту в панические настроения властей, и те начинают метаться.

    6 января в Петербурге вводят военное положение. 7–го отменяют, но как-то не до конца, поскольку войска продолжают стягиваться в город. Возникает совершенно логичная мысль — арестовать Гапона. Но не решаются! Как бы хуже не было.

    В городе знали о введенных войсках. Гапон метался, ломился в высокие кабинеты, пытаясь объяснить, что все пройдет мирно. Но ему уже никто не верил.

    До сих пор неизвестно, отдавал ли Николай II, сидевший в Царском Селе, приказ о конкретных действиях. Я вот лично думаю, что нет. Была у Николая Александровича такая милая особенность — он очень не любил принимать серьезные решения, предпочитая спихивать их на подчиненных. А у тех был полный паралич мозгов. И начальники, по большому счету, свалили проблему на армейских командиров. Потому что никаких четких приказов им не было отдано. «Не пущать!» — и всё тут.

    Для сравнения можно вспомнить поведение другого полковника Романова — Николая I. 22 июня 1831 года на Сенной площади в Петербурге вспыхнул так называемый «холерный бунт». В городе свирепствовала эпидемия холеры, и в народе пошел слух, что «доктора специально народ морят». Людей можно понять — при первом подозрении на холеру их в принудительном порядке отправляли в «холерные бараки», где и здоровому человеку заразиться было недолго.

    Итак, на Сенной начался бунт. Данная площадь всегда была тем ещё местом. В этот день там собралась толпа, разнесла винные лавки и вознамерилась разгромить расположенную неподалеку больницу. Император в одиночку, без всякой охраны подъехал на пролетке и своей речью успокоил людей. Тот, кто видел, что такое озверевшая пьяная толпа, оценит его силу духа. Хотя площадь была окружена войсками, которые вполне бы могли подавить мятеж, но Николай I предпочел поговорить с людьми, чтобы не допускать лишних жертв. А вот последний император повел себя, как трус. Два Николая — два характера.

    Кстати, 9 января городская полиция вообще ничего не знала о том, что намерено делать начальство. К примеру, во главе одной из колонн шел пристав Нарвской части (нечто вроде нынешнего 225 начальника отдела полиции) Жолткович, как бы легализуя своим присутствием шествие. Он был убит первым залпом.

    «Градоначальник Фуллон доказывал невозможность допустить рабочих до Зимнего дворца, причем напомнил ходынскую катастрофу Товарищ министра Дурново поднял было вопрос о том, известно ли властям, что рабочие вооружены, но этот весьма важный по существу вопрос, даже самый кардинальный вопрос, лишь скользнул по собранию и как-то затушевался. Растерявшийся градоначальник ничего толком не знал и ничего разъяснить не мог».

    А. Спиридович

    О «кровавом воскресенье» написано множество книг, где подробно изложен ход событий. Тем не менее, большинство людей представляют их неверно. Дескать, пришли рабочие на Дворцовую площадь — а их встретили огнем.

    На самом-то деле, рабочие двигались с восьми сторон! И армейские заслоны встречали их на границах рабочих районов в разных концах города. Рабочие шли исключительно мирно, с портретами царя, иконами и хоругвями. Кое — где и имелось и нечто вроде плакатов с надписью: «Солдаты, не стреляйте!» Вместе с рабочими шли женщины и дети.

    Почти всюду солдаты сразу открывали огонь на поражение — без приказов разойтись и выстрелов в воздух. За одним исключением.

    «Командующий отрядом у Шлиссельбургской заставы[56] приказал стрелять по демонстрантам холостыми и, объявив, что выполнит приказ не пропустить их на мост, он в то же время дал понять, что если демонстранты пойдут другим путем, то его это не касается. Они так и сделали, пройдя по Неве».

    А. Авенар, очевидец

    Как это понимать? Офицер оказался таким гуманистом, что нарушил приказ? Или приказ был столь неопределенный, что его можно было трактовать и таким образом?

    Однако большинство выполнило его по — военному. Это ведь был не современный ОМОН, бойцов которого учат именно разгонять толпу. Армейские офицеры мыслили в категориях: «уничтожить противника».

    И ведь они не только стреляли, но они еще и в контратаку перешли! Разбегающиеся люди пытались скрыться в подворотнях, так стреляли в арки. На одном из трупов обнаружено одиннадцать штыковых ран!

    Самое внятное объяснение таким действиям — страх. Слухи с «верхов» имеют тенденцию расползаться, причем весьма трансформируясь. Можно представить, что говорили в офицерской среде о грядущей демонстрации. А уж хорошенько настропалить солдат.

    …Сам Гапон шел во главе колонны, которую встретили у Невской заставы. Рутенберг вытащил его из-под огня. На некоторое время священник впал в полную апатию. Ему остригли волосы и бороду, раздобыли где-то гражданскую одежду (он был в рясе) — и Рутенберг потащил его на какую-то квартиру. Но апатия продолжалась недолго. Приключения Гапона далеко не закончились. С ним, как и с его спасителем, мы еще столкнемся…

    Однако некоторые рабочие оказались упорными. Заведенные Гапоном, они просачивались мимо кордонов. К тому же, как мы знаем, одна колонна прошла вовсе без неприятностей. В итоге демонстранты оказались на Дворцовой площади, где их встретил огонь солдат Преображенского полка.

    Данные о жертвах 9 января очень различны. Первоначально насчитали 139 человек, но потом цифры стали расти и выросли аж до 1000 убитых. Скорее всего, это была пропаганда антиправительственных сил. Но дело ведь не в конкретном количестве жертв, а в том, как это было воспринято. А воспринято было совершенно однозначно: как «кровавое воскресенье». И всё тут.

    Постепенно власти начали приходить в себя и до них стало доходить, что они натворили что-то не то. Никаких следов революционного выступления не обнаруживалось.

    «То было воскресенье, убившее в петербургских рабочих эту веру (в царя — Авт.), давшее против государя жгучий, обидный осадок обманутой, разбитой надежды».

    А. Спиридович

    Жандармский генерал понимал, что говорил. Он-то был профессионалом.

    Но последний гвоздь в гроб своей репутации вбил сам государь император лично. Петербургский генерал — губернатор Д. Ф. Трепов[57], пытаясь несколько выправить положение, отловил нескольких членов гапоновского «Собрания» и представил их императору в виде «рабочей делегации». (Будь это сделано десять дней назад — может, всё вообще пошло бы иначе.) И вот что Николай изрек:

    «Я верю в честное чувство рабочих людей и непоколебимую преданность их мне и потому прощаю их вину им».

    Это уже, как говорится, туши свет. Просто какой-то «черный самопиар». Николай сказал, что прощает тех, кто шел просить его милости с иконами и царскими портретами, а их расстреляли. Худший ход придумать трудно, даже если очень захотеть. Складывается впечатление, что Николай II вообще не понимал, что в стране происходит, — или не желал понимать.

    Именно после 9 января во время рабочих волнений лозунг «Долой самодержавие!» стал чем-то совершенно обыденным. А попытки создавать народные монархические организации вроде «Союза Русского народа» заканчивались полным пшиком.

    Глава 13. Игры либералов

    Лишь намажу бутерброд,

    Думаю: «а как народ»?

    И икра не лезет в брюхо,

    И компот не льется в рот.

    Леонид Филатов

    В 1904 году в заваривающуюся кашу добавилась еще одна сила, которая до этого не доставляла особой головной боли правительству. Речь идет о либеральной интеллигенции.

    Путь от народников

    Истоки русского либерализма лежат там же, где и истоки русской революции — в народническом движении. Начали они с «теории малых дел».

    Можно, к примеру, вспомнить Дмитрия Ивановича Шаховского, которого называют «собирателем либерального движения». Он много сделал для того, чтобы либералы стали представлять из себя нечто единое — насколько это вообще возможно для данной публики. Характерно, что Шаховской происходил из старинной дворянской семьи.

    Так вот: Шаховской начал с распространенной в те времена «теории малых дел». Он стал работать с народными школами в Тверской губернии. Как он сам писал:

    «Мы демократы. Мы желаем полной равноправности. Мы стремимся к возможно полному и всестороннему развитию личности. Мы хотим свободы».

    Но потом, как и многих других, его потянуло поиграть в демократические игры. В Российской империи возможностей к этому было немного, но всё же они имелись. Это прежде всего так называемые земства — созданные во времена реформы Александра II органы местного самоуправления. Попасть туда мог далеко не всякий, нужно было иметь определенный имущественный ценз — но у большинства либералов он имелся. Земства ведали школами, больницами и кое — чем еще. Но что самое главное — там кипела столь милая сердцу либералов демократическая жизнь. Еще одной возможностью поиграть в демократию было городское самоуправление — городские Думы. Через эти учреждения прошло большинство лидеров российского либерального движения.

    Такие люди, как Шаховской, начали пытаться устанавливать связи между земствами. Это уже было деятельностью на грани легальности. То есть за такое ещё не сажали, но некоторые неприятности на свою голову можно было получить. Именно так и родилось так называемое земское движение, которое было либеральным и оппозиционным.

    Впрочем, такие, как Шаховской, были редкостью. Большинство будущих либералов играли в демократию с возможным комфортом. Они боролись за счастье народа, одновременно получая очередные чины.

    Тут стоит пояснить: Табель о рангах распространялась в России не только на чиновников, но и на всех государственных служащих — включая, например, преподавателей университетов, инженеров на казенных железных дорогах и предприятиях и так далее. При этом выпускники вузов часто поступали следующим образом: они, как тогда говорили, «зачислялись по министерству», а потом шли работать к частникам, где платили больше. В соответствующем министерстве они должностей не занимали и зарплаты не получали, но чины по выслуге им шли. Так что нередко человек, всю жизнь проработавший, например, частнопрактикующим адвокатом, имел высокий чин государственного служащего.

    Так вот: из 105 человек земского движения конца девяностых, о которых имеются сведения, 26 имели чины III–IV класса, 30 — V–VIII и 49 человек — IX–XIV классов.

    Психология земцев довольно быстро менялась. Если первоначально они шли «служить народу», то потом уже собирались «вести народ». Такое, впрочем, свойственно и революционерам — но данные господа пошли дальше. Они стали считать, что именно «либеральная интеллигенция» и есть «соль земли русской». То есть, прежде всего, эти господа боролись за свои права. О народе, конечно, тоже вспоминали. Иногда.

    Тем более, к началу XX века либеральное народничество окончательно увяло, а на его смену явился западный либерализм. Этому способствовало и то, что на подмогу земцам пришли бывшие марксисты — такие, как знакомый нам Петр Струве. Главной целью либералов стало «сделать, как на Западе» — и тогда всё станет хорошо. Словом, их особенностью было то, что они мечтали реализовать некие идеальные схемы, совершенно не задумываясь — а будут ли они работать в данное время и в данном месте.

    В этом смысле очень показательна бывшая марксистка Екатерина Кускова. Еще вращаясь в кругах «экономистов», она прославилась тем, что крупно проговорилась при попытке написать некий манифест российского экономизма. Напомню, что «экономисты» полагали: рабочие не должны заниматься политической борьбой, их дело — бороться за свои конкретные интересы.

    Однако из текста Кусковой следовало, что дело рабочих — грудью встать за либералов. На фига? А вот так. Хотя, как мы видели, рабочих вполне устроил бы и царь-батюшка, прояви он хоть какое-то внимание к их интересам.

    Собственно, Кускова и попала в историю только потому, что ее стали увлеченно пинать такие блестящие публицисты, как Плеханов и Ленин.

    Либеральные идеи начали довольно быстро распространяться среди образованной части российского общества. Причем главным способом их распространения была легальная пресса.

    Крамола между строк

    Газет в Российской империи выходило много и разных. Были официозные — такие, как «Правительственный вестник» и «Русский инвалид[58]». Были проправительственные — вроде «Московских ведомостей». Имелись многочисленные бульварные — например, «Московский листок» и «Копейка». И либеральные — такие, как «Русь» и «Русское слово».

    О последней газете стоит сказать особо. Ее издавали отнюдь не политически озабоченные граждане, а знаменитый издатель И. Д. Сытин, являвшийся прежде всего успешным коммерсантом. Сытин что ни делал — всё было на высшем уровне. Вот и у этой газеты имелась отлично налаженная корреспондентская сеть — как в России, так и за рубежом. Недаром «Русское слово» называли «фабрикой новостей». Тираж ее в 1904 году составлял 117 тысяч экземпляров, а к 1916 году вырос уже до фантастического по дореволюционным меркам размера в 739 тысяч. Для серьезной газеты того времени — запредельный тираж.

    До 19 октября 1905 года прессе в России жилось не слишком весело. Александр II отменил предварительную цензуру, но карательная цензура сохранилась, усилилась при Александре III и таковой оставалось при Николае. Причем она была очень жесткой. За нарушения газеты нещадно штрафовали, конфисковывали номера, могли и закрыть (хотя последнее случалось нечасто: газетчики знали границы дозволенного). Что же касается штрафов и конфискаций, то их очень быстро научились использовать в своих целях. Время от времени газеты выдавали что-нибудь «нецензурное», номер конфисковывали — но, имея своих людей в типографии (а все приличные газеты располагали собственными печатными мощностями), очень легко заныкать от конфискации несколько сотен номеров. Потом эти номера продавались из-под полы по цене, доходившей иногда до 15 рублей (обычная цена солидного издания составляла 10–15 копеек). Так что и штраф «отбивался», и, что главное — газета получала рекламу как пострадавшая за правду. А это в нашей стране всегда любили.

    Но обычно журналисты действовали менее радикально, в рамках цензуры. Один из вечных способов — это подборки новостей. Тут ведь главное — какие новости выбирать. Как известно любому журналисту, можно так подобрать совершенно достоверные факты из жизни страны или города, что происходящее будет выглядеть как филиал рая на земле. А можно наоборот, и получится: вокруг не жизнь, а ад кромешный. К примеру, «Русское слово» во времена русско — японской войны перепечатывала новости из «Таймс», от их японских корреспондентов. Да и погромов на страницах «Русского слова» случилось куда больше, чем в действительности. Прямого вранья не было — но ведь любую уличную драку можно описать как погром. Как рассказывал один из участников очередной забастовки: «По пути к заводоуправлению дали по морде проходившему мимо еврею» — вот тебе и «национальный конфликт».

    Но самым интересным явлением, появившимся в либеральной прессе, стал жанр, получивший у акул пера термин «русская журналистика». Хотя на самом деле его стоит назвать «интеллигентской». Суть его вот в чем.

    Журналист по определению оперирует фактами. Конечно, эти факты могут быть тенденциозно подобраны, перевраны и даже просто выдуманы. Но в статье они должны быть.

    Либеральные публицисты зачастую обходились без фактов. Статьи представляли из себя сочинения на тему: «Что я думаю по этому поводу». Особенную популярность жанру придавало то, что с либеральной прессой часто сотрудничали известные писатели. А тогда считалось, что если писатель рассуждает «от фонаря» — так оно и надо. Он же писатель, он лучше всех знает. Тем более, из писателей лепили идолов. Взять, к примеру, самую известную историю — «отлучение» Льва Толстого. На самом-то деле в Определении Священного синода было сказано: «Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем перед всею Церковью к утверждению правостоящих и вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого». Никакой анафемы по отношению к нему не провозглашалось, ее впоследствии выдумал либеральный писатель и журналист А. Куприн[59]. Зато шума- то было сколько! Даже знакомый нам жандармский генерал Спиридович полагал это большой ошибкой — по его сведениям, Толстого оппозиционеры не шибко читали, а после данного Определения Синода он стал чуть ли не иконой интеллигенции, вроде академика Сахарова в «перестройку».

    Разумеется, применялся и эзопов язык. Либеральная интеллигенция быстро выучилась читать между строк. А ведь между строк можно прочесть все что угодно. В семидесятые годы XX века существовал такой анекдот:

    — Как надо издавать книги для интеллигенции?

    — Они должны состоять из чистых страниц. Интеллигенты всё равно прочтут там, что хотят.

    Вот и читали — о том, что у нас всё плохо, а вот на Западе.

    Сюда же подверстывалась и литература, которая в те времена была неотделима от газет — в них печатались художественные произведения, и многие известные писатели начинали именно в газетах. Примером может служить история с повестью Куприна «Поединок», которая была напечатана в мае 1905 года (время-то какое!) в сборнике «Знание» и вызвала страшную полемику. Речь шла не о художественных достоинствах и даже не о том, правду написал автор или приврал — тем более, что слов коллег героев повести, провинциальных офицеров, слышно не было, хотя бы потому, что военнослужащим было запрещено печатать что-либо без разрешения начальства. Так что ругались на «принципиальном уровне». С одной стороны, люди в генеральских погонах говорили о «нападках на армию», с другой — никогда не служившие интеллигенты радовались: как он по ним, «армеутам»,[60] проехался. Тогдашние либералы относились к армии примерно так же, как и нынешние. С тех пор все произведения Куприна старательно читали между строк.

    Кстати, стоит упомянуть и о дальнейшей судьбе жанра «русской журналистики». Впоследствии его с успехом переняли «черносотенные» издания, еще позже он прописался в эмигрантских газетах. В России всплеск его наблюдался в «перестройку», ныне жанр откочевал в Интернет, где стал достоянием графоманов.

    Речи о свободе под осетрину

    Тем временем либералы сподобились организоваться. Это произошло 2–4 августа 1903 года в швейцарском городе Шаффхау- зен, где был образован так называемый «Союз освобождения». Ядром новоиспеченной организации стала редакция журнала «Освобождение», выходившего за границей. Из известных людей в числе отцов — основателей имелись уже знакомые нам Шаховской, экс — марксисты Струве и Кускова. Кроме того, присутствовали и известные в будущем философы Бердяев, Булгаков, Вернадский, а также будущий председатель первого состава Временного правительства князь Львов.

    Программа предусматривала:

    — создание конституционной монархии; избирательные права;

    — право народностей на самоопределение;

    — принудительное отчуждение частновладельческих земель.

    То есть типичный либеральный букет. Кстати, последний, «аграрный» пункт был вызван отнюдь не заботой о народе. Три года спустя за это же выступал и Витте. Просто — напросто развитие капитализма и помещичье землевладение оказывались несовместимыми.

    К 1905 году отделения «Союза освобождения» имелись в 22 городах. Что касается тактики, тут вышло хуже. Было предложено только два метода борьбы за либеральные идеалы: проведение нелегальных земских съездов и проведение публичных массовых кампаний. Правда, до некоторого времени всё это так и осталось декларацией — ведь посадить могут… Так что деятельность «освобожденцев» сводилась к распространению упомянутого журнала. Разумеется, совсем не в тех масштабах, как «Искра». Протаскивали через границу пару — тройку номеров, давали почитать знакомым и очень гордились своим героизмом. А больше делать было и нечего. Именно в этом одна из причин сочувствия либералов эсеровскому терроризму. Они просто надеялись, что за них всё сделают другие. Власть, мол, испугается — и начнет реформы.

    Дело пошло только во второй половине 1904 года. Этому способствовали два обстоятельства. С одной стороны — уже упомянутое общественное возбуждение, вызванное неудачными действиями русских войск на фронте. С другой — после убийства Плеве пост министра МВД занял князь Петр Дмитриевич Святополк — Мирский.

    «Князь Святополк- Мирский по уму и по характеру совершенно не был пригоден к должности, на которую он был призван. Либерал по мышлению, он, вступив в половине сентября месяца в должность, изменил с высочайшего одобрения курс внутренней политики в сторону либерализма, заявив на всю Россию, что отныне таковая будет базироваться на доверии власти к обществу. Была объявлена политическая "весна"».

    А. Спиридович

    На самом-то деле генерал Спиридович несколько преувеличивает, что неудивительно — свои мемуары он писал уже в эмиграции, после всех революций. Началось всё так. 16 сентября 1904 года, при представлении ему чинов министерства, новый глава МВД произнёс речь, в которой обещал в основу своей деятельности положить «искренно благожелательное и искренно доверчивое отношение к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще».

    Собственно, ничего конкретного Святополк — Мирский не сказал. Обычные общие фразы, которые можно понимать как угодно. Вот либералы и поняли, как им угодно. С чего-то решили, что министр МВД обещает широкие реформы — и либеральную интеллигенцию пробило на составление петиций. Писали их все, кто мог. Содержание было примерно одинаковым: конституция + демократические свободы. Напомню, что именно «освобож- денцы» подбросили Гапону идею петиции. Не из каких-либо провокационных целей, а просто для интеллигентов поставить подпись под очередной петицией уже означало совершить большой гражданский поступок. То, что рабочие сделаны из другого теста, они просто не понимали.

    В разгар петиционной лихорадки на сцену выступил «Союз освобождения» с весьма необычной акцией.

    В Российской империи на любое публичное собрание требовалось разрешение полиции. Давались эти разрешения не слишком охотно. К тому же, на любом таком мероприятии мог присутствовать полицейский или жандармский офицер, который имел право закрыть собрание, едва только ему покажется, что ораторы говорят что-то не то.

    Но русские люди умеют выкручиваться. Был найден обходной путь. Сообразили, что не существует никаких ограничений на проведение банкетов.

    Банкеты в те времена играли огромную роль в жизни «общества». Многолюдные застольные посиделки проводили все, кто мог, и по любому поводу. На них не только выпивали и закусывали, но и говорили речи, причем не как-нибудь, с бокалом в руке, а всерьез. В любом приличном ресторане имелся банкетный зал, в котором, кроме всего прочего, стояла кафедра. Такая же, как в университетских аудиториях. И вот участники банкета по очереди вылезали на нее и толкали заранее приготовленные речи по бумажке. Честно говоря, я не очень понимаю, когда они успевали что-то съесть и выпить. Но успевали.

    Вот такие мероприятия и стали проводить с 20 ноября. Повод нашелся легко — двадцатилетие введения судебных уставов (я не знаю, что это такое, но какая разница).

    Итак, в банкетных залах собирались за накрытыми столами солидные господа и толкали речи о необходимости введения свобод и конституции. Принимали резолюции о проведении политических реформ. Всего прошло более 120 таких собраний в 34 городах.

    Революционеры, да и крайне правые тоже, изрядно поглумились над этой кампанией. Дескать, вот суть либералов — рассуждают о свободе под осетрину и заливного поросенка. Хотя меньшевики банкетную кампанию поддерживали. Крайне правых же более всего возмущало, что эти банкетные речи были совершенно определенно ориентированы на западные газеты. Либералы ведь были искренне убеждены, что «Запад нам поможет».

    Тем не менее, шум вышел изрядный. В некоторых городах банкеты пытались запретить, что уже вызывало откровенное веселье. Дескать, а свадьбы когда запретят?

    Но простой шумихой дело не ограничивалось. Банкеты проводились по корпоративному принципу, так что именно на них родилась идея создания профессиональных союзов, которые и стали вскоре возникать. Правда, к собственно синдикалистскому движению эти организации не имели никакого отношения. Они изначально создавались не для борьбы за права каких-либо категорий работников, а исключительно для политической борьбы. Да и за что могли еще бороться такие структуры, как Союз писателей и Союз адвокатов? За повышение гонораров? А такие, как Союз еврейского равноправия и Союз равноправности женщин?

    Забавно: те же люди, которые всячески пытались отвадить рабочее движение от политической борьбы, создавали как раз резко политизированные «профсоюзы».

    8–9 мая 1905 года на съезде в Москве был образован так называемый «Союз союзов». Впрочем, к нему примкнули и более серьезные организации: Союз инженеров и техников, Всероссийский союз железнодорожников, Союз рабочих печатного дела, Союз служащих правительственных учреждений, Союз учителей, Союз медицинского персонала, Союз конторщиков и бухгалтеров.

    Поскольку далеко не у всех собравшихся были либеральные взгляды, имелись там и левые, все сошлись на требовании Учредительного собрания. Именно с той поры это самое собрание стало «священной коровой» оппозиции.

    Между тем в стране поднималась волна забастовок, во главе многих из них уже вполне уверенно чувствовали себя ребята из РСДРП, в том числе и большевики, которые либералов терпеть не могли. Так что данные господа, в том числе и «Союз освобождения», не желавшие выпускать из рук такой инструмент воздействия, как назревающая всеобщая забастовка, тоже вспомнили о рабочих. К примеру, включили требование о 8–часовом рабочем дне.

    А процесс политизации либералов продолжался.

    «Московские новости:

    Третьего дня в думе происходило собрание гласных', организующихся в особую политическую партию. По своим политическим убеждениям эта группа близко подходит к земской конституционно — демократической партии, но, тем не менее, гласные думы не могут примкнуть к этой партии ввиду того, что в ее программе совершенно обходяться молчанием вопросы муниципальные и вопросы рабочего класса. Благодаря этим соображениям, гласные вынуждены объединиться в отдельную самостоятельную партию, которой присваивается название партия народной свободы».

    Газета «Новости дня»

    Речь идет о зарождении знаменитой партии кадетов, которая оформилась позже.

    Глава 14. Мятежный броненосец

    Ну вот мы и дошли до еще одного знакового события первой русской революции — восстания на броненосце «Потемкин». Сегодня его любят представлять упрощенно: дескать, дали матросам плохое мясо в борще, вот они и озверели.

    Да что ж это было?

    Для начала посмотрим факты, благо ход восстания известен чуть ли не по минутам — как из следственного дела, так и из многочисленных воспоминаний.

    «14 июня (1905 года. — Авт.) в 5 часов утра команду подняли на молитву. Затем после завтрака началась утренняя приборка, во время которой матросы увидели, что на привезенном мясе, подвешенном с левой стороны спардека, ползают черви. Они стали высказывать свое возмущение вахтенному начальнику прапорщику Н. Я. Ливинцеву. Коки на камбузе поддержали команду и отказались готовить борщ Н. Я. Ливинцев доложил об этом командиру.

    Е. Н. Голиков в сопровождении старшего судового врача, титулярного советника С. Г. Смирнова, поднялся на спардек. Врач осмотрел мясо и признал его годным. Тогда Е. Н. Голиков приказал матросам разойтись и распорядился поставить на спардеке дневального для записи всех недовольных. Затем он приказал промыть мясо в соленой воде, рассчитывая такой «дезинфекцией» успокоить матросов. Но когда кусок вынули из рассола, все с отвращением увидели, что мясо буквально кишит червями. Матросы разошлись, полные злобы. За обедом никто не притронулся к борщу. По просьбе команды кок И. Данилюк приготовил чай с хлебом. Матросы стали покупать продукты в судовой лавке.»

    Надо сказать, что такие случаи, как коллективный отказ от принятия пищи, был явлением не слишком редким как в армии, так и на флоте. Это являлось «проступком», то есть нарушением дисциплины, но не слишком уж большим. Обычно умные командиры старались такие вещи спустить на тормозах. К примеру, граф А. А. Игнатьев в своих знаменитых мемуарах приводит такой эпизод. Он, тогда офицер Лейб — гвардии Кавалергардского полка, в 1896 году прибыл с эскадроном своих кавалеристов в Москву на коронацию Николая И. Их разместили в каких-то московских казармах, где из-за местного разгильдяйства кавалергардам на обед дали некую несъедобную брандыхлытину. Гвардейцы, избалованные хорошей едой (а кормили их очень неплохо), отказались это есть. Так Игнатьев достал собственные сто рублей (хотя он был совсем не богатым человеком, эта сотня у него была единственной) и послал унтеров в лавку за хлебом и колбасой. Вопрос был снят.

    А что сделал командир броненосца «Потемкин» Голиков? «Тогда командир сказал, что прикажет запечатать бак с борщом и отправить к военному прокурору в Севастополь, но матросы, которые откажутся повиноваться, будут повешены. Затем он приказал не желающим бунтовать выйти из рядов к орудийной башне, однако, кроме кондукторов, никто не двинулся с места. Наступил решающий момент. социал-демократы, не желая раньше времени обострять конфликт и дать повод к выделению "зачинщиков" для расправы, первыми перешли к башне. За ними последовали и остальные матросы.

    Через минуту у правого борта оставалось не более 30 человек. Но тут выступил старший офицер И. И. Гиляровский. Вместе с прапорщиком Н. Я. Ливинцевым он остановил перебегавших матросов и приказал записать их фамилии, а остальным велел разойтись. Едва боцманмат В. И. Михайленко начал переписывать матросов, как из толпы у башни послышался крик: "Кто переписывает, тот будет висеть на рее сегодня с Голиковым!". И. И. Гиляровский приказал принести брезент, и матросы поняли, что готовится расстрел.

    Из группы обреченных раздались голоса: "Ваше высокоблагородие, не стреляйте, мы не бунтовщики!"»

    Б. Гаврилов, историк

    Возможно, капитан никого расстреливать и не собирался. Тем более, что по закону он мог отдать кого-то из матросов под суд, но не казнить своей властью. Попугать решил. И доигрался. Матрос А. Н. Матюшенко закричал: «Братцы, что они делают с нашими товарищами? Забирай винтовки и патроны! Бей их, хамов!» И рвануло. Вообще-то действия капитана мало понятны. Мелкое происшествие он сознательно раздувает до размеров бунта — и в самом деле получает бунт. Дело проясняется, если посмотреть, что творилось на Черноморском флоте.

    Закипевший котел

    Сначала о флоте вообще. В Российской империи это был элитный род войск. Достаточно сказать, что первое звание мичмана, которое гардемарин получал, выходя из Морского корпуса, по Табели о рангах было чином X класса и соответствовало армейскому поручику — то есть на два ранга выше, чем в армии (первый армейский чин, подпоручик, соответствовал XII классу). Попасть не дворянину в Морской корпус было практически невозможно. Так что публика на кораблях ходила специфическая.

    С матросами тоже было интересно. Их старались брать из рабочих. В 1905 году количество таких на Черноморском флоте составляло 30 % всех матросов. По сравнению с процентом рабочих к населению империи — это очень много. Причина тут проста — тогдашние корабли, в особенности броненосцы, были набиты сложными механизмами. Учить обслуживать эти механизмы «деревенского Ваню» — дело очень муторное и малоперспективное. Рабочие же уже по своей работе имели опыт общения с разными механизмами[61], зато у них была своеобразная психология. К этому времени забастовка уже являлась одной из любимых фабрично — заводских забав.

    Служба на кораблях была очень тяжелой, в том числе и в бытовом плане. Но дело не только и не столько в трудностях. Как уже говорилось, рабочие имели чувство собственного достоинства, а в России «нижний чин», в общем-то, считался не совсем человеком. Например, у входа в севастопольский городской парк висели таблички с надписями: «Собак не водить. Нижним чинам вход воспрещен»[62]. Кроме того, матросам было запрещено ходить по главным улицам — по Большой Морской и Екатеринославской, по Историческому и Приморскому бульварам.

    А вот такую вещь я уже вообще отказываюсь понимать: матросам было запрещено посещать места героической обороны Севастополя во время Крымской войны! Это ж какой дебил с адмиральскими орлами до такого додумался?! Читая подобное, начинаешь понимать, что при Сталине называлось «вредительством».

    Разумеется, революционеры такого не упустили. В одной из социал — демократических листовок говорится:

    «Но как вам не стыдно делать подобные распоряжения?.. За что же тогда наши деды и прадеды положили головы и орошали своею горячею кровью все здешние курганы, а нам теперь воспрещаете посещать эти места?.. Зачем же вы просили в 1903 году деньги у нижних чинов на сооружение памятников, а теперь не пускаете их в те места, где поставлены эти памятники?»

    А ведь в самом деле.

    В общем, обстановочка была той ещё. И, как и следовало ожидать, начались конфликты. В июле 1903 года случился бунт на учебном крейсере «Березань». Его участники потребовали улучшить питание, угрожая открыть кингстоны и потопить крейсер. Офицеры с большим трудом успокоили команду. И это была только видимая часть айсберга.

    19 января 1905 года командующему Черноморским флотом адмиралу Г. П. Чухнину был подан рапорт о политической неблагонадежности команд. Его резолюция гласила:

    «Вообще, я давно слышу о боязни начальствующих лиц своих же собственных команд, которую они и при мне не скрывают, почему прежде всего предлагаю, чтобы они проводили должное время среди своих подчиненных нижних чинов, следили бы за ними и водворяли бы воинскую дисциплину, чтобы не бояться нижних чинов».

    Заметим, этот рапорт подан до начала основных событий революции.

    Адмирал отреагировал с большим умом и сообразительностью. Он запретил матросам иметь любые книги. Лучший подарок революционерам сделать было трудно. Представьте, какой- нибудь агитатор говорит матросам:

    — А потому, ребята, вам книги запрещают, чтобы вы правды не узнали.

    И достает брошюру Ленина.

    Цусима все эти настроения подогрела. Реакция на нее среди матросов была куда сильнее, чем у гражданских. Выходило: эти офицеры, ко всему прочему, и воевать не умеют, они нас утопят.

    Кстати, какую-то более — менее внятную политико — воспитатель- ную работу на флоте начали проводить лишь через несколько лет, когда уже было поздно. А в 1905 году, видимо, полагали, что у матросов мозги под бескозырками отсутствуют. Хотя, скорее, они отсутствовали под иными адмиральскими фуражками.

    Тем временем на побережье снова пошли сплошной чередой стачки, которые устраивали те же самые рабочие, что и носили матросскую форму. К весне 1905 года бастовали рабочие Евпатории, Феодосии, Керчи, Николаева, Севастополя, Бердянска, Таганрога. Короче, атмосфера на берегу тоже накалялась. А матросов от берега отгородить невозможно.

    Разумеется, революционеры старались использовать сложившуюся ситуацию. Более всего это удалось социал — демократам. У эсеров дело не складывалось — подпольная работа в армии, а в особенности на флоте, требует упорства и терпения, каковыми качествами социалисты — революционеры не отличались. У эсдеков с этим обстояло лучше.

    Еще в начале 1904 года при Севастопольском комитете РСДРП был создан специальный Центральный флотский комитет («Централка»), в него вошел и один из будущих участников восстания на «Потемкине» — матрос Г. Н. Вакуленчук. Работа этой структуры имела некоторый успех.

    2 декабря 1904 года помощник начальника Таврического губернского жандармского управления ротмистр Н. А. Васильев в донесении сообщал: «За флотской группой идет наблюдение, пока не давшее результатов: партия эта крайне конспиративна, а наблюдение за ней с трудом возможно».

    Дело тут, конечно, не в эдакой неуловимости «красных» матросов. Работать на кораблях жандармам, по многим причинам, было сложно. А структур вроде особых отделов в царском флоте так и не создали до 1917 года. (В армии они появились лишь в начале Мировой войны).

    Нельзя сказать, что успехи революционеров были особо грандиозными. Так, на «Потемкине» на момент восстания из 788 матросов 30 считали себя социал — демократами, из них 13 — большевиками, в том числе и «комитетчик» Вакуленчук. Но Матюшенко, начавший восстание, являлся «революционером вообще», по психологии — скорее анархистом. То есть: «Бей их, гадов, а там поглядим».

    С апреля большевики начали готовить восстание на Черноморском флоте. Кстати, «Потемкину» в нем отводилась не самая главная роль. Тем не менее, кое — какие приготовления матросы сделали. К примеру, возле оружейной, где хранились винтовки, были припрятаны пожарные топоры — чтобы в случае чего не мучиться с выносом дверей, и так далее. На других кораблях тоже кое-что делали.

    Всё это отнюдь не значит, что восстание обязательно состоялось бы. Далеко не все члены «Централки» стремились к немедленным активным действиям. К тому же командование флотом тоже принимало меры. Оно пачками списывало на берег матросов, заподозренных в неблагонадежности. Да и, в конце концов, далеко не факт, что небольшое количество социал — демократов сумело бы поднять матросов в «час икс». Но. Разумеется, офицеры если не знали, то догадывались, что в матросских кубриках творится что-то не то. Причем у флотских офицеров интересоваться политикой традиционно было не принято — то есть они совершенно не представляли, что вообще происходит. Люди откровенно нервничали. Именно этим и объясняется, что капитан Голиков отреагировал так, как он и отреагировал.

    Итак, 13 мая броненосец и сопровождавшая его миноноска[63] № 267 прибыли для учебных стрельб к Тендровской косе, что примерно в 260 километрах от Севастополя и в 60 — от Одессы. В тот же день появилось и злополучное мясо. Оно было куплено в Одессе, куда за ним ходила миноноска, где находился ревизор[64] с «Потемкина» мичман А. Н. Макаров с командой матросов.

    А в городе творилось черт те что.

    Как раз 13 июня там началась всеобщая стачка. Волновалась и армия. 13 июня 400 солдат гарнизона собрались на митинг, на котором постановили не стрелять в народ и вообще помочь рабочим, если те выйдут на улицу.

    «Найти достаточное количество провизии в таких условиях оказалось нелегко. Матросы обошли весь город, но безрезультатно. Тогда они предложили мичману вернуться на Тендру и взять мясо из флотских холодильников. Однако ревизор приказал купить несвежее мясо в магазине Копылова. Его вполне устраивала цена, а плохому качеству он не придавал значения».

    Б. Гаврилов

    Сообщение о стачке добавило напряжения как среди матросов, так и среди офицерского состава. А на следующий лень случились уже описанные события.

    Итак, восстание началось. Моряки бросились на батарейную палубу и разобрали винтовки.

    «Но патронов не было. Несколько обойм, спрятанных заранее за иконой Николая Угодника, разобрали моментально. Тогда машинный ученик П. И. Глаголев взломал замок оружейного погреба, а подручный хозяина трюмных отсеков Я. Медведев вынес оттуда патроны».

    Б. Гаврилов

    Матросы довольно быстро овладели кораблем. В ходе восстания и сразу после него были убиты семь офицеров (из 27), в том числе — капитан и судовой врач. Последнему дорого обошлось его заключение о качестве мяса. Остальных арестовали. Потери среди матросов — четверо убитых (в том числе большевик Вакуленчук) и трое раненых.

    До кучи восставшие пальнули пару раз из мелкокалиберной пушки по миноноске — восстание началось и там. Надо сказать, что восстание на «Потемкине» поддержали не все. Активно участвовали примерно 300 матросов, против были около 60 человек плюс 10 кондукторов. Последние являлись сверхсрочниками, «полуофицерами», их всё на службе устраивало. 400 человек не занимали вообще никакой позиции.

    Матрос Л. И. Летучев, во время событий бывший «салагой», вспоминал:

    «Восстание на броненосце "Потемкин" застало меня врасплох, и оно поразило меня как громом, и я не знал, что делать, к какой из сторон присоединиться… Я не был против восстания и не был "за", потому что не понимал и не разбирался в нем.

    Я честно отбывал свой долг по службе, слушался новой власти, честно нес вахту в машинном отделении, ходил регулярно на митинги и собрания, слушал ораторов, меня интересовали горячие речи и призывы, но разобраться во всем этом я не мог… Окружающие меня старые матросы были поглощены революционными событиями, а такие, как я, новобранцы, сами ничего не понимали и нуждались в помощи и разъяснении».

    В командиры броненосца восставшие против воли назначили штурмана, прапорщика Д. П. Алексеева. Фактически же всем заправляла комиссия из 25 человек во главе с А. Н. Матюшенко.

    После чего встал вопрос: «А дальше-то что»? Мнения были разные. Но с одной стороны, в Одессе бунтовали народные массы, с другой — кораблям требовались уголь, вода и продовольствие.

    Он шел на Одессу, а вышел к Констанце

    А в Одессе царил полный бардак. По сравнению с этими событиями забастовка 1903 года была мелкими беспорядками. На этот раз бастовали все кто мог. Полиция и казаки оказались бессильными, войска митинговали в своих казармах и совершенно не рвались наводить порядок. Рабочие разгуливали по улицам с красными флагами, причем на этот раз лозунги были политическими: «Долой самодержавие!».

    Что касается руководства забастовкой, то с этим было вообще никак. Одесса и в 1903 году отличалась крайней пестротой политической палитры, а теперь стало еще веселее. К тому же местные жандармы, имея кое — какой опыт, ещё на ранней стадии развития событий подмели местное руководство РСДРП и социалистов — революционеров. Развитию забастовки это ничуть не помешало — но теперь никто не знал, что делать.

    Вот в такое интересное время, 15 мая 1905 года, на одесском рейде стали броненосец «Потемкин» и миноноска № 267. Арестованных офицеров отправили на берег, а потом задумались: что теперь делать? Наиболее последовательные революционеры выступали за то, чтобы высадить в город десант. Но далеко не все матросы горели желанием активно участвовать в революции. «Пассивные» являлись, в большинстве, «салагами». Пока они оставались на корабле, то находились под влиянием старослужащих, но была опасность, что стоит им оказаться на берегу, как многие попросту разбегутся.

    При виде броненосца народные массы стали стекаться в порт. Часть из них пришла по призыву экипажа «Потемкина» — грузить на корабль уголь, часть — помитинговать. Кто-то стремился, пользуясь случаем, пограбить портовые склады — а ведь среди них были и винные. Так что началась нормальная классовая борьба — грабежи вскоре переросли в пожары.

    Тем временем власти слегка пришли в себя и начали стягивать в Одессу войска из других мест. Солдаты окружили порт и открывали огонь, не особо разбираясь. В основном, пострадали те, кто пытался спастись от пожаров. По официальным данным администрации, в эти дни в городе от разных причин погибло 1260 человек. Рассеяв толпу, солдаты куда-то оттянулись.

    Повстанцы на броненосце продолжали занимать непонятную позицию. Они отправились к городскому начальству — сообщить, что намерены похоронить Вакуленчука. Те ничего возразить не могли. У броненосца имелось четыре 305–мм, шестнадцать 152–мм, четырнадцать 75–мм, два 63–мм, шесть 47–мм и два 37–мм орудия. Особенно впечатляют четыре орудия главного калибра — снаряд из такой пушки напрочь сносит многоэтажный кирпичный дом. Поскольку корабль шел на стрельбы, с боеприпасами у него было всё хорошо. Так что похороны разрешили. Для церемонии было выделено 15 матросов, по пути на кладбище к ним присоединилась толпа в 15 тысяч человек.

    Но тут начались проблемы. Несколько матросов, которых послали за мясом на городские бойни, были арестованы полицией. И тогда революционеры на «Потемкине» решили немного пострелять.

    «От команды броненосца "Князь Потемкин — Таврический".

    Просим немедленно всех казаков и армию положить оружие и соединиться всем под одну крышу на борьбу за свободу; пришел последний час нашего страдания, — долой самодержавие!

    У нас уже свобода, мы уже действуем самостоятельно, без начальства. Начальство истреблено. Если будет сопротивление против нас, просим мирных жителей выбраться из города. По сопротивлению город будет разрушен».

    Впрочем, не все потемкинцы поддерживали такие развеселые действия. В итоге нашли компромиссный вариант: броненосец выпустил несколько снарядов из 152–миллиметровок. Именно тогда над кораблем был поднят красный флаг. Снаряды произвели впечатление, но всё же это был не обстрел орудиями главного калибра.

    Впрочем, этого хватило, чтобы арестованных выпустили. Более никаких активных действий против города восставшие не предпринимали. Им стало не до этого.

    17 июня из Севастополя подошла эскадра в составе броненосцев «Три Святителя», «Георгий Победоносец», «Двенадцать Апостолов», минного крейсера «Казарский» и миноносок за номерами 255,258,272 и 273. Задача у эскадры была простой: либо принудить «Потемкин» сдаться, либо пустить его на дно. Силы были явно неравны, особенно если учесть, что на мятежном крейсере не имелось офицеров. А артиллерийская стрельба на море — искусство, требующее очень серьезной квалификации.

    И тут случился эпизод, вошедший в историю под названием «немой бой». «Потемкин» прошел сквозь строй судов, блокирующих выход в море — по нему не было сделано ни одного выстрела. Броненосец тоже не стрелял. Потом таким же манером он вернулся обратно. На этот раз к «Потемкину» присоединился броненосец «Георгий Победоносец», который тоже встал на рейде — правда, команда последнего вскоре передумала бунтовать и предпочла занять нейтральную позицию. Что касается остальной эскадры, то она на полном ходу ринулась обратно в Севастополь, пока ещё кто- нибудь не взбунтовался. И не зря. 19 июня случилось восстание на учебном судне «Прут» — правда, без особых последствий.

    Недаром и. о. прокурора симферопольского окружного суда В. В. Новицкий 1 июля писал прокурору одесской судебной палаты А. И. Поллану:

    «Черноморский флот в настоящем его составе представляет грустное зрелище: высшее начальство растерялось и буквально не знает, что делать, младшие офицеры бранят начальство и всю вину за происшедшее сваливают на него, матросы сознают, что они господа положения, что их боятся, и ведут себя вызывающе. Одним словом, полное разложение флота, чреватое в будущем грозными событиями».

    Что же касается «Потемкина», то на нем возобладали умеренные настроения. Броненосец под Андреевским флагом (заметим — не под красным) ушел в румынский порт Констанцу для того, чтобы попробовать достать уголь и продовольствие. Не получив, сходил за этим же в Феодосию. Там он загрузился, но никаких попыток совершить какие-то резкие действия команда уже не предпринимала. Революционный порыв большинства матросов иссяк. 25 июня крейсер снова пришел в Констанцу, где матросы сдались румынским властям.

    Миноноска № 267 вернулась из Констанцы в Россию. «Потемкин» румыны вернули России (правда, в несколько «раскулаченном» виде), а вот матросов не выдали. Судьбы у них сложились по — разному. С лидером мятежников, А. М. Матюшенко, мы еще встретимся.

    Восстание «Потемкина» изрядно радикализировало обстановку в стране — ведь стало казаться: уже шатается армия. Что, как вскоре выяснилось, было не совсем так.

    В дальнейшем произошли еще несколько военных восстаний. 14 ноября — на крейсере «Очаков» под командованием лейтенанта П. П. Шмидта; два раза в Кронштадте — в октябре 1905–го и в июле 1906 года; в Свеаборге (Финляндия) — также в июле 1906 года. Заметим — во всех случаях бунтовали матросы. Как и впоследствии — в 1917–м.

    Глава 15. Прилив

    Итак, с мая 1905 года лозунг «Долой самодержавие!» стал общим местом. Заметим, лозунг хитрый — ведь под ним можно понимать как полную ликвидацию монархии, так и введение конституции (конституционная монархия — это уже не самодержавие). Так что он устраивал всех. Единства между разными антиправительственными силами не было — но они двигались в одном направлении.

    Развлечения товарища Красина

    «Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора. Это — одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения, при известном состоянии войска и при известных условиях. Но суть дела именно в том, что террор выдвигается в настоящее время отнюдь не как одна из операций действующей армии, тесно связанная и сообразованная со всей системой борьбы, а как самостоятельное и независимое от всякой армии средство единичного нападения. Да при отсутствии центральной и слабости местных революционных организаций террор и не может быть ничем иным».

    Ленин, «Искра», № 4, 1901 год

    К середине 1905 года РСДРП находилась в своеобразном положении. Она вроде бы раскололась на две фракции. Меныиевики даже на проходивший в апреле III съезд не поехали, а провели в Швейцарии собственную конференцию.

    Но на самом-то деле всё было несколько сложнее. Отчаянная грызня между большевиками и меньшевиками шла, в основном, в эмигрантской среде. За границей эти вопросы казались очень важными. А вот тем, кто находился в России, так не казалось. Поэтому некоторые региональные организации РСДРП так и остались едиными. В других случаях хотя и образовывались две структуры — большевистская и меньшевистская — работали всё равно вместе.

    К этому времени РСДРП приняла решение о подготовке вооруженного восстания. А как социал-демократы его представляли?

    Большинство видело это дело так: начинается всеобщая забастовка, которая перерастает в восстание. К этому были некоторые основания. Казалось бы, в той же Одессе в мае не хватало только организующей и направляющей силы для перехода на новый уровень.

    Но существовали и те, кто придерживался более интересной точки зрения. К ним относится уже знакомый нам Леонид Красин. Кстати, в вопросе об отношениях большевиков и меньшевиков он являлся принципиальным противником разборок между фракциями, хотя в общем и целом разделял точку зрения большевиков. Но Красин был прежде всего практиком, который находился не за границей, а в Петербурге и полагал, что спорить просто не время.

    С начала 1905 года товарищ Красин возглавлял весьма любопытную структуру — Боевую техническую группу (БТГ) при Петербургском комитете РСДРП. В ее задачи сперва входило издание партийной литературы, а потом подготовка вооруженного восстания.

    Красин имел уникальный для революционной среды опыт — он руководил строительством нескольких электростанций и по этой причине в «революционный синдикализм» и прочее «творчество масс» верил слабо. Как-то это выглядело ненадежно. Как нормальный технократ, он полагался на организацию и планирование действий. Поэтому с его точки зрения для успеха вооруженного восстания было необходимо:

    — наличие хорошо вооруженных, обученных и дисциплинированных боевых групп;

    — запасы оружия, которое можно раздать в «час икс»;

    _четкий план, по которому эти группы будут действовать.

    Предполагалось, что когда обстановка созреет, эти самые группы начнут — и станут центрами притяжения, вокруг которых будут собираться восставшие рабочие.

    Армию Красин в расчет не принимал. Он полагал, что солдаты перейдут на сторону восставших, когда увидят, что те побеждают. Теперь-то понятно, что тут он несколько ошибался — но опыт «Потемкина», казалось бы, подтверждал такую точку зрения.

    Красин и стал действовать в соответствии со своими взглядами на тактику борьбы за народное дело. Уже в начале 1905 года БТГ направила в Македонию М. Н. Скосаревского (партийная кличка «Омега»), химика по образованию. Данный товарищ должен был получить консультацию у известного анархиста Наума Тюфекчиева, который являлся признанным специалистом по изготовлению бомб, известных как «македонки». Эсеры использовали для терактов взрывные изделия, которые можно кинуть под карету или в окно дома, но для уличного боя они решительно не годились. А «македонки» имели чугунный корпус и в первом приближении напоминали современные гранаты.

    Скосаревский поручение выполнил. Он вернулся в Петербург с необходимыми светокопиями, таблицами, графиками и инст- рукциямй по изготовлению «македонок». Их стали производить в мастерской игрушек в деревне Коломяги (сейчас эта деревня находится в черте Петербурга). Ребята трудились несколько месяцев и благополучно закрыли «фирму», когда заметили слежку.

    «Однако Красин не был удовлетворен, пытаясь еще больше улучшить этот вид гранаты. В качестве корпусов для бомб он стал использовать подходящую по форме и размеру чугунную оболочку электрического кабеля. В своих лабораториях химики БТГ разработали надежные запалы, по мнению Красина, ничуть не уступавшие заводским образцам».

    Тимоти О'Коннор, историк

    В июне БТГ разделилась на два отдела — «химический», занятый изготовлением всяких взрывающихся штучек, и технический, который ведал доставкой, транспортировкой и хранением оружия. Одновременно подбирали людей в дружины и по мере сил пытались их обучать. «Химики» не только закупали динамит, где могли, но и стали производить его сами.

    «Химики БТГ — Скосаревский, Л. Н. Пескова («Альфа»), профессор М. М. Тихвинский («Эллипс») — выполняли ее заказы, как правило, в государственных лабораториях, где они постоянно работали, правда, порой на подпольном оборудовании, установленном революционерами. Заботясь об их безопасности, Красин запретил им участвовать в каких-либо партийных мероприятиях, изолировав их от других социал — демократов. Впоследствии именно благодаря таким мерам предосторожности химики избежали ареста».

    Тимоти О'Коннор

    «Технари» тоже не скучали. Оружие добывали разными способами. Прежде всего, конечно, ввозили из-за рубежа. Основным был «северный» маршрут — через Финляндию. Тащили как пистолеты (в том числе и знаменитые по Гражданской войне «Маузеры» С-96), так и винтовки. Впрочем, иногда оружие покупали на месте, а иногда просто воровали. В июле боевики Красина сперли из одной воинской части даже орудие. Шуму было.

    Красин занимался и техническим творчеством. К примеру, он разработал укороченный вариант винтовки Браунинга, более пригодный для уличных боев (по сути, не менее знаменитый впоследствии обрез).

    Во время этого увлекательного процесса он вляпался в дурно пахнущую историю. Речь идет о знаменитом пароходе «Джон Крафтон». Суть ее вот в чем. В августе 1905 года финский социалист Конни Зиллиакус попытался переправить морем в Россию для революционеров большую партию взрывчатки и оружия. По некоторым сведениям (впрочем, до конца не подтвержденным), деньги на это дала японская разведка. Арсенал предполагалось разделить между всеми революционными группами. Кстати, за границей к этому делу приложил руку Георгий Гапон. Имел отношение к операции и Азеф — так что охранка с самого начала держала всё под контролем.

    Итак, на пароход было погружено 15,5 тысяч единиц огнестрельного оружия, 2,5 миллиона патронов и большое количество взрывчатки. До цели «Джон Крафтон» не дошел — 7 сентября он сел на скалы в Ботническом заливе, а затем затонул. Историки до сих пор спорят, являлось ли кораблекрушение случайностью или люди из охранки подсуетились. Дело в том, что из-за интриг различных революционных групп была неясна конечная точка маршрута. Так, Красин прилагал много усилий, дабы пароход отправился не к побережью Финляндии, а к эстонскому берегу, где предполагал всё добро загрести себе. Возможно, люди из российских спецслужб и сделали так, чтобы оружие в Россию уж точно не попало.

    Развлекался Красин и грабежом, который тогда для красоты назывался экспроприацией. Так, его ребята грабанули петербургское отделение Волжско — Камского банка. В общем, товарищ не скучал и другим скучать не давал.

    К счастью как для питерских рабочих, так и для города, вся эта система так и осталась незапущенной. Дело ведь в чем? Столица была буквально набита гвардейскими частями, которые, как оказалось, не испытывали ни малейшей симпатии к революционерам, так что мало бы никому не показалось. А вот Ленин явно сделал кое — какие выводы — и успешно применил их в 1917 году. А в 1905–м главные проблемы накатили на правительство с другой стороны.

    Самый мощный довод пролетариата

    Что такое всеобщая национальная забастовка? Она не означает, что бросают работу абсолютно все, такого быть не может. Но при данном мероприятии забастовавших предприятий хватает, чтобы парализовать экономическую жизнь в стране.

    Явление это чрезвычайно редкое. Разнообразных восстаний в XX веке произошло в мире множество. А всеобщие общенациональные забастовки можно пересчитать по пальцам одной руки. Слишком уж разные у людей интересы, слишком уж трудно их одновременно вместе поднять. В России это случилось, причем случилось стихийно. Для сравнения: в мае 1968 года всеобщая забастовка разразилась во Франции. Но там-то существовали мощнейшие профсоюзы, имевшие многолетний опыт трудовых конфликтов. В России 1905 года ничего этого не было. Профсоюзы только — только начали создаваться, а это куда более сложные структуры, нежели политические партии. Да и партии были те ещё.

    Считается, что всеобщую забастовку 5 октября объявил «Союз союзов» — но на самом-то деле он мог объявлять что угодно. Не та это была структура, чтобы на что-то серьезно влиять. Просто количество переросло в качество. Забастовки по всей Руси великой шли еще с мая практически непрерывно, став уже привычным фоном.

    Вот сообщения газет:

    «Русское слово»:

    «ИВАНОВО — ВОЗНЕСЕНСК, 17 мая. Город продолжает переживать всеобщую забастовку в полном смысле слова. Оставили работу не только все фабричные, — более 30–ти тысяч, — но также сапожники, портные, кузнецы, модистки, огородники. По требованию рабочих закрыты винные лавки. Забастовка пока протекает при замечательном соблюдении порядка».

    «Новое время»:

    «ТЮМЕНЬ, 31 мая. 30 мая собрание заводчиков удовлетворило требования рабочих; дан 9–ти часовой рабочий день, увеличен на 25 % заработок, установлен праздничный отдых и медицинская помощь; заводы не работают, грузчики не грузят.

    Московская жизнь. Вчера забастовка городских конок продолжалась. Благодаря принятым городской управой мерам, уда лось с 12–ти часов пустить несколько вагонов из Покровского парка по линиям Покровской, Рогожской и Семеновской; здесь вместо кондукторов поставлены артельщики[65] из Новогостинодворской артели. Миусский парк продолжал бастовать».

    Дело отнюдь не всегда проходило мирно. Рабочие были озлоблены, да и эсеры никуда не делись. Наоборот, к этому времени террором среди них стали заниматься все, кто только мог. Вот сообщения «Русского слова» за один день:

    «РИГА, 3 мая. Вчера около 10 часов вечера, у входа в театр «Варьете Аполло» в полицейский наряд из околоточного и двух городовых, проезжавших вскачь на пароконном извозчике, брошена бомба, взрывом которой околоточному раздробило ногу, а городового смертельно поранило.

    ТВЕРЬ, 3 мая. Попытка манифестантов пройти с красным флагом к городу была преграждена войсками без выстрелов. Манифестанты стали расходиться. Город охранялся разъездом драгун. На фабриках размещены войска.

    КОСТРОМА, 3 мая. Вчера вечером на городском бульваре толпа молодежи разных училищ и званий произвела манифестацию, бросала прокламации и направилась на Русину улицу, где была остановлена полицейскими, обнажившими шашки. Пострадало несколько человек молодежи. Убитых не было.

    УФА, 3 мая. Сегодня в городском саду во время антракта спектакля тяжело ранен несколькими пулями из револьвера губернатор генерал — майор Соколовский. Злоумышленник скрылся. Находясь почти в безнадежном состоянии, генерал при полной памяти, не теряет присутствия духа».

    А к этому подверстывались еще и погромы, но о них будет отдельный рассказ. Вот такая была в стране обстановочка. Причем напомню, что выступления рабочих в 1905 году носили совсем иной характер, нежели раньше. В прошлые годы красные флаги забастовщики не особенно любили, а уж тем более избегали радикальных лозунгов. А теперь — со всем нашим удовольствием! К этому времени предприниматели стали куда покладистее и гораздо чаще шли на уступки — тем более, что террор стал касаться их непосредственно.

    «Новости дня»:

    «ЕКАТЕРИНОСЛАВ, 4 октября убит в своей квартире директор машиностроительного завода Макс Гофман. Убийца не разыскан. Орудие убийства — разрывной снаряд».

    То есть директора успокоили бомбой.

    Однако мелкие экономические уступки уже не снимали напряжения. Скорее, даже наоборот — рабочие вошли во вкус. 77 % бастующих вели борьбу под политическими лозунгами, главным из которых был: «Долой самодержавие!».

    Но всё это оказалось так, разминкой. По — настоящему дела закрутились в октябре, когда забастовка стала всеобщей. Как уже говорилось, никто ею не руководил. Точнее, «Союз союзов» полагал, что он рулит — но на самом-то деле среди рабочих лидеров отметились и социал-демократы, и эсеры. А ведь две эти революционные партии, в отличие от либералов, держали курс на вооруженное восстание. Но идейные разногласия никого особо не интересовали, тем более что либералы поневоле вынуждены были взять на вооружение левые лозунги. Так что все кричали: «Вперед, ребята»!

    Бывают времена, о которых лучше всего говорят новостные колонки газет.

    «Биржевые ведомости»:

    «1 октября. По распоряжению административной власти сегодня в Орехово — Зуево отправлены две сотни казаков. Как говорят, в Орехове — Зуеве началась общая забастовка. Ходят упорные слухи, что там же вспыхнули беспорядки.

    К событиям в Москве.

    В течение сегодняшнего дня беспорядки главным образом носили разрозненный характер: в различных местах собирались небольшие группы в 30–40 человек, которые разгонялись местными полицейскими нарядами. Наиболее серьезным столкновением, потребовавшим вмешательства войск, явилась встреча демонстрировавшей толпы с полицией на Воздвиженке. Здесь произошла усиленная перестрелка, во время которой были ранены два казака. Из толпы ранено несколько человек, но число их не зарегистрировано, так как большинство раненых было увезено по домам.

    Во всех типографиях по — прежнему забастовка; производятся только частные работы в типографии Левенсона в отделении театральных афиш. Работают исключительно женщины под охраной роты солдат».

    «Русское слово»:

    «ХАРЬКОВ, 10 октября. Сегодня с утра началась всеобщая забастовка на местных дорогах. Движение поездов приостановлено. Занятия во всех конторах приостановлены. На улицах толпа останавливает конки и экипажи. Везде войска.

    МОСКВА. Вчера с утра забастовали служащие водопровода. Москва осталась без питьевой воды.

    В отдельных конно — железнодорожных парках появились толпы забастовщиков, которые начали выпрягать лошадей из всех вагонов, где кучера стали на работы. Сопротивления оказано не было, и из парка ни один вагон не вышел на линию».

    «Новости дня»:

    «Вчера, по случаю прекращения работы на электрической станции, почти все московские клубы и собрания были открыты, но освещались керосиновыми лампами и свечами. Электричество продолжало гореть лишь в Английском клубе, где имеется своя машина».

    Из приведенных цитат видно, что такое всеобщая забастовка. Нет ни электричества, ни воды. Но особенностью октябрьской забастовки было то, что работу бросали не только рабочие.

    «Новости дня»:

    «Вчера вечером группа бастующих фармацевтов в 50 чел. обходила все аптеки и принуждала прекратить работу. Из всех аптек фармацевты ушли. Остались только хозяева; публике отказывают в лекарстве; некоторые аптеки совсем закрылись[66]».

    «Русское слово»:

    «КУРСК, 12 октября. Все учебные заведения прекратили занятия. Забастовали управы: губернская, уездная и городская. Вследствие отсутствия железнодорожного сообщения и газет, распространяются самые чудовищные слухи.

    МОСКВА. Вчера за несколько часов до начала скачек, забастовали так называемые "конюшенные мальчики", конюхи и другая конюшенная прислуга. Все они предъявили требования об улучшении своего материального положения.

    Навстречу желаниям конюшенной прислуги первым пошел гр. Рибопьер, который немедленно удовлетворил предъявленные требования, а затем пошли на уступки и остальные владельцы лошадей и их доверенные, и дело скоро уладилось».

    Но самым страшным было то, что встала железная дорога.

    «Новости дня»:

    «Забастовка на Курской железной дороге застала группу московских общественных деятелей в Подольске, где происходило совещание по поводу избирательной кампании. Обратно в Москву пришлось ехать на телегах, в которых в летнее время перевозят ягоды. За каждую подводу платили 15 рублей».

    «Биржевые ведомости»:

    «Забастовала все время работавшая Николаевская[67] железная дорога. Министр путей сообщения кн. Хилков и начальник главного управления железных дорог, инженер Шауфс, лишены возможности выехать из Москвы».

    «Русское слово»:

    «На московско-брестской, рязанско-уральской, киево-воронежской и московско-ярославской забастовки продолжаются.

    ТУЛА, 11 октября. Некоторые пассажиры скорого поезда, застрявшие на станции «Тула», отправились в Москву на лошадях, согласившись уплатить по 100 рублей и дороже за тройку».

    «Новости дня»:

    «Николаевский вокзал охраняется войсками. Утром из Петербурга прибыл в Москву пассажирский поезд № 13–й, затем из Лихославля пассажирский поезд № 31 — й, застрявшие в пути. Скорый и курьерский поезда, дойдя до ст. «Тверь», были возвращены обратно в Петербург.»

    Разумеется, не обходилось и без разных веселых историй.

    «Русское слово»:

    «АСТРАХАНЬ, 11 октября. Сегодня прекратили занятия ученики старших классов гимназии, реального училища и семинарии, предъявив требование об уничтожении кондуитных списков', внеклассного надзора и обязательного посещения гимназической церкви.

    САНКТ — ПЕТЕРБУРГ. На Васильевском острове была произведена грандиозная женская демонстрация. Жены и родственницы бастующих рабочих потребовали на время забастовки закрытия всех трактиров с крепкими напитками, винных лавок и пивных. Требование было мотивировано, во — первых, необходимостью устранить всякий соблазн для забастовщиков и, во — вторых, стремлением парализовать возможные слухи и сплетни о том, что бастующие пьянствуют. Демонстрация женщин имела успех: все заведения, торгующие крепкими напитками, были заперты».

    Всеобщая забастовка продолжалась до двадцатых чисел октября, потом число стачек снизилось до прежнего уровня.

    Экономические результаты такие: 30 % рабочих добились удовлетворения своих требований, около 60 % закончили борьбу компромиссом. А вот политические.

    «Царь раздобрился, издал манифест»

    Но что же в этой ситуации делали власти? Некоторое время все шло как раньше. Демонстрации рабочих и студентов разгонялись, активистов революционных партий успешно отлавливали. Но пользы от этого было немного. А уж с главной опасностью, с забастовками, бороться вообще никак не получалось. Раньше особо активных рабочих высылали в глубинку — теперь высылать оказалось просто некуда, да и сил не хватало. Этим и объясняется необычная для России уступчивость предпринимателей. Как мы помним, раньше они чувствовали за спиной всю мощь государства, а теперь оказались предоставлены сами себе…

    Это имело очень серьезные последствия. До господ капиталистов дошло, что власть неспособна защитить их интересы. Значит — нужно действовать самим.

    Первая попытка что-то реально изменить состоялась в августе. 6 августа 1905 года был издан Манифест о созыве представительного органа — Государственной думы, которая получила название «булыгинской», по имени тогдашнего министра МВД А. Г. Булыгина (назначенного в январе 1905 года взамен Святополк — Мирского, который просидел на этом посту несколько месяцев — как видим, люди во главе МВД не засиживались).

    Подробно говорить об этом проекте нет смысла, так как он являлся мертворожденным. Булыгинская Дума предполагалась чисто совещательным органом, к тому же количество людей, имеющих избирательные права, было крайне ограничено. Рабочие таких прав не имели вообще. Да и система выборов оказалась очень заковыристая. Для крестьян, к примеру, они были четырехступенчатыми!

    Разумеется, рабочим, в общем-то, плевать на демократию. Их бы вполне устроило нормальное рабочее законодательство, введенное Указом царя — батюшки. Но. Что говорили агитаторы — как революционные, так и либеральные? «Вот видите, братцы, царь вас снова обманывает. Вам-то ничего от этой Думы не светит».

    И ведь они были правы. Так что ничего хорошего из булыгинского проекта не вышло. Вообще-то Николай II осенью 1905 года вел себя не как «хозяин земли русской». Он стал подумывать о том, чтобы просто — на- просто драпануть. Император переместился из Царского Села в Петергоф, где его яхта «Штандарт» постоянно стояла под парами.

    Правда, от этой затеи его коллективными усилиями отговорили. Вот как полковник А. В. Герасимов, на тот момент начальник петербургского охранного отделения, описывает свое участие в этом деле.

    «Я высказался решительно против отъезда царя, решивши, что если царь уедет, то с династией в России навсегда покончено. Не будет центра, вокруг которого могли бы объединиться силы порядка, и революционные волны захлестнут столицу, а вместе с ней и всю Россию. Как ни тревожно положение, надо оставаться. Если царь уедет, он уже не сможет вернуться».

    И ведь Герасимов был полностью прав. Драпани Николай из России — в стране началась бы даже не гражданская война, а вообще черт знает что. Хотя бы потому, что к разнообразным плохо организованным революционерам и оппозиционерам наверняка добавились бы попытки монархистов посадить на трон другого царя. А западные разведки помогли бы всем.

    Несколько утрируя ситуацию: представьте — ребята товарища Красина в союзе с эсерами поднимают в Петербурге восстание, к ним присоединяются кронштадтские матросы и кое-кто из армейских частей. Между тем половина гвардии — за Николая II, половина — за великого князя Николая Николаевича… Весело бы поразвлеклись.

    К счастью, такого не произошло, хотя получилось тоже не лучшим образом. Настал час Витте. Именно он являлся автором знаменитого Манифеста 17 октября. Вот этот документ полностью.

    Высочайший манифест

    «Божьей милостию, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая.

    Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная Его печаль. От волнений ныне возникших может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей.

    Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга. Мы, для успешнейшего выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего правительства.

    На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли.

    1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

    2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в меру возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

    3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

    Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

    День в Петергофе в 17 день октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое Царствования же Нашего одиннадцатое.

    На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

    «НИКОЛАЙ».

    На подлинном Его Императорскому Величеству, в Петергоф, в 17 день октября 1905 года, благоугодно было Собственноручно начертать: "Принять к руководству"».

    О Государственной думе и о том, что из этой затеи вышло, рассказ будет дальше. Но и в смысле «выпуска пара» получилось не очень. Да, либералы отказались от лозунгов свержения самодержавия. Всеобщая забастовка пошла на спад — либералы стали готовиться к выборам в Думу. Но даже они воспринимали Манифест как первый «этап большого пути», рассчитывая дожать правительство до любимой ими конституции уже легальными методами. А вот ни рабочим, ни крестьянам Манифест не дал ровным счетом ничего. Для рабочего же движения все демократические свободы являлись лишь средством. Понятно, что легальная газета лучше, чем нелегальная, да и собираться удобнее не в лесу, а как нормальные люди — в каком-нибудь зале. И если служащие, чьи профсоюзы преследовали чисто политические цели, прекратили забастовки, то вновь созданные реальные рабочие организации продолжали давить на предпринимателей.

    «Изданный под влиянием народных волнений Манифест 30 октября,[68] давший России конституцию, ударил, словно хмель, в головы людям и, вместо успокоения, вызвал волнения на почве непонимания сущности реформы или стремления сейчас же явочным порядком осуществить все свободы и «народовластие». Эти сумбурные настроения в значительной мере подогревались широкой пропагандой социалистических партий»

    Генерал А. И. Деникин

    Что касается крайне левых, ими Манифест был расценен как слабость власти. Значит «еще немного, еще чуть — чуть» — и будет «власть трудящихся». Тем более, что эсеры, как мы увидим дальше, уже не могли остановить своих людей. Их боевики просто-напросто не подчинялись руководству. Да и эсдеки опасались остаться на обочине.

    Глава 16. Логика революции

    Революционеры и аферисты

    С октября 1905 года в некоторых городах стали создаваться Советы рабочих депутатов. Они образовывались на голой нагло сти, явочным порядком — благо власти находились в полной растерянности.

    «Неудачный состав военных и гражданских администраторов, не обладавших ни твердостью характера, ни инициативой, и с такой легкостью сдававших свои позиции, усугублялся тем обстоятельством, что, воспитанные всей своей жизнью в исконных традициях самодержавного режима, многие начальники были оглушены свалившимся им на головы Манифестом, устанавливающим новые формы государственного строя, в которых они поначалу не разобрались».

    А. И. Деникин

    Новые правила игры были просто — напросто не определены — и каждый их понимал так, как хотел. Первым был создан Петербургский совет рабочих депутатов. Он возник 13 октября, то есть еще до опубликования Манифеста. В воззвании, принятом на первом заседании, говорится:

    «В ближайшие дни в России совершатся решительные события. Они определят на долгие годы судьбу рабочего класса. Мы должны встретить эти события в полной готовности, объединенные нашим общим Советом»

    Точное название этой структуры: ««Общегородской Совет Рабочих Депутатов гор. Петербурга». Предполагалось, что в нее должен входить один депутат от 500 рабочих, хотя на самом деле эти нормы были достаточно условны. Всего же в Совете состояло 562 депутата от 147 предприятий, 34 мастерских и 16 профсоюзов. Очень интересна их профессиональная принадлежность: 351 — металлисты, 57 — текстильщики, 32 — печатники. То есть большинство являлись представителями квалифицированных и высокооплачиваемых рабочих профессий.

    Политические пристрастия распределялись так: 65 % социал-демократов, 13 % эсеров, 22 % беспартийных. Между эсдеками не существовало единства. Причем разница взглядов не определялась приверженностью к теориям эмигрантских кланов большевиков и меньшевиков — различие заключалось в степени радикализма. Например, к числу «ультра» принадлежал меньшевик.

    Троцкий, который в 1902 бежал из сибирской ссылки. Крайне левые эсдеки с примкнувшими к ним эсерами откровенно тянули на вооруженное восстание. Более умеренные полагали: ребята, а может, не стоит торопиться?

    Ввиду разброса взглядов председателем Совета стала компромиссная фигура — беспартийный Г. С. Хрусталёв — Носарь.

    Кроме уже упомянутого Троцкого в Совет входил и Красин. Последний рассматривал эту структуру как штаб будущего восстания. Однако имелся возле Совета гораздо более веселый товарищ. Речь идет об Александре Львовиче Парвусе (Израиле Лазаревиче Гельфанде).

    Личность эта очень колоритная. Например, он почему-то считается агентом сионизма. Хотя на самом-то деле Парвус скорее всего являлся типичным авантюристом, который, как было принято среди таких персонажей, сотрудничал со всеми разведками, которые ему попадались на пути. Он, безусловно, был проходимцем — но очень талантливым проходимцем.

    По происхождению Парвус — сын еврея — ремесленника. Сначала он жил в местечке Березино, потом переехал в Одессу — маму, где связался с революционными кружками. В 1885 году отбыл учиться в Цюрих и даже получил степень доктора[69] философии. Одновременно он болтался между разными социал — демократи- ческими организациями, как русскими, так и европейскими, причем оказался на крайне левом фланге. Парвус много сделал для «Искры». Собственно, первоначально именно в его квартире в Цюрихе располагалась редакция газеты. При этом он, по свидетельству Троцкого, «был одержим совершенно неожиданной, казалось бы, мечтой разбогатеть», что вообще-то революционерам было несвойственно.

    Главной и весьма сомнительной заслугой Парвуса являлась идея «перманентной революции». Да — да! Ее разработал не Троцкий, а именно Парвус. Другое дело, что Лев Давыдович, являясь блестящим журналистом — популяризатором, за эту идею ухватился и нес ее как знамя всю свою жизнь.

    Так вот, в конце октября Парвус нелегально прибыл в Россию. Формально в Совет он не входил, но развернул бурную деятельность, во многом определяя действия этой структуры. И причина тут не в каких-то «масонских связях», а прежде всего в том, что Парвус очень быстро сориентировался на местности.

    Ярким примером может стать его издательская деятельность. К этому времени большевики уже легально издавали газету «Новая жизнь». Примечательно, что редактором был поэт и теоретик символизма (!) М. Н. Минский, издательницей — жена Максима Горького актриса М. Ф. Андреева. Газета имела тираж 80 тысяч экземпляров.

    Парвус большевиков переплюнул на раз. Совместно с Троцким он арендовал небольшую «Русскую газету» и, по словам биографа Троцкого И. Дейчера, «превратил ее в популярный орган воинствующего социализма». Эффект был сильным. За несколько дней тираж газеты скаканул с 30 тысяч до 100, а вскоре и вовсе вырос до полумиллиона. Могли бы и больше, но техника не справлялась с удовлетворением потребностей читателей.

    Секрет был прост. «Русская газета» являлась типичной, как тогда говорили, «газетой — копейкой» — то есть изданием, журналисты которого умели писать для массового читателя. Парвус добавил революционных идей, и акулы пера стали выдавать на — гора доступные и понятные всем статьи.

    (Специально для любящих скулить о масонском засилье национал — патриотов. Учитесь работать у Парвуса — и будет вам счастье.)

    И вот тут снова возникают вопросы касательно позиции охранного отделения. Что получается? По столице бегает, ничуть не скрываясь, беглый ссыльный Троцкий. На тот момент никакой амнистии еще не было — впрочем, Троцкий под нее в любом случае не подпадал. Да и Парвус никоим образом не мог легально попасть на территорию Российской империи. Кстати, полковник Герасимов, бывший тогда начальником петербургского охранного отделения, в своих воспоминаниях молчит об этом эпизоде, как партизан на допросе. Эта «фигура умолчания» подтверждает, что происходящее не являлось оперативными играми. То есть играми-то являлось, но вот какими. Как мы увидим дальше, Герасимов тоже был интересным персонажем.

    Более всего в 1905 году Парвус отличился как автор так называемого «Финансового манифеста». Там указывалось, что «самодержавие никогда не пользовалось доверием народа и не имело от него полномочий. Посему мы решаем не допускать уплаты долгов по всем тем займам, которые царское правительство заключило, когда явно и открыто вело войну со всем народом».

    А потому:

    «Следует отказаться от амортизационных выплат, так же как и вообще от всех выплат в пользу государства. При заключении любых сделок, включая заработную плату, оплата должна производиться золотом, а в случае, если сумма не превышает 5 рублей, полновесной монетой. Все депозиты должны быть отозваны из сберегательных банков и из государственного банка и выплаты должны производиться золотом».

    По сути, это попытка повалить финансовую систему страны. И кое — чего Парвус добился. В постановлении Государственного совета России за 1905 год по поводу «Финансового манифеста» сказано:

    «Среди населения возникла беспримерная в истории нашего государственного кредита паника, вызванная этим преступным воззванием и сопутствующею ему противоправительственною агитацией крайних партий: истребование вкладов из государственных касс приняло стихийный характер и выразилось к концу отчетного года в громадной цифре 148 с лишком миллионов. Одновременно с сим значительно увеличились требования производства платежей золотом и весьма возросли операции по продаже валюты, обусловленные отливом капиталов за границу».

    Заметим, что большевики были тут ни при чем. Но! Как известно, самые удачные аферы проворачиваются во время революций. А в том, что это была типичная афера, за которой стояли прежде всего французские финансисты, сомневаться не приходится.

    «Если вспомнить, что автор "манифеста" через несколько лет стал совершать многомиллионные спекуляции зерном и оружием в Османской империи и Балканских странах, то нетрудно предположить, что и при организации финансовой паники в декабре 1905 года Парвус руководствовался не только и не столько желанием помочь революционному делу. Последствия "Финансового манифеста" наводят на мысль о том, что за спиной Парву- са стояли влиятельные финансовые и политические силы ведущих европейских стран. Революционная риторика Парвуса и Троцкого на деле служила прикрытием для обогащения западных финансистов и укрепления политических позиций стран Запада за счет России».

    Ю. Емельянов, историк

    Такова уж логика революции — к ней неизбежно примазывается разнообразная сволочь. «Финансовый манифест» привел к тому, что правительство перестало отстраненно наблюдать за бурной деятельностью Совета. Полиция дождалась очередного заседания, которое проходило в здании Вольно — экономического общества на Забалканском (Московском) проспекте. Потом здание окружили и повязали всех присутствовавших. Арестовали 190 человек. Одновременно была закрыта и газета «Новая жизнь». А вот Красин сумел уйти.

    Парвус некоторое время скрывался и даже пытался возродить Совет, но вскоре взяли и его.

    В итоге 15 членов Исполкома Совета, в том числе и Троцкий, получили пожизненную ссылку, Парвус — всего три года. Впрочем, оба сбежали еще по пути. В итоге восстание в Петербурге не состоялось. В вот в Москве вышло иначе.

    Баррикады Красной Пресни

    В Москве Совет образовался в конце октября. Тамошние ребята взяли курс на продолжение всеобщей забастовки, которая,

    возможно, выльется в вооруженное восстание. Таких структур, как у товарища Красина, в Первопрестольной не имелось, революционеры здесь располагали довольно незначительными силами. Две главных непоседливых структуры — эсдеки и эсеры, заключили «временное боевое соглашение»: то есть все идейные споры решено было оставить на потом, а пока действовать совместно. Впрочем, что конкретно делать, никто толком не знал. Решили: как выйдет, так уж и выйдет.

    На то, что забастовка переросла в стрельбу, повлиял малоизвестный эпизод, который почему-то в советской многотомной истории декабрьского восстания редко упоминается. А дело было в следующем. Начали бузить солдаты 2–го Гренадерского Ростовского полка. О восстании речи не было — так, собрались служивые и помитинговали. Но выдвинули при этом следующие требования:

    Общие требования:

    Отмена смертной казни.

    Двухлетний срок службы.

    Отмена формы вне службы.

    Отмена военных судов и дисциплинарных взысканий.

    Отмена присяги.

    Освобождение семейств запасных от податей.

    Избрание взводных и фельдфебелей самими солдатами.

    Увеличение жалованья.

    Солдатские требования:

    Хорошее обращение.

    Улучшение пищи и платья.

    Устройство библиотеки.

    Бесплатная пересылка солдатских писем.

    Столовые приборы, постельное белье, подушки и одеяла.

    Свобода собраний.

    Свободное увольнение со двора.

    Своевременная выдача солдатских писем.

    Потом, правда, солдаты передумали бунтовать и сдали назад, «общие требования» были сняты, а в «солдатских», кроме «свободного увольнения со двора» и «свободы собраний», не было ничего особо революционного. В самом деле, почему солдат не имеет права спать на подушке и под одеялом? Наверное, нашли бы способ решить такие вопросы. Да и столовые приборы, наверное, отыскались бы…

    Но дело-то в том, что эти требования в полном виде были напечатаны в социал — демократической газете «Красный пролетарий». Так что революционеры решили — армия против них воевать не станет.

    Московский Совет издал книжку «Советы восставшим рабочим»: «Наша ближайшая задача — передать город в руки народа… Мы сейчас же установим своё, выборное управление, свои порядки, 8–часовой рабочий день, подоходный налог и т. д.

    Мы докажем, что при нашем управлении общественная жизнь потечет правильнее, жизнь, свобода и права каждого будут ограждены более, чем теперь. Поэтому воюя и разрушая, вы помните о своей будущей роли — быть управителями».

    И пошло веселье.

    «Новое время»:

    «7 декабря. Сегодня на рассвете рабочие заводов Дангауера, Гужона, курских мастерских и других заводов, находящихся за Рогожской заставой, явились в числе десяти тысяч человек к так называемой Киселевской крепости, в которой находится ночная чайная и притон для воров, и принялись громить эту крепость. Была произведена форменная атака. От крепости не осталось камня на камне. Причина разгрома — желание отомстить ворам, которые ограбили рабочего завода Дангауера Ивана Алексеева, выигравшего крупную сумму на бильярде, а затем убили его, а тело бросили на Владимирском шоссе. Убегая, воры отстреливались. Стреляла и боевая дружина рабочих, причем ранено шесть рабочих и два вора. Явившиеся драгуны, узнав от рабочих, в чем дело, спешились и не принимали участия в усмирении громивших.

    Сегодня в Москве осуществилась всеобщая политическая забастовка, объявленная накануне Советом рабочих депутатов при участии представителей железнодорожного и почтово — телеграфного союзов.

    В два часа местные власти получили распоряжение об объявлении Москвы на положении чрезвычайной охраны, и хотя об этом еще не опубликовано в городе, но уже принят целый ряд предохранительных мер и войскам приказано быть наготове. В манеже расположены кавалерия и пулеметы. По всему городу разъезжают патрули.

    Забастовка коснулась и учебных заведений. Группа мальчиков из одной частной гимназии обходила все другие учебные заведения и заставляла кончать занятия.

    Удручающее впечатление производят улицы с заколоченными магазинами. Под влиянием страха даже те, которые торгуют, закрыли окна досчатыми ставнями, большинство же предпочло вовсе не торговать. Никто не может определенно сказать, чего и кого боится, тем не менее, все малодушно спешат закрывать магазины».

    А вот как описывают эти дела участники событий:

    Большевик Мартын Лядов:

    «Городовые стоят как-то пугливо, озабоченно. Кое — где уже с утра начали снимать городовых с постов и обезоруживать их. Один подросток обезоружил шесть городовых. Он сделал себе из мыла нечто похожее на браунинг, вычернил его и с этим "оружием" подходил к постовому, кричал ему "Руки вверх!" и вытягивал из кобуры настоящее оружие. Было несколько случаев убийства городовых, не желавших отдать оружие».

    Дальше пошло ещё веселей. Штаб дружинников Пресни приговорил к смерти и расстрелял начальника сыскного отделения Войлошникова и помощника полицейского пристава Сахарова. К 9 декабря рабочие начали строить баррикады.

    А что же власти? Московские власти оказались в полном провале. Полицейские при попытках штурма баррикад действовали по принципу: «а не слишком ли активно мы атакуем?». Солдаты — так же. Они отступали при первых выстрелах. Но всё- таки войска были сильнее повстанцев.

    «МОСКВА, 10 декабря. Сегодня революционное движение сосредотачивается главным образом на Тверской улице между Страстной площадью и Старыми Триумфальными воротами. Тут раздаются выстрелы орудий и пулеметов. Сосредоточилось движение здесь еще в полночь на сегодня, когда войска обложили дом Фидлера в Лобков- ском переулке и захватили здесь всю боевую дружину, а другой отряд войска — остальную охрану Николаевского вокзала.

    План революционеров заключался, как говорят, в том, чтобы сегодня на рассвете захватить Николаевский вокзал и взять в свои руки сообщение с Петербургом, а затем боевая дружина должна была идти из дома Фидлера, чтобы завладеть зданием думы и государственным банком и объявить временное правительство. Сегодня в 2 1/2 часа утра двое молодых людей, проезжая на лихаче по Большому Гнездниковскому переулку, бросили в двухэтажное здание охранного отделения две бомбы. Произошел страшный взрыв. В охранном отделении выломана передняя стена, снесена часть переулка и разворочено все внутри. При этом тяжело ранен околоточный надзиратель, который уже умер в Екатерининской больнице, и убиты городовой и нижний чин пехоты, случайно здесь находившиеся. В соседних домах выбиты все стекла. Исполнительный комитет совета рабочих депутатов особыми прокламациями объявил вооруженное восстание на 6 часов вечера, даже всем извозчикам предписано было кончить работу к 6 часам. Однако действия начались гораздо раньше.

    В 3 1/2 часа дня сбиты баррикады у Старых Триумфальных ворот. Имея позади два орудия, войска прошли сквозь всю Тверскую, сломали баррикады, очистили улицу, а затем орудиями обстреляли Садовую, куда бежали защитники баррикад. Исполнительный комитет совета рабочих депутатов запретил булочным печь белый хлеб, так как пролетариату нужен только черный хлеб, и сегодня Москва была без белого хлеба.

    Около 10 ч. вечера войска разобрали на Бронной все баррикады. В 11 1/2 ч. везде было тихо. Стрельба прекратилась, только изредка патрули, объезжая город, обстреливали улицы холостыми залпами, чтобы пугать толпу».

    Газета «Новое время»

    Большевик 3. Я. Литвин — Седой писал:

    «Каждый рабочий стремился приобрести револьвер или кинжал. На фабриках готовили пики, кистени, кинжалы. Оружия разного рода было у повстанцев не более 250 единиц».

    Между тем особых сил у восставших не имелось. Они были вооружены, в основном, короткоствольным оружием. Не было у них и внятного руководства. Но, тем не менее, кое-что они делать пытались. Нет, они не сражались на баррикадах — это красиво смотрится на картинах, но в реальности при преимуществе противника в стрелковом оружии не имеет смысла. Штурмующие огнем из винтовок могут просто выбить или прижать к земле защитников, а потом по стеночкам подойти…

    Восставшие были не дураками и это вполне понимали. Так что баррикады никто не защищал, они создавались для того, чтобы задержать на время противника. А действовать предполагали так: группы из двух — трех человек выскакивают в тыл солдатам и открывают огонь. Принцип: «бей и беги». Нормальная партизанская тактика.

    Кто знает, чем бы всё это закончилось, но тут вступил в действие новый фактор — доставленный 15 декабря из Петербурга лейб — гвардии Семеновский полк.

    Отступление. Гвардейцы, какими они были

    Российская гвардия являлась очень своеобразной структурой. Назвать ее элитными войсками в современном понимании нельзя. В наше время элитные войска — это части, обладающие лучшей боевой подготовкой, чем все прочие. Про тогдашнюю гвардию сказать это было трудно, тем более, она не участвовала в боевых действиях с 1815 года и подготовлена, как показала Первая мировая война, была очень плохо. Это были привилегированные войска. Гвардейцы именно себя считали солью земли, презирая всех остальных.

    Попасть в гвардию было непросто. Офицеры там являлись исключительно дворянами. Нет, никаких законодательных ограничений не существовало. Но чтобы попасть в гвардейский полк, требовалась рекомендация одного из офицеров и единогласное решение офицерского собрания. (Интересно, а откуда большевики позаимствовали правила приема в партию? Что-то уж больно похоже) Понятно, какие там служили ребята.

    Гвардия являлась «кадровым резервом» тогдашней власти. С одной стороны, бывший гвардейский офицер, пробившийся в большие чины, тащил за собой однополчан. Но существовала и иная сторона дела. В гвардии служить было престижно, но очень дорого. По подсчетам капитана лейб — гвардии Семеновского полка Юрия Владимировича Макарова, оставившего подробные воспоминания, жизнь офицера, простая жизнь без всяких излишеств, обходилась в четыре раза дороже, чем получаемое жалованье. И это был не предел. В лейб — гвардии Конногвардейском полку, как писал граф Игнатьев, «среднего дворянского состояния хватало лет на пять». Тот же Игнатьев: «Мы прекрасно знали, что жалованья не увидим». А далеко не все дворяне могли позволить себе служить за собственный счет.

    Так что более — менее дельные люди стремились, приобретя необходимые знакомства и прочие связи, как можно быстрее выйти из гвардии — в армию или на гражданскую службу. Кто оставался — можно представить, что это были за кадры.

    Но все эти рассуждения касаются офицеров. Что же до солдат. В гвардию отбирали не по способностям, как теперь берут в ВДВ, а по внешности. Требовалось иметь «гвардейский рост» — от 185 сантиметров. Тогда подобных призывников было не так уж и много. А в конкретные полки подбирали «по экстерьеру».

    «Каждый гвардейский полк имел свой тип, который и начальством, и офицерами всячески поддерживался и сохранялся в возможной чистоте. В Преображенцы подбирались парни дюжие, брюнеты, темные шатены или рыжие. На красоту внимания не обращалось. Главное был рост и богатырское сложение. В Конную гвардию брали преимущественно красивых брюнетов. Семеновцы были высокие, белокурые и «лицом чистые», по возможности с синими глазами, под цвет воротника».

    Ю. Макаров

    Служба в гвардии была не самая плохая. Кормили хорошо. Чтобы было понятно: многие призывники из крестьян мясо впервые в жизни видели в армии! А гвардейская «мясная порция» была неплохой. Офицеры в казармах появлялись не очень часто, служебные обязанности в осенне — зимнее время сводились к несению караулов в разных правительственных зданиях — где, кстати, тоже было принято кормить солдатиков до отвала. (А офицеров еще и поить. К примеру, на суточное дежурство в Зимнем дворце каждому офицеру полагалось по две бутылки вина, — по одной белого и красного.) На летнее время гвардейские части перебирались в Красное Село, в лагеря — но и там была не военная подготовка, а ее имитация.

    Так что солдатам гвардейских полков было грешно жаловаться на жизнь. Они и не жаловались. И революционные идеи в этой среде в 1905 году популярностью не пользовались. Вот такие ребята и поехали давить восстание в Москве.

    Революционеры прекрасно понимали, чем закончится вмешательство гвардии, и пытались этому помешать. Была идея разрушить Николаевскую железную дорогу, чтобы семеновцы до Москвы не добрались. Не вышло. Полковник Герасимов свидетельствует:

    «Все опасные места были заняты железнодорожными батальонами и жандармскими командами, как это полагается при проезде царя».

    Правда, революционеры тоже отличились. Группа московских социал — демократических боевиков, собиравшихся повредить железную дорогу, просто — напросто заблудились на местности и эту самую дорогу не нашла. Как говорится, бывает хуже, но реже. С эсерами же получилось еще интереснее. Их Боевая организация намеревалась взорвать какой-либо из мостов — однако на дело ребята так и не вышли. Одно из объяснений: Азеф, над которым в тот момент уже сгущались обвинения в работе на охранку, имел идею — фикс — взорвать Департамент полиции (и все документы развеялись бы по ветру). Так что боевиков он из Питера не выпустил, они ему были нужны в городе.

    Так это или нет, но семеновцы прибыли в Москву. Приказ у них был простой: «пленных не иметь» (и после этого кто-то еще плачется о «зверствах большевиков»). При таких методах стреляют по всему, что движется, не особо разбираясь, кто прав, кто виноват.

    Солдаты приказ исполнили. Против баррикад применили орудия. В общем, восстание подавили и порядок навели.

    «Новости дня»:

    «19 декабря. Вчера, как нам передают, сдались последние "про- хоровцы" — рабочие пресненского района, засевшие в помещении Прохоровской мануфактуры и в соседних домах.

    Местность пока оцеплена войсками, но сегодня войска будут сняты и отведены. Все рабочие района спешно разоружаются, причем ведется точная регистрация всех слагающих оружие».

    На российских просторах

    В других регионах народ тоже весело развлекался.

    «Вдоль Великого Сибирского пути образовались самозваные "комитеты", "советы рабочих и солдатских (тыловых) депутатов" и "забастовочные комитеты", которые захватывали власть. Сама Сибирская магистраль перешла в управление "смешанных забастовочных комитетов", фактически устранивших и военное, и гражданское начальство дорог.

    Официальные власти растерялись. Во Владивостоке комендант крепости, ген. Казбек, стал пленником разнузданной солдатской и городской толпы. В Харбине начальник тыла, ген. Надаров, не принимал никаких мер против самоуправства комитетов. В Чите военный губернатор Забайкалья, ген. Холщевников, подчинился всецело комитетам, выдал оружие в распоряжение организуемой ими "народной самообороны", утверждал постановления солдатских митингов, передал революционерам всю почтово — телеграфную службу и т. д. Штаб Линевича, отрезанный рядом частных почтово — телеграфных забастовок от России, пребывал в полной прострации, а сам главнокомандующий устраивал в своем вагоне совещание с забастовочным комитетом Восточно — китайской железной дороги, уступая его требованиям»

    А. И. Деникин

    Впрочем, так происходило отнюдь не всегда потому, что власти растерялись, — а еще и потому, что старались на творящемся бардаке немножко заработать. Вот еще одно свидетельство Деникина:

    «В революционное движение вклинился привходящим элементом — бунт демобилизуемых запасных солдат. Политические и социальные вопросы их мало интересовали. Они скептически относились к агитационным листовкам и к речам делегаций, высылаемых на вокзалы "народными правительствами". Единственным лозунгом их был клич:

    — Домой!

    Они восприняли свободу как безначалие и безнаказанность. Они буйствовали и бесчинствовали по всему армейскому тылу, в особенности возвратившиеся из японского плена и там распропагандированные матросы и солдаты. Они не слушались ни своего начальства, ни комитетского, требуя возвращения домой сейчас, вне всякой очереди и не считаясь с состоянием подвижного состава и всех трудностей, возникших на огромном протяжении — в 10 тыс. километров — Сибирского пути.

    Под давлением этой буйной массы и требований "железнодорожного комитета" Линевич, имевший в своем распоряжении законопослушные войска маньчжурских армий для наведения порядка в тылу, отменил нормальную эвакуацию по корпусам, целыми частями и приказал начать перевозку всех запасных. При этом, вместо того чтобы организовать продовольственные пункты вдоль Сибирской магистрали и посылать запасных в сопровождении штатных вооруженных команд, их отпускали[70] одних, выдавая в Харбине кормовые деньги на весь путь. Деньги пропивались тут же на Харбинском вокзале и на ближайших станциях, по дороге понемногу распродавался солдатский скарб, а потом, когда ничего "рентабельного" больше не оставалось, голодные толпы громили и грабили вокзалы, буфеты и пристанционные поселки».

    Для тех, кто не понял, поясняю. Выдать «кормовые деньги» вместо того, чтобы организовать пункты питания — отличный способ эти деньги разворовать. Вряд ли дембели сильно проверяли, сколько им выдали.

    Вообще путь домой Антона Ивановича Деникина потянет на приключенческий фильм. Так, где-то офицеры попросту украли паровоз, подкупив машиниста — а потом опасались, что следующие за ними солдаты их найдут и разберутся. Как видим, генерал Деникин освоил некоторые особенности Гражданской войны задолго до ее начала.

    В некоторых местах революционеры сумели даже захватить власть. Таким местом, к примеру, являлась «Красноярская республика», которая существовала с 6 декабря 1905–го по 3 января 1906 года. Власть в городе захватил Объединенный совет рабочих и солдатских депутатов, в котором заправляли большевики А. А. Рогов, К. В. Кузнецов, И. Н. Воронцов. Правда, что делать, оказавшись у власти, Совет не знал, так что в итоге восстание вскоре подавили. Были дела и в других городах. В Ростове рабочие дружины вели бои с войсками с 13 по 20 декабря. В Екатери- нославе еще дольше — с 8 до 27 декабря. Напомним, в этот город в 1896 году выслали видного большевика Ивана Бабушкина. В 1905–м он находился уже в иных местах, но, видимо, не зря в Екатеринославе жил.

    Разбирались с этим весельем жестко.

    «Между тем Петербург пришел в себя и стал принимать решительные меры. По инициативе главы правительства гр. Витте для восстановления порядка на Сибирской магистрали были командированы воинские отряды: ген. Меллер — Закомельского, который шел от Москвы на восток, и ген. Ренненкампфа, двигавшегося от Харбина на запад. Позже подошел к Владивостоку ген. Мищенко, когда схлынула уже наиболее буйная масса запасных, и успокоил город мирным путем.

    Ген. Ренненкампф выступил из Харбина 22 января 1906 г. с дивизией, шел, не встречая сопротивления, восстанавливая железнодорожную администрацию и усмиряя буйные эшелоны запасных. Усмирение производилось обыкновенно таким способом: высадит из поезда мятежный эшелон и заставит идти пешком километров за 25 по сибирскому морозу (30–40 град, по Реомюру) до следующей станции, где к определенному сроку их ждал порожний состав поезда.

    Подойдя к Чите, считавшейся наиболее серьезным оплотом революционного движения, Ренненкампф остановился и потребовал сдачи города. После нескольких дней переговоров Чита сдалась без боя. Ренненкампф сменил высших администраторов Забайкальской области, отобрал у населения оружие и арестовал главных руководителей мятежа, предав их военному суду. Так поступал и в дальнейшем».

    А. И. Деникин

    В общем и целом, из восстаний ничего не вышло. Однако это совсем не означало, что восторжествовал порядок. Наоборот, всё только начиналось.

    Глава 17. Эта жуткая «Чёрная сотня»

    О сторонниках российских монархических организаций нагорожена такая бездна вранья, что оторопь берет. Их записали чуть ли не в предтечи нацистов. Дескать, они устраивали еврейские погромы и вообще били по головам белых и пушистых сторонников демократии и прочей свободы. Били-то точно, и иногда очень больно, но не всё так просто.

    Так кем же являлись этим самые «черносотенцы»?

    Про погромы без вранья

    Чего мне считаться шпаной и бандитом?

    Не лучше ль податься мне в антисемиты?

    На их стороне хоть и нету закона,

    Поддержка и энтузиазм миллионов.

    Владимир Высоцкий

    Еврейские погромы к черносотенным организациям прямого отношения не имеют. Но уж поскольку в общественном сознании они тесно связаны, начать стоит именно с них. Тем более, что эту тему я до сих пор обходил стороной.

    Вообще сосуществование на одной территории людей разных национальностей и разных вер всегда чревато конфликтами. Так уж люди устроены — и никакой «политкорректностью» это не исправить. Но в случае с «чертой оседлости» к обыч ной неприязни к «чужим» подверстывались и экономические факторы.

    В городах существовали так называемые перекупщики. Крестьянин привозил свои товары на рынок, и его окружали разные сомнительные личности, которые не мытьем, так катаньем вынуждали его продать им товар по одной цене, а потом сами продавали уже по другой. Знакомо? Сейчас этим занимаются товарищи с Кавказа, а тогда «держали» рынки вы поняли, кто?

    Первый крупный погром, наделавший много шума, произошел в 1903 году в Кишиневе. Русские националисты к нему не могут иметь отношения ну просто никак. В этом городе из русских жили только чиновники. Согласитесь, как-то трудно представить какого-нибудь титулярного советника, бегущего с дубьем, чтобы «бить жидов, спасать Россию». Так что развлекались молдаване.

    Начало этой истории часто связывают с выходившей в Кишиневе газетой «Бессарабец», которую издавал Павел Александрович Крушеван, молдавский дворянин. Это была прямо-таки классическая антисемитская газета, где евреи представали какими-то монстрами: мол «пьют они кровь христианских младенцев». В 1903 году издание активно обсасывало убийство мальчика Михаила Рыбаченко (по версии «Бессарабца» он был убит евреями с ритуальными целями).

    Однако на самом-то деле особой популярностью эта газета не пользовалась. Все-таки людей, готовых верить в подобные идеи, не слишком много. Крушеван стал известен именно благодаря погрому — точнее, благодаря «черному PR» либералов.

    Кстати, заметим, что он не являлся «биологическим» антисемитом, подобным нацистам. Он писал:

    «Станьте такими же христианами, как мы сами, и нашими равноправными братьями, и полноправными гражданами великой России. Евреям — христианам предоставляются все права, все преимущества коренного населения страны, вплоть до замены своих фамилий русскими. Евреям пропорционально с другими сословиями страны даруются права на потомственное дворянство, титулы и ордена, распределяемые по жребию[71] между еврейской интеллигенцией. Не далее, как через год исчез бы проклятый еврейский вопрос, и вместо семи миллионов врагов было бы семь миллионов братьев по Христу».

    Неприятности в Кишиневе начались 6 апреля, в день Пасхи. Показания о том, кто начал и почему, противоречивы. Наиболее убедительна версия, что началось с драки на рынке между крестьянами и перекупщиками. А потом, как уж бывает, пошло — поехало. Начали грабить еврейские магазины, а затем и дома. Заметим, что в первый день жертв не было.

    Власть оказалась элементарно не готова к происходящему. Губернатор, фон Раабен, был эдаким благодушным стариком, который на своей должности привык к тихой жизни. Кишинев — это ведь не Петербург и не Варшава, где постоянно что-то случалось. Так что фон Раабен просто потерял голову. Он звонил в полицейские участки и в казармы, но там реагировали как-то вяло. Проблема усугублялась тем, что большинство офицеров отсутствовали на своем месте по случаю Пасхи. В общем, всё как всегда.

    К вечеру беспорядки утихли, но на следующий лень начались снова. Вот теперь стали убивать 45 евреев было убито, 74 — тяжело ранено, легко пострадали около 350 человек. Разгромлено было 700 жилых домов и 600 магазинов. Из «христиан» погибли 3–4 человека.

    Вина власти хотя бы в том, что на второй день она не предприняла никаких мер по пресечению беспорядков. Можно было бы жестко остановить погром. Но этого не сделали. Вряд ли в этом был злой умысел, скорее, разгильдяйство.

    Однако «общественность», прежде всего либералы, думала не так. «Самый факт остается гнусным и постыдным не только для среды, в нем участвовавшей, но и для тех, кто должен был предупредить и возможно скорее прекратить безобразие», писал «Русский вестник».

    В Киев был послан для разбирательства начальник Департамента полции А. А. Лопухин, который установил, что вины губернатора в произошедшем нет. Однако того все же поперли со службы.

    Церковь отреагировала так. Епископ Антоний Волынский (Храповицкий) в житомирском кафедральном соборе 20 апреля сказал: «Под видом ревности о вере, они служили демону корыстолюбия. Они уподоблялись Иуде: тот целованием предавал Христа, омраченный сребролюбия недугом, а эти, прикрываясь именем Христа, избивали его сродников по плоти, чтобы ограбить их стяжания. Так поступают людоеды, готовые на убийство, чтобы насытиться и обогатиться».

    В корень батюшка зрел! Погром — это прежде всего возможность безнаказанно пограбить. А уж кто там под руку подвернулся.

    Но в либеральной среде прочно установилось мнение, что погром был инспирирован властями, чуть ли не Плеве лично, чтобы «выпустить пар». В иностранную печать было пущено якобы «перехваченное» письмо Плеве к бессарабскому губернатору, предупреждавшее о готовящемся погроме и указывавшее на нежелательность применения оружия против толпы. Вообще-то письмо являлось фальшивкой, хотя бы потому, что события произошли столь стремительно, что Плеве просто не успел был написать письмо, а фельдслужба — доставить. Авиапочты тогда еще не было. Да и как смогли «перехватить» депешу министра МВД? Такого бардака в Российской империи всё-таки не водилось. Чтобы фельдкурьер выпустил из рук письмо, он должен был быть убит.

    Князь С. Д. Урусов, назначенный губернатором на место уволенного Раабена, прославился своим «юдофильством», а потом вообще примкнул к либералам. Так, он писал, что должен «решительным образом восстать против обвинения Раабена в сознательном допущении погрома и разрушить легенду о письме, будто бы написанном ему по этому поводу министром внутренних дел». Резоны Урусова следующие: Плеве слишком умен, чтобы играть в такие опасные игры, Раабен же был не тем человеком.

    Но часто случается, что «все знают» о каком-то несуществующем факте — и он становится общепринятым.

    Последствия всей этой истории были невеселыми. Бунд стало резко заносить влево. «Поалей Цион» также стал создавать отряды самообороны, которые порой полагали, что лучшая оборона — это нападение. Но главные неприятности случились в 1905 году.

    Погромы начались летом, однако пик их пришелся на октябрь — в многострадальной Одессе и в Киеве.

    «ОДЕССА, 21 октября. Беспорядки принимают грандиозные, угрожающие размеры, сопровождающиеся убийствами, поранениями, насилием, нападениями на мирных жителей и бесконечными грабежами. Громадные толпы хулиганов, усиленные жителями с окраин, отбросами, портовыми босяками, вооруженными ломами, дубинами и кольями с железными концами, двигаются по улицам группами, разрушая и грабя все на пути».

    Газета «Русское слово»

    Заметим, газета ничего не пишет о национальности тех, кого громят… А вот какие данные о национальном составе жертв одесского и киевского погромов приводит журналист С. Степанов. «Евреи — 711 убитых и 1207 раненых;

    русские (без деления на русских, украинцев и белорусов) — 428 убитых и 1246 раненых;

    армяне — 47 убитых и 51 раненый; грузины — 8 убитых и 15 раненых;

    азербайджанцы («кавказские татары») — 5 убитых и 7 раненых;

    поляки — 4 убитых и 6 раненых;

    латыши — 2 убитых и 1 раненый;

    немцы — 1 убитый и 7 раненых;

    греки — 1 убитый;

    караимы — 1 убитый;

    молдаване — 7 раненых;

    литовцы — 2 раненых;

    народности Кавказа (в источниках «кавказцы», «туземцы» и т. д.) — 10 убитых и 53 раненых;

    национальность 404 убитых и 932 раненых не выяснена».

    Как видим, громили всех, кто попадался под руку.

    «Следует обратить внимание на опять-таки загадочный факт: Д. С. Пасманик, собравший сведения о 690 октябрьских погромах, указал и все 660 мест, где они происходили. И нетрудно заметить (хотя это до сих пор не было сделано), что 545 из этих мест расположены на сравнительно небольших территориях, прилегающих к Киеву и Одессе. На этих территориях жило менее 20 процентов еврейского населения Российской империи, а между тем именно здесь в октябре 1905 года произошло более 80(!) процентов всех погромов, и именно на этих территориях совершилось подавляющее большинство убийств».

    В. Коэкинов, историк

    Если мы вспомним, что происходило в Одессе в мае. Понравилось ребятам бунтовать!

    Надо сказать, что либеральная пресса всячески запугивала погромами читателя. Когда не подворачивалось того, что можно выдать за погром, муссировались «достоверные данные», что это дело вот — вот начнется. Кстати, был тут и некоторый коммерческий интерес. Так, в оружейных лавках чуть не под метелку раскупили пистолеты и револьверы (оружие тогда продавалось любому совершеннолетнему, то есть достигшему 21 года, по предъявлении документа, удостоверяющего личность). В том числе распродали даже такие штуки, как знаменитые Маузеры С-96, знакомые всем по фильмам о Гражданской войне, обычно не пользовавшиеся особой популярностью из-за больших габаритов и веса, а также сложности конструкции. И это оружие стало стрелять.

    Красные против черносотенцев

    Кроме погромов, в конце 1905–го распространилось и еще одно явление — столкновения революционных масс и «черносотенцев». И тогда, и впоследствии обычно оно описывалось так: шли на демонстрацию люди со светлыми лицами и вдохновенными песнями, а тут на них напали жлобы — «охотнорядцы». В таком ключе, например, описано столкновение двух противоположных сил в романе Максима Горького «Жизнь Клима Самгина» или в классической советской кинокартине «Мать» (режиссер В. Пудовкин). Хотя непредвзятый анализ даже либеральных газет демонстрирует несколько иную картину. Имелось две группировки. Одни ходили по улицам с пением «Марсельезы» — именно этой песни, а не творчества более радикальных авторов. То, что в этих манифестациях преобладали студенты — ничего не значит, среди студентов во все времена были ребята, которые умеют, а главное, любят подраться. Другие двигались по улицам с пением «Боже, царя храни». При этом и те, и другие выгадывали удобный момент, чтобы напасть на противников и начистить им рыла. Ну, как сегодня — скинхеды и антифа, которые бегают друг за другом и дерутся. Трудно сказать, что кто-то из них «хороший», а кто-то «плохой».

    Только вот парни в те времена были посерьезнее. Ребята таскали короткостволы, а также ножи, кастеты, кистени и прочие аргументы для активного отстаивания своего мнения. Так что было весело.

    Стоит пояснить происхождение термина «черная сотня». Организации с таким названием никогда не было. «Черными сотнями» в допетровской Руси называли простых горожан — то есть не дворян и не купцов (сотня была низшей административной единицей). Во времена Смуты именно нижегородские «черные сотни» дали Минину и Пожарскому основные средства на войско и составили его ядро. То есть смысл названия понятен — люди снова призваны спасти Россию во время смуты.

    Впрочем, по другим версиям, такое объяснение было придумано уже задним числом — а черносотенцами крайне правых стали называть их противники. По принципу: «белое хорошо, черное плохо». Вообще-то ультраправые этот термин не очень любили, предпочитая называть себя «союзниками» — по самой знаменитой своей организации «Союз русского народа». Но, как это нередко бывает, термин «черносотенец» использовался очень расширительно. Так, этим словом называли философа В. В. Розанова, поскольку его взгляды отличались от принятых среди либералов. В либеральной прессе был даже термин «серые», которым называли умеренных монархистов.

    Но самое смешное другое. «Черносотенцы» были тоже против существовавшей власти! Это признавал даже Ленин, который к националистам относился без всякой симпатии.

    «В нашем черносотенстве есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено недостаточно внимания. Это — темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий». (В устах большевиков термин «демократизм» означал «отрицание существующего государства».[72]

    Такой вот парадокс. А суть его в чем? Я уже упоминал о народном монархизме — «за царя, но против генералов». К концу 1905 года эти взгляды несколько пошатнулись, но их влияние еще сохранялось. То есть царь — за народ. А все эти «скубенты, сицилисты и аблакаты»? Небось снова баре хотят всех обмануть и въехать в рай на народном горбу. Напомню, что всем понятные, «стреляющие» лозунги выдвинули только большевики в 1917 году! А что такое «Учредительное собрание» или «конституция»? В чем тут наколка? Так что бей гадов!

    Именно поэтому массовое движение черносотенцев как стремительно возникло, так же стремительно и схлынуло еще до создания большинства крайне правых организаций — которые обернулись сплошным позором.

    Ультраправая пустышка

    Первая черносотенная организация была создана еще в январе 1901 года в редакции популярной газеты «Новое время» и называлась «Русское Собрание» (PC). 26 января 1901 г. товарищ министра внутренних дел сенатор П. Н. Дурново утвердил устав, в которым было сказано: «"Русское Собрание" имеет целью содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей Русского народа».

    Никакого экстремизма и антисемитизма в Уставе нет. Стоит привести состав первого Совета PC:

    Генералы М. М. Бородкин и А. В. Васильев, поэт В. Л. Величко, генерал граф Н. Ф. Гейден, статс — секретарь Государственного Совета барон Р. А. Дистерло, профессор Академии Генерального штаба генерал А. М. Золотарев, издатель В. В. Комаров, будущий министр земледелия А. В. Кривошеин, будущий статс — секретарь Государственного совета В. А. Лыщинский, правовед и писатель А. А. Папков, цензор Н. М. Соколов, издатель А. С. Суворин, будущий товарищ (заместитель) министра внутренних дел А. Н. Харузин, писатель Н. А. Энгельгардт, библиотекарь Государственной канцелярии С. В. Юферов.

    Как видим, в большинстве это серьезные люди. Собственно, PC на всем протяжении своего существования осталось элитарной тусовкой, которая никогда не стремилась стать массовой. Занималась она, в основном, созданием верноподданнических адресов и патриотическими посиделками. Дело, конечно, хорошее, но политической деятельностью это назвать сложно.

    Более серьезные организации стали появляться в 1905 году. Самой известной и массовой из них явился «Союз русского народа» (СРН), возникший 8 ноября — так что к погромам он не мог иметь никакого отношения. Председателем его стал доктор медицины А. И. Дубровин. Впоследствии СРН два раза раскалывался — в 1907 и 1912 годах.

    «Примечательно, что "Союз", имевший все признаки политической партии (программу, устав, руководящие органы, сеть местных организаций и т. п.), категорически отрицал свой партийный характер, выдавая себя за общенародное объединение, и в широком смысле слова отождествлял себя со всей русской нацией. При такой трактовке принадлежность к "Союзу" являлась не добровольным выбором, а священной обязанностью каждого верноподданного, членство же в любой другой политической организации приравнивалось к государственной измене».

    С. Степанов, историк

    Несколько ранее, в апреле 1905 года, возникла Русская монархическая партия, которую возглавлял В. А. Гринмут. Что многих веселит — это что ж за русские националисты, которых возглавлял то ли немец, то ли еврей (по разным сведениям) Гринмут?

    Его взгляды изложены в любопытном документе, написанном в 1906 году. Хочется сохранить орфографию документа. В «переводе» на современный русский это как-то не так читается.

    Руководство черносотенца-монархиста

    «Что такое черносотенцы-монархисты?

    Черносотенцы-монархисты — это тысячи, миллюны, это — весь Православный Русскiй народъ, остающшся върнымъ присяга Неограниченному Православному Царю.

    Откуда это названie «черносотенцы-монархисты»?

    Враги Самодержавия назвали черносотенцами-монархистами тотъ простой, черный Русскiй народъ, который во время вооруженнаго бунта 1905 г. сталь на защиту своего Самодержавнаго Царя.

    Почетное ли названie «черносотенцы-монархисты»?

    Да, очень почетное. Нижегородская черная сотня, собравшаяся вокругъ Минина, спасла Москву и всю Pocciи оть поляковъ и Русскихъ изменниковъ, и къ этой славной черной сотнъ присоединился и князь Пожарскш съ верными Царю Русскими боярами. Всё они были настоящими «черносотенцами», и всё они стали, какъ и нын — Еще «черносотенцы-монархисты», на защиту Православнаго Монарха, Самодержавнаго Царя.

    Кто же въ настоящее время хочетъ ограничить самодержавную власть Русскаго Царя?

    Внутренше враги Россiи въ союз — ёсъ ея внешними врагами.

    Кто эти внутреннiе враги?

    1) конституцюналисты, 2) демократы, 3) сощалисты, 4) революцюнеры, 5) анархисты, 6) евреи.

    Что такое «конституцiя»?

    Конститущя есть контракть, договоръ между Царемъ и Наро- домъ. Въ Западной Европе, где Цари со своими народами ссорились и враждовали, они подъ конецъ пошли на мировую и заключили между собой контракть (конституцiю), по которому они теперь и живуть, зорко смотря другъ за другомъ, какъ бы кто кого не обошелъ.

    Нужна ли конституцiя Россiи?

    Нётъ, не нужна. Въ Россiи народъ споконъ вьковъ повинуется своему Монарху не по контракту, а по вере Христовой — какъ помазаннику Божш, по верноподданнической присягь — какъ Самодержцу, и по сыновней любви — какъ своему Царю — Батюшке. Никогда еще съ техъ поръ, какъ стоить Росая, Русскiй Царь съ своимъ народомъ не враждовалъ, а потому имъ нёть надобности подписывать контракть или конституцiю.

    Что такое «парламентъ»?

    Парламентъ есть собраше выборныхъ оть народа людей, которые называють себя «представителями народа», на самомъ же деле они являются только представителями той партш, которая темъ или инымь способомъ одержала верхъ на выборахъ. Такимъ парламентомъ оказалась и первая Русская Государственная Дума, члены которой обманно называють себя «представителями русскаго народа», на самомъ деле они являются представителями только «кадетской» и сощалистической партш, которые насиль емъ и обманомъ одержали верхъ надъ истиннымъ Русскимъ народомъ во время весеннихъ выборовъ 1906 г.

    Что такое «конституцюнные-демократы»?

    Конститущонно-Демократическая партия, которая для краткости обозначаеть себя буквами К.-Д., а потому прозвана «кадетской» парией, — хочетъ ввести въ Poccin конституцию, которая, какъ сказано выше, свяжеть совсемъ волю Царя. Тогда хозяиномъ въ Россiи будеть не Царь, а только та партия, члены которой зах- ватять себе большинство месть въ Думе, назовутъ себя «представителями народа», и будуть действовать не для блага всего народа, а только для своего личнаго блага и для блага своей партш.

    Что такое социалисты?

    «Сощалисты» хотять переустроить все государство такъ, чтобы вся власть принадлежала ни Царю, ни Народу, а одному лишь чернорабочему люду, и чтобы все жители Россiи принуждены были иметь одинаковую работу и одинаковый заработокъ. А это такая нелепость, которой никогда не будеть и нигде не было, такъ какъ все люди разные и одинаково работать не могуть; а если нельзя будеть заработать лишнюю себе копейку, то и никакой охоты не будеть работать. Такое государство либо умреть, либо немедленно сбросить съ себя такую нелепую кабалу.

    Къ внутреннимъ врагамъ относятся также и евреи. Почему?

    Потому что въ теперешней смуте ни одинъ еврей не высказался за Царское Самодержавие, а большинство евреевъ, войдя въ составъ револющоннаго «бунда», всячески подцерживаеть револющю въ Россiи, особенно денежными средствами, для того чтобы добиться равноправия съ Русскими, разсеяться по всей Россiи и высосать все ея жизненные соки.

    Какова главная цъль всъхъ внутреннихъ враговъ Россiи?

    Конституцюналисты, демократы, сощалисты, револющонеры, анархисты и евреи действують иногда различными способами, а иногда даже ссорятся между собой, но все они сходятся въ общемъ стремленш къ одной и той же цели — къ уничтожешю Самодержавной Царской власти въ Россiи: одни хотять наложить на нее цепи, друпе хотять совершенно уничтожить ее. Вотъ и вся между ними разница.

    Кто обязанъ бороться съ внутренними врагами Россiи?

    Во — первыхъ вся Императорская арпя, во — вторыхъ все законныя правительственныя и общественныя власти и въ — третьихъ все черносотенцы-монархисты, то есть весь Православный Русскiй Народъ, остающейся вернымъ присяге Неограниченному Самодержавному Царю.

    Какими средствами должны бороться черносотенцы-монархисты съ внутренними врагами Россiи?

    черносотенцы-монархисты должны всюду действовать мирными, законными средствами, такъ, напримеръ, на революць онную пропаганду они должны отвечать пропагандою монархiи, распространять среди народа справедливыя мнешя, истинные взгляды и верныя учешя, которые могли бы разоблачить революцюнную ложь и укрепить Русскiй народъ въ его исконной преданности Богу, Царю и Отечеству. Такую пропаганду черносотенцы-монархисты должны вести и въ школахъ, и на сходкахъ, и въ печати, всюду содействуя торжеству света надъ мракомъ, истины надъ ложью. Лишь въ томъ случае, если внут- peннie враги Россiи первые поднимають явный бунтъ противъ Царя, производять революцюнныя демонстрант съ красными флагами и крамольными песнями, или приступають къ вооруженному возсташю, — и если, при этомъ, военныя и полицейсия силы не могуть прекратить этихъ демонстрант и этого мятежа, лишь въ этомъ случае черносотенцы-монархисты имеють не только право, но и обязанность встать на защиту Царскаго Самодержавия и, если нужно, жертвовать своею жизшю въ непримиримой борьбе съ врагами Царя и Россiи. Но и въ этомъ случае черносотенцы-монархисты должны воздерживаться отъ всякихъ излишнихъ крайностей и не унижать своего человеческаго достоинства.

    Что такое «истинное» самодержавие?

    Истиннымъ Самодержцемъ является тотъ Монархъ, который действительно Самъ лично править своим народомъ и не отделенъ оть него ни парламентомъ, ни Думой, ни бюрократией.

    Что такое «бюрократы»?

    «Бюрократ» значить власть чиновниковъ, которые не допускають свидашя народа со своимъ Царемъ, и управляютъ государствомъ по своей воле, а не по воле Царской.

    Какъ могутъ сообщаться царь и народъ?

    Если между Царемъ и народомъ будеть стоять Дума съ ея болтунами и крикунами, которые думають не о благи народа, а только о собственной своей выгоде; точно также, если между Царемъ и народомъ будуть стоять чиновники, — Царь изъ думскихъ речей и чиновничьихъ докладовъ правды о Русскомъ народе не узнаетъ. Онъ узнаетъ ее только тогда, когда Онъ будеть часто видеться съ самимъ народомъ, либо объезжая Свою Имперш, либо принимая народныя депутацш, либо знакомясь съ докладами выз- ванныхъ имъ Самимъ изъ народа сведущихъ, дельныхъ, умныхъ и преданныхъ Царю людей.

    Правда ли, что черносотенцы-монархисты стоятъ за сохраненie чиновничьихъ злоупотреблений?

    Неть, это ложь. черносотенцы-монархисты требуютъ немедленнаго и строжайшаго суда надъ всеми чиновниками, хотя бы и самыми высокопоставленными, если они виновны въ незаконныхъ действияхъ.

    Правда ли, что черносотенцы-монархисты стоять противъ местнаго самоуправления?

    Неть, и это неправда. Местному самоуправлешю монархисты готовы предоставить самое широкое развитее, лишь бы оно занималась чисто местными, а не государственными вопросами.

    Правда ли, что черносотенцы-монархисты стоять противъ народнаго образованiя?

    Неть, неправда. Они желаютъ всеобщаго народнаго обучешя, лишь бы оно шло рука объ руку съ релипозно-нравственнымъ воспиташемъ; они желаютъ, чтобы въ среднихъ и высшихъ учебныхъ заведешяхъ шло правильное серьезное учеше, а не велась револющонная пропаганда.

    Правда ли, что черносотенцы-монархисты стоять противъ свободы слова и печати?

    Неть, неправда: они стоять только противъ необузданнаго произвола слова и печати, разрушающаго основы Церкви Божьей, Царскаго Самодержавия, народной нравственности и воинской дисциплины, отъ которыхъ зависить самое существоваше государства. черносотенцы-монархисты стоять противъ всякой словесной и печатной лжи. Во всехъ остальныхъ отношешяхъ слово и печать должны иметь право свободнаго обсуждешя всего творящагося въ Россiи.

    Правда ли, что черносотенцы-монархисты не желаютъ улучшенiя положенiя рабочихъ?

    Неть, неправда. Положеше рабочихъ, такъ же какъ и другихъ классовъ населешя, нуждается въ различныхъ улучшешяхъ, ко- торыя и входять въ программу монархической партш; но монархисты не допускають рабочаго революцюннаго движешя, стремящагося не къ улучшешю быта рабочихъ, а къ государственному перевороту.

    Правда ли, что черносотенцы-монархисты не желаютъ улучшенiя крестьянскаго быта?

    Неть, неправда. Они хотять улучшить этотъ быть и съ материальной, и съ нравственной стороны. Но они знають, что въ земле нуждаются далеко не во всехъ губерншхъ и не все крестьяне, а что нужды крестьянсюя весьма разнообразны и что имъ следуетъ помогать разнообразными способами, а не однимъ только наделешемъ новой земли. Тамъ же, где это наделеше необходимо, оно должно совершаться безъ нарушешя права собственности.

    Къ чему стремятся черносотенцы-монархисты?

    Къ тому, чтобы возсоздавалась могущественная, единая и неделимая Россiи, и возстанавливалась грозная сухопутная и морская ея сила; къ тому, чтобы Россия управлялась Неограниченнымъ Самодержавнымъ Государемъ, и чтобы государя не отделяли оть народа ни чиновники, ни Думцы; чтобы внутреннш порядокъ и всестороннее, свободное развита государственныхь и народныхъ силъ строго ограждались твердыми законами, на полное благополучие Россiи и въ согласш съ ея вековечными историческими основами».

    Как видим, антисемитизм в документе есть, но экстремизма нет. Вообще-то Гринмут являлся убежденным противником насильственных действий и решительно высказывался против «правого террора», за который выступали наиболее горячие парни.

    Кроме этих всероссийских организаций, существовал еще ряд региональных. Точное количество участников черносотенных организаций неизвестно. Историк С. Степанов оценивает их численность в 1907 году в 400 ООО человек. Ему можно верить, поскольку автор придерживается левых взглядов — то есть завышать численность черносотенцев ему не нужно.

    Казалось бы — это очень много, в десять раз больше, чем было в 1905 году, например, социал — демократов. Вроде бы ультраправые могли «массой задавить» революционеров. Но… Не всё было так хорошо. Подавляющее большинство членов состояли в организациях чисто формально и ни в каких активных действиях не участвовали. Тем более, что руководители постоянно грызлись между собой по поводу того, кто из них самый русский.

    Реальной деятельностью занимались только дружины СРН. Несмотря на постоянные заявления лидеров о мирном характере их деятельности, черносотенные дружинники хотели более