Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКО-ЯПОНСКАЯ ВОЙНА
    А. УТКИН


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Введение
  • ГЛАВА ПЕРВАЯ: ДО ТИХОГО ОКЕАНА
  •   Корея
  •   Судьба Китая
  •   Николай Второй обращается к Тихому океану
  •   Китай получает поддержку
  •   Транссибирская железная магистраль
  •   Николай Второй проявляет слабость
  •   Китайские боксеры
  •   Россия стремится спасти благожелательность китайцев
  •   Япония против
  •   Англичане покидают «блестящую изоляцию»
  •   Лондон и Токио
  •   Петербург ищет союзников
  •   Безобразов
  •   Новая система управления Дальним Востоком
  •   Кайзер
  •   Ангажированные нейтралы. Позиция Франции и Америки
  • ГЛАВА ВТОРАЯ: СООТНОШЕНИЕ СИЛ
  •   Силы России
  •   Флот
  •   Стратегия России
  •   Мощь Японии
  •   Японский флот
  •   Разведка Японии
  •   Стратегический замысел японцев
  •   Внешний мир
  •   Куропаткин на Дальнем Востоке
  •   Попытки компромисса
  •   Переговоры
  •   Японцы принимают решение
  •   Удар
  • ГЛАВА ТРЕТЬЯ: КОРАБЛИ ВЫХОДЯТ В МОРЕ
  •   Атака на Порт-Артур
  •   Война
  •   Первая морская битва
  •   Япония после удара
  •   Америка
  •   Россия
  •   Долгая дорога впереди
  •   Макаров
  • ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ПРОТИВНИКИ НА СУШЕ и НА МОРЕ
  •   Дни и ночи Порт-Артура
  •   «Петропавловск»
  •   Разведка
  •   Дорога к Ялу
  •   Генерал Куропаткин
  •   Оборонительная война Куропаткина
  •   Первая битва войны
  •   Час Порт-Артура
  •   Вперед, на континент
  •   Судьба Порт-Артура
  •   Высадка Третьей армии
  •   Час Порт-Артура
  •   Куропаткин и Алексеев
  •   Штакельберг
  •   Отзвук дома
  •   В Маньчжурии
  •   Битва в Желтом море
  •   Осада Порт-Артура
  • ГЛАВА ПЯТАЯ: ГЕНЕРАЛЬНОЕ СРАЖЕНИЕ: ЛЯОЯН
  •   Война и Россия
  •   Ляоян
  •   Давление на Ляоян
  •   Битва: равновесие
  •   Ляоян: русский отход
  •   Вторая маньчжурская армия
  •   Шахэ
  •   Начало конца
  • ГЛАВА ШЕСТАЯ: ФЛОТ ИДЕТ К АНТИПОДАМ
  •   Балтийская эскадра
  •   Подготовка
  •   Долгая дорога
  •   Вокруг Африки
  • ГЛАВА СЕДЬМАЯ: СУДЬБА ПОРТ-АРТУРА
  •   Новый штурм Порт-Артура
  •   Осада
  •   Крепость держится
  •   Натиск усиливается
  • ГЛАВА ВОСЬМАЯ: ОТЗВУК В РОССИИ
  •   Китайская сторона
  •   Расколоть Россию
  • ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: НА СОПКАХ МАНЬЧЖУРИИ
  •   Поздний Куропаткин
  •   Мукденское сражение
  • ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: ЦУСИМА
  •   Канун
  •   Эскадра вместе
  •   Третий океан
  •   Камрань
  •   Небогатов
  •   Битва
  •   Битва-2
  •   Небогатов-2
  •   Печальные итоги
  •   Горькая весть
  • ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: ПОРТСМУТ
  •   Россия узнает
  •   Линевич
  •   Бьерк
  •   Утомление Японии
  •   Американское посредничество
  •   Переговоры
  •   Витте против Комуры
  •   Портсмут
  •   Кризис в переговорах
  •   После войны
  •   Суд-1
  •   Суд-2
  • ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: ВМЕСТО ЭПИЛОГА: СЛЕДУЮЩИЕ ПОЛВЕКА
  •   Итоги войны
  •   Россия и Япония нормализуют отношения
  •   Японцы посягают на Сибирь
  •   Американцы противостоят японцам в Сибири
  •   Попытки компромисса с Японией
  •   Японская цель: гегемония в Азии
  •   Пирл-Харбор
  •   Цунами
  •   Война в океане
  •   Япония остановлена
  •   Вашингтон и Чунцин
  •   Война в океане
  •   Долгий путь к Японским островам
  •   Япония в кольце
  •   Китай
  •   Новое соотношение сил
  •   Окинава и последствия
  •   Дальний Восток: 40 лет спустя

    Введение

    Почти три столетия Россия заполняла колоссальный вакуум, образовавшийся в результате краха Монгольской империи. Отважные русские люди дошли в Евразии до граней геополитических возможностей. Первые русские — казаки Ермака — пересекли границу Европы и Азии в самом конце царствования царя Ивана Грозного. Перед ними лежала необозримая Сибирь, а за ней Дальний Восток и Великий океан. Движение на Восток было безудержным, оно было блистательно продолженное Дежневым и всеми теми, кто вышел к Тихому океану столетием с небольшим позже испанцев, увидевших Тихий океан в самом начале шестнадцатого века.

    Русские неукротимо шли вперед, пересекая Берингов пролив, выйдя в современную Канаду, осваивая нынешние Орегон, Вашингтон и замедляя свой бег только в Северной Калифорнии. Расположенный чуть к северу от Сан-Франциско форт Росс — вот крайняя точка продвижения русских по периметру Великого океана. То был северный поток русского заселения. Южный же остановился на границах Китайской империи. Китай, по выражению Наполеона, «спал». Китайцы не хотели заселять холодные северные земли. Их заселили русские. Китай прятался в изоляции. Начиная с 1757 г. императорская власть Китая ограничила внешнюю торговлю южным Кантоном, но в следующем веке западные державы после т. н. «опиумных войн» открыли великую страну.

    Итак, если Петр Великий обеспечил выход России к Балтийскому морю, Екатерина Великая пришла на берега Черного моря, но только при Александре Втором Россия начала обустраивать свой порт на Тихом океане. Это в значительной мере меняло геополитическое положение России в мире. Теперь Россия была полнокровным соседом двух величайших азиатских стран — Китая и Индии, теперь русские участвовали в эволюции огромного Тихоокеанского бассейна.

    Назначенный генерал-губернатором Восточной Сибири Н. Муравьев был трезвым политиком и полагал, что единственным способом для России остаться в среде великих европейских держав является широкий выход к Тихому океану, интенсивное освоение «русской Калифорнии», активное обоснование российского населения на Дальнем Востоке. Это следовало сделать незамедлительно — пока главные европейские державы и Америка не опередили Россию. Петербургские дипломаты как всегда проявляли здоровую осторожность, но Муравьев взял на себя смелость не ограничивать себя бюрократическими препонами. Он создал забайкальское казачество, куда привлек потомков донских и запорожских казаков. Он наметил пути выхода к великому океану, заложил новые города.

    Тяжелые времена Муравьеву пришлось пережить в ходе Крымской войны, когда, ввиду реальной западной угрозы пришлось укреплять побережье Сахалина и прочие обнаженные перед британскими и французскими эскадрами земли. Британская эскадра бомбардировала Петропавловск-Камчатский. Но надежды давал быстрый рост русского населения на Дальнем Востоке в XIX веке — от полутора миллионов человек в 1811 г. до 2,7 млн. в 1851 г. Воистину удивительным было это расширение территории страны на восток, где Россия всей мощью вышла к Тихому океану. Из всех европейских стран только Россия органически осваивала собственными силами великий континентальный путь к Тихому океану.

    Стратеги в Петербурге боялись перенапряжения. Именно опасаясь за рыхлость владений, за уязвимость необозримых русских тихоокеанских границ, император Николай Первый в 1841 г. продает американцам Форт Росс, а его наследник Александр Второй — огромную Аляску. Пусть она попадет в руки дружественных американцев, но не станет мишенью продвигающейся в Канаде Британии. Той Британии, которая последовательно останавливала энергию России на Балканах и в Закавказье в первой половине XIX века, в Средней Азии — в 1860-е года, и которая напряженно определяла линию российской экспансии на Дальнем Востоке начиная с конца XIX в.

    Осваивая тихоокеанское побережье, Россия искала надежный, незамерзающий зимой порт. В свое время Уинстон Черчилль отмечал прискорбную особенность геополитического положения России, он сравнивал Россию с гигантом, у которого перехвачены ноздри — узкий выход в Черное и Балтийское моря, не дающие открытого выхода в мировой океан. Многие столетия целью российского правительства были поиски незамерзающего порта — ради гарантированного сообщения и торговли со всем миром. Значительный шаг в этих поисках был сделан 14 ноября 1860 г., когда китайское правительство в Пекине отказалось в пользу России от восточного побережья Маньчжурии — от реки Амур до границы Китая с Кореей. Россия получила нижнее течение Амура — более могучего, чем Дунай, и огромные территории (по площади большие, чем Франция плюс Испания) вплоть до границы с Кореей. Штаб-квартира Тихоокеанского флота России перешла вначале из Петропавловска-Камчатского в Николаевск-на Амуре; а затем, обследуя тихоокеанское побережье, генерал-губернатор дальневосточных земель Муравьев основал порт Владивосток — ставший главной военной базой Тихоокеанского флота России.

    Гавань — Золотой Рог (намек на константинопольский Золотой Рог) — была очень удобной, хотя на суше мешали тигры. Но у главного «окна» России, выходящего на Великий океан — Владивостока был роковой недостаток: на три месяца в год этот порт замерзал, и вошедшие в этот порт корабли стояли припаянными ледовым стременем: северный ветер на три месяца закрывал гавань ледяным панцирем. Другим недостатком Владивостока было то, что он выходил не в океан непосредственно, а в Японское море, ввиду чего растущая островная держава Япония сетью островов фактически изолировала российский город-порт от открытых океанских просторов. Выход в Японское море и в Тихий океан зависел от благорасположения островного японского государства, способного контролировать к северу от Владивостока пролив Лаперуза (на него смотрел японский Хоккайдо), на востоке — пролив Цугару (между Хоккайдо и Хонсю), на юге — пролив Цусима (между Кореей и Японией).

    Россия постоянно искала выхода из предопределенной природой изоляции. Некоторые поиски такого рода примечательны. Русские мореплаватели немедленно обратили внимание на стоящий посредине Цусимского пролива остров Цусима; в 1861 г. морская пехота России овладела этим островом. Насторожившиеся англичане немедленно послали в этот регион военную эскадру — шесть лет спустя после окончания Крымской войны Лондон снова выступил грозным оппонентом Петербурга на пути к незамерзающим морям. Под давлением ведущей державы Запада Россия была вынуждена уступить. Расположенная рядом Япония внимала уроку борьбы с стремящимися к южным морям русскими. Видя успех англичан, японцы начинают оспаривать принадлежность к России острова Сахалин, но силы молодого азиатского гиганта пока еще не доходили до русского уровня, и в 1875 г. японцы в конечном счете отказываются от посягательств на этот остров; они покидают южное его побережье.

    И все же Владивосток быстро рос — корейские рабочие и китайские купцы встречали здесь бурный поток из европейской России. То было действительно впечатляющее «окно в открытый мир», это признавали все западные эксперты В тавернах подавали японские слуги — первый контакт двух великих держав. Это окно стало еще более широким и значимым с «открытием» в 1854 г. таинственной островной Японии, более двухсот лет прятавшейся в изоляции. Токио был открыт Путятиным вместе с коммодором Перри. В отличие от всех остальных азитских (и евразийских) стран, Япония бросилась имитировать Запад, она начала процесс активной вестернизации, «споря» в этом только с Россией.


    В геополитическом плане вопросом вопросов на рубеже XIX и XX веков для России стало формирование ее роли в Азии, где растут русские города, где Россия обретает континентальное могущество. В 1880-1890-х годах огромный по масштабам процесс охватил Дальний Восток. Население Сибири и Дальнего Востока выросло до 4,3 млн. человек в 1885 г. К 1897 г. население «восточной части» России достигло 6 млн. Русский флаг взвился над Сахалином и в устье Амура — над фортами Николаевск и Мариинск.

    В Петербурге формируется «восточная» фракция, которая видела свое будущее в создании Великой Восточной империи, где ортодоксализм России превращался в «новый ориентализм», в новый центр мира. Уже Ф.М. Достоевский ощутил этот тектонических пропорций сдвиг: «С поворотом в Азию, с новым на нее взглядом нашим, у нас может явиться нечто вроде чего-то такого, что случилось с Европой, когда открыли Америку. Ибо воистину Азия для нас та же не открытая еще нами тогдашняя Америка. С стремлением в Азию у нас возродится подъем духа и сил… В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечет нас туда»

    Строителям тихоокеанского форпоста было ясно: в то время как в Европе Россия выглядела отсталой страной (импортером капитала, призывающим западных капиталистов и менеджеров), в Азии она смотрелась как передовая европейская держава, несущая прогресс во всех сферах материальной и духовной жизни. Если для немца и даже поляка Россия была очевидным не-Западом, то для перса, монгола и китайца она была очевидным Западом. И русские генералы сами поверили в свою западную элитарность, способность к скоростной рекогносцировке, реалистическому планированию, быстрой мобилизации сил.

    Замысел одного из главных строителей «дальневосточной империи» — министра финансов С.Ю. Витте, изложенный царю Александру Третьему в 1893 г., иначе как грандиозным не назовешь: «На монгольско-тибетско-китайской границе крупные перемены неизбежны, и эти перемены могут нанести ущерб России, если здесь возобладает европейская политика, но эти перемены могут быть для России бесконечно благословенными, если она сумеет ранее западноевропейских стран войти в восточноазиатские дела… С берегов Тихого океана, с высот Гималаев Россия будет доминировать не только над азиатским развитием, но и над Европой. Находясь на границах двух столь различных миров, восточноазиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир. Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое — православие, сохранившее подлинный дух христианства как базис воспитания и образования; во-вторых, автократизм как основа государственной жизни; в-третьих, русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дружеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. именно на этом базисе строится все здание российского могущества, именно поэтому Россия не может просто влиться в Запад… Россия предстает перед азиатскими народами носителем христианского идеала и христианского просвещения не под знаменем европеизации, а под собственным знаменем»

    Сторонники развития русского Дальнего Востока как средства увеличить общий вес страны считали, что торговля с Китаем будет одним из краеугольных камней российского могущества: связь Запада с огромной частью Азии будет зависеть от России, и это поднимет ее стратегическую значимость. При помощи экономических и дипломатических связей Россия станет фактическим протектором Китая. Россия целенаправленно заплатила за Китай контрибуцию, наложенную на него Японией. Впереди виделись безбрежные горизонты российской опеки над Азией.

    Но отношения с Японией не складываются. Хуже того. В 1891 г. в Японию прибыл во главе небольшой эскадры наследник престола Николай. (То было частью романовской традиции посылать царевича — повидать этот огромный мир. Но все предшественники Николая Александровича ездили в Европу, он же был первым, кто устремился в Азию). Он пришвартовался в японскому порту на шести военных кораблях; один имел имя «Кореец», а второй — «Маньчжур». В одном из японских городов случилось непредвиденное. Некий Цуда Санзо обрушил меч на голову наследника российского престола. Шрам зажил, но в памяти будущего царя отложилось впечатление иррациональной враждебной силы. Даже в официальных документах этот в высшей степени деликатный человек называет их «макаками». Николай прибыл из Японии во Владивосток с забинтованной головой «как генералы в старину» 9 мая 1891 г. Новый город на Тихом океане он оценил как «пребывающего в лихорадке». Николай Александрович вернулся в свою столицу словно в старину — на лошадях. Но он не мог не оценить стратегического значения деятельного выхода к Тихому океану. Перед ним лежала огромная страна, которую еще предстояло освоить. Освоить же эти трансконтинентальные просторы можно было только при помощи полотна железной дороги.

    Начинается четвертьвековой подъем русской промышленности, темпы экономического роста России в тот период действительно впечатляют. После своего рода паузы между правлениями Павла I и Александра II технический гений восточных славян, обогащенный немецким, французским, бельгийским опытом, начинает проявлять себя: сеть железных дорог, самый крупный в мире нефтяной комплекс вокруг Баку, угледобывающий гигант Донбасс, выход аграрно-индустриальной страны к океану будущего.

    То было время заполнения последних геополитических пятен на глобусе. В дальневосточном регионе наиболее «активным заполнителем» стала неожиданно быстро модернизировавшаяся Японская империя. Пока еще Япония не верит в свои силы, она только что оставила стратегию своей азиатской «блестящей изоляции» и, кроме походов шестнадцатого века в Корею, не предпринимает попыток укрепиться на континенте. Токио пока занят лишь модернизацией своего архипелага. В ходе того, что называется «революцией Мэйдзи», японское правительство в 1870-е годы призывает в свою армию прусско-германских инструкторов, а во флот — англичан. Идеи адмирала Нельсона — бить флот противника в его собственных портах становятся близкими японцам — умелым мореплавателям, легко воспринимающим чужой опыт. Именно Япония решила остановить движение русских к Тихому океану. Здесь и возникает великое противостояние двух главных последователей Запада — России в Европе и Японии в Азии. Здесь и сейчас возникает проблема противопоставления и сопоставления двух империй, ведь именно их противостояние столь многое предопределило в ХХ веке.

    Впереди безграничные азиатские горизонты. Ради гарантированного подхода к ним Россия строит Великую транссибирскую магистраль, величайшую железную дорогу мира, подлинное чудо света. Великая железная дорога решающим образом приближала Дальний Восток к центру России. Чтобы освятить начало строительства Великой Транссибирской магистрали, которая станет осью всей страны — от Балтики до Японского моря, наследник русского престола Николай вбил в 1891 г. первый клин в полотно Транссибирской магистрали, начинающейся в Владивостоке, в нескольких метрах от Японского моря. (Пользуйся А.П. Чехов Транссибом, он в своем путешествии к Сахалину прибыл бы к Тихому океану не за три месяца, как это было в 1890 г., а за одну неделю).

    К моменту начала строительства Великой транссибирской магистрали японцы уже сумели проявить себя в этом регионе — ненависть к японцам как к колонизаторам и в Корее и в Китае была фантастической. Токио активно шел к войне с Пекином и сражался за влияние в «промежуточной» Корее. В 1894–1895 гг. Япония побеждает Китай в полномасштабной войне. В 1895 г. — в том же году, когда Николай Второй короновался на царствие, китайский полномочный посланник на мирной конференции был убит японским фанатиком в городе Симоносеки. Царь укрепился в своем мнении, что Россия должна укрепить свои позиции в регионе.

    А строительство великой железной дороги замедлилось перед последним — самым сложным участком — от Нерчинска к Хабаровску, где дорога поворачивает на юг, к Владивостоку. Тут то и вызрела идея «спрямить» путь, построить дорогу напрямую — что означало провести ее по китайской территории. Россия в это время была в наилучших отношениях с Пекином (как защитница от японских самураев), что и позволили договориться о «более прямом» пути к российским портам на Тихом океане. Стратегами двигало все то же желание найти полностью незамерзающий океанский порт. В 1896 г. подписывается контракт между Русско-Китайским банком и китайским правительством о строительстве Китайско-Восточной Железной дороги (КВЖД). Путь пошел от Читы на восток через Харбин и соединялся с дорогой Владивосток-Хабаровск у Никольска-Уссурийского. КВЖД открывала Петербургу дорогу в обширную Маньчжурию, упрощало дорогу к вновь открытой и становящейся главной тепловодной военно-морской гавани — Порт-Артур — первый в истории России незамерзающий тепловодный порт, открытый мировому океану.

    Россия ввела войска в Северный Китай, построила железную дорогу в Маньчжурии (КВЖД), и создала великолепный морской порт Порт-Артур, где по указу царя разместился наместник Дальнего Востока адмирал Алексеев. Сторонники азиатской экспансии вожделением смотрели на карту далекой Кореи, где российские деревообрабатывающие компании в своей экономической экспансии уже перешли реку Ялу. Владельцем части акций этих компаний был сам царь. Уверенная в своей тихоокеанской миссии, Россия шла вперед, не видя в Азии достойного себе противника. Оптимисты смотрели на растущую сеть железных дорог. Теперь им представлялось, что России на Дальнем Востоке противостоять не сможет никто.

    * * *

    Великий индустриальный подъем России в 1892 — 1914 годах оказал воздействие на национальное мировидение. Пожалуй, более всех формированию нового геополитического самосознания на рубеже XIX и XX вв. способствовали философ Вл. Соловьев, географ И. Мечников и поэт В. Брюсов. Они разрушили представление о необратимой предопределенности развития огромного мира путем вестернизации и показали, что Запад, Европа, Россия в будущем могут столкнуться с тем, чего не было уже четыреста лет — с жестким, упорным и имеющим шанс на успех сопротивлением Азии. Представляется, что первый шаг сделал Владимир Соловьев, который в своей диссертации “Кризис западной философии” поставил задачу “Соединить логическое совершенство западной формы с духовным созерцанием Востока”, ибо, как он выражался, поодиночке они могут родить чудовищ. Он противопоставлял Западу не Россию, а Восток. В 1890 г., когда “японское чудо” себя еще не проявило, а Китай был ослаблен, Соловьев в работе «Китай и Европа» предсказал, что христианская Европа напрасно надеется найти союзника в вестернизирующейся Японии и рассчитывает на быструю колонизацию Китая. Философ определенно предвосхитил будущее в своих работах «Панмонголизм» (1894) и «Краткая повесть об антихристе» (1896). Вл. Соловьев прямо называет Японию лидером азиатского подъема, противостоящего Европе. Разумеется, не стоит абсолютизировать прозрения философа, но он как бы заложил первый камень сомнений: волны всемирного воздействия Запада встречает мощный восточноазиатский риф. В свете этого нового явления Россия начинает ощущать себя не только проводником идей Запада, но и своего рода жертвой этих идей.

    Поэт и геополитик В. Брюсов был талантливым выразителем идей «века империализма», он бросил вызов традиционному европоцентризму. Он полагал, что придет время, когда в пантеоне высшей культуры (пока западной по характеру) Шекспира, Рафаэля и Платона заменят Саади, Утамаро и Конфуций. «Ветхие страны проснутся от векового сна, и Запад ощутит угрозу своей гегемонии». Брюсов придал новый пафос отдельному от Запада (Европы) восприятию России. Будучи сторонником «единства почвы» в противовес «единству крови», он своим талантом придал российской геополитике логичность и привлекательность, он воспел глобальные интересы Российской империи. Западный либерально-демократический идеал политического устройства Брюсов считал непригодным для огромной России, если она надеется отстоять свою самобытность, свое особенное место на Земле — как на Западе, так и на Востоке. В своем мировидении Брюсов выделял два мировых антагониста, две главные силы внешнеполитической эволюции мира — Британию и Россию, первую как хозяйку моря, а вторую — суши. Со всей силой своего поэтического и геополитического таланта он поставил сугубо «незападную» задачу для России, воспринимаемой им как независимый от Запада субъект мировой политики. «Ее (России) мировое положение, вместе с тем судьба наших национальных идеалов, а с ними родного искусства и родного языка зависит от того, будет ли она в XX в. владычицей Азии и Тихого океана».

    Не слияние с Западом, а концентрация сил для превращения Тихого океана в «наше озеро» — такой видел Брюсов историческую перспективу для России. Союз Японии с цитаделью Запада — Британией он оценил как краткосрочный (в чем не ошибся). Главное в геополитических исканиях Брюсова было то, что он впервые указал на политическую силу Азии, начавшую мобилизацию против Запада. На японо-китайскую войну он отозвался так: «Гул японских побед пронесся далеко по Азии, всколыхнул не только Китай, но даже, казалось бы, чуждую Индию, нашел свой отголосок и в странах ислама, почувствовавших, что борьба идет с общим врагом… Панмонголизм и панисламизм — вот две вполне реальные силы, с которыми Европе скоро придется считаться»

    Но силовое противостояние грозило крупномасштабной войной. А любой русский министр финансов между 1856 и 1917 гг. — от Ройтерна до Коковцова — знал, что содержание огромной военной машины ложится на страну относительно большим бременем, чем в любой европейской державе. Им была ведома опасность разрыва с Западом, его роль в экономическом и культурном прогрессе России. Ничто не могло больше помешать сокращению дистанции между Россией и Западом, чем война. И они сопротивлялись военным авантюрам. Ройтерн противился участию России в войне с Турцией в 1877 г., сознавая тяжесть непомерной внешней активности для незрелого промышленно-финансового организма страны. Наследнику Ройтерна Бунге достались лучшие времена — мирное царствование императора Александра III, но и ему приходилось сдерживать военные расходы, губительные для бедной в своей массе страны. В конечном счете это противодействие Бунге стоило ему министерского поста. Из министров финансов императора Николая II противодействием военному росту отличался Витте. (Самым приметным случаем его противодействия внешнеполитическим авантюрам было категорическое несогласие со схемами Нелидова, обещавшими России Константинополь, но тем самым ссорившими ее с Англией (1897 г.)}. Именно под воздействием Витте, категорически отказавшего в поддержке широкомасштабным планам модернизации русской артиллерии, царь внял идеям выступить организатором всемирной конференции по разоружению (1897 г.). Витте противился и тем кто пытался использовать сложности Англии с связи с англо-бурской войной в южной Африке. Он руководствовался основополагающим принципом: мир идет на пользу развивающейся России, война ставит это развитие под угрозу.

    Именно в свете этой позиции Витте выступил против авантюр на Дальнем Востоке летом 1903 г. Он считал, что даже отступление перед японским напором выгоднее России, чем риск безумной растраты небогатых российских ресурсов. Летом 1905 г., после маньчжурских унижений, Витте писал главнокомандующему русскими войсками генералу Куропаткину, что в интересах России не следует пытаться играть лидирующую мировую роль, гораздо целесообразнее отойти во второй ряд мировых держав, организовывая тем временем страну, восстанавливая внутренний мир. «Нам нужно от 20 до 25 лет для решения собственных внутренних дел, сохраняя спокойствие во внешних делах» Россия начинала создавать свой центр экономического влияния там, где конкуренция с Западом отсутствовала, — в Северном Китае, Афганистане, Северном Иране, Корее. Такие образования, как Русско-Китайский банк, служили твердой основой русского влияния. Нужны были годы труда, обучения, восприятия опыта, рационального использования природных ресурсов, чтобы поставить Россию в первый ряд гигантов мира. В начале века, накануне крестного пути России, Витте доказывал царю Николаю: «В настоящее время политическая мощь Великих Держав, призванных выполнить исторические задачи, создается не только духовною силой их народов, но их экономической организацией… Россия возможно более других стран нуждается в надлежащем экономическом основании ее национального политического и культурного здания… Наше недостаточное экономическое развитие может вести к политической и культурной отсталости».

    Но в те времена, в годы «ажиотации», «легкого» восприятия мировой эволюции, когда казалось, что колосс России непоколебим и будущее обеспечено в любом случае, скучных финансистов не желали слушать. Великие проблемы мира, считали многие воинственные современники, не решаются на конторских счетах.

    * * *

    Выход к Китаю обязал мыслящую Россию задуматься над тем, с чем она идет в глубины Азии, какие у нее возможности на Тихом океане. Кто мог противостоять России в Восточной Азии? В Петербурге неизменно смотрели на Англию, соперницу России на протяжении всего девятнадцатого века. Главной стратегической линией XIX в. продолжало оставаться противостояние Петербурга и Лондона. Англичане упорно вели кампанию против предоставления России тепловодного флота. «Джон Буль» захватил порт Гамильтон — маленький остров на южном подходе к Цусиме. Для англичан это было средство контроля за кораблями, идущими к российскому Владивостоку. Менее всего Петербург хотел бы потерять свою «жемчужину» — Владивосток, и ради этого российское правительство отказалось от идеи строительства Порта-Лазарева. Более того, Петербург объявил о том, что и в будущем он никогда не будет использовать корейскую землю — ни при каких обстоятельствах.

    Но Англия не успокоилась. Она нашла другой способ — в 1902 г. вступила в союз с расправляющим свои силы азиатским гигантом — Японией. При всем этом скепсисе и реализме, петербургская верхушка России не могла себе представить, что российской экспансии на Дальнем Востоке может воспрепятствовать азиатская сила. Она не могла представить себе феноменального роста Японии, островной азиатской империи, выходящей на позиции — после периода исключительно быстрой и успешной вестернизации — главного антагониста России на Дальнем Востоке. Преобразующая роль революции Мэйдзи тогда почти повсеместно, в том числе и в Петербурге, недооценивались.

    Складывается великое противостояние. В первые десятилетия после «открытия» Японии Россия сумела предотвратить прямое укрепление японских владений в континентальном Китае. Особенно жестко для Японии эта черта российской политики обозначилась после победы Токио в японо-китайской войне 1894–1895 гг. Ради достижения этой цели Россия вошла в союз с Германией и Францией. Но эти страны не были заинтересованы в военном противостоянии Японии, их интересы были сосредоточены в других регионах. На пути растущей Японии встала Россия.

    Русским геополитикам и стратегам на этот раз пришлось думать о противостоянии незападной державе. Прежде России грозили с Запада (поляки, шведы, Наполеон), теперь— с Востока. Впервые в России наблюдался страх перед мощью «не-Запада». Энциклопедия Брокгауза и Эфрона определила новую геополитическую ситуацию так: «Идея панмонголизма начинает переходить из области мечтаний на почву практической политики. Опасность, которую предвидел Вл. Соловьев, становится все более близкой и грозной. Япония смело выступает вперед и решительно берет на себя миссию возрождения и объединения народов Азии для будущей «мировой борьбы».

    Как пишут американские исследователи Д. и П. Уорнер, «Маньчжурия была для русских так же далека как Марс, а Ялу была просто еще одной рекой на огромных просторах степей. В России и колыбель и последняя обитель были гробом; в Японии мужчина погибал ради спасения своего духа. Крестьянин требовал пищи: самурай был готов умереть ради императора. Царь Всея Руси хотел российского преобладания в Маньчжурии и далеко за ее пределами: император Мэйдзи верил в то, что он сражается за спасение своей страны. У Японии были свои территориальные амбиции, но сдержать российское влияние в Корее представлялось здесь условием существования страны, условием ее безопасности. Не просто японские солдаты и моряки пошли в бой, но все японское общество — со всеми его институтами выступило на войну».

    Легкость завоевания феодальной Средней Азии, немощь Китая сыграли с русским государственным аппаратом злую шутку. Эти обстоятельства потрафили пресловутому национальному «авось». Победив в русско-турецкой войне, министры и генералы забыли о крымской катастрофе и не видели угрозы в островном государстве на Тихом океане. Верившие в свою миссию хозяев Дальнего Востока творцы русской политики не проанализировали опыт активного освоения западной науки и технологии — путь Японии после революции Мэйдзи, не оценили должным образом эффективность японцев в их победе над Китаем (1895). Если по приказу министра просвещения П.В. Делянова в России “дети посудомоек и мелких торговцев” лишались права на образование (указ 1887 г.), то революция Мэйдзи в Японии поощрила “кухаркиных детей” к образованию, что во многом объясняет феноменальный экономический рост Японии в период 1868 — 1904 гг. Япония сделала то, в чем Россия не преуспела: сумела без национальной психологической травмы дать современное образование своему населению, развить науку, возвести достижения чужой культуры в ряд естественных жизненных потребностей. Во многом вследствие этого русская армия, воюющая вблизи своих баз (в отличие от японцев, вынужденных десантировать своих солдат), пользующаяся благом прямых связей с Западом, при наличии воинских традиций, так и не смогла победить вдвое меньшую по численности японскую армию. А имеющий славные традиции морской флот, не уступая в числе, уступил в качестве и умении.

    К трагической войне Россия пришла с той легкостью, которую традиционно и безнаказанно проявлял Запад в своих отношениях с азиатским, африканским и латиноамериканским миром на протяжении многих столетий в ходе беспроигрышных кампаний. Но оказалось, что у Запада есть более талантливые ученики, чем Россия. После яростного подъема Запада пятьсот лет назад все незападные страны, включая Россию, стали подвержены безусловному правилу: не воюй с западными державами и не соперничай с теми, кто быстрее тебя перенимает западную эффективность. Нарушение этого правила наказывается. В 1904 г. Россия начала на Дальнем Востоке войну со страной, которая после революции Мэйдзи быстрее России учила своих моряков, промышленников, инженеров, офицеров западному опыту. Помноженное на исконный опыт лояльности, патриотизма и стоицизма, это приобщение к западным методам сделало Японию феноменальным по силе противником. Данное обстоятельство ощутили до русских китайцы, а после русских американцы и англичане (чьи корабли, крепости и колонии были потоплены или захвачены японцами в 1941–1942 гг. едва ли не в мановение ока).

    И тогда, в начале ХХ века союзникам и противникам России было далеко не безразлично, какая из точек зрения на азиатскую политику будет доминировать в Петербурге. Правда, союзная Франция вовсе не хотела, чтобы русские дивизии стерегли тихоокеанское побережье — они были нужны Парижу как противовес германской мощи. Британия боялась выхода России к ее колониям в Азии. С другой стороны, Вильгельм II руководствовался следующим: «Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она обращала меньше внимания на Европу и Ближний Восток». Британия и Америка совершенно откровенно симпатизировали Японии как силе, способной остановить Россию в Азии.

    Наиболее талантливые государственные деятели России были категорически против авантюризма, они открыто опасались схватки с азиатским гигантом, совсем недавно поправшим Китай. В марте 1899 г. в специальном меморандуме С. Ю. Витте указывал, что путем спасения России перед всемогущим Западом является гарантированная десятилетиями мира ускоренная индустриализация Далеко не все в Петербурге одобряли это движение на отдаленный на половину экватора Дальний Восток. Так, министр иностранных дел Ламздорф придерживался той точки зрения, что Россия не должна тратить свою ограниченную энергию должна немедленно выйти из Маньчжурии. Активность в Азии, по его мнению, ослабляла Россию в том месте, где творится история, в главном месте Земли, в Европе. Трезво мыслящая часть правящих кругов России призывала реалистически оценить объективную реальность. В будущем Россия, возможно, станет колоссом, но пока она была одной из самых отсталых стран Европы. Насущная задача состояла в том, чтобы обеспечить ей место участника индустриальной революции, занять нишу в мировой торговле, развить внутренние коммуникации. В начале ХХ в. валовой национальный продукт на душу населения в России был в 5 раз меньше среднеевропейских показателей. Перед Россией стояла задача была сократить этот разрыв, иначе она просто “выталкивалась” из Европы.

    Россия начинала создавать свой центр геополитического влияния. Он был слабым по сравнению с центральноевропейским, западноевропейским или американским и складывался там, где конкуренция с Западом отсутствовала — в Северном Китае, Афганистане, Северном Иране, Корее. Такие финансовые институты как Русско-Китайский банк, служили основой русских интересов. Казалось, что колосс России непоколебим и будущее обеспечено в любом случае.

    Представлялось, что России, требуется всего лишь несколько благоприятных лет для выравнивания того экономико-цивилизационного рва, который отделяет ее от Запада. Желая иметь эти годы для цивилизационного роста России, С.Ю. Витте осуждал приверженность императора Николая к бездумной «энергичности»; он полагал, что эта линия русского царя объясняется его юным возрастом, его неприязнью по отношению к японцам, его подспудным желанием получить венок славы как итог «маленькой победоносной войны».

    Однако многие в поколении Витте и Столыпина, поколении железных дорог и быстрого развития городов, решительно отходит от интеллектуальной настороженности Победоносцева и Достоевского, которые очень осторожно оценивали Россию как мировой силы перед лицом неумолимого Запада. Самоутверждение столкнулось с осторожностью. В 1903 г. Государственный совет России пришел к выводу, на который сегодня трудно смотреть без умиления: границы Российского государства оптимальны и окончательны, теперь России предстоят лишь внутренние улучшения. Сто лет спустя удивительной кажется уверенность русского руководства, с легкостью отбросившего это умозаключение, увидев новые возможности в Маньчжурии и Корее. К счастью для них, российских государственных деятелей начала ХХ века, они не знали лютой правды грядущего, финала русского пути в двадцатом веке, где войны и революции погребли итог их многовековых деяний.

    Есть в русской истории слова, от которых сжимается сердце. Цусима, Порт-Артур, Мукден. Мы просто обязаны помнить об этом жестоком уроке. Патриот — это не тот, кто предпочитает держать в памяти лишь о светлых минутах национальной истории, а тот, кто с горечью, но ясно видит периоды унижения своего отечества, причины и обстоятельства, приведшие к этому унижению. Единственный способ избежать подобных несчастий в будущем — это задуматься над нашими историческими неудачами, над опасностями, которых следует избежать. Мы наследники и взлетов и падений, мы обязаны задуматься над тем, что их вызвало и как их избежать в будущем.

    ГЛАВА ПЕРВАЯ: ДО ТИХОГО ОКЕАНА

    Корея

    Между Россией, Китаем и Японией лежало сравнительно небольшое Корейское королевство. Корейцы панически боялись японцев, они боялись превратиться в колонию Китая и готовы были воспользоваться любой помощью, использовать любую комбинацию сил, чтобы отстоять свою независимость.

    Японцы традиционно усматривали в Корее кинжал, направленный на их уязвимый архипелаг — позвольте иностранцам завладеть этим «кинжалом» и Япония будет в постоянной опасности. Еще в тринадцатом веке монгольский хан Хубилай, наследник огромного, завоеванного Чингизханом мира, отплыл от корейских берегов, чтобы вторгнуться в Японию. Неведомо откуда поднявшийся «божественный ветер» остановил неукротимый поход монголов, разбросав их корабли. В конце шестнадцатого века японцы уже не хотели полагаться на благосклонный ветер из-за горизонта и начали реализовывать внушительную военную программу. Воинственный сёгун Тойетоми Хидеёси, правивший Японией накануне большого наплыва европейцев, ставил перед собой задачу объединить все страны под японской крышей. О Корее (которую он называл «столь же прелестной, как лицо молодой девушки») Хидеёси говорил без оговорок: «Эта земля принадлежит Японии». В 1592 г. он послал в Корею четверть миллиона вооруженных воинов, погруженных на армаде из 4 тыс. кораблей. Хидеёси был уверен в себе: «Я завоюю Корею с такой же легкостью, с какой я сворачиваю утром циновку».

    Семь лет владели японцы корейской столицей Сеулом; битву за битвой проигрывали вооруженные луками корейцы перед фронтом японских мушкетов. Хидеёси побеждал в наземных битвах, но на море удача ускользала от него. Корейский адмирал И Сун Син покрыл свой флагманский корабль стальными плитами и «огранил» борта железными пиками. Его корабль не горел и был неуязвим для японских стрел. По обе стороны корабля на противника смотрели шесть пушек, а матросы скрывались в укрытиях. Корейский «линкор» был быстрее японских судов, он крушил японцев, потерявших только в одной битве 70 кораблей, что сделало связи японской армии вторжения с островными базами проблематичными. Этот опыт японцы помнили долго. Только тремя столетиями позднее новая, модернизированная Япония предприняла новую попытку завоевать Корею.

    Королевская корейская династия, основанная генералом И Сингке, пользовалась полной свободой внутри страны, но на внешней арене она обязана была оглядываться на могучий Китай. Корея платила дань Китаю с 1392 г. Новые внешние силы дали корейцам новые возможности — со времени открытия Восточной Азии европейцами (во второй половине XIX в.) корейские короли стремились сохранить независимость за счет сталкивания между собой Японии, Соединенных Штатов, Китая, Британии и России. Россия была новой величиной в этом уравнении. Россия начала оказывать воздействие на Корею после 1860 г., когда, согласно Пекинскому договору, российские владения стали непосредственно соприкасаться с корейскими.

    А с севера надвигалась новая сила. Русские корабли уже в 1861 г. вошли в порт Вонсан на северо-восточном побережье Кореи. Прибывшая канонерка потребовала коммерческих привилегий. Отказ от их дарования обещал военную экспедицию. Корейцы пытались спрятаться за свои связи с Китаем («мы зависимая от него часть») — обращайтесь в Пекин. Это озадачило русских и они прекратили нажим. Но они возвратились в 1880, и еще раз в 1885 г., когда речь зашла о поисках незамерзающего порта для Тихоокеанского флота России и взгляд стратегов пал на проецируемый «порт Лазарева» близ корейского Вонсана. К этому времени боящийся отравления корейский король уже время от времени питался в русской легации, охрана которой постоянно увеличивалась.

    Корейцы были в отчаянии. Как прежде китайцы и японцы, они стремились остановить поток в свою страну европейцев, жаждавших торговой открытости. Они хотели остановить и поток японцев, «круживших» в Сеуле вокруг королевского дворца королевы Мин Чи-рок. Американцам они бросали в глаза пыль, миссионеров подвергали казни. Вначале корейцы изгнали и русских и французов — но попытка отбиться от европейцев, от христианских миссионеров при помощи японцев не дала результатов. Возмущенные корейцы послали в Токио в 1868 г. не привычные подарки, а обвинения в сговоре с бледнолицыми варварами. Возмущенный лидер японского феодального клана Сацума (претендовавшего на господство в Японии) Сайго Такамори призвал пройти по Корее с огнем и мечом, и поставить зарвавшихся корейцев на место. Император Мэйдзи не желал воевать во времена критических перемен, он предпочел бы укрепиться в столице корейской торговли Пусане, освоить товарообмен через Цусимский пролив и завладеть Кореей при помощи экономических рычагов. Корейцы справедливо усмотрели в тактике японцев шаги к колониальному овладению их полуостровом. В 1875 году корейские батареи обстреляли японский военный корабль. Японцы в отместку высадили ударный отряд, захватили прибрежные корейские форты и потребовали нового законодательного оформления межгосударственных отношений между Японией м Кореей.

    Граф Иноуе, которому японский император поручил провести переговоры, действовал подобно экспедиции американского коммодора Перри («открывшего» для американцев порт Токио). Неподалеку от Сеула бросили якорь два военных японских корабля и три транспорта с войсками. 26 февраля 1876 г., согласно договору Кангва, Япония получила торговые привилегии и права экстерриториальности. Послом Японии в Корее стал Ханабуса Ясимото — он со всей серьезностью поддерживал революцию Мэйдзи и новые реформы, создавая для этих реформ благоприятную внешнюю обстановку. Корейская королева впервые изумленно увидела в его руках телефон и много других пришедших с Запада чудес. За чудесами последовала грубая сила. Весной 1882 г. японские военные инструкторы прибыли в Сеул якобы для организации корейской армии, а на деле для превращения ее в придаток японских вооруженных сил. Токио становится на путь превращения Кореи в первый редут на пути в «страну Восходящего солнца». Ощущая свою силу, Япония становится на путь создания собственной сферы влияния, и Корея становится первой жертвой на этом пути. У Токио было преимущества близости, наличия при дворе своей партии, традиции выказывать повиновение японскому сёгуну. Через Цусимский пролив корейский королевский двор слал из корейского порта Пусан свое посольство со знаками доброй воли и нижайших пожеланий.

    Такой поворот событий не устраивал императорский Китай, традиционно смотревший на Корею как на своего вассала. Китайский посол в Сеуле Юань Шикай приложил все силы для восстановления китайского влияния в Корее. Но сил у гаснущего императорского Китая было недостаточно. Следовало воспользоваться соперничеством других претендентов. За высокими стенами размещенного в запретном городе королевского дворца в Сеуле кипели подлинные страсти. Холод зимой и невыносимая жара летом не останавливали этой внутренней борьбы азиатских Макиавелли. В осенние ночи на улицы иногда выходили спустившиеся с гор тигры. С наступлением темноты мужчины и женщины не имели права встречаться на улицах города. С ударом огромного бронзового колокола все, кроме слепых, чиновников, иностранцев и имеющих рецепт врача обязаны были покинуть улицы и площади столицы. В полночь колокол бил снова: мужчинам теперь можно было выходить из своих домов, а женщинам — возвращаться. Городские ворота были закрыты всю ночь и покинуть Сеул можно было только с королевским разрешением.

    Приглашая западные державы сдержать и Японию и Россию в Корее, растущий китайский политик Ли Хунчан посоветовал корейскому королевскому правительству расширить связи с западными державами. В Сеул в 1880-е годы прибыли первые дипломаты европейских стран. Самыми энергичными из «бледнолицых» были христианские миссионеры. Следуя китайскому совету, король И Кожонг подписал договор о дружбе с Соединенными Штатами в 1882 г., а в следующем году были подписаны договоры, открывавшие Корею для торговли с Западом. С Россией такой договор был подписан в 1883 г. В последующие тридцать лет Корея стала полем битвы за преобладающее положение при средневековом королевском дворе корейских королей, местом соперничества китайцев, японцев и русских. Пекин хотел видеть немца Мелендорфа главным советником сеульского двора, что (как и только что подписанный договор с Соединенными Штатами) вызвало в Корее взрыв ненависти к иностранцам. Кризис разразился 23 июля 1883 г. Армия действовала совместно с обозленным населением, и японский посол Ясимото вынужден был на английском корабле отбыть в Нагасаки. Прокитайская партия возобладала в Сеуле, иностранцы бежали в порт Чемульпо.

    Японская делегация во главе с тем же графом Иноуе — 2500 солдат на нескольких военных кораблях — прибыла в Корею в декабре 1885 г. Но Китай не желал сдавать позиций — практически одновременно из Пекина прибыли 3 000 солдат во главе с Юань Шикаем. Возник своего рода пат. В Токио возник вопрос, следует ли начинать полномасштабную войну с императорским Китаем? Влиятельный в Токио Ито Хирубими полагал, что Япония недостаточно модернизирована, чтобы начать битву с континентальным гигантом. Японцы предложили двусторонний вывод войск из Кореи. Но Юань Шикай считал, что уход из Кореи будет для Китая непростительной ошибкой, и он продолжал оказывать давление на корейский королевский двор. Японцы же стали помогать той корейской фракции, которая — видя успешный пример Японии — настаивала на быстрой модернизации страны.

    Правящий слой Кореи раскололся. Китайские корабли привезли короля Тевонгуна в Китай, а японский посол Ханабуса высадился в Корее с отрядом в 800 человек, которыми командовал лейтенант Того Хейхаширо. Это имя в данном повествовании мы еще услышим. Именно тогда в корейской столице познакомились растущий морской офицер Того и ведущий китайский политик периода Юань Шикай. Они долго говорили о необходимости японо-китайского сотрудничества, но взаимопонимания не достигли. Возвратившая себе трон корейская королева Мин обратилась за помощью к китайцам. Те построили рядом с городскими воротами военный форт; затем соорудили еще два укрепления в стратегически важных корейских объектах. Юань Шикай добился немалого. Китай получил статус наиболее благоприятствуемой в торговле нации, в Сеуле резко увеличилось китайское торговое подворье. Китай через реку Ялу стал снабжать корейскую армию вооружением.

    Довольно неожиданно у противников укрепления японского влияния в Корее появились новые силы. Так претендующие на Аннам французы начали выражать свое недовольство японским напором в Корее. Французы увеличили свой флот в азиатских водах — это были весьма мощные броненосцы.

    Осмелевшие корейцы позволили японцам торговать в Корее на тех же правах, что и китайцы. Китайцы немедленно привели свои войска в Сеуле в состояние боевой готовности. Японцы ответили военными маневрами у городских стен. Они постарались убедить короля и королеву, что в союзе с Китаем у Кореи нет будущего. В ответ китайцы помогли группе заговорщиков, которые убили прояпонского министра финансов. Пролитая кровь лишь укрепила положение при дворе японцев, которые теперь взяли на себя миссию охраны династии. В декабре 1885 г. Япония начала жестко овладевать контрольными позициями в Корее, вытесняя зазевавшихся китайцев.

    Тем временем Россия предприняла на Дальнем Востоке настоящее дипломатическое наступление. Они повели переговоры с корейским королем и с японцами одновременно. Последних возглавлял прибывший на коронацию императора Николая Второго фельдмаршал Ямагата. Он предложил министру Лобанову-Ростовскому поделить Корею по 38 параллели (!). Но Петербург интересовался тепловодным портом на южной оконечности полуострова. Да и следовало ли делить то, что полностью попадало в новые руки: корейский король просил об отряде русских телохранителей, о присылке военных и финансовых советников, о российском займе. Начали обостряться противоречия. Ямагата полагал, что сохраняет часть японского влияния в Корее, а на самом деле японцы его теряли.

    В августе 1896 г. представители Русско-Китайского банка прибыли в Сеул и доложили в Петербург свою оценку складывающейся в регионе ситуации. Корейцам предлагались деньги на строительство железной дороги. При встрече с русским банкиром корейский король попросил три миллиона рублей, чтобы не хоронить скончавшуюся королеву на японские деньги. В ход были пущены и другие средства: группа русских военных советников прибыла в Сеул для подготовки королевской гвардии, за ними последовали пять батальонов русской пехоты. Один из русских чиновников занял пост финансового советника и русские постепенно вытеснили англичан из таможенной службы.

    Последнее привело англичан буквально в ярость. «Владычица морей» еще не привыкла уступать, буры и мировые войны были еще впереди. В декабре 1896 г. 27 британских кораблей, поводя орудиями, бросили якоря в порту Чемульпо. Английский поверенный в делах явился в Сеул с отрядом морской пехоты и восстановил позиции британцев в корейской таможенной службе.

    И все же русское дипломатическое наступление многое изменило на корейской политической сцене. Во многом за счет Японии. По соглашению, подписанному в Сеуле 14 мая 1896 г. у японцев в Корее осталось только 200 жандармов для охраны линии телеграфа, сооруженного в месяцы войны с Китаем и 800 солдат, охранявших японских резидентов в Пусане, Вонсане и Сеуле. Все остальные вооруженные японцы обязаны были оставить Корейский полуостров, в то время как русским было разрешено довести свой воинский контингент до японских размеров. Так русская дипломатия использовала тот факт, что корейский король, боясь своих политических противников, жил в русской миссии под защитой русских штыков. Использовано были далеко не все открывшиеся возможности, а в 1897 г. король переехал в только что выстроенный новый дворец.

    Главное: Россия не только лишила японцев мечтаний о превращении Кореи в свою колонию, но и начала вытеснять их из их ближайшего предполья. А на протяжении следующих трех лет, укрепляясь в Маньчжурии и получив деревообделочные концессии на реке Ялу, Россия как бы стала преобладать над региональным лидером — Японией.

    Судьба Китая

    Четырехсотмиллионный Китай не знал, какая его ждет судьба. Примерно до 1800 г. Китай еще держался как великая мировая держава, но затем последовали полтора столетия погружения в историческую пучину. Страна потеряла внутреннюю цельность, общество отстранилось от материального и научного прогресса, границы стали уязвимыми перед европейскими колонизаторами и хищным японским соседом. В отличие от японцев, сумевших найти эффективный способ заимствования западных изобретений, вожди Китая слишком сложно пребывали в состоянии высокомерного пренебрежения к варварам, неспособным по достоинству оценить китайскую культуру. Китайские философы спрашивали, почему более возвышенно и изощренно развитый человек должен пытаться имитировать более низкие существа? И только когда эти существа своими более совершенными пушками пробили защитные стены китайской империи, Пекин ощутил горечь исторического отставания.

    Особенно болезненно переживались в Пекине территориальные потери. Лидер нового поколения Ли Хунчан писал с горечью: «Мы пропустили вас во внутренний двор, а сейчас вы стремитесь во внутренние комнаты, где живут наши жены и малые дети». Такой патриотизм не всегда внушал доверие к рослому, лицо в оспинах, умному мастеру интриги. Документы бесстрастно свидетельствуют, что за предоставление в аренду Порт-Артура он получил от русского правительства полмиллиона таэлей. Русские очень ценили деятельность протеже Ли Хунчана Юань Шикая, который яростно отбивался от японцев в Корее.

    Первостепенной задачей китайских вождей было создать боеспособную армию. Ли Хунчан пригласил немецких инструкторов и те подготовили 50 тыс. солдат и офицеров еще до войн с Японией. Ли Хунчан рассматривал даже планы вторжения на Японские острова, но в меморандуме написал императору: «Наша древняя пословица говорит: «Ничего нет более опасного, чем прибегнуть к силе не подготовившись». Исходя из этого я рекомендую чрезвычайную осторожность». По его мнению, следовало увеличить военно-морской флот и береговую оборону, избегая при этом поспешных маневров. Был создан военно-морской колледж. Юань Шикаю последовал приказ укрепить китайские позиции в Корее, но не провоцировать японцев здесь.

    Китай и Япония традиционно сражались за первенство в регионе Восточной Азии. Уступка под нажимом — согласие на преобладание в прежде подопечном Индокитае французов — ослабила Китай, чем не преминули воспользоваться соседи. Но и сам Пекин стал по-новому видеть окружающий мир. До революции Мэйдзи Россия, а не Япония виделась в Пекине важнейшим внешнеполитическим фактором. Видя успехи Японии в модернизации и укреплении страны, китайское правительство, как уже говорилось, пригласило немца фон Мелендорфа осуществить интеграцию китайской (и корейской) таможенной службы. Более быстро модернизировавшаяся Япония в 1874 г. попыталась завоевать китайские острова Рюкю (длинная цепь островов к югу от Японского архипелага, включая Окинаву, прежде платившую дань Китаю) и китайскую Формозу. Униженный европейцами Китай, фактически пожелал подчиниться более близкой Японии и дружелюбно встретил японцев, направившихся к Формозе. Относительно небольшой японский отряд сумел заставить императорское китайское правительство выплатить контрибуцию в 500 тыс. мексиканских долларов, добиться признания суверенитета Японии над островами Рюкю — в обмен на признание Формозы неотъемлемой частью Китая. Сближение Японии с Китаем создавало в Восточной Азии новую ситуацию.

    Этот союз не продержался долго. Ареной испытания китайско-японского согласия стала Корея. Японцы, в отличие от китайцев, постоянно увеличивали свой воинский контингент в Корее и уже скоро преобладали над китайцами как два к одному. Юань Шикай бежал из Кореи на английском корабле накануне прибытия японцев в Сеул. Дружба дала трещину не успев окрепнуть.

    Ощущая свою новую силу, Япония вступила в 1894 году в войну с Китаем из-за влияния на Корею. На практике Назрело еще более полномасштабное выяснение отношений: кто в Восточной Азии хозяин.

    На бумаге соотношение сил было в пользу Китая — ее армия была больше, ее флот превосходил по тоннажу и численности экипажей. Против японских крейсеров Пекин готовился выставить два линейных корабля водоизмещением 7 тыс. тонн каждый. Береговую линию Китая охраняли 65 крупных военных кораблей и сорок три торпедных катера, разбитые на четыре флота. Один лишь Северный флот Китая (14 кораблей) превосходил японский. Но китайский адмирал был кавалеристом и мало что знал о морской стратегии. Его основной советник — германский адмирал также сделал карьеру в пехоте. В некоторых снарядах не было пороха — деньги пошли на строительство Летнего дворца вдовствующей императрицы Цыси в Пекине: вместо выполнения военной программы императрица и ее евнух строили новые дворцовые террасы.

    Война началась встречей японской эскадры с двумя китайскими линейными кораблями близ корейского побережья. Обе стороны обвиняют противостоящую в первом выстреле, но есть все основания предполагать, что первым отдал приказ стрелять японский адмирал Того, стоявший на японском флагмане «Нанива». В ходе войны японцы начали методично уничтожать военно-морские силы великой континентальной державы, завершив кампанию в Желтом море — у Вэйхайвэя близ Шаньдуна. Видя крах своего флота китайский адмирал принял сверхдозу опиума. Соблюдая приличия, японцы плакали на его похоронах, хотя скрыть ликование им было трудно. Капитана флагмана китайского флота «Чен Ена» официальные власти Пекина лишили головы.

    На суше дела повернулись тоже не в пользу китайцев. Во время битвы у устья реки Ялу у них было всего лишь три снаряда на пушку главных батарей и по четырнадцать зарядов на малые орудия. Тем временем десант фельдмаршала Оямы на Корейском полуострове и в Маньчжурии расширял свой плацдарм даже в снежную бурю. Потери Оямы в боях были относительно невелики — 800 человек, но против него обратилась страшная холера, которую войска занесли и на Японский архипелаг, в результате чего летом 1895 года погибли 30 тысяч человек. Но японский флот и армия открыли путь на Пекин и это решило судьбу кампании. 19 марта 1895 г. китайские представители прибыли в японский Симоносеки с просьбой о мире. Японцы немедленно потребовали Ляодунский полуостров и Порт-Артур.

    Не видя возможности продолжать войну, представитель императорского китайского правительства Ли Хунчан подписал 17 апреля 1895 г. мирный договор, по которому Китай отказался от своего влияния в Корее, отдал Японии Тайвань, Пескадорские острова и южное побережье Ляодунского полуострова. Японцы получали в Китае права экстерриториальности. (Тем временем императрица Цыси уничтожила 53 евнуха, заподозренных в стремлении к реформам. Остальные реформаторы бежали в провинции). Ситуация в Азии весьма резко изменилась в пользу островной империи.

    Николай Второй обращается к Тихому океану

    Николая Второго справедливо называли «самым вежливым молодым человеком своего времени». Он был прекрасным теннисистом, обожал прогулки и все виды развлечений на открытом воздухе. На первом месте в системе его внутренних интересов и предпочтений стояла семья — он самозабвенно любил свою жену, уделял все свободное время детям, не забывал предать весточку матери. На втором месте у него было «движение» — по морям и полям, по лесам и горам. Царские обязанности править величайшим государством Земли стояли у него на третьем месте. У него не было петровской страсти улучшать свое государство. И не было, разумеется, петровских талантов. Не было и схожести с дедом — реформатором Александром Вторым, чью ужасную кончину, своего рода «благодарность передовой России» он видел своими глазами.

    Неподготовленный наследник растерянно спрашивал в 1894 г.: ”Что со мной будет? Я никогда не хотел быть царем… Я ничего не знаю в искусстве управления. У меня нет ни малейшего представления даже о том, как разговаривать с министрами” Когда царевич Николай Александрович в 26 лет занял царский трон, то обычным его вопросом, обращенным к великим князьям — его дядьям — было: «Что я должен делать? Я не знаю даже о чем я должен говорить со своими министрами». Его сестра — великая княжна Ольга размышляла: «Во всем виноват наш отец. Я знаю, как не нравилась ему сама идея обрушить государственные дела на нашу семью — но что поделать, Ники был его наследником». Николай II стремился походить на отца — Александра III, но сам же ощущал отсутствие внутренней силы. В отличие, скажем, от Вильгельма II, он всегда уходил на второй план и не пытался быть тверже и сильнее. Отец умер слишком рано, чтобы его старший сын, увлеченный теннисом и крикетом, мог естественно войти в дела государства, и это сказалось на всем царствовании. Новый самодержец в середине 1890-х годов был явно растерян. Самый способный его министр С. Ю. Витте писал: «Бедный, несчастливый император не был рожден для великой исторической роли, которую судьба возложила на него».

    Николай II всегда предпочитал Москву Петербургу, и Петр I не был его любимым героем. В этом смысле старания В.О. Ключевского — поклонника Петра и учителя Николая II пошли прахом. Николай II говорил своему врачу: “Я признаю великие достоинства моего предка, но он мне симпатичен менее всех. Он слишком восхищался европейской культурой… Он отверг русские обычаи, хорошие обряды, следование которым составляло наследие нашей нации” Петру I он предпочитал его отца — Алексея Тишайшего. Не случайно он назвал своего сына Алексеем, а на самом большом балу в честь Николая II (1903) весь двор был наряжен в костюмы времен царя Алексея Романова. (Еще один маленький, но характерный факт: когда речь зашла об отмене буквы “ер”, император заявил, что не представит высокого поста тому, кто будет следовать новой орфографии.) Везде, где это было уместно, Николай одевался в русском стиле — в косоворотку. В обществе он говорил только по-русски, а на английском и немецком только в кругу семьи. Николай не любил своего лучшего министра Витте (и позднее был прохладен к реформатору Столыпину). На наш взгляд справедлива оценка американского историка П. Кеннеди, назвавшего Николая II “простодушным, скрытным, уходящим от тяжелых решений и слепо верящим в свои священные отношения с русским народом, к благосостоянию которого он не проявлял интереса”

    Царь Николай в конечном счете стал жертвой процесса, которого он не мог контролировать. (Раскаты грома для Романовых послышались в Крымскую войну, позором стало поражение в войне с Японией и все решила Первая мировая война). Он настолько лишен был “инстинкта правителя”, что не создал даже небольшой группы непосредственных помощников. Каждое утро он исполнял огромный сизифов труд знакомства и подписи государственных бумаг. Огромный государственный корабль шел в тумане и капитан должен был находиться на мостике с биноклем и рулем, а он корпел в каюте над бумажной работой.

    Западные послы сомневались в решающем для правителя качестве — воле. Французский посол Палеолог, отмечая простоту, мягкость, отзывчивость, удивительную память Николая II, указывает на его неуверенность в собственных силах: “Чтобы руководить государством, которое стало таким громадным, чтобы повелевать всеми двигателями и колесами этой исполинской системы, чтобы объединить и употребить в дело элементы настолько сложные, разнообразные и противоположные, необходим был, по крайней мере, гений Наполеона» Бедой Николая II было то, что он ладил лишь с посредственностями, люди воли и характера не привлекали его. Царь искал душевного спокойствия. а не благоденствия народа, не его подлинной силы.

    Николай II не понимал смысла русской истории, он не лечил раны России — был к ним, по большому общественному счету, равнодушен. Он позволил себе даже обидеться на народ, который сам повел в неразумное испытание. В его страшный час и народ показал свою худшую черту — черствое равнодушие к своему династическому вождю.

    Царь полагался на ведущих министров. Подлинным героем времени и места был любимец царя Александра Третьего, министр железных дорог, подлинный строитель Транссиба — Витте. Став министром финансов, он видел в Дальнем Востоке огромную сферу приложения русской энергии. Тем более, что внешние обстоятельства благоприятствовали. Оба великих европейских антагониста — Франция и Германия — более чем благожелательно смотрели на те российские действия, которые «ставили на место» японских выскочек, азиатских новичков в глобальной стратегии, в ремесле, где многие века определяющими были действия и позиция Европы.

    Особенно старался молодой кайзер Вильгельм Второй, для которого сосредоточение России на Китае и Корее означало, помимо прочего, ее ослабление на европейских границах, что заведомо ослабляло франко-русский союз, сдерживающий Германию в ее стремлении к гегемонии в Европе. Вильгельм без обиняков дал знать царю Николаю, что Германия «присоединится к любым действиям, которые Россия посчитает необходимыми предпринять в Токио с целью заставить Японию отказаться от захвата не только южной Маньчжурии и Порт-Артура, но и расположенных у юго-западного побережья Формозы Пескадорских островов».

    Витте хотел иметь (пользуясь выражением Наполеона) «спящий Китай», максимально пассивную державу, не вступающую в мировую борьбу. Витте немедленно выделил среди прибывших на коронацию царя Николая в 1894 г. главу китайского императорского правительства Ли Хунчана и уделил ему особенное внимание. С этого времени Россия становится как бы опекуном огромной азиатской страны, ощущающей давление Запада и Японии. Это предопределило отношение России к конфликту Китая с Японией в 1894–1895 гг., когда островная империя жестко наказала континентального гиганта. В связи с победой Японии над Китаем недавно коронованный император Николай встретил первый внешнеполитический кризис своего правления.

    Ставшего министром иностранных дел князя Лобанов-Ростовского трудно назвать сторонником энергичного внешнеполитического курса России на Дальнем Востоке. Князь опасался оказывать излишнее давление на Токио, лишая его шансов закрепиться на материке и требуя на виду у всего мира эвакуировать Ляодунский полуостров. Он был сторонником более мягкой линии: указать японскому правительству «в самой благожелательной манере», что захват у Китая Порт-Артура будет непреодолимым препятствием на пути налаживания дружеских отношений Японии с Китаемв будущем, этот захват станет «вечным» очагом противоречий на всем Востоке. Но осмотрительность князя Лобанова-Ростовского становилась все менее популярной.

    Русским сторонникам опеки над Пекином восстать против столь плачевных для Китая результатов войны с Японией было относительно нетрудно в свете общезападного недовольства ее итогами. Западный мир и Россия не были готовы к подобному повороту событий. Европа впервые за пять столетий встретила нарушающую ее планы силу. Берлин был просто возмущен, Париж обеспокоен, Санкт-Петербург уязвлен. Лондон — к отчаянию японцев — невозмутимо молчал. Общественное же мнение России в данном случае сочувственно отнеслось к жертве войны. Газета «Новое время» писала 20 апреля 1895 г.: «Россия не может позволить Японии осуществлять протекторат над Кореей, который она получает благодаря условиям договора. Если единственный (в данном регионе. — А.У.) порт Порт-Артур останется во владении Японии, материальные интересы России будут ущемлены, пострадает ее престиж как великой державы».

    Вначале император Николай придерживался относительно мягких позиций, соответствующих воззрениям его министра иностранных дел. Но шли дни, самодовольное самоуправство японцев представлялось и России и Западу все менее привлекательным. Петербург увидел посягательство на русские интересы в регионе. Позиция царя становилась все более жесткой. Его стали привлекать идеи создать, как минимум, неподалеку от Порт-Артура русский Порт-Лазарева на побережье Восточной Кореи. 5 апреля российский император пришел к выводу, что «для России открытый и действующий круглый год порт необходим абсолютно. Этот порт должен находиться на материковой части (на юго-востоке Кореи) и должен быть присоединен к нашим владениям полосой земли».

    У Витте не было сомнений относительно решимости Японии бросить вызов России на Тихом океане. Он становится во главе партии, выступающей за оказание помощи Китаю в его трудный час: «Когда японцы получать по контрибуции от Китая свои шестьсот миллионов рублей, они потратят их на укрепление полученных ими территорий, овладеют влиянием на в высшей степени воинственных монголов и маньчжуров, а после этого начнут новую войну. При таком повороте событий японский микадо может — что становится вероятным — через несколько лет стать императором Китая. Если мы сейчас допустим японцев в Маньчжурию, тогда оборона наших владений и сибирской дороги потребует сотни тысяч солдат и значительного увеличения нашего военно-морского флота, поскольку раньше или позже мы придем к столкновению с японцами. Это ставит перед нами вопрос: что лучше — смириться с японским захватом южной части Маньчжурии и укрепиться уже после завершения строительства сибирской дороги, или собраться сейчас и активно предотвратить такой захват. Последнее представляется более желательным — не ожидать спрямления нашей амурской границы, чтобы не получить союз Китая и Японии против нас, определенно объявить, что мы не можем позволить Японии захватить южную Маньчжурию, а если с нашими словами не посчитаются — быть готовыми предпринять соответствующие меры». Министр финансов России писал: «Мне казалось, что исключительно важным было не позволить Японии вторгнуться в самое сердце Китая, твердо оккупировать Ляодунский полуостров, который занимает столь важную стратегическую позицию. Соответственно, я настаивал на вторжении в договорные дела Китая и Японии».

    Молодой император в свете серьезности обстановки созвал 17 апреля 1895 года внутренний круг советников, где преобладали его родственники, его великокняжеские дядья. Председательствовал его дядя — великий князь Алексей, а присутствовали Витте, князь Лобанов-Ростовский, генерал Ванновский. Витте полагал, что, если Япония откажется покинуть Маньчжурию, то в интересах России было бы принять решение о начале вооруженных действий. «Ибо, если мы не сделаем этого, России придется принести гораздо большие жертвы в будущем». Япония по достоинству оценить тяжесть для себя такого вызова и пойдет напопятную. Если же нет — российскому флоту следовало обстрелять японские порты. (Глядя из исторического далека, нетрудно заметить, что Витте определенно недооценивал силу японской армии, общую численность которой он оценивал в 70 тысяч человек). С его точки зрения, японским сухопутным войскам будет трудно осуществлять контроль над огромными территориями Кореи и Китая. Примерно той же точки зрения придерживался и либеральный военный министр генерал П.С. Ванновский: «Если говорить о степени нашей уязвимости, то японская армия не представляет для нас угрозы». На протяжении первых шести месяцев боевых действий, в течение которых российская армия на Дальнем Востоке должна была достигнуть 50 тысяч человек, японские вооруженные силы, по мнению Ванновского, не были бы способны продвинуться в регионе ни на шаг. В свете таких калькуляций военный министр России поддерживал идею использования вооруженных сил России в случае отказа Японии подчиниться русско-германо-французскому давлению.

    Дело закончилось выработкой следующего документа. «1. Стремиться сохранить статус кво анте беллюм в Северном Китае и ради достижения этой цели советовать Японии — вначале дружески — воздержаться от оккупации Южной Маньчжурии, ибо такая оккупация негативно скажется на наших интересах и будет постоянной угрозой миру на Дальнем Востоке; в случае отказа Японии следовать нашему совету, объявить японскому правительству, что мы резервируем за собой право на определенные действия, и что мы будем действовать в соответствии с нашими интересами; 2. Сделать официальное заявление европейским державам и Китаю в том смысле, что, хотя мы не желаем территориальных приращений, мы считаем необходимым, ради защиты наших интересов, настаивать на воздержании Японии от оккупации Южной Маньчжурии».

    Сила российской позиции заключалась в том, что и Франция и Германия действовали в унисон с российской позицией и были согласны издать единый ультиматум Токио. Подписи ответственных лиц были поставлены; Германия, Франция и Россия вместе обратились к министерству иностранных дел Японии. Вот что содержалось в русской ноте: «Правительство Его Величества Императора Всея Руси, изучив условия мира, который Япония навязала Китаю, пришло к заключению, что обладание полуостровом Ляодун, на что претендует Япония, может превратиться в постоянную угрозу столице Китая, может, в то же самое время превратить в иллюзорную независимость Кореи и будет таким образом препятствием на пути достижения постоянного мира на Дальнем Востоке. Вследствие этого императорское правительство хотело бы выразить доказательства дружественности к правительству Его Величества императора Японии выражением совета отказаться от владения Ляодунским полуостровом».

    Китай получает поддержку

    После поражения в войне с Японией (1894–1895 гг.) возглавлявший китайскую делегацию на преговорах с японцами в Симоносеки Ли Хунчан не видел ни малейшего просвета на горизонте, когда к нему неожиданно обратился русский дипломат с прозрачным намеком: Китай в этом мире не без друзей. Во время коронации императора Николая фактический китайский премьер Ли Хунджан получил от Витте значительную сумму денег, во многом благодаря чему согласился подписать тайный договор с Россией, согласно которому Петербург обещал Китаю помощь в случае нападения на него Японии. Прежде всего, Петербург пообещал помочь с выплатой контрибуции. В короткое время с этой целью был создан Русско-Китайский банк, имевший право выпускать валюту и собирать налоги от имени китайского министерства финансов, строить железные дороги повсюду в пределах Маньчжурии, проводить телеграфное сообщение. Россия создавала особые отношения с Китаем.

    Почуяв неладное, японцы поставили на ноги свою дипломатию в Европе. Ключевыми столицами обеспокоенной японской активности были Санкт-Петербург и Лондон. Российская столица жестко отнеслась к японским требованиям в отношении Китая, поскольку (повторяем) чувствовала твердую поддержку главных европейских держав, весьма решительно воспротивившихся попаданию Китая в сферу исключительного влияния самоуверенной победоносной Японии. Как смеет азиатский Токио самонадеянно решать проблемы, уже несколько веков бывшие в сфере компетенции мирового силового центра — Европы? Не требовало большого труда убедить Францию, у которой были свои большие колониальные интересы в Индокитае и Африке. Возвышение Японии парижская «Тан» охарактеризовала как представляющую собой «постоянную угрозу интересам Европы». Не менее категоричен был и Берлин. Германский кайзер Вильгельм Второй пишет российскому императору Николаю Второму: «Дражайший Ник, я рад показать тебе насколько наши интересы сплетаются на Дальнем Востоке; мои корабли получили приказ в случае необходимости следовать за твоими — если события примут настолько опасный поворот; Европа ощутит благодарность к тебе за быстрое понимание того, сколь великое будущее России заключается в окультуривании Азии и в Защите Креста старой христианской европейской культуры против посягательств монголов и буддизма; естественно то, что Россия берет на себя грандиозную работу ради спокойствия Европы и защищенности твоего тыла; я не позволю никому пытаться вторгнуться в твои дела и атаковать тебя в Европе с тыла во время исполнения тобой огромной миссии, которую небеса предназначили для тебя. Ты можешь этому верить как церковному аминь».

    Более всего японцев в данной конъюнктуре интересовал вопрос: будет ли Россия (и ее возможные союзники) драться? Готова ли Россия воевать на Дальнем Востоке? Именно этот вопрос задал японский посол в Петербурге русскому министру иностранных дел графу Лобанову-Ростовскому, добавив к запросу требование пересмотреть наступательные планы. Позже, размышляя над происшедшим, японцы пришли к выводу, что именно это требование было решающим — ибо отказ России пересмотреть свою позицию ставил сразу же японско-русские отношения за опасную грань. Военные флоты всех трех, занявших антияпонскую позицию держав были приведены в состояние боевой готовности. (Резонно то умозаключение, что именно резкость японского запроса делала отказ России — заручившейся союзнической помощью Парижа и Берлина — прямой дорогой к силовому разрешению российско-японских противоречий, последовавший через десять лет).

    Японское правительство агонизировало, Токио колебался. Но японский военно-морской флот в те времена не имел ни одного линейного корабля, а на действительной службе в армии насчитывались всего 67 тыс. человек. Видя, как посуровел для них международный горизонт, фиксируя мобилизацию Россией Амурского региона, премьер-министр Ито в конечном счете посчитал невозможным бросить перчатку буквально всей Европе и России, и посчитал более мудрым смириться перед превосходящей силой и не пытаться обосноваться на евразийском континенте. Именно так Ито рекомендовал поступить императору Мэйдзи. Император Мэйдзи издал рескрипт, не очень умело скрытой целью которого попытаться «спасти лицо» в свете неудачи овладения Ляодунским полуостровом. Японский император 10 мая 1895 г. уступил: «Я должен принять совет трех стран».

    Токио в конечном счете поспешил подписать мирный договор с Пекином. Япония, не мешкая, ратифицировала новый мирный договор — стремясь за счет этой скорости остановить русских, если те попытаются еще более основательно вмешаться в японо-китайские дела. «Бриллиант» региона — крепость Порт-Артур была возвращена Китаю. Единственный анклав, который на материке принадлежал Японии — был Вэйхайвэй на Шандунском полуострове. Война стоила Японии 233 млн. иен. От Китая японцы затребовали 4,7 млрд. иен.

    Триумф (в свете победы над Китаем) и унижение, ограничившие плоды победы, буквально совместились для японцев в удивлении, ненависти и жажде мести, которые прокатились по Японии. Часть японских военных готова была к невиданной схватке со всем блоком европейских стран. Группа японских офицеров обсуждала план похода из Порт-Артура на Владивосток — отомстить или умереть. Тюрьмы наполнились фанатиками, готовыми завтра нанести удар, пусть даже самоубийственный, по усмирившим Японию странам. Но теперь получаемые от китайцев контрибуционные деньги Токио планировал не на создание своих стратегических железных дорог в Корее и Маньчжурии, а на огромный заказ военно-морских кораблей в Британии. Они должны быть самыми большими в мире и самыми современными.

    Несмотря на дипломатическое поражение, Япония демонстрировала фанатическую решимость овладеть контролем над своим регионом. Существенно обратить внимание на следующее: японцы, видя жесткость противостоящей стороны, посчитали, что «уже поздно» оговаривать особые условия, такие как нейтрализация Ляодунского полуострова и Порт-Артура — жестокая ошибка японцев. Во многом это произошло из-за того, что Лондон (считавшийся японцами союзником) ответил Токио, что на императорское японское правительство может рассчитывать только на благожелательный нейтралитет Британии.

    И все же японцы теперь были уверены, что могут нанести поражение даже очень современным армиям. Население Японии быстро росло — с 34 млн. в 1875 г. до 46,3 млн. на начало 1904 г. Внешняя торговля страны выросла за это время в 12 раз — с 50 млн. иен до 600 млн. иен., причем 85 процентов экспорта Японии теперь приходились на промышленные товары. И среди всех рынков мира самым важным для Японии была Маньчжурия. Возможно это и предопределило столкновение с Россией. Японцы демонстративно стали готовиться к войне.

    А в Петербурге император Николай чувствовал удовлетворение от жесткой дипломатической линии, которая, как казалось, приносила успехи. Российский император чувствовал замирание дыхания, глядя на карту Восточной Азии. Он возлагал надежды на великую Транссибирскую магистраль. На Русско-Китайский банк он смотрел как на свой собственный. Россия начала укреплять свои позиции на Дальнем Востоке сразу же после победы Японии над Китаем.

    Пришедший на Дальний Восток из Средней Азии генерал Куропаткин был, как считали многие, хладнокровной антитезой горячего Скобелева (который неожиданно умер в 1882 году в возрасте 39 лет). Он видел японскую устремленность на Корейский полуостров. А с японскими дивизиями и кораблями непосредственно у Владивостока вся тихоокеанская Россия становилась уязвимой. Но Японию можно было остановить только с величайшей осторожностью. «Хотя мы не испытываем желания аннексировать эту страну для себя, мы ни при каких обстоятельствах не согласимся на господство в ней энергичной Японии или какой-либо другой державы… И поэтому в данном случае, в отношении Кореи, равно как и в Персии и Северном Китае, мы должны работать в направлении постепенного овладения абсолютным экономическим контролем над страной».

    Становилось отчетливо ясным, что успешное соперничество с Японией невозможно без мощного Тихоокеанского флота. Напомним, что великие реформы Александра Второго коснулись и флота, столь явно показавшего свою слабость в Крымскую войну. Поражения учат и российский флот начал процесс весьма впечатляющей модернизации.

    В России сформировалась плеяда талантливых флотоводцев во главе с потомственным мореходом вице-адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым, окончившим морскую школу в Сибири. Колоритная внешность — отсутствие волос на голове и борода до пояса — привлекала к себе внимание. Он отличался открытой неприязнью к офицерам с ярко выраженными политическими взглядами. «Те, у кого есть политические амбиции, никогда не будут хорошими моряками». Торпедные катера Макарова проявили себя в атаке против турок в 1877 г. в батумском порту. Британский морской историк Ф. Джейн писал: «Не имея первоначально флота, русские начали свое военно-морское строительство с почти неизвестного никому оружия». О торпедах миру еще придется вспомнить и не раз. Макаров изобрел сухой док, без которого стало просто немыслимым строительство, оборудование и ремонт современного флота. Его книгу «Война на море» внимательно читал вице-адмирал императорского японского флота Того — книгу быстро перевели на японский язык. Она лежала у подушки японского флотоводца и он горячо рекомендовал ее коллегам. Наличие у России мощного тихоокеанского флота стало важным фактором дальневосточного соотношения сил. (Пытаясь его нейтрализовать, японское правительство заказало в Англии серию превосходных мощных кораблей).

    К концу XIX века дело возглавили президент Адмиралтейства великий князь Алексей и военно-морской министр Федор Карлович Авеллан. Им подчинялись десять полных адмиралов флота, двадцать восемь вице-адмиралов, тридцать семь контр-адмиралов и 35 высших штабных офицеров. Главой генерального штаба флота был адмирал Зиновий Петрович Рожественский, возглавивший военно-морскую «пирамиду» благодаря успехам в войне с Турцией в 1877–1878 годах. Именно он организовал в этой войне болгарский флот. Огорчительным во флотском деле было присутствие большого числа великих князей, безо всякой приязни смотревших на инженеров и механиков. Без которых создать современный флот было уже невозможно.

    Российский флот на Тихом океане продолжал испытывать трудности. В прежние годы он привычно проводил холодные зимние месяцы в японских портах, вдали от скованного льдом Владивостока. Но зимой 1895–1896 годов японцы не желали видеть андреевский флаг. Зато благодарные китайцы предложили дымным громадам провести зиму в порту Киао-Чао на Шандунском полуострове. Залив был хорош, но стоянки не были достаточным образом оборудованы и русские моряки продолжали поиски подходящего места для стационарной стоянки флота российской державы на Великом океане.

    Правительство не жалело средств для строительства порта Дальнего. Другим способом укрепления российских позиций в Восточной Азии было укрепление русского влияния в Корее. Когда корейский король жил в резиденции русского посла, русские купцы и промышленники воспользовались уязвимостью корейской политической и экономической системы и добились первых концессий от северных границ Кореи до устья реки Ялу на западе и устья реки Тюмень на востоке, общей площадью 3300 квадратных миль. В мае 1897 г. первоначальный владелец концессии Юлий Иванович Бриннер (дед известного американского актера) выставил ее на аукцион, и она была приобретена собственно двором Николая Второго. Идеей придворных махинаторов, великого князя Александра Михайловича и капитана Александра Михайловича Безобразова заключалась в создании мощной «Восточно-Азиатской компании» — некой имитации британской Ист-Индской компании», с которой началось британское всемогущество в Азии. Речь шла не о создании обычной торговой компании, речь шла о создании механизма продвижения русских интересов в весьма конфликтном регионе. В марте 1900 г., был объявлен уставной капитал — два миллиона рублей; были выставлены четыре сотни акций, каждая по 5 тысяч рублей. Половина акций предназначалась кабинету министров, остальные распространялись в кругах, близких ко двору и среди особ приближенных. Начало туманного и опасного пути.

    Транссибирская железная магистраль

    Как только граф Муравьев-Амурский подписал в 1860 г. Пекинский договор, он немедленно начал бомбардировать Петербург телеграммами с изложением той идеи, что железная дорога идущая от столицы в восточном направлении изменит судьбу России. Реальные действия в этом направлении были предприняты в европейской России только после 1880 г. Через два года император Александр Третий решил, что железнодорожная линия должна быть продолжена до Сибири. Дело двигалось медленно, и царь Александр с грустью записывает: «Печально наблюдать, что ничего существенного еще не сделано в направлении овладения богатствами этой богатой, но нетронутой страны; со временем здесь что-то нужно будет делать». Но прошло еще пять лет, прежде чем от слов Россия приступила к действиям. Делу помогло путешествие наследника Николая по Амуру (почти 2 с половиной тысячи километров). Нетронутые просторы его царства убедили его в необходимости решать проблему сообщения этих краев с Центром. Будущий император плыл после того, как во Владивостоке заложил сухой док и заложил основание невиданной по протяженности магистрали.

    Девственные леса и желание завершить работу быстро не позволяли даже мечтать о двухколейке. По стратегическим соображениям колея была широкой. Масштаб трудностей сложно было преувеличить, препятствия встали фантастические — одного взгляда на Обь, Иртыш, Енисей было достаточно чтобы опустить руки. Половину года почва промерзала почти на два метра. Деревянные шпалы нужно было делать из местных деревьев. Была создана целая армия: 36 тысяч чернорабочих, 4 тыс. каменщиков, 4,3 тыс. плотников, 6 тыс. прокладчиков полотна, 13 тыс. вагонетчиков, 2 тыс. мастеров по переправам, множество технических специалистов. Заключенные с Сахалина оказались плохой подмогой, пока им не стали зачитывать 8 месяцев за год. Судимость более двух лет сокращалась вдвое. Высланным в Сибирь сокращали срока. Свободным строителям стали давать по 42 акра обрабатываемой земли. В результате между 1892 и 1895 годами магистраль продвигалась со скоростью более полутысячи километров в год. Растущая внешняя угроза заставила сделать в 1895 г. невиданный бросок — тысяча километров в год. Страна рвала жилы, это был невиданный подвиг. Горные реки перекрывали, увы, деревянные, а не стальные мосты. Подъемы были крутые, а подпоры деревянные. Пик трудностей был достигнут в Восточной Сибири, в районе озера Байкал — крупнейшего мире резервуара пресной воды. 47 дней требовалось для объезда озера в 1900 г. Чудовищными усилиями построили грандиозный паром, ходивший три раза в сутки. Паром помещал максимально 27 вагонов — 40 вагонов за сутки.

    Витте предложил проложить последнюю часть магистрали по китайской территории, экономя полтысячи километров пути до Владивостока. Оппозиция была жесткой с обеих сторон — китайской и русской. Русское правительство рассчитывало на благодарность китайцев за помощь в 1895 г., когда Россия помогла отвергнуть японские посягательства на континентальные владения Китая.

    Визит в Москву Ли Хунчана был полностью использован для договоренности с китайским руководством. Китайское правительство позволило построить отрезок великой транссибирской магистрали (КВЖД) через Маньчжурию. Согласно секретному договору с Китаем Россия получила право проведения железной дороги через Монголию и Маньчжурию до Владивостока. «Таким образом, — пишет Витте, — в наши руки передавалась дорого величайшего политического и коммерческого значения… Она должна была служить орудием сближения восточных и европейских наций. Ли Хунчжан повторял, что как друг России он не советует России продвигаться южнее линии, которая должна была соединить Сибирский Великий путь с Владивостоком. Если бы мы пошли на юг, то это могло бы возбудить политические волнения среди китайцев, смотрящими на каждого белого как на недоброжелателя; подобный шаг мог бы иметь самые неожиданные печальные последствия как для России, так и для Китая… Секретность этого договора вытекала из того, что этот договор был в то же время и договором союзно-оборонительным против возможного противника — Японии, дабы не могло повториться то, что имело место, когда Япония разгромила Китай».

    Увы, время ослабляло естественную благодарность китайцев. Русский посол в Пекине сообщал в Петербург: «Чувство благодарности, испытывавшееся по отношению к нам китайцами, начинает ослабевать и уступать место неясно выраженному недоверию и подозрительности, порождаемые опасением, что мы выдвинем неприемлемые условия, пропорции и значение которых все еще скрываются от китайцев». Нужно сказать, что страх русских претензий частично компенсировался желанием получить от России суммы, которые Китай обязан был платить Японии. Уже первый вклад в 10 млн. фунтов стерлингов произвел на китайское руководство большое впечатление.

    Были противники и в России. Командующий Приамурским округом протестовал категорически: проведенная по китайской территории железная дорога будет помогать китайскому, а не русскому населению. Эта дорога будет постоянно находиться под угрозой. Начальник Восточного отдела министерства иностранных дел России полагал, что крайней точкой дороги должен быть благополучный Благовещенск, а не уязвимый Владивосток. Проведение же железной дороги по китайской территории казалось ему сопряженным с очень большим стратегическим риском. Но Витте сумел преодолеть это сопротивление и КВЖД пошла на юг по Маньчжурии.

    Были и сторонники противоположных крайностей. Известный целитель Петр Александрович Бадмаев считал необходимым проведение нескольких линий в глубину китайского государства — тогда судьбы России и Китая будут взаимосвязаны. Он сам выложил 2 млн. рублей на строительство сети магистралей, соединяющих Россию с Восточной Азией. Витте считал, что посягать следует лишь на возможное. Линия на Владивосток создавала в Маньчжурии зону определенного влияния России; обращение же ко всему Китаю было не по силам российской экономике, торговле, торговому классу. Идеи Бадмаева были для него авантюристическими. Но в равной мере он отвергал и алармизм Куропаткина: неправда, что «дорога на Пекин восстановит против нас всю Европу».

    Витте полагал, что Великая транссибирская магистраль будет русским ответом на строительство Суэцкого канала и на проведение трансканадской железной дороги. Англия контролировала две трети китайских портов, и у России был лишь один путь вырваться из-под британской опеки. Речь шла о Маньчжурии и таких портах как Владивосток и Порт-Артур.

    Судьба России в Азии в значительной мере находилась в руках тех строителей и инженеров, которые, преодолевая страшные препятствия, создавали величайшую в мире железную дорогу. Летом 1903 года они рвали скалы для создания туннелей вокруг озера Байкал, стремясь «спрямить» огромный путь, единственную дорогу из Европы на Дальний Восток. Озеро длиной почти в 700 км стояло буквально на пути, окруженное высокими горами, и следовало найти рациональный способ его преодоления. В декабре плотный лет покрыл поверхность озера. В январе 1904 г. хитроумный паром «Байкал», который перевозил пять поездов с войсками в день, вынужден был остановиться. Меньший по размерам паром «Ангара» (неприспособленный для перевозки поездов) также остановился во льдах. Теперь отправляющимся на Дальний Восток войскам приходилось в лютый холод идти пешком по льду озера. Через каждые семь километров они останавливались для обогрева.

    Периодически бушевали шторма, северный ветер развивал лед и молодые, неловкие новобранцы находили себя в полыньях. Первые потери Россия понесла здесь, в этом ледовом аду. Но генералы спешили: события подгоняли русскую армию. Были реквизированы 3 тыс. лошадей с санями, помогавших переправить русских солдат. Инженеры поставили железнодорожный путь; локомотив не мог пройти по недостаточно крепкому льду, но лошади могли волочь вагоны с амуницией, продовольствием, техникой. Но за две недели отчаянной работы только двадцать вагонов преодолели путь на восточный берег озера.

    Эти препятствия остужали самые горячие головы, уверенные в дальневосточном успехе. Природа просто не создала на всей планете более весомых препятствий и преодолевать их приходилось с величайшим напряжением.

    * * *

    Беседуя с Ли Хунчаном, Витте, по его словам, уверил китайского лидера, что, «провозглашая принцип территориальной целостности Китая, мы намереваемся придерживаться его и в будущем; но, чтобы поддерживать этот принцип, мы должны быть в состоянии, в случае необходимости оказать Китаю военную помощь. Такую помощь мы не в состоянии будем оказать — пока европейская Россия и Владивосток не связаны с Китаем железной дорогой, наши вооруженные силы будут сконцентрированы в Европейской России… Чтобы охранить территориальную целостность Китайской империи, нам необходимо провести железную дорогу во Владивосток кратчайшим путем — через Монголию и Маньчжурию».

    Вначале Ли Хунчан вначале сопротивлялся, но в конечном счете китайское руководство согласилось на предоставление России участка земли и главенство на нем российской полиции. В обмен Россия пообещала защищать Китай от Японии. Япония при этом была названа по имени: Россия пообещала защищать Китай не от всего мира, а от Японии. Как согласился на российскую защиту Ли Хунчан? Видимо о нем не зря говорили, что он был самым богатым человеком на планете. Б.А. Романов сообщает, что «выплата денег была отложена на более поздний срок: первый миллион рублей выделялся по получении императорского приказа, гарантирующего концессию Русско-Китайскому банку, и документа, ратифицирующего главные принципы концессии; вторая выплата — после финального подписания соглашения о концессии и подтверждения его точного исполнения; третья часть давалась после окончания строительства».

    Время было трудно торопить; строительство КВЖД началось только весной 1898 г. К этому времени многие обстоятельства изменились. Россия завладела Порт-Артуром, теперь требовалась дорога не только во Владивосток, но и ответвление в Порт-Артур — первый тепловодный порт России. (Китайцы называли этот порт Лушунь). Он находился на самом окончании Ляодунского полуострова. Летом 1898 г. русские войска прибыли в жалкое селение под названием Харбин — то были железнодорожные рабочие и т. н. «гвардия Матильды» — по имени супруги С. Ю. Витте. Феноменально быстро Харбин превратился в современный город с банками и телеграфом, с каменными домами и отелями, став оплотом русского влияния в Северном Китае.

    Итак, узкая ниточка Транссибирской магистрали связывала Дальний Восток с европейской Россией, с центрами индустрии, военного производства, сельскохозяйственными складами.

    Николай Второй проявляет слабость

    4 ноября 1897 г. китайские крестьяне на Шаньдунском полуострове убили двоих немецких миссионеров-католиков. Получив это сообщение, кайзер Вильгельм Второй приказал Дальневосточной эскадре захватить шаньдунский порт Киао-Чао. Немцы выставили внушительный лист претензий, одним из пунктов которого была аренда порта Киао-Чао на 99 лет в качестве военно-морской базы Германии плюс полоса прилегающей территории с портом Цзинтао, право на строительство железной дороги и на эксплуатацию местных природных ресурсов и оплату всех поименованных расходов.

    Это был тот случай, когда император Николай Второй, обещавший китайцам сохранить целостность их территории, обязан был проявить твердость и не позволить немцам закрепиться на континентальной китайской территории, да еще неподалеку от российских баз, фактически в российской зоне влияния.

    Узнав о решимости немцев закрепиться в Киао-Чао, Ли Хунджан бросился в российскую легацию. Он ждал выполнения данных тайно обещаний и помочь выдворить из Шаньдуна немцев. Ли Хунджан справедливо потребовал исполнения российского обещания о защите. Формально была, собственно, послана на помощь китайцам военно-морская эскадра русского флота. Китайский лидер при этом отчаянно нуждался в деньгах — следовало платить репарации японцам по Симоносекскому договору. Витте постарался воспользоваться слабостью китайцев с предельной осторожностью. Он был согласен помочь китайскому правительству в финансовом вопросе в обмен на право строить Южно-Китайскую железную дорогу «с тем, чтобы гавань, избранная в ее окончании руководством железной дороги на берегу Желтого моря, к востоку от порта Инькоу была поручена России для создания там порта с предоставлением России права входа ее судов под российским флагом». По внешности это мало чем отличалось от линии царя и министра Муравьева, по существу разница была большой. Витте сочетал экономическое развитие с политическим усилением позиций России, авантюризм он считал гибельным для державы.

    Но Николай, сидя в коляске с Вильгельмом в решающий момент промолчал тогда, когда нужно было категорически не согласиться с германской просьбой. Вышедшая в море русская эскадра была отозвана. Царь в самой мягкой манере написал в Берлин, что «очень удивлен» планам Германии в Китае. Кайзер в ответ пригласил русский флот провести зимний период в Киао-Чао. Победила немецкая линия и мягкость Николая. Кайзер Вильгельм осуществил задуманное: теперь руки России были заняты на Тихом океане, развязывая Германии руки в Европе. Политика не допускать западные державы в Центральный и Северный Китай получила решающую пробоину. Теперь России ничего теперь не оставалось, как присоединиться к разделу огромного Китая, нацеливаясь на Порт-Артур и Дайрен. Николай Второй встретил Витте словами: «Вы знаете, Сергей Юльевич, я решил оккупировать Порт-Артур и Дайрен. Наши корабли с войсками уже направлены сюда». Мрачный Витте встретил великого князя Александра Михайловича. «Ваше Высочество, запомните этот день: этот фатальный шаг будет иметь несчастливые результаты». Александр Михайлович был одним из немногих родственников царя, который предостерегал от войны с Японией. «Они не боятся нас».

    Граф Муравьев-Амурский, ставший министром иностранных дел, в особом меморандуме обрисовал благоприятные условия закрепления в Порт-Артуре. В декабре 1897 г. русский флот появился на рейде Порт-Артура. Тремя месяцами позже Россия получила от китайского правительства право на аренду Порт-Артура и интересовавшего англичан Талиенвана, равно как и окружающих вод. Россия немедленно приступила к укреплению полученного городка. Годом позже началось строительство железной дороги от Харбина через Мукден к Порт-Артуру.

    Тот факт, что Россия, активно выдворяя японцев с континента, сама заняла весомые новые позиции, насторожило императорский китайский двор. Реализм требовал признать: получить в дополнение к ожесточению японцев ненависть китайцев было воистину опасно. Этого могли не видеть только азартные игроки-безобразовцы. Витте с обычной энергией вмешался в процесс создания компании и сумел отложить начало ее деятельности — его страшила война с Китаем, в которую на противостоящей России стороне вполне могла вторгнуться Япония.

    В первый день 1898 г. военным министром России стал генерал Куропаткин. Его правление началось веселым и легким авантюризмом: Порт-Артур и Дальний должны стать русскими портами, а Маньчжурия (Квантунский полуостров) будет взята у центрального китайского правительства в аренду на 36 лет. Россия «спрямит» участок Квантунской дороги и выйдет к незамерзающим портам Тихого океана, завершая свое историческое смещение на Восток. Все это хорошо смотрелось в легковесной обстановке отвлеченный штудий, но в грубой реальности противостояния с Токио и Лондоном, в атмосфере ощущающего себя обкрадываемым Китая, все выглядело не так безобидно. Нужно ли было вызывать панику Пекина и Токио — и их солидарность, нужно ли было лишаться благорасположенности Китая из-за легкомысленного и беспринципного силового нажима группы авантюристов в русском правительстве?

    Это был безответственный авантюризм. Думает ли идущий на обострение Куропаткин об ожесточении Японии, хладнокровной враждебности Англии, нежелательной эволюции Китая в условиях ограниченности возможностей России, неоконченности Транссибирской магистрали, неосвоенности дальневосточного края России? Министр финансов Витте попросил об отставке и императору Николаю пришлось приложить немало сил, чтобы не потерять поддержку своего самого способного министра. Главным «аргументом» царя было то, что «уже поздно что-либо менять». Хороший аргумент. Витте был преданным монархистом, и просьба самодержца значила для него многое. Еще раз он попытался наладить тесные отношения с ведущим китайским политиком Ли Хунджаном, который получил из русской казны еще полмиллиона рублей на личные расходы. 15 марта 1898 г. китайская сторона подписала искомый договор, согласно которому двадцать тысяч русских солдат вошли в два приобретенных Россией тепловодных порта, Порт-Артур и Дальний. Вдоль строящейся Китайско-восточной железной дороги скакали сибирские казаки, охраняя главную на то время магистраль мира. Эти казаки, наряду с русскими флагами, носили и китайские бунчуки, но всем было ясно, кто такой массой выходит к Тихому океану на его китайском участке.

    Но трезвые люди в российском правительстве указывали на опасности, угрожающие России, в случае начала общего раздела Китая. Кстати, это понимал и германский посол в России. Вместе с немецким послом в Петербурге (!) Витте умолял кайзера отказаться от затеи с германским закреплением в Киао-Чао. Во внутреннем кругу Витте называл бездействие России в ходе раздела азиатского гиганта «высшей степенью предательства». В любом случае пусть немцы берут любой порт в Южном Китае, но не в непосредственной близости от российской сферы влияния. Если все оставить все как есть, и Россия возьмет Порт-Артур, то Япония не преминет пойти по тому же пути. Она устремится на континент, и столкновение между ними станет неизбежным. Витте настаивал даже на том, чтобы послать российскую эскадру в Киао-Чао и оставить ее здесь до тех пор, пока последний немец не покинет китайскую землю.

    А Россия, сделав такой значительный шаг в Маньчжурии, решила смягчить гнев японцев некоторым отходом в Корее. В марте-апреле 1898 г. русские военные инструкторы, равно как и финансовые советники, покинули страну, а Русско-Корейский банк прекратил там свою деятельность. По соглашению с Японией от 13 апреля 1898 г. Россия фактически уступила в Корее первенство Японии. «Если мы будем честно соблюдать это соглашение, — писал Витте, — то мы можем рассчитывать на более или менее мирные отношения между Японией и Россией. Мы спокойно завладеем Квантунским полуостровом, а японцы получат полное доминирование в Корее, и эта ситуация продлится бесконечно, исключая взаимное столкновение».

    Все, возможно, так бы и случилось, но Витте исключал из своего стратегического анализа другие европейские страны, а те, как оказалось, вовсе не хотели отдавать доминирование в Северном Китае России. Речь идет прежде всего об Англии. Союз России с Западом был возможен лишь в случае русско-британского примирения и сближения.

    Китайские боксеры

    Но не все в мире делается за праздничным столом, в среде продажного чиновничества. В Китае стало назревать глухое недовольство вторжением бесцеремонных иностранцев. Шандун был родиной Конфуция и местное население отличалось твердостью духа. Теперь оно видело, как немцы тянут железную дорогу в глубину полуострова, как Россия укрепляет местные порты под российским флагом, как крестьянство вытесняется в глубину континента. Эти крестьяне отказывались платить подати японцам, они были известны в Китае своей твердостью. Деятельность христианских миссионеров не имела особого эффекта. Возможно первыми ощутили крепость китайского сопротивления немцы. Охраняемые немецкими солдатами (захватившими большую часть Шандуна) миссионеры имели минимальный успех. Китайцы создали тайную организацию «Общество праведных кулаков» и начали оказывать сопротивление откровенной колонизации. Членов этого общества за обращение к «кулакам» стали называть «боксерами». Это движение оскорбленных китайцев перешло в открытую войну. И эта война многое значила для истории данного региона.

    Для усмирения восставших июне 1900 г. американцы, англичане, французы, японцы и русские прислали в Пекин свои воинские части. Боксеры вначале наивно уничтожили железнодорожные билеты. А затем, действуя более серьезно, начали выворачивать железнодорожные шпалы вокруг Пекина. Европейцы покинули китайскую столицу, а оставшихся японцев «боксеры» уничтожили. В этой ситуации японцы решили под видом помощи «цивилизованным странам» овладеть решающим влиянием в великой азиатской стране. Японцы рвались в бой. Они намеревались высадить 30 тыс. солдат и только противодействие кайзера ограничило их военную массу 10 тысячами. Русских солдат было 4 тысячи, англичан 3 тыс., немцев — 200 человек.

    Китайская элита раскололась. Одна ее часть считала единственно верным непосредственное выражение патриотического долга — вместе с горожанами и крестьянами-«боксерами» отбросить международный контингент захватчиков. Вторая часть элиты считала такой курс пагубным. С превосходящими силами международной экспедиции следовало найти общий язык, подъем Китая следовало осуществить с их помощью, а не противодействуя самым развитым нациям мира.

    Императрица Цыси вначале поддалась патриотическому порыву «боксеров», а затем ее одолели сомнения. Она возвратила из Нанкина сосланного было Ли Хунчана. Тот поспешил в столицу, но пришлось двигаться окольным путем, поскольку японцы уже шли колонной из Тяньцзиня к северной столице. Ли Хунчан пишет императрице: «Мне почти 80 лет и смерть ожидает меня неподалеку. Мне оказывали доверие четыре императора. Мои колебания сейчас не позволили бы мне встретить их с достоинством… Вы должны немедленно назначить ответственное лицо, которое очистило бы землю от этой грязной толпы; нужно обеспечить безопасный проход иностранных послов в штаб наступающей армии… Ваше величество должно руководствоваться политикой разума и избавиться от предателей».

    Такие размышления уже несколько запоздали. Находящиеся в авангарде японские части уже штурмовали Тунгчоу. Они обратили высланные им навстречу китайские армии в бегство 13 августа 1900 г. Ранним утром следующего дня индийский контингент англичан вошел в Пекин через так называемые «Водные ворота» и вошел в соприкосновение с осажденными посольствами. Императрица Цыси и ее несчастный император Куанг-хсю находились в столице еще сутки. Император собрал наложниц и евнухов рано утром — перед восходом и объявил, что покидает город, оставляя наложниц, включая и знаменитую «жемчужную наложницу» (которую два евнуха завернули в ковер и бросили в колодец за пределами Пекина). Цыси оделась в простую крестьянскую одежду и села в деревенскую коляску. Кортеж двинулся в далекие провинции Сиань и Шанси, подальше от побережья и иностранцев.

    Тем временем генерал Линевич объявил «Запретный город» неприкасаемой зоной, но остальной город открытым. Особенно отличались японские солдаты, устроившие подлинный грабеж. Зная где находится государственная китайская казна, японцы захватили три миллиона чистого серебра, правительственный шелк и рисовые запасы. Немцы захватили императорскую обсерваторию и делились награбленным с французами. Английские офицеры создали своего рода аукцион. В поисках серебра солдаты-интервенты разбивали бесценные вазы, разбой продолжался несколько недель.

    Партия войны возглавлялась обладающим сильным характером министр внутренних дел Плеве страстно желал побед на далеких океанских просторах. Дух нации получит новое направление, Россия выйдет из смуты внутреннего противостояния друг другу и обратится к новому будущему. Эти идеи горячо поддерживали окружающие молодого царя венценосные родственники, особенно трое его дядьев, братьев отца: великий князь Владимир (командир гвардии), великий князь Алексей — главнокомандующий русским флотом, великий князь Сергей — генерал-губернатор Москвы.

    Генерал Куропаткин во время «боксерского восстания» рвался «отполировать» Пекин. Он требовал, чтобы общее руководство операцией было поручено адмиралу Алексееву. В Берлине не стоило особого труда обнаружить двойственность русской политики. Кайзер не желал вести особых переговоров с «туземцами» и более всего он хотел арестовать Ли Хунчана. Вильгельм Второй жаждал побед, славы и тихоокеанских концессий. Отправляющимся в Китай войскам он сказал: «Вы, мои люди, должны знать, что встретите способного хорошо вооруженного и жестокого врага. Сокрушите его. Нет колебаниям. Пленных не брать. Если враг попадет в ваши руки — убейте его. И пусть еще тысячу лет — как это было с гуннами короля Аттилы, ваше имя будет приводить в ужас противника, пусть имя германии звучит в китайской истории еще тысячу лет».

    Россия стремится спасти благожелательность китайцев

    Задачей России стало «обойти» японцев, не позволить им укрепиться на евразийском континенте. При этом не все знали, что Россия и Китай, связанные тайным соглашением, были фактическими союзниками. Реалисты в Петербурге боялись того, что Россия возникнет в глазах китайцев жестоким и коварным соседом, пользующихся его слабостью. И умирающий министр иностранных дел Муравьев, и новый министр — Ламздорф настаивали на том, чтобы русское участие в союзной интервенции против «боксеров» было минимальным, чтобы русские войска не выделялись «свирепостью», чтобы китайцы не придали русской армии значения «исторического врага». Пусть русские воинские части ограничивают свою деятельность охраной русских дипломатов и их собственности, «не противопоставляют себя китайской революции». Куропаткин постарался смягчить эти опасения: экспедиция не соберется и не подойдет к Пекину ранее осени 1900 г.

    Ли Хунчан был сослан в Нанкин, но сохранил основные политические позиции в китайской столице. Вначале Петербург обещал именно ему, что Россия не объявит войны Китаю, что Россия готова оказать китайцам помощь в сохранении стабильности в Маньчжурии, которой она предоставила финансовую помощь, обещая еще большие суммы. Но военный министр отставил идею проводить русскую политику в Китае через прежде влиятельного Ли Хунчана; Куропаткину казалось ошибочным полагаться на коррумпированного китайского чиновника, тем более вышедшего в данный момент из императорского фавора. События приобретали необычайную динамику — и было ли в интересах России ограничивать себя одной частной договоренностью? Обычно осторожный, Куропаткин словно видел ускользающие возможности и шел тем курсом, который не делал из китайцев потенциальных союзников. Куропаткин приказал ветерану еще крымской войны генерал-лейтенанту Николаю Петровичу Линевичу, командующему российскими войсками на Дальнем Востоке, повести русские войска на Пекин.

    С этого времени представление о двойственности политики России стало проникать в правящие круги Пекина. В этом смысле Куропаткин отнюдь не помогал мирному экономическому укреплению позиций России в Маньчжурии. Представляется, что Куропаткин пришел к выводу о «непоправимой» слабости Китая и огромной силе Японии. Именно с этих дней в сознании одного из наиболее важных русских деятелей эпохи родилась мысль, что военного столкновения с Японией не избежать. Война с Японией все больше превращалась — в его сознании — в неизбежную. А если так, то раньше было бы лучше — ведь Япония стремительно модернизируется. Японии нельзя давать шансов не только в Маньчжурии, но и в Корее. Если уж Россия провела прямую магистраль к теплым портам через китайскую Маньчжурию, то следует защищать эту зону русского влияния всеми возможными силами. Так рассуждал начальник штаба величайшего колониального генерала России — Скобелева.

    Витте и Ламсдорф с этого времени являлись в глазах Куропаткина сверхосторожными медлителями, лишенными стратегического мышления. Куропаткин отныне видел своей главной задачей не позволить Японии сконцентрироваться либо на Корее, либо на Китае. Наилучшим же способом предотвращения войны Куропаткин отныне видел укрепление России в Маньчжурии. В этом пункте мнение наиболее влиятельных русских министров совпадало. По настоянию Витте и Ламсдорфа (и с согласия Куропаткина) русские войска ушли из Пекина именно в тот момент, когда германские части двинулись с обещанным наказанием в провинции. 9 июля русские войска отбыли в «свою» Маньчжурию.

    В дальнейшем имели место события, которых, возможно, ждал генерал Куропаткин. Озлобленные китайцы (частично регулярные войска, остальные — ополчение) нанесли удар по транссибирской магистрали у Харбина, блокировали подъездные пути к Порт-Артуру, взорвали русский склад с амуницией. Куропаткин нашел искомый предлог для активизации действий армии. Из Благовещенска были депортированы 8 тыс. китайцев, их судьба была печальной. К октябрю 1900 г. Амур перешли новые части российской армии, названные «временными войсками для защиты железной дороги», и оккупировали три восточные провинции Маньчжурии, На Амуре у Благовещенска отслужили церковную службу. «Отныне крест стоит там, где берег еще вчера был китайским».

    Ламсдорф отправился к царю — брутальное поведение подчиненных Куропаткина могло привести к необратимой враждебности четырехсотмиллионного Китая. Витте рассказывает министру внутренних дел Сипягину: «Его Величество был очень мил по отношению к министру, но часто перебивал его, говоря, что, в конце концов, азиаты заслуживают полученного урока». Стало очевидной поддержка императором политической линии военного министра Куропаткина. И как ни пытались Витте и Ламсдорф смягчить эту линию (Ламсдорф требовал отхода русских войск к русской границе, что несколько подняло русский престиж среди китайцев), назначенный русским губернатором Мукдена и Квантунского полуострова адмирал Алексеев «отставил осторожность» и обеспечил к ноябрю 1900 г. полный русский контроль над Маньчжурией.

    Это был тот грозный знак для китайцев, которые более всего боялись раздела страны. На кого полагаться? Прежде китайское единство поддерживала Британия, затем — Россия, а теперь становились США. В сложившейся ситуации только Соединенные Штаты оказывали китайцам некоторую поддержку, хотя их международная репутация была подмочена превращением в колонию освобожденных от испанцев Филиппин и явным желанием американцев иметь свою долю в китайской торговле.

    С. Витте и В. Ламсдорф все же сумели в феврале 1901 г. договориться с Куропаткиным. Проект договора из 14 пунктов по внешности сохранял китайский суверенитет над Маньчжурией, хотя фактически и давал России все необходимые права на владение этой провинцией. Их точку зрения разделяли русские дипломаты в данном регионе. Дипломатический представитель России в Японии Р.Р. Розен тоже видел опасность вовлечения неорганизованной России в борьбу с растущим японским гигантом и предупреждал Петербург от авантюризма на Востоке. Он был глубоко убежден, что Россия не готова к войне. Ничто, полагал он, не могло быть более бессмысленным для державы с необозримыми просторами, чем стремление овладеть еще менее обжитыми территориями на севере Китая, рискуя при этом потерять все прежде обретенное. Именно в свете этой позиции оба министра выступили против авантюр на Дальнем Востоке летом 1903 г. Они считали, что даже отступление перед японским напором выгоднее России, чем риск безумной растраты небогатых ресурсов.

    Япония против

    Японский посол в Пекине Комура Ютаро ясно видел свою цель: изгнать русских из Китая, не позволить им закрепиться в Китайской империи. В этом направлении он прилагал все мыслимые усилия в беседах с китайскими переговорщиками — принцем Чин и Ли Хунчаном. Он настойчиво пытался заставить китайскую сторону потребовать от Петербурга вывода войск из Маньчжурии. Одновременно японский посол в Петербурге требовал от Ламздорфа объяснения смысла деятельности русских войск в Маньчжурии. Любезность периодически покидала даже настроенного примирительно Ламздорфа: «Маньчжурский вопрос касается только России и Китая. Я не обязан отвечать на вопросы японского правительства. Могу лишь сказать, что Россия, в соответствии с ее неоднократными уверениями, возвратит управление Маньчжурией китайским властям и выведет свои вооруженные силы из этого региона».

    Среди японских дипломатов министр иностранных дел Комура был самым жестким. Представляющему китайскую сторону Ли Хунчану он сказал прямо: «Если Китай позволит России иметь территориальные и прочие привилегии, другие державы выдвинут подобные же требования в своих сферах влияния». Япония посчитала напор на центральное китайское правительство недостаточным. Под руководством Комуры Токио начал вести отдельные переговоры с генерал-губернаторами провинций Хубей и Хунань, Куангсю, Анвей и Куангси. 27 февраля 1901 г. Комура предупредил Ли Хунчана об опасности сепаратной договоренности с Россией. И все же Ли был непреклонен в отстаивании сепаратных китайско российских связей: «Если мы ужесточим наши позиции, Россия может отказаться от обещания возвратить нам Маньчжурию. Именно поэтому мы должны с вниманием воспринимать русские предложения».

    В Петербурге министр иностранных дел Ламздорф объяснял дипломатическому сообществу, в частности, британскому и японскому послам: «Я могу дать официальное заверение, что ни суверенитет, ни территориальная целостность Китая в Маньчжурии, ни договорные права каких-либо других стран не пострадают; имеющие место российско-китайские соглашения носят предварительный характер и необходимы как предварительные условия эвакуации русских войск из провинции (Маньчжурии. — А.У.)».

    Но японское правительство не было удовлетворено этими объяснениями и 5 апреля 1901 г. его дипломаты вручили вторую ноту протеста Петербургу. Ламздорф доложил царю Николаю о растущем влиянии партии войны в Токио. И что «конфликт с Японией может легко возникнуть по самому незначительному поводу» даже если Япония не будет опираться на помощь Англии или других стран. «Позиция Японии может стать более жесткой к концу переговоров в Пекине, эта жесткость может усилиться к концу текущего, 1901 года, когда перевооружение японской армии будет завершено».

    Финальный документ, определяющий отношения западных стран с Китаем был выработан к 7 сентября 1901 г. На Китай налагалась огромная контрибуция — 336 млн. долл. Императрица Цыси публично осудила «боксеров» и возвратилась в Пекин. Она весьма отчетливо видела слабость государственной системы своей страны. В ноябре 1901 г. скончался давнишний партнер российских дипломатов Ли Хунчен. Это была большая потеря для России. Политически растущий в Пекине Юань Шикай готов был в случае надобности опереться на Японию, в то время как Ли всегда предпочитал опереться на Россию. То был важный поворот в позиции Китая, и далеко не все знали о нем. Петербург пытался объяснить властителям в Пекине, что вхождение русских войск в Порт-Артур — явление временное, но прежнее взаимопонимание все больше стало уступать проявлениям враждебности.

    Англичане покидают «блестящую изоляцию»

    Весь XIX век Британия была метрополией величайшей в мире империи. Все подражали жителям острова — от одежды до спорта. Но Бурская война послужила своего рода водоразделом между самодовольством и сомнением в себе. К 1902 г. восхитительная британская самоуверенность, порождавшая своего рода презрение к военным союзам, уступила место поискам региональных союзников и партнеров. В мире растущих в Европе Германии и в Азии России Лондон не мог опираться только на свои силы.

    Позволительно напомнить, что Лондон весь девятнадцатый век противостоял Петербургу, последовательно — в районе Черного моря, в Центральной Азии и теперь на Дальнем Востоке. Сорок лет Лондон наблюдал за продвижением России сквозь Среднюю Азию, меряя мили, отделяющие русский домен от индийского бриллианта британской короны. Железные дороги улучшили положение России, всегда страдавшей от бездорожья. В Персии и Афганистане британцы чувствовали дыхание конкурента и постепенно уверенность в себе, своем гении и военной удаче стала ослабевать. Малый народ буров нанес своего рода непоправимый удар. Многое могло быть плодом воображения, но англичане твердо верили, что при императоре Александре Втором великий князь Михаил Николаевич активно разрабатывал планы похода в Индию — эти планы горячо поддерживали такие публицисты как князь Ухтомский, друг царя и подчиненный Витте.

    В частной обстановке королева Виктория характеризовала царя Александра Третьего как “варвара, азиата и тирана” Его сын Николай Второй не был, как иногда полагают, англофилом, его консервативные политические симпатии влекли его скорее к Германии, но с британским королевским домом его сближало кровное родство, знание языка, даже увлечение спортом. Король Эдуард Седьмой был двоюродным братом Александра Третьего. Сын королевы Виктории — герцог Эдинбургский был женат на русской великой княжне.

    Но национальные интересы важнее. Выход России в Маньчжурию угрожал экономическому преобладанию Британии в Китае. Русские в Порт-Артуре! Это грозило глобальным позициям Британской империи. У англичан в данном регионе не было опорных пунктов (Австралия, Сингапур и Гонконг были расположены довольно далеко). На кого положиться в Восточной Азии? Кто еще свирепел при выходе России к теплым морям? Япония. Ничто не сближает страны надежнее, чем общий противник. Старая китайская поговорка называет Русско-японскую войну войной «мистера Моррисона» — влиятельного дипломатического корреспондента лондонской «Таймс», сумевшего удивительным способом повлиять на общественное мнение Британии.

    Впервые у английских стратегов возникает идея о союзе с обиженной Россией, Германией и Францией Японией, ощутившей свое геополитическое одиночество и готовой на многое ради помощи в достижении регионального доминирования на Дальнем Востоке. Лондонская «Таймс» в лучших геополитических традициях начала анализировать изменчивую ситуацию на Дальнем Востоке с упором на возможности японцев. Именно тогда Британия потребовала от Пекина 99-летней аренды Гонгонга и прилегающих территорий. Тогда же Лондон стал убеждать Токио передать ему расположенный на евразийском материке Вэйхайвэй — японскую зону влияния в Китае. В случае внедрения в Вэйхайвэй англичане надеялись обесценить русский геополитический оплот на китайском севере. В конечном счете между Лондоном и Токио было оговорено, что англичане будут в Вэйхайвэй столь же долго, сколько русские будут в Порт-Артуре.

    Ради стратегической подстраховки английская эскадра уже обосновалась в Порту-Гамильтон при входе в Цусимский пролив. Лондон старался не потерять драгоценного времени — он немедленно начал оказывать давление на заколебавшийся Пекин. Англичане обещали еще более внушительные, чем даваемые русскими взятки, они хотели чтобы китайцы отказались от русского займа и обратились к британскому займу. Британцы прибегали к шантажу: если Пекин предпочтет русские деньги, Лондон «вспомнит о прежних своих претензиях». Британская легация в Пекине напоминала разворошенный улей, ищущий подходы к колеблющейся китайской верхушке.

    Лондон и Токио

    На японское общественное мнение воздействовала группа журналистов, аккредитованных в Китае. В газете «Джиджи Симпо» один из таких публицистов Хайяси отстаивал следующие идеи: «Япония должна держаться с отменным спокойствием, погасить все подозрения в свой адрес и ждать, одновременно укрепляя основания национальной мощи, наблюдая и ища возможности, которые непременно появятся у нее на Востоке». Публикация этой статьи сделала Хайяси широко известным; императорский двор в конечном счете сделал его послом Японии в Британии. Хайяси прибыл в Лондон в критическое время — Британия меняла курс. Новый японский посол увидел в Лондоне обеспокоенность Бурской войной, отсутствием союзников на континенте, политикой России на Дальнем Востоке, строительством Германией гигантского флота. Поиски союзников делали симпатии Японии к «владычице морей» желанными. Хайяси пришел к выводу, что «прояпонские настроения в Англии охватили все общество, от верхних до нижних кругов». Помимо прочего, Хайяси стал первым японцем, вступившим в масонскую ложу.

    Но не все обстоятельства благоприятствовали его идеям. Фельдмаршала Ямагату на посту премьера 15 сентября 1900 г. в четвертый (и последний) раз сменил «незаменимый» Ито, не потерявший еще надежды мирным путем договориться с Россией. Выражение новых надежд можно было услышать и от посла России в Токио Александра Извольского. На секретной встрече с Ито он предложил нейтрализовать Корею под секретным патронажем Японии и России.

    Хайяси же был яростным сторонником союза с Британией, и заигрывания с Россией отвергал полностью. С момента открытого посягательства России на Порт-Артур эти дипломаты и публицисты начали обсуждать возможности силового противостояния России. Русские строили свою великую Транссибирскую магистраль, а японские соперники искали пути противодействия. Чрезвычайно большое значение имела встреча Хайяси с британским министром иностранных дел лордом Лэнсдауном в начале апреля 1901 г. Речь зашла о возможности заключения союзнического соглашения. Лэнсдаун «в лоб» спросил Хайяси, почему Япония не приняла российского предложения о нейтрализации Кореи? Ответ был таков: «Попытка занять в этом вопросе нейтральную позицию бессмысленна. Корейцы абсолютно неспособны к самоуправлению, и никогда не знаешь, когда между ними начнется гражданская война. В случае начала такой войны, неизвестно, кто захватит государственный аппарат. Естественным состоянием Кореи является внутренний конфликт».

    Хайяси не ограничивал поиски союзников Англией. В Берлине он встретился с представителем кайзеровского министерства иностранных дел бароном Германом фон Экардштейном, и сказал, что Япония готова — если ей будет гарантирован нейтралитет Англии и Германии — «дойти в противостоянии России до крайнего предела», если Россия вознамерится утвердиться в Корее. Экардштейн сообщил Хайяси, что между Петербургом и Берлином нет договоренности по Корее — пусть Токио учтет это обстоятельство.

    Новая жесткость Японии сказалась в резко отрицательном отношении Токио к двум попыткам России получить базу на южной оконечности Кореи. В России боялись, что, не имея хотя бы станций на пути между Владивостоком и Порт-Артуром, российский флот не сможет гарантировать рабочей связи между двумя этими портами. Речь зашла о превращении в такую станцию гавани Масан. Но японцы самым жестким образом отвергли эти идеи на самой ранней стадии обсуждения.

    Решающее значение в данных обстоятельствах имела смена правительства в Токио. Фельдмаршал Ямагата не смог на этот раз прийти к власти сам, но его сил оказалось достаточно для свержения кабинета Ито и утверждения на посту премьера генерала Кацура Таго — первого японского губернатора Тайваня, хорошо известного ненавистника России. Опора на вождя военной партии Ямагату значила для Кацуры многое. Сыграло свою роль и назначение на пост министра иностранных дел известного сторонника ориентации на Англию Комура Ютаро. Хайяси в Лондоне получил новые возможности. 15 июня 1901 г. он пишет в Токио об аудиенции отбывающего в Японию посла сэра Клода Макдональда у короля. «Король говорил о необходимости постоянного сотрудничества между Британией и Японией». Премьер-министр лорд Солсбери пошел еще дальше — он требовал от Хайяси гарантировать, что Япония не заключит военный союз с Россией, в которой Британия продолжала видеть главную угрозу Индии. В конечном счете Солсбери предложил невиданное — он выступил за военный союз двух стран.

    Сегодня нелегко представить себе эйфорию, которую вызвали в Токио телеграммы Хайяси. Мы читаем в дневнике Кацуры: «Англия идет на дружбу с нами исходя из собственных интересов. Ее принципиальной политикой является использовать нас как щит от вторжения России в дела Дальнего Востока… В наших интересах согласиться с английскими требованиями». Ито и Кацура вместе составили инструкцию, которая требовала от японских дипломатов в Лондоне найти точки совмещения английских и японских интересов. «Если Британия согласится с нашими требованиями, мы должны подписать соглашение». Кацура показал фельдмаршалу Ямагате донесения Хайяси и попросил оказать проанглийскому курсу поддержку. Ямагата не заставил себя уговаривать, он видел огромный шанс в том, что великая мировая держава страховала Японию в Европе.

    8 августа 1901 г. посол Хайяси получил страстно ожидаемую телеграмму, в которой японское правительство в принципе соглашалось с предложением британского правительства о союзе, главной целью которого было остановить продвижение России в Маньчжурии и Корее. Возвратившийся из Пекина Комура обеспечил Хайяси все необходимыми полномочиями. Комура определил курс Хайяси как стратегическую линию японской внешней политики. «Японское правительство внимательно рассмотрело вопрос о предлагаемом союзе с Великобританией и приняло определенное политическое решение, поддерживающее эту линию». Япония полна решимости не допустить Россию в Корею.

    16 октября 1901 г. Хайяси и Лэнсдаун на удивление быстро составили текст договора — ощутима была большая предварительная работа. Лэнсдауна больше интересовала линия поведения Японии в Китае. Хайяси так выразился по этому поводу: «В данном вопросе мы полностью согласны с британской политикой и хотели бы поддержать принцип территориальной целостности Китая, равно как и принцип равенства возможностей в этой стране. Лорду Лэнсдауну понадобился месяц для полной обкатки текста двустороннего договора — удовлетворить все японские пожелания было не так просто. Главным же было то, что Британия пообещала прийти на помощь Японии в том случае, если Россия найдет союзника в своей китайской и в целом ближневосточной политике, союзника, готового воевать вместе с Россией в Китае и Корее. Полный успех японской дипломатии.

    В Токио тем временем премьерский пост покинул один из самых выдающихся деятелей эпохи Мэйдзи — многократный премьер Ито. В качестве одного из последних деяний своего премьерства он решил навестить Санкт-Петербург. Прежде чем сжечь за собой мосты, Япония хотела знать позицию трезвомыслящих Витте и Ламздорфа. Может быть, договор с Россией успешнее решит японские проблемы? Несогласный с «прорусским креном» своего премьера министр иностранных дел Кацура трепетал: а что, если русские узнают о фактических договоренностях в Лондоне? Ито мог одним движением в Петербурге разрушить сложную антирусскую схему, подготовленную в Токио и Лондоне.

    Ито начал свое прощальное турнэ издалека. Он приплыл в Соединенные Штаты, пересек континент, основательно обосновался во Франции. Тем временем творцы англо-японского договора снимали последние противоречия. Хайяси, повинуясь непреложным законам японской субординации, 14 ноября 1901 г. прибыл к Ито в Париж. Ито был удивлен, как далеко продвинулись Лэнсдаун и Хайяси в подготовке договора. Конечным пунктом поездки Ито был Петербург; что будет, если царское правительство проявит склонность к компромиссу? Ведь англичане уже объявили что два договора несовместимы. Хайяси имел все основания трепетать.

    По возвращении Хайяси из Парижа (19 ноября 1901 г.) лорд Лэнсдаун немедленно осведомился о судьбе общего дипломатического детища. Англичанин потерял душевное равновесие, узнав, что текст договора еще обсуждается японской стороной. Лорд мрачно напомнил, что затяжка смертельно опасна. Утечка информации по данному договору нетерпима. Под угрозу поставлены британские интересы в Индии и Китае, «на защиту» которых был направлен договор. Если о нем узнают на континенте, то комбинация немцев, французов и русских способна нанести Британии непоправимый ущерб.

    Лорд Лэнсдаун интересовали, пишет Хайяси, «цели визита маркиза Ито в Россию, ему бы хотелось видеть маркиза в Лондоне. Казалось, что он раздражен нежеланием Ито. Лэнсдаун сказал, что, если намерением японского правительства является выработать соглашение с Россией — и это на фоне того прогресса, который обозначился в японо-британских отношениях — то британское правительство просто впадет в ярость». Англичане в своем стремлении к дипломатическому переустройству мира зашли так далеко, что начали оказывать давление на японскую сторону. Русские (объясняли англичане японцам) могут заключить по видимости благоприятный договор, но им никак нельзя доверять.

    Последним деянием Ито как сторонника договоренности с Россией были его сообщения в Токио о своем несогласии с японо-британским договором. Говоря о России, он обещал «искренне убедить императорское правительство встать на путь поисков дружеской гармонии. Но это будет невозможным после заключения Японией договора с Великобританией». Эти страны испытывали взаимную неприязнь. Но в японской столице кабинет министров 9 декабря 1901 г. отверг совет Ито наладить отношения с Россией. Обращаясь к императору, Кацура и Комура проигнорировали совет старейшего политического деятеля. Одновременно Кацура убеждал Ито, что обоюдоприемлемого договора с Россией ждать не приходится, а англичане из-за затяжек уже склонны выйти из достигнутых договоренностей. Очевидным стало ослабление позиций Ито и стоящих за ним сторонников союза с Россией. Япония очевидным образом становилась на путь, где ее на международной арене прикрывала Британия, а сама она начинала готовиться к войне с Россией. Договор между Англией и Японией был подписан 30 января 1902 г. и опубликован десятью днями позже. Благодарный император сделал Кацуру графом, Комуру бароном, а Хайяси — виконтом. В Токио царило ликование. Вот как оценивает договор в своих мемуарах Хайяси: «Альянс был эпохальным событием. Славные победы нашей армии и флота в русско-японской войне и великая битва в Цусимском проливе не было бы без заключения англо-японского договора».

    Война с Россией вошла с сферу реальности. Действия царского правительства в Китае (Маньчжурия) и в Корее укрепили японскую элиту в необходимости войны. Договор с Великобританией как бы санкционировал этот курс. Теперь Япония могла не бояться европейской солидарности и международной изоляции. Вся мощь британской империи стояла теперь на стороне Токио. Японские военные начали подготовку немедленно — и не где-нибудь, а на холодном Хоккайдо, в условиях, приближенных климату Сибири. Учения велись с таким тщанием, что примерно 300 солдат замерзло от обморожения.

    12 февраля 1902 г. осмелевший Комура телеграфировал послу Японии в Пекине Учиде передать китайскому руководству (принцу Чину), что, если Китай не выполнит свои обещания, данные великим державам по «боксерскому» протоколу от 7 сентября 1901 г., «японское правительство, ради исправления сложившегося положения, выдвинет перед китайским правительством новые требования». Новый фаворит — Юань Шикай прилагал все силы для сближения с Японией.

    Петербург ищет союзников

    Царь и его окружение несомненно ощутили холод от того сдвига, который ознаменовал собой союз Лондона и Токио. Проведение активной политики и в Европе и в Азии требовало глобального видения. В Петербурге в 1902 г. генеральный штаб ВМС создал отделение планирования боевых действий, но пока оно смотрело на Балтику, а не на Тихий океан. Возникли проблемы с личным составом флота. Быстрый рост флота потребовал рекрутирования матросов — теперь их брали не только из портовых городов, но и из глубинной России. Прибывшие с полей крестьянские дети с великим изумлением взирали на стальные дымные громады.

    Ответом русской дипломатии было состоявшееся 8 апреля 1902 г. — через два месяца после оглашения англо-японской договоренности — подписание соглашения с Китаем, в котором оговаривался трехступенчатый выход русских войск из Маньчжурии в течение 18 месяцев. Частично то был результат давления на Россию Японии, Британии и Соединенных Штатов; частично Петербург старался заручиться расположением Китая в потенциальном конфликте с японцами и их союзниками. Первый этап Россия прошла довольно быстро, значительно быстрее, чем за оговоренные в соглашении шесть месяцев. Территория к юго-западу от Мукдена и Кирина была возвращена Китаю. Но на второй фазе процесс вывода российских войск замедлился. Петербург опасался, что, выводя свои войска, он создает вакуум, который может быть заполнен недружественными державами. Когда китайский посол обратился в российское министерство иностранных дел за разъяснениями причин приостановки процесса, Пекину выдвинули существенные условия.

    Никакая из возвращенных территорий не будет передана третьей стране.

    Система правления в Монголии изменена не будет.

    Новые порты в Маньчжурии без оповещения России открыты не будут.

    Иностранцы, пребывающие в Китае, в Северной Маньчжурии особых прав не имеют.

    Между Ляодуном и Пекином проводится телеграфная связь.

    Но возвращении Ньючванга Китаю таможенная служба оплачивается Русско-Китайским банком.

    Права, приобретенные российскими гражданами в Китае, остаются за ними.

    29 апреля 1902 г. китайское правительство, заручившись поддержкой Японии, Британии и США, отвергло эти требования. В ходе их обсуждения японское руководство пришло к выводу, что косвенные методы не всегда эффективны, что с Россией следует вести дела напрямую.

    Мы видим как Япония принимает более жесткий и прямолинейный курс. Примечательно, что параллельный процесс возникает и в России. Он строился, во многом, как на невежестве, так и на твердой убежденности, что Северную Маньчжурию следует удерживать всеми возможными способами. При этом русские военные авторитеты, которые прежде были против строительства Китайской Восточной железной дороги, теперь намеревались удерживать ее всеми возможными силами — так соблазнительно казалось обрести тепловодный порт и «округлить» дальневосточный край. Военный министр Куропаткин выдвигал оригинальную идею — продать Китаю его же Южную Маньчжурию в обмен на Северную Маньчжурию. Куропаткин был согласен на уход из района южнее Мукдена; по его приказу между Хабаровском и Владивостоком стремительно строили бараки для войск, которым, по всей видимости, придется покинуть юг Маньчжурии. Но не север.

    Безобразов

    Именно в это время становится заметной деятельность приближенного к императору Николаю капитана Безобразова, приехавшего к наместнику Алексееву с немалой суммой в два миллиона рублей. На арену русской истории выходит еще один авантюрист. Невысокого происхождения, капитан Безобразов был бесстрашен в контактах с сильными мира сего; безнадежный говорун, лишенный внутренних сдерживающих начал, он на определенное время стал в центр дворцового внимания. Император Николай познакомился с этим малозначительным офицером в ранние годы своего царствования, когда Безобразов занимал малый пост при дворе, но отличался веселостью, общительностью, говорливостью. Находившийся в некотором отчуждении российский самодержец, как оказалось, постоянно нуждался в «простом голосе из народа» — и череда фаворитов (вплоть до Распутина) неуклонно пользовалась этой его психологической особенностью. В конечном счете Николай Второй оценил благорасположенность офицера и приблизил его. Безобразов имел возможность видеться с императором Николаем (обычно дважды в неделю). На некоторое — но очень важное — время он стал пользоваться немалым влиянием при дворе (и это на фоне Витте, Ламздорфа и Куропаткина). Особенно высоко взошла звезда Безобразова после убийства в апреле 1902 г. боевой эсеровской организацией главного союзника Витте в кабинете — министра внутренних дел Сипягина. Новый министр — В.К. Плеве — весьма легко сошелся с группой Безобразова.

    Влиятельный Безобразов опирался на еще более сомнительные источники, на мнение «специалистов» типа генерал-майора Вогака, бывшего главным военным атташе в Пекине и Токио, чье мнение о японской армии было нарочито презрительным и кто в последние дни 1903 г. более всего влиял на наместника Алексеева.

    Капитан Безобразов подогревал интерес царя к Дальнему Востоку, а царь дал ему значительную свободу действий на этом направлении. Сила Безобразова заключалась в том, что значительная партия при дворе считала необходимым аннексировать Маньчжурию и встать твердой ногой в Корее. Эта агрессивная партия сделала все возможное, чтобы курс России на Дальнем Востоке приобрел характер раздела сфер влияния. В Петербурге, в заинтересованных кругах Безобразов подстегивал взрыв недовольства теми, кто выступал за более умеренную политику, кто собственно предлагал сделать уступки ради избежания ненужного конфликта: «Вместо того, чтобы блюсти наши интересы и расширить нашу мощь, Витте предоставляет инициативу евреям и полякам, поставленным в авангард продвижения России на Дальнем Востоке». Бросая зерна на подготовленную почву, Безобразов самонадеянно утверждал, что «все зависит от российского, а не китайского кулака».

    У Безобразова были и совершенно конкретные проекты. Не без его воздействия российская государственная казна посчитала выгодным использовать лесные разработки у реки Ялу (отделяющей Китай от Кореи). Царь лично одобрил этот проект, как и некоторые другие. 40 тысяч рублей получил русский госпиталь в Мукдене, 35 тыс. — газета «Новый край» в Порт-Артуре. Последнее — а особенно английское издание газеты — было в значительной мере направлено на противодействие английской пропаганде антирусского характера в Китае и Японии. Но более всего Безобразов занимался деревообделочными концессиями на реке Ялу. Роскошь его вагонов, щедрость подарков, сам стиль его поведения как бы говорили о том, что капитан Безобразов путешествует с высочайшего соизволения, если не по высочайшему приказу. Одним из членов этой группы был сотрудник генерального штаба подполковник А. С. Мадридов, ответственный за создание карт региона и владевший долей в предприятиях на реке Ялу.

    Кто был умеренно трезв, кто был против авантюр? Часть петербургской элиты ощутила сложность положения России на Дальнем Востоке, если недружественным России образом будут действовать и Япония и Китай, а их тыл будет прикрывать Британия. Стоят ли безлюдные сопки Маньчжурии отчуждения трех крупных держав? Летом 1902 г. Витте посетил Китайско-восточную железную дорогу. Он долго размышлял над проблемами региона и в конечном счете обратился к императору Николаю со словами, которые того шокировали: «Россия должна рассматривать Маньчжурию «безоговорочно и навсегда потерянной». Витте призвал к немедленному уходу из Маньчжурии и к наращиванию русского влияния на Дальнем Востоке исключительно мирными средствами. (Позже Витте замечал: «Если бы он внял моему совету, несчастной войны, со всеми ее ужасными последствиями не приключилось бы»). Говоря эти слова, Витте рисковал всей своей карьерой — он выступал против глубоких внутренних убеждений императора Николая Второго.

    Он явственно ощутил отчуждение, когда выступил против высочайше одобренных планов: «Во всех дискуссиях я выступал как непримиримый противник корейских авантюр. Я не старался пощадить чью-либо чувствительность и, обличая Безобразова, я употреблял самые жесткие слова». Его поддерживал министр иностранных дел граф Владимир Ламздорф, скрытный, едкий, остроумный в эпистолярном жанре, живший замкнуто и более всего нелюбивший публичные выступления. Но исключительно трудолюбивый работник, настоящий «живой архив», сорок лет отдавший русской дипломатии. Он предпочитал не перечить царю открыто, но весьма искусно находил в случае необходимости обходные пути. (Следует добавить, что в описываемое время Ламздорф начинает постепенно терять свое влияние на Николая Второго). Третим противником авантюр в данный момент был генерал Куропаткин.

    Видя враждебность «триумвирата», капитан Безобразов сократил свое дальневосточное турнэ. В день эвакуации Мукдена (8 апреля 1902 г.) Безобразов телеграфировал одному из своих людей в Порт-Артуре: «Отношение к нам изменится после моего доклада. Единственное чего боюсь — опоздать, я прибуду в Москву не ранее 16 апреля». Он на всех парах устремился к Царскому Селу, чтобы убедить императора Николая не уходить из Мукдена. Уход угрожал экономическим планам группы. И умеренный триумвират Витте-Ламздорф-Куропаткин стал постепенно уступать группе сторонников «более энергичной» азиатской политики, имевшей доступ непосредственно к императору.

    Безобразов писал свой «личный отчет» в купэ пересекающего Евразию поезда. 8 апреля император Николай собрал специальное совещание по дальневосточному вопросу. В дело решительным образом вмешался верховный адмирал русского флота великий князь Алексей. Он солидаризировался с точкой зрения «триумвирата», что безответственное поведение на Дальнем Востоке способно привести к войне с быстро укрепляющейся Японией. Деятельность профитиров следует ограничить малым отрезком суши на Ялу. Ламсдорф категорически отверг предложение Безобразова прекратить выход из Маньчжурии.

    Задумчивый император Николай заметил, что «война с Японией была бы крайне нежелательна», но финального итога своего понимания дела не выразил. Как оказалось 15 мая 1902 г., царь Николай Второй решился на новый поворот в весьма запутанном деле. Военный министр Куропаткин, отмечая, что одна безумная идея Безобразова следует за другой, пишет: «Его главной идеей было использовать деревообрабатывающую компанию в качестве прикрытия или барьера против возможной атаки на нас японцев; в 1902 и 1903 годах его и его сторонников активность стала принимать угрожающий характер. Адмирал Алексеев отверг некоторые его требования, но, к сожалению, согласился на посылку 150 вооруженных кавалеристов к Ша-хо-ци (на границе между Маньчжурией и Кореей) и на то, чтобы послать полк казаков с пушками на их прежнее место. Это действие было особенно вредоносным для нас, поскольку оно было предпринято во время, когда мы обещали эвакуировать всю провинцию Мукден целиком. Вместо ухода мы выдвинулись в направлении Кореи».

    Император Николай возвел Безобразова в ранг государственного секретаря и попросил его исполнить роль координатора конференции еще одной конференции по стратегическим вопросам, намеченной на май 1902 г. Император сделал все это настолько спокойно, что министр Куропаткин, строго говоря, не понял важности предстоящей конференции и, будучи уверенным в миролюбии Николая, выехал с инспекционной поездкой на Дальний Восток. В безобразовской конференции приняли участие представлявший уехавшего Куропаткина генерал Сахаров, министры Ламздорф, Витте, Плеве, адмирал Абаза, генерал-майор Вогак, Безобразов, император.

    Это был достаточно редкий случай, когда очевидной была веселость царя Николая. Он широким жестом предложил министру финансов Витте сигару, зажег ему спичку и откинулся в кресле, чтобы выслушать комментарии своего лучшего министра по докладу Безобразова, распространенного перед началом заседания. Витте приложил все усилия, чтобы снять с предполагаемой русской политики на Дальнем Востоке налет агрессивности. Министр иностранных дел Ламсдорф просил предоставить инициативу дипломатам, всерьез относящимся к своим договорным обязательствам. Но Плеве жестко сказал, что штык, а не дипломатия сделал Россию великой, и проблемы Дальнего Востока будут решены штыком.

    Заседание завершилось созданием Русской деревообделочной тихоокеанской компании, частной и не являющейся частью государственной экономической машины. Император Николай приказал Безобразову и Абазе отрегулировать административные планы, а общее руководство поручил министру внутренних дел Плеве. Николай Второй, великий князь Александр Михайлович и граф Алексей Игнатьев были тех, кто своими капиталами формировал компанию. С согласия царя и не ставя в известность Куропаткина, Безобразов отныне имел право послать на Дальний Восток две дополнительные бригады. В мае же царь создал из избранных министров т. н. «Дальневосточный комитет». Весьма скоро рекрутированные из китайцев вооруженные агенты Безобразова прибыли на Ялу. Витте Называл их «бандой разбойников». Китайцев сопровождали русские войска, одетые в гражданскую одежду. Едва ли гражданская одежда дезориентировала японцев, в Токио ощутили новую волну русского наступления на Дальнем Востоке.

    В конечном счете выработка дальневосточной политики России приобрела весьма сложный характер. Эвакуация Маньчжурии, которая должна была закончиться 8 октября 1902 г., приостановилась. Теперь русское правительство добивалось от Пекина, чтобы в городах (особенно приморских) Маньчжурии присутствовали только русские консулы. Это не устаивало сразу несколько стран; активностью здесь отличалась американская дипломатия. Государственный секретарь Хэй жестко выговорил свое неудовольствие только что прибывшему из Пекина в Вашингтон послу России Кассини.

    Новая система управления Дальним Востоком

    Для того, чтобы «более энергично» управлять отдаленными землями, не бояться «жалких японцев» и получить максимум от фактического распада Китая, государственный советник Безобразов хотел создать новую систему управления краем. Алексеев ему нравился, а «триумвират» — нет.

    После одной из встреч с царем Безобразов отправился в Петербург к Куропаткину. Ехал лихо и уверенно. Он не позволит отдать Корею и Маньчжурию Японии, это приз России и он обеспечит его получение. Главный противник Витте; если тот не изменит своей точки зрения, то должен будет уйти, какими бы громкими ни были его прежние заслуги, и как бы не любил его прежний царь — Александр Третий. Влияние Ламсдорфа можно ослабить. Нужно только увеличить значимость на Дальнем Востоке адмирала Алексеева.

    12 августа 1903 г. император Николай Второй создал пост своего наместника на Дальнем Востоке. «Триумвират» узнал об этом решении из газет. Царь назначил наместником Дальнего Востока своего незаконнорожденного дядю адмирала Евгения Алексеева. Это означало, что центральные министерства в Петербурге были отныне бессильны перед полномочиями, дарованными наместнику престола. Алексеев был близок с великим князем Алексеем — главнокомандующим русского флота. Это был высокий импозантный мужчина, никогда не имевший собственной семьи. Смелый по своему и неглупый человек, он, однако, не обладал стратегическим видением происходящих событий.

    Еще хуже: он поддался авантюрному влиянию. Наместник Алексеев какое-то время сопротивлялся безобразовскому рекрутированию всех, кого только возможно, на Ялу, но постепенно наладил с капитаном Безобразовым добрые отношения, поскольку дальневосточные идеи Безобразова поддерживались такими влиятельными людьми как его родственник адмирал Абаза — член штаба Куропаткина. Через два дня после этого Куропаткин представил прошение об отставке. Царь не любил грубость и военному министру был предоставлен долгосрочный отдых, но и намек был дан, что его пост может быть заполнен. 29 августа государь снял своего лучшего слугу Витте с поста министра финансов России. Этот пост занял «более покладистый» директор Государственного банка Эдуард Дмитриевич Плеске. В тот вечером самодержец Всея Руси записал в дневнике: «Ну, теперь правлю я».

    Но новая система никак не желала работать лучше прежней. Скрупулезному прибалтийскому немцу Плеске было вновь узнать об аферах Безобразова, и его никак не могли вразумить, почему он должен дать некой деревообделочной компании 6 млн. рублей из государственной казны. Он все больше ощущал тяжесть ноши, которую прежде нес Витте; он не оправдывал ожиданий авантюрно настроенных политиков. А у тех были свои проблемы. В конце осени 1903 г., когда Ялу замерзла, оказалось, что продукция этих предприятий никому не нужна (непроданная продукция на 0,7 млн. рублей). Так же быстро стала замерзать и симпатия императора. Уже в начале сентября Николай Второй сказал Куропаткину, что «мы должны избавиться от него». Сказалось ли интуитивное желание императора говорить то, что нравится собеседнику, или он принял серьезное решение? Оказалось, что второе. Двумя месяцами позже Безобразов выехал в Швейцарию на длительное лечение. Царь еще выделил 200 тыс. рублей его компании, но это было словно «деньги на ее похороны».

    Кайзер

    В определенном смысле Германия стала для России более важной, чем официальный (с 1892 г.) союзник — Франция. Германия, ее элита, не хотели ослаблять решимость России по-своему решить дальневосточный вопрос — тогда она сместит центр своего внимания с Дальнего Востока на европейский театр. «Возвращение» России в Европу было бы худшим поворотом дел для Германии — новая опасность «штальринга», стального кольца окружения. И хотя кайзер Вильгельм не был готов встать единым с Россией фронтом, он всячески поддерживал решимость царя Николая Второго обрести величие на Тихом океане. Именно в эти месяцы германский кайзер называет российского самодержца «адмиралом Тихого океана», в то время как себя — «адмиралом Атлантического океана». 2 сентября 1902 г. Вильгельм предложил Николаю «смотреть на германский и российский флоты «как на одно единое целое, принадлежащее одному великому континенту, чьи интересы диктуют оборону побережий на далеких берегах… Практически это означает хранить мир во всем мире».

    Кайзеру Вильгельму Второму в 1904 г. было 44 года. Его любимым чтением было то, что восхищало Теодора Рузвельта и британских идеологов империи — книги капитана Альфреда Мэхэна, особенно «Влияние морской мощи на историю». Наше будущее находится на морях — многократно говорил кайзер.

    Переходя от чисто европейской к глобальной политике, император Вильгельм обнаружил на Дальнем Востоке «некоторые угрожающие симптомы. Япония становится беспокойным участником обострения ситуации, которая порождает холодность в решениях великих мировых держав». Кайзера Вильгельма несомненно обеспокоило то обстоятельство, что японский военный атташе в Пекине взялся за дело реорганизации китайской армии. «Они готовят их к тому, чтобы изгнать из страны всех иностранцев… От двадцати до тридцати миллионов подготовленных китайцев, поддержанных полудюжиной японских дивизий и ведомые бесстрашными и ненавидящими христиан японскими офицерами — вот будущее, в которое трудно смотреть бесстрашно; и это возможное будущее. Фактически, реальностью становится Желтая Опасность, о которой я говорил много лет назад и по поводу которой многие только смеялись».

    В определенном смысле именно кайзер Вильгельм затащил царя Николая в болото восточноазиатской политики. С.Ю. Витте: «С захватом Киао-Чао Вильгельм дал первотолчок нашей политике здесь. Германские дипломаты и кайзер сделали все возможное, чтобы затащить нас в восточноазиатские авантюры… Вильгельм является подлинным автором войны». С настойчивостью и постоянством кайзер убеждал царя Николая Второго, что миссией России является культивировать азиатский континент и защитить Европу он нашествия желтой расы.

    То была одна сторона медали, была и вторая. Исходя из стратегических реалий своего времени, кайзер Вильгельм Второй руководствовался следующей мудростью: “Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она обращала меньше внимания на Европу и Ближний Восток” [15]. (Это было как раз противоположно тому, чего желали себе наиболее влиятельные силы в России — союз с Европой здесь не желали променять на азиатские авантюры).

    Нет сомнения в том, что царь откликался на потакания кайзера Вильгельма, обещавшего России на Дальнем Востоке всяческую помощь. Тем горше было его разочарование, когда вопрос о стратегической помощи встал в конкретную плоскость.

    Узнав о решительном шаге Лондона, отошедшего от почти вековой «блестящей изоляции» и вступившей в союз с азиатской Японией, Берлин как бы начинает терять прежний боевой дух, присущий раннему Вильгельму Второму, влекущего Россию к Тихому океану. В Китае и Корее у Германии были чисто коммерческие интересы, и Германия не видела резона в глобальном ожесточении, в смертельном противостоянии Британии по (собственно) маргинальному вопросу. Германия была заинтересована в гарантированном подходе к Киао-Чао, но при этом она не хотела будоражить главную морскую державу, способную при помощи японцев сокрушить германскую восточную торговлю и выставить свои линкоры тогда, когда германские дредноуты еще находились на стапелях. Особенные опасения Берлина вызывало отчуждение растущего гиганта — Соединенных Штатов Америки. Сближения англосаксов немцы боялись более всего. А ведь если Россия и Германия выступят вместе, Вашингтон вполне может присоединиться к Лондону, дружащему с Токио.

    В результате подобной калькуляции Германия решила в случае войны России с Японией сохранить нейтралитет. Втайне кайзер испытывал облегчение: еще не построен «великий германский флот», еще готова Франция броситься в конфликт ради возвращения Эльзаса и Лотарингии. Одно твердо обещал царю Николаю кайзер Вильгельм: прикрытие России с запада.

    Кайзера Вильгельма Второго «согревало» весомое для него обстоятельство. Теперь он твердо знал, что антигерманская основа франко-русского союза пошатнулась ввиду того, что Франция никоим образом не поддержала дальневосточные проекты Петербурга. У Парижа была своя калькуляция: уведенные на Дальний Восток корпуса русской армии не могли выполнить своей главной для Парижа миссии — броситься на Германию с востока в случае войны Германии с Францией.

    Кайзер Вильгельм всячески старался переубедить царя Николая пересмотреть союз с Францией: «Республиканцы являются революционерами по своей природе. На них кровь их королей. Посмотри, были ли они после этих убийств счастливее? Ники, вними моему слову, проклятие Бога висит над этим народом… Мы можем иметь хорошие отношения с Французской Республикой, но никогда — интимные». Кайзер был достаточно хладнокровен в своем анализе. Британия готовится ослабить Россию на Тихом океане японскими руками, не ослабляя при этом своего могущества. Следовало использовать это обстоятельство, противопоставляя Россию, во-первых, Британии (крайне недовольной германским вызовом в военно-морском строительстве); во-вторых, Франции (не желающей увода русских корпусов из Европы в Азию).

    Ангажированные нейтралы. Позиция Франции и Америки

    Франция была верным союзником России. И именно поэтому она не желала траты российской энергии на просторах, которых у России и без того было предостаточно. Смысл союза 1892 г. был в противостоянии попыткам Германии установить в Европе свою гегемонию. Как же мог Париж с открытым сердцем поддерживать уход российской армии на маньчжурские сопки, если на Рейне стояла лучшая армия мира, которой хорошо был знаком путь на Париж? Да, парижские банки давали России деньги на строительство стратегических железных дорог. Да, союзная Франция помогла России изгнать японцев с евразийского континента после победы над Китаем в 1895 г. Но французская элита не желала ухода русской армии из Европы — это обессмысливало франко-русский союз.

    Чувствуя тягу России к Тихому океану, Париж, едва не воевавший с Британией по поводу Фашоды в 1898 г., начал делать шаги по улучшению отношений с Лондоном. Англичане тоже боялись общеконтинентального противостояния их союзу с Японией и с благодарностью ответили на авансы французов. Наметилась дорога к Entente Cordiale.

    Все более важную роль на Тихом океане начинали играть Соединенные Штаты. В первый год двадцатого века валовой национальный продукт Соединенных Штатов Америки вдвое превосходил валовой продукт Германии и России. Американская экономика на 25 миллиардов долларов обходила ближайшего конкурента — Британию. И Америка все производила сама, она не зависела ни от кого в этом мире. Более того, ее продукция грозила затопить все рынки мира. Как сказал стальной магнат Эндрю Карнеги, «нация, которая производит самую дешевую сталь в мире, может поставить на колени всех». Страна производила более половины нефти, пшеницы, меди и хлопка мира. Треть стали, железа, золота и серебра.

    124 тысячи представляли в США монгольскую расу (90 тысяч китайцев и 24 тысячи японцев). Вашингтон получит полные права на строительство стратегически важнейшего канала. Тогда, обретя возможность быстро манипулировать обеими флотами — Тихоокеанским и Атлантическим, Америка одним махом удвоит свою военно-морскую силу. Главный приз современности — Китай. Европейские страны, Россия и Япония кружат вокруг немощной Китайской империи. Петербург и Токио нагнетают взаимную враждебность, за спиной России Германия, стремящаяся «увести» русских в Азию, расстроить их «Антант кордиаль» с французами. За спиной Японии Британия, желающая остановить Россию на Тихом океане.

    Став президентом в 1901 г., Теодор Рузвельт произвел «тихую революцию» в идейных основаниях американской внешней политики. До него внешнеполитический курс определялся прощальным посланием Дж. Вашингтона: сохранять независимость от Европы и помогать в этом латиноамериканским странам. Рузвельт более широко вышел к океанам. Четко определилось азиатское направление, призванное обеспечить усиление американских позиций в Китае и сдерживание Японии. Для реализации новых амбиций Америка нуждалась в соизмеримой с европейской морской мощи. Рузвельт мечтал придать американскому флагу значимость мировой державы — впервые Соединенные Штаты были ведомы сознательным строителем имперской мощи. Президент Теодор Рузвельт, по его же словам, «напрягал каждый нерв для реализации стратегии строительства военно-морского флота». До него Америка по числу построенных и строящихся кораблей отставала от Британии, Франции, России и Германии. Рузвельт начал решительно менять эту ситуацию. Он нашел верных соратников и исполнителей своих планов в Уильяме Муди и адмирале Тэйлоре. Первого Рузвельт назначил министром военно-морского флота, второго — руководителем федерального Бюро навигации. Он поручил им создать флот, сопоставимый с британским. Уже в первом послании конгрессу Рузвельт выделил на военно-морское строительство невиданные прежде средства и получил согласие конгресса. Муди и Тэйлор не испытывали недостатка в средствах, их проблемой было, скорее, наиболее эффективное приложение этих средств. Согласно первому посланию началось строительство двух линейных кораблей и двух тяжелых крейсеров. Без особой огласки была запущена программа уточнения мировой линии побережья.

    Уже вскоре американские верфи уступали по числу строящихся кораблей только Британии. В Атлантическом океане восемь американских линкоров уступали двенадцати германским, но они были более тяжелыми и оснащенными. В течение двух первых лет пребывания Теодора Рузвельта у власти его военно-морское ведомство фактически решило задачу военно-морского отставания. В военно-морском колледже на огромных учебных столах американские офицеры разыгрывали умозрительные заочные сражения. Целлулоидные корабли синего цвета (США) выступали против, скажем, черных целлулоидных броненосцев Германии. Рассматривалась значимость отдельных баз, скорость кораблей, удаленность баз снабжения. Рузвельт настаивал на проведении крупномасштабных маневров — они, а не корпение над картами расставит все необходимые акценты в заочном споре морских гигантов.

    Государственного секретаря Хэя за неизменное спокойствие, высокие скулы и поднятые брови кое-кто называл китайцем. Да и во внешнем мире он был известен прежде всего т. н. «доктриной открытых дверей» — попыткой сохранить китайскую целостность и рыночную открытость накануне решительного броска европейских держав к разделу Китая на зоны влияния.

    Рузвельт ищет ответ на вопрос о будущем океанском могуществе в контактах с двумя наиболее близкими ему специалистами — немцем Шпеком фон Штернбергом и англичанином Джоном Стрэйчи. Обычно бледный и очень худой фон Штернберг имел превосходные связи в германском министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе. В свою очередь Стрейчи был близок с теми, кто определял государственный курс Британии. Беседуя с ними Рузвельт как бы замыкал треугольник самых влиятельных сил в мире. К беседам с ними Рузвельт приглашал американского адмирала, который в 1898 г. разгромил на рейде Манилы испанскую эскадру — адмирала Дьюи. Шестидесятипятилетний адмирал, создатель современных военных морских кораблей, поражал всех своими неподражаемыми тронутыми сединой усами, всегда безупречно сидящим кителем, бравой выправкой настоящего морского волка. Рузвельт знал, что стоит ему послать Дьюи на военно-морские маневры, как весь мир будет пристальнее вглядываться в американские порты. Новые американские торпедные катера производили впечатление. Та Европа, которой это было интересно, знала о воинственной неприязни Дьюи к немцам. В создающемся мировом раскладе это было немаловажное обстоятельство.

    В зимние дни 1902–1903 годов посетители президента видели в большом глобусе президента не более чем часть мебели и новую игрушку увлекающегося президента. Дело, однако, было серьезнее и реальнее, как реален был дым британских и германских линейных кораблей, не желавших знать доктринальных ограничений. В самом начале 1903 г. один из французских академиков сказал французскому послу в Вашингтоне Жюссерану, что «равновесие мира сместилось к западу». Подъем Америки происходил за счет падения влияния старых европейских держав, Франции в первую очередь. Задачей сорокасемилетнего Жюля Жюссерана, знатока латинского языка и средневековой Европы, была защита «антант кордиаль» — союза Франции с Россией, на который пока неблагосклонно смотрела Британия. Париж отрядил этого талантливого специалиста по медиевистике в Америку именно с целью мобилизовать немалый потенциал прежнего сотрудничества двух республик. Практически одновременно Берлин послал в новый мировой политический центр Шпека фон Штернберга. (Как и британский посол Майкл Герберт, эти двое имели американских жен).

    Рузвельт воспринимал новоприобретенную громадную мощь Америки как основание для геополитического восхождения. 7 февраля 1903 г. американский президент сказал французскому послу: «Моей целью является создание такого флота и армии, чтобы они могли совладать с врагом более мощным, чем Испания». США впервые могли разговаривать на равных с такой великой державой как Британия, даже ощущать ее подчеркнутую благосклонность. Король Эдуард VII более двадцати минут расспрашивал посла Чоэта о Теодоре Рузвельте и «признался», что много читал о нем, восхищается им и желал бы иметь его портрет. Польщенный президент обещал «сохранить дружеские отношения между двумя странами». По поводу переизбрания Рузвельта король писал: «Вы, мистер президент, и я призваны представлять судьбы двух великих ветвей англосаксонской расы и одного лишь этого факта, по-моему, достаточно для взаимного сближения». «Я абсолютно согласен с Вами, — отвечает Рузвельт, — относительно важности растущей дружбы и понимания между англоязычными народами». Рузвельт шлет королю свою книгу «Покорение Запада», а тот по телеграфу выражает свой восторг.

    В 1900–1904 годах американо-английский союз рассматривался многими в Вашингтоне и Лондоне как залог доминирования США в Западном полушарии и преобладания Англии в остальных регионах. «C Англией вСуэце и США в Панаме мы будем держать мир в крепких объятиях», — писал Лодж в 1905 г. Рузвельту. Чтобы схема была выдержана строго, Рузвельт в частном порядке обсуждает даже вопрос об обмене Филиппин на английские владения в Америке. Речь шла, прежде всего, о Канаде, но разбирался также вариант обмена Филиппин на Ямайку и Багамские острова.

    Смысл американской позиции заключался в том. чтобы предотвратить создание грандиозной коалиции России-Германии-Франции. Президент Теодор Рузвельт предупредил Германию и Францию «самым вежливым и скромным образом», что в случае начала войны между Россией и Японией, повторение тактики окончания японо-китайской войны (с Россией против Японии) вызовет «немедленное занятие Америкой места рядом с Японией настолько долго, насколько это потребуется». (Это было в духе заявления Хэя 1 февраля 1902 г. относительно абсолютного равенства возможностей всех стран в торговле с Китаем. Это было в духе американского заявления 8 октября 1903 г., приведшего к открытию Китаем Мукдена и Антунга для международной торговли).

    Рузвельт пишет а Петербург своему другу Сесилю Спринг-Райсу (секретарю британского посольства в России), что будущее предвещает превращение Японии в «грандиозную новую силу» на Дальнем Востоке. И если Корея и Китай пойдут по пути Японии, «произойдет подлинный перенос центра тяжести в мировом масштабе, что прямо касается судьбы белой расы». Но пока Рузвельт философски спокоен. «Если к мировому влиянию придут новые нации… отношение тех, кто говорит по-английски скажется в благосклонном признании прав новопришельцев, в желании не нанести им обиды и в то же время приготовиться к защите — физической и моральной — наших позиций в случае выявления угрозы им».

    13 мая 1903 года Теодор Рузвельт обрисовал свое видение внешней политики могучей страны. Сделал он это прибыв к западной оконечности Америки. Он смотрел на океан, который предпочитал называть Американским, по дну которого будут проложены американские кабели, по которому уже плывут американские корабли. «Еще до того, как я прибыл на американский берег, я был сторонником экспансии. (Аплодисменты). А прибыв сюда я и вовсе отказываюсь понимать, как можно не быть экспансионистом, если ты веришь в величие своей страны (Аплодисменты). В начавшемся столетии торговля и контроль над Тихим океаном будут бесценными факторами мировой истории». Рузвельт поведал аудитории свою версию мировой истории, в которой морская сила Финикии и Карфагена играла решающую роль — и так было еще до морских подвигов норманов. Новая американская Греция — Калифорния должна бросить торговый и культурный вызов на «величайшем из всех морей», на Тихом океане. А за калифорнийским авангардом последуют и все Соединенные Штаты до тех пределов, где Восток сомкнется с Западом. Мировая политика меняет свои ориентиры, европоцентричный мир постепенно уходит в прошлое.

    «В южных морях возникло великое государство Австралия. Япония, стряхнув летаргию столетий, заняла свое место среди цивилизованных современных государств. Европейские нации заняли свои места на восточном побережье Азии, в то время как Китай своими несчастьями дает нам объективный урок крайней глупости пытаться существовать одновременно и как богатая и как беззащитная нация». Рузвельт видел в этом весьма крутой поворот истории, создание нового расклада сил, при котором Америка не должна отказываться от своей доли. «Необратимая череда событий вручила нам контроль над Филиппинским архипелагом в такое время, что иначе эти события как «Рука провидения» не назовешь. Но если мы откажемся обнаруживать слабость, если мы покажем себя не дегенерировавшими детьми своих предков, а достойными их, тогда (овация) — тогда мы должны завершить уже начатую работу… Самый убедительный способ добиться желаемого нам мира — показать, что мы не боимся войны». Кресчендо: «Наше место как нации — среди наций, которые оказали неистребимое воздействие на историю столетий… Те, кто не выдержал, канули в бездну, не оставив после себя и следа. Рим процвел. А затем потерял все свое влияние, но римляне оставили после себя силу и убедительность своих законов, своего языка, своего мастерства в управлении, глубокого воздействия на мировую историю, глубокий отпечаток на характер наследовавших им рас. Я призываю наш народ быть на высоте величия открывшихся возможностей».

    Американские газеты оживленно обсуждали усиление российских позиций в Манчжурии, куда американские корабли уже не рисковали зайти. Серьезные комментарии вызвал факт глобальной важности — создание Транссибирской магистрали. Теперь русский царь мог послать на берега Тихого океана свою несметную армию. Посол Российской империи в Соединенных Штатах граф Кассини объяснял своей дочери, указывая пальцем на Порт-Артур: «Постарайся понять, Марго, — чтобы владеть Востоком, Россия должна иметь в своих руках Ляодунский полуостров».

    Рузвельт, будучи прагматиком, признал «легитимное стремление» России укрепить свое влияние в Манчжурии при условии, что дело не завершится официальным разделом Китая и баланс сил на Дальнем Востоке не будет нарушен. Президент был согласен со своим советником Фредериком Холлсом, который писал: «Невозможно сдержать стодвадцатимиллионную империю от владения незамерзающим зимой портом (речь шла о Порт-Артуре. — А. У.)… Ни одна империя не проделает колоссальную работу по строительству транссибирской магистрали, чтобы не завершить ее строительством свободного ото льда порта, который находился бы в зоне ее контроля».

    И все же Рузвельт выразил свою обеспокоенность усилением российских позиций. Из летнего Ойстер-бея он счел нужным отметить свое недовольство нежеланием российского правительства придерживаться доктрины «открытых дверей» во все более «прибираемой» Петербургом Маньчжурии. «Доктрина Хэя», требовала открытости Китая.


    ГЛАВА ВТОРАЯ: СООТНОШЕНИЕ СИЛ

    Первый взгляд на соотношение сил на Дальнем Востоке говорил о безусловном преобладании России. Оскаивая Сибирь и Дальний Восток, Россия мощно вышла в этот регион. Владивосток был истинной жемчужиной, опорным пунктом европейской цивилизации и русской силы. И не было еще за четыреста лет случая, чтобы посланцы Европы отступили перед иными цивилизациями. Население Японии было в три раза меньше населения Российской империи. В индустриальном отношении Россия никак не уступала тихоокеанскому новичку мира промышленности и науки.

    Как стало ясно значительно позднее, непосредственное окружение царя не ориентировалось в дальневосточной ситуации. То же можно со всей справедливостью сказать и о военных ведомствах, о правящем классе в целом, да и о населении страны. Что такое Япония? В представлении русских это была сказочная маленькая страна, населенная невысокими желтыми людьми, живущими в домах из бумаги, склонившимися на рисовых плантациях, проводящими свободное время с гейшами или за составлением букетов. Министр Куропаткин — один из немногих русских генералов, посетивших Японию, задним числом признается: «Мы знали, что японцы — умелые и упорные художники. Нам нравилась их продукция, их тонкая работа и удивительное чувство цвета. Наши люди с восхищением говорили о стране и ее жителях, и были полны приятных воспоминаний о своих поездках туда, особенно в Нагасаки, где они пользовались популярностью у местных жителях. Как военный фактор Япония попросту для нас не существовала. Наши моряки, путешественники и дипломаты полностью просмотрели пробуждение этого энергичного, независимого народа».

    Чего не было у России и что являло собой хребет военной мощи Японии: наличие популярных объединений типа «Общества черного дракона», которые феноменально воздействовали на энергичную и умную молодежь, поощряли инициативу этой молодежи, создавали культ умелой стратегии страны, формировали ряды тех, кто, выполняя задания в страшном далеке Петербурга или Омска, знал, что его не забудут, что за ним следят тысячи глаз, что его усилия и смерть не будут забыты. Напротив, они будет оплаканы и воспеты.

    В огромной России молодежь если и увлекали идеи, то скорее не патриотические, а социальные. Народники и эсеры звали молодежь на жертву, но во имя совсем других ценностей. В России не было культа своей страны. Не было умудренного старшего поколения, которое с такой любовью, симпатией и переживанием относилось бы к молодым русским, зовя их на мыслимый и немыслимый подвиг ради отечества. Офицеры вовсе не чувствовали себя «духовными опекунами» своих солдат. Гибель офицеров и солдат воспринималась буднично, вовсе не воспевалась и не передавала эстафету следующему поколению. Различие в отношении к своей стране, к жертвам ради нее — вот главная причина итога столкновения двух дальневосточных держав.

    Силы России

    Громадность России, блистательная история ее военных побед, величайшая жертвенность ее населения, сумевшего за столетие пройти от Урала до Берингова пролива, начавшийся в 1890-е годы экономический подъем — все это говорило в пользу идеи, что азиатская страна средних размеров не может победить евразийского гиганта.

    К началу 1904 г. российская армия насчитывала миллион сто тысяч человек личного состава. Общие силы России составляли около сотни батальонов, поддерживаемых 75 кавалерийскими ротами и тридцатью батареями артиллерии — колоссальная сила, если сравнивать с японской армией. Обученная армия России (действующая армия плюс резерв) составляла четыре с половиной миллиона человек. Активный резерв русской армии составлял 2,4 млн. человек. — очень внушительная сила. Заметим однако, что Россия имела важные обязательства в Европе, она не могла вывести все свои силы на бой с дальневосточным противником. Только 6 из 25 европейских корпусов приняли активное участие в разразившейся войне.

    Естественно, дальневосточный театр был лишь сегментом военной системы России. На февраль 1904 г. численность частей, которые можно было задействовать в боевых операциях дальневосточного театра военных действий, была доведена до 95 тыс. человек. 45 тыс. размещались во Владивостоке, 8 тыс. в Харбине, 9 тыс. в Хайчене, 11 тыс. на реке Ялу и 22 тыс. у Порт-Артура. Основу наназемной силы составляли 8 бригад восточносибирских стрелков, шесть батальонов пехоты резерва, две недоукомплектованные бригады, прибывшие из европейской части страны в 1903 г., один полк кавалерии, пять с половиной полков казаков. Эти части были боеспособными, но никто в самой России не рискнул бы назвать их принадлежащими к воинской элите. Многие из солдат были резервистами, уже относительно давно прошедшими воинскую службу. Здесь были и жители европейской части страны, и дети поселенцев Дальнего Востока, и уже прижившиеся сибиряки.

    Уже по ходу войны на театр военных действий были переведены из Европы Первый, Четвертый, Восьмой, Десятый, Шестнадцатый и Семнадцатый армейские корпуса (В каждом по две дивизии; общая численность корпуса — 28 тыс. солдат и офицеров плюс 112 орудий). Перевод одного корпуса из одной части света в другую занимал примерно 40 дней. В основном русские войска на Дальнем Востоке являли собой вчерашних крестьян из восточной части страны. Они были упорными, смелыми, привычным к трудной жизни, лояльными царю и отечеству. Эти воины безусловно подчинялись приказам. Им в то же время безусловно не хватало образования, воинского искусства, хитрости.

    При талантливом руководстве русская армия, как и флот, были способны показать высокое искусство военного противоборства. Солдаты и моряки были сметливы, упорны, патриотичны, способны на жертвы и учебу. Проблема была в нахождении подлинных стратегов и командиров. Русские солдаты и моряки были крупнее японских внешне. Иностранцы отмечали их добродушие. Но хромала дисциплина. Пьянство было бичом. В этом отношении японские солдаты и матросы были более дисциплинированными и гораздо лучше обученными.

    Как полагает англичанин Ричард Коннотон, «отсутствие софистичности, образования, вкуса к борьбе и интуиции отличало их от солдат японской армии, готовых вести современную войну. Русский солдат был мягким медведем, которому нужно было время, чтобы начать ненавидеть своего врага. С началом войны русские солдаты начали испытывать подлинное уважение к японцам. Генерал Куропаткин официально называл их «наш бравый противник… Для русских людей не был характерен такой порыв фанатичного политического и военного порыва, какой воспламенял японский народ». Когда японцы прислали русским свои соболезнования по поводу гибели их флагманского корабля (с адмиралом Макаровым на борту. — А.У.), русский офицер в Ляояне предложил тост за японцев. Они были мягкими, простодушными солдатами. Русские стоически переносили трудности, но у них не было фанатизма и не было лидеров, способных вести современную войну. Средний русский солдат чувствовал себя даже несколько смущенным на войне, смысла которой он не понимал».

    Многие европейские наблюдатели и специалисты критически оценили российский офицерский корпус. Крайним можно считать суждение английского полковника Дж. Грирсона, который называл русскую армию «львами, которых ведут в бой ослы». Грирсон восхищался крестьянскими качествами русского солдата, готового перенести все, что пошлет судьба; но он считал офицеров стоящими «ниже презрения». Истины ради (и помня трагическую судьбу этого офицерства) скажем, что огромный офицерский корпус России (превышавший по численности всю кадровую армию США) не поддается столь простому обобщению. Нет никакого сомнения в том, что в русской армии было много очень талантливых офицеров, смелых, умных и эффективных. Но были и примитивные типы, не ощущавшие своей ответственности за солдат, за оценку противника, за умелое ведение боя.

    Неправильным, наверное, было бы не отметить критический возраст генеральского состава. Англичанин Стори не без основания пишет: «Когда война началась, верховное командование находилось в руках уходящего в прошлое поколения. Многие из них были абсолютно невежественны в отношении использования таких инструментов ведения современной войны как беспроволочный телеграф, гелиография, подача световых сигналов. Я знал генералов, которые отказывались создавать гелиографический аппарат, называя его просто игрушкой». В наступающем вооруженном конфликте именно от высших офицеров зависело взаимодействие войск, осуществление маневров, использование лучших качеств русского солдата.

    Да, японцы напали без объявления войны. Но было бы в высшей степени примитивным считать, что руководство вооруженных сил России не представляло себе возможности вооруженного конфликта. Этот конфликт назревал довольно долго, и у русской военной системы было время на приготовления. Частично эти приготовления были сделаны. В конце января 1904 г. русские перевели три батальона Восточно-Сибирских пехотных полка в Фенхуанчен, недалеко от реки Ялу. В начале февраля 1904 г. сюда прибыли два дополнительных батальона. Дальневосточные кавалеристы могли сражаться и с пешем строю; казаки частично были «вольницей». Это были смелые и мужественные люди, но, как выяснилось довольно скоро, им не хватало реальной подготовки, дисциплины, понимания своего места в ходе операций.

    Несколько лучше обстояло дело с пехотой. Экипировка русского солдата была традиционной, и в то же время весьма продуманной. Рядовой имел с собой воду и печенье на два с половиной дня, скатку серой шинели, тент и иногда лопатку. Вес поклажи на одного воина доходил до 35 кг. Иностранцы неизменно отмечали, что русский пехотинец всегда держал винтовку с примкнутым штыком — это говорило о готовности (и даже о желании) броситься в штыковую атаку. Западный солдат пошел бы в ближний бой лишь израсходовав все патроны. Но русские — от Суворова и далее — считали, что «пуля дура, а штык — молодец». Они ходили с примкнутыми штыками даже не в боевой обстановке. Это не было удобно (японская винтовка «Арисака» была компактной). Ориентация на штыковую атаку, возможно, избавляла многих от постоянных упражнений в стрельбе. Возможно у английских наблюдателей были основания полагать, что стрельба русских была «худшей в Европе». И не только из-за отсутствия упражнений. Русские солдаты обязаны были стрелять только по приблизившемуся противнику и только вместе и по команде. Довольно скоро раскрывшие свои боевые возможности пулеметы «Максим» были еще относительной редкостью, ими вначале были вооружены лишь несколько воинских частей. Пулемет «Максим» очень увеличил силу русской армии.

    Стремясь укрепить свои позиции на Дальнем Востоке, российское военное ведомство вступило в процесс обновления артиллерийского парка, стремясь увеличить численность «быстростреляющих пушек» — трехдюймовых орудий. Прогресс, казалось, был налицо, но подвела и весьма распространенная безалаберность. Как стало очевидно позднее, артиллеристы не получили «учебного сопровождения» к новой артиллерийской технике, многие из них не имели необходимого опыта. Немалое число артиллеристов (в том числе и офицеров) произвели свой первый выстрел уже в ходе боевых действий.

    Флот

    Российский флот имел славную историю, но никто в начале 1904 г. не знал его реальной силы. Уже говорилось, что особенностью русского флота было и то, что у огромной России не было ни единой незамерзающей бухты. Потому то царь и его адмиралы и стремились к Порт-Артуру — то был первый в истории России незамерзающий флот для русского флота. Но его там не хотели видеть японцы.

    Черноморский флот был еще ограничен действовавшими со времен Крымской войны договорами, а Балтийский был чрезвычайно далеко от мест сражений. Но у России, в отличие от Японии, была хорошая судостроительная промышленность: После самой низкой точки в самом начале ХХ века, к 1904 г. положение российского флота заметно улучшилось — заработали дремлющие отечественные верфи. Немалое число кораблей Петербург купил у Британии, Соединенных Штатов, Франции и Германии. Отметим то обстоятельство, что Россия как владычица огромной империи, нуждалась в кораблях для сверхдальних переходов, что требовало иметь угольные бункеры там, где могла быть дополнительная броневая защита кораблей.

    Важно отметить то обстоятельство, что русская наука и индустрия сумела достигнуть мирового уровня вопреки всему. Россия, как и мечтал Петр Великий, стала одним из мировых производителей океанских кораблей, гигантских линкоров, равных по мощи любым дредноутам мира. Видя смещение баланса в японскую сторону, российское военно-морское командование летом 1902 г. начало ускорять процесс строительства новых кораблей. Специалисты отмечали боевые качества первоклассного крейсера «Аскольд» и крейсера третьего класса «Новик». Россия делала весомые шаги по преодолению отставания на море.

    К началу 1904 г. Дальневосточный флот России состоял из семи линейных кораблей (четыре из них были покрыты дополнительной броней), пяти первоклассных и двух третьеклассных крейсеров (четыре бронированы), двадцати пяти эсминцев, семнадцать торпедных катеров. В Порт-Артуре Россия имела семь линейных кораблей, шесть крейсеров и 16 торпедных катеров. Во Владивостоке стояли первоклассные крейсера «Россия», «Рюрик», «Громобой», «Богатырь» и несколько торпедных катеров. Первоклассный крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» на рейде стояли в корейском порту Чемульпо.

    Один линейный корабль и семь крейсеров и четыре торпедных катера двигались в направлении Красного моря. Эти корабли — линкор «Ослябя» и крейсера «Аврора» и «Дмитрий Донской» находились под командованием адмирала Вирениуса. В январе 1904 г. они были уже в Красном море и встретили на своем пути два превосходных новых японских крейсера — «Нишин» и «Касуга». Эти корабли были построены в Италии для Аргентины, готовившейся к войне с Чили. (Но мир победил и Буэнос-Айрес ужаснулся предъявленному итальянцами счету, Россия и Япония бросились покупать новейшие крейсера. С помощью англичан заказ перехватили японцы. Русских моряков насторожила та скорость, с которой японские крейсеры под командой английских офицеров устремились домой).

    Мы видим, что у России было значительное число боевых кораблей, но качество этих кораблей не было равномерно высоким: были отличные корабли, стояли в строю и устаревшие модели. Суда российского флота резко различались между собой по показателям скорости, вооруженности, защитной силы брони. Вторым негативным обстоятельством было не всегда высокое искусство флотских артиллеристов. Некоторые из российских линейных кораблей были вооружены столь же мощными пушками, но использовать их эффективно недостаточно обученный и умелый экипаж просто не мог. В-третьих, обращаться с таким флотом как единым целым было чрезвычайно сложно. Русские адмиралы не могли распоряжаться армадами своих флотов с легкостью и гибкостью, которых потребовала современная война.

    Некоторые данные говорят о недостаточной дисциплине на борту военных кораблей, о неравноценности корабельных экипажей, о недостаточности умелых флотоводцев. На русском флоте было слишком много адмиралов — 100 в 1904 г. (У гораздо более крупного — британского флота было 69 адмиралов. У Франции — 53, у Германии — 9). Некоторые из этих русских адмиралов никогда не были капитанами кораблей. Более трети уже десять лет не выходили в море. На борту своих кораблей старшие офицеры жили в неумеренной роскоши, словно не покидали столичный Петербург. На флот рекрутировалось много крестьян, для которых это была первая встреча с морем; эти новоявленные моряки открыто грустили по лесным падям и просторам полей, а флот требует «морской косточки». Маневры были редкими, а боевые снаряды берегли «для дела».

    Стратегия России

    Для выработки стратегии Петербург нуждался в реалистической картине мира и объективных выводах из оценки сложившейся обстановки. Столетие назад стратегической разведкой в полном смысле этого понятия и в глобальном его объеме обладала только Британия с ее Интеллидженс сервис, созданная тремя веками ранее. Остальные страны только входили в эту сферу. Шпионажем за рубежом в занимались пять российских ведомств: военное министерство, верховное командование в Маньчжурии, военно-морской штаб, департамент полиции и министерство иностранных дел.

    Военное министерство более всего полагалось на работавших в Маньчжурии русских разведчиков. Те, в основном, вербовали китайцев, сообщавших о перемещении японских войск. Вылазки ознакомительного характера отнимали обычно две недели — немалый срок. Каждый агент имел свой собственный номер, благодаря которому его пропускали через русские позиции. Но это была малоэффективная разведка: китайцы с трудом ориентировались в японских частях; будучи арестованными, они создавали условия для дезинформации. Более точную картину давала разветвленная дипломатическая служба Российской империи.

    Одним из наиболее влиятельных наблюдателей за разворачивающимся конфликтом был некто Александр Павлов, бывший посланник в Корее, а затем расположившийся уже как частное лицо в Шанхае. Царь лично одобрил его миссию и с доверием относился к его оценкам. Павлов мог даже послать в условленное место небольшое судно с сообщением или грузом. Прежде всего его интересовали японские корабли и их грузы, он давал оценку боевых возможностей вооруженных сил микадо, он соотносил японскую мощь с русской делал важные умозаключения.

    Военные атташе российских посольств по всему миру были основой русской военной разведки. Среди них было немного знатоков Востока, особенно Дальнего Востока. Хотя офицеры Генерального штаба считались интеллектуальной элитой армии многие проблемы Востока не были поняты, многие авторитетные суждения не отличались глубиной. Так одно из их базовых умозаключений сводилось к тому, что один русский солдат по боевым качествам «равен» трем японским. В Генеральном штабе никто не говорил по-японски. Да и во всей русской армии в 1904 г. было всего одиннадцать переводчиков с японского; только двое могли читать по-японски.

    Военные атташе часто полагались на журналистов или бизнесменов, местами получения информации нередко были матросские пабы. Как глава военно-морского штаба, адмирал Рожественский открыто возмущался тем, какие суммы получает военно-морская разведка практически не прилагая больших усилий. Многие из западных контрпартнеров в поисках русских денег делали вид, что обладают невиданными секретами. В общем и целом русская разведка оказалась недостаточно эффективной в сравнении с японской, уже два поколения насаживающей своих агентов в Европе и Азии, знающей немало о России и ее слабых местах.

    Полиция традиционно была весьма сильна — она сражалась с революционным подпольем. Безопасность прохождения российского флота Рожественского была поручена Аркадию Михайловичу Гартингу, который из Берлина наблюдал за всей Европой. Царь лично читал его донесения.

    Полагаясь на все эти каналы и средства получения информации стратегического характера, на методы ее анализа, российское руководство определяло основания для выработки оптимальной политической линии.


    * * *

    Казус белли: Япония не может смириться с фактом владения тремя восточными маньчжурскими провинциями и близко от Японии расположенной Кореей. В самом простом виде стратегическую ситуацию можно представить так. Япония была преисполнена решимости не допустить Россию в Корею, и сама стремилась превратить это королевство в свой континентальный бастион. С этим Россия соглашаться решительно не хотела. Вот как излагает российскую позицию военный министр Куропаткин. «Хотя мы не чувствуем необходимости самим аннексировать эту страну, мы ни при каких обстоятельствах не согласимся на водворение в ней энергичной Японии или какой-либо другой державы… Так же, как в Персии и Северном Китае, мы обязаны работать над тем, чтобы постепенно укрепить экономический контроль над этой страной. Постоянное укрепление наших позиций в Китае, завершение строительства дорог, идущих через Маньчжурию — являются важными шагами на пути решения проблем будущего».

    Реализуя эту политику, Россия на протяжении 1903 г. увеличила контингент своих войск на Дальнем Востоке. При этом она, не желая вызывать опасений своего главного европейского союзника, не уменьшила расположенные на своих западных границах силы, на которые с такой верой надеялась Франция. (Более того, Петербург сформировал с европейской части дополнительные 32 батальона весьма подготовленных войск). Замысел Куропаткина заключался в укреплении вооруженных сил России на Дальнем Востоке, не возбуждая и не раздражая при этом Японию. Главный вопрос заключался именно в этом: можно ли достичь обеих целей одновременно?

    Первоначальный русский военный план на случай конфликта с Японией предполагал концентрацию трех независимых друг от друга воинских соединений. Они должны были предотвратить высадку и наступление японских войск. Первым соединением командовал генерал-лейтенант Линевич, базировавшийся на Ляояне во главе весьма впечатляющих ударных сил, включающих в себя 60 пехотных батальонов, 160 полевых орудий и 64 кавалерийские сотни. Второе соединение, значительно меньшее по численности, базировалось в Приморье; в него входили восемь пехотных батальонов и шесть сотен кавалерии при нескольких пушках. Третье соединение стояло гарнизоном в Харбине, и было готово прийти на помощь либо первому, либо второму соединению. Подкрепления из Сибири и Европейской России обязаны были добавить убедительности русским силам.

    Мы видим центральное значение войск, стоявших под Ляояном — именно их главной задачей было предотвращение высадки японских войск, защита с тыла Порт-Артура, остановка движения японских частей по Китайско-Восточной железной дороге, прикрытие подходов к реке Ялу, предоставление драгоценного времени для подхода с запада новых русских подкреплений. Приморское соединение прикрывало Владивосток и все Приморье. Если же японцы устремлялись к Харбину, то русские войска из Приморья стремились нанести удар им во фланг.

    Некоторые из российских специалистов в погонах сравнивали конфликт с Японией с подавлением «боксерского восстания». Но наиболее умудренные понимали, что это сравнение хромает; предстояла гораздо более суровая битва. На равнинах Маньчжурии и у Порт-Артура их теперь ждали не неорганизованные крестьяне, а весьма обученные, стойкие до фанатизма, руководимые профессионалами, японские армии.

    Согласно калькуляции японцев, время работало на российскую сторону. В Токио полагали, что со временем русские усилят 8 восточносибирских бригад и превратят их в 8 полнокровных дивизий, каждая из которых будет состоять из 12 батальонов. Глядя из исторического далека, следует сказать, что в этих калькуляциях японцы были правы; примерно такими и были планы высшего военного командования России. Возникал тупик. Российская сторона не желала отказываться от своих планов, а японская сторона все более открыто демонстрировала решимость их сорвать. Японская разведка чрезвычайно точно фиксировала создание каждого нового русского батальона, воспринимая это военное усиление России на востоке буквально как прямую угрозу существованию Японии.

    Мощь Японии

    Конфуцианской мудрости, что «к дождю нужно готовиться до его начала» японцы были обучены с детства. Офицерский корпус Японии как собственную историю изучал обстоятельства франко-прусской войны 1870 г. Императорская Япония предъявляла к своим вооруженным силам (а особенно к офицерскому корпусу) требования на уровне показателей армии Германии и флота Британии.

    В японской армии произошла переориентация со страны Наполеона на страну Мольтке-старшего. Токио после поражения Франции в франко-прусской войне постарался избавиться от французских военных инструкторов и заменить их немецкими. Когда в 1885 г. генерал Ойяма стал военным министром (наследуя Ямагате), он решил произвести радикальные изменения в японской армии. Немцы относились к японцам без особого такта; они смотрели на японскую военную систему — устрашающую на бумаге — как на непригодную к современным военным операциям. Японская армия была построена по дивизионному принципу еще французскими специалистами, но японские командиры дивизий не знали, как, каким образом они должны взаимодействовать на поле битвы. Принцип дивизионного деления обрел конкретный смысл, когда пруссаки научили своих подопечных эффективно маневрировать воинскими частями, научили тактике ведения боя в маневренной войне. Японские офицеры получали все более высокие оценки в созданных на передовых принципах новых военных колледжах.

    В Японии создаются арсеналы нового типа. Главное: японцы начинают стремиться производить основные вооружения собственными силами, не манкируя при этом закупками передовой западной техники. Генерал Ойяма был первым, кто начал покупать зарубежную технику в массовом порядке. В 1886 г. он заказал два калибра 14-сантиметров орудия из Франции. Были посланы два военных корабля, но на них не оказалось места для этих — двух самых крупных орудий в мире. Был привлечен частный бизнес. За сумму в 780 фунтов стерлингов фирма «Мицуи» оттранспортировала орудия в военно-морскую базу Йокосука. У Ойямы не было иллюзий относительно того, что огромные французские орудия могут защитить японскую территорию, но уже один только их вид дела их символ милитаризованного японского общества, создающего вооружения для своей армии того общества, которое он надеялся построить. И еще перед ним был эталон. Теперь впереди предстояло испытание этого общества. Прилагались интенсивные усилия для подготовки японской нации к войне.

    Генерал Ойяма пытался понять природу русской мощи. Накануне визита в Японию Куропаткина он и министр иностранных дел Комура вдвоем обсуждали возможности русской армии, а затем вынесли свои суждения на более широкий форум. Важная дата 23 июня 1903 г. Верхушка Японии обсуждала свой стратегический курс. Совещание почтил своим присутствием сам император и почти все известные государственные деятели, как ннешние, так и прежние. За столом совещания сидели премьер-министр Кацура, военный министр Тераучи, военно-морской министр Ямамото, министр иностранных дел Комура. Обсуждалось то, что премьер Кацура назвал опасной и ухудшающейся ситуацией. Комура сделал доклад о внешнеполитическом положении Японии. Несколько часов обсуждения завершились мыслью, что корейская территория ни при каких обстоятельствах не должна достаться русским. Присутствующие довольно отчетливо понимали, что Россия может не согласиться с этой точкой зрения Японии, и тогда последует война. Важность этого совещания трудно переоценить. Фактически на этом совещании было решено, что Япония вступит в войну в случае провала переговорного процесса между Токио и Петербургом.

    Сторонников сближения с Россией было не много. Самым известным среди них был Ито, о котором говорили как о «величайшем после императора живущем японце». Теперь, однако, некогда всемогущий Ито пребывал в своего рода изоляции, и не мог влиять на процесс вхождения своей страны в войну. Премьер Кацура «ради блага государства» потребовал от него снять с себя руководство партией «Сэйюкай», покинуть позиции «старейшины» политического класса страны. Со всем неимитируемым достоинством Ито ответил, что не собирается покидать свои позиции в стране, основной особенностью которой является уважение к старшим и к традициям. Только вмешательство императора (знавшего Ито как сторонника «конституционной монархии» и поэтому относившегося к нему с определенным предубеждением) побудило Ито передать руководство партией «Сэйюкай» более молодым политикам.

    Экстремисты уже не терпели Ито. Общество «Черного дракона» намеревалось убить его. Лидер общества Тойяма объявил: «После убийства Ито я намерен начать войну с Россией». Ито, при всей твердости расчитанного на дружественность России курса, тоже не мог идти против едва ли не всей страны, в модернизации которой он принял такое активное и примечательное историческое участие.

    В те самые дни и месяцы, когда Петербург легкомысленно интересовался парижскими новинками, выехавшими на дороги автомобилями, сообщениями о первых летательных аппаратах, Япония уже не могла думать ни о чем другом кроме как о страшной, смертельной угрозе с севера и противостоянии этой угрозе. Военный дух овладевал страной, все выше поднималась волна антироссийской истерии. Внутренний климат в Японии формировался милитаризмом, базировавшемся на той идее, что с севера над Японским архипелагом нарастает неумолимая гроза. В средствах массовой информации (в таких популярных газетах как, скажем, «Асахи») ведущие интеллектуалы своим авторитетом поддерживали партию войны.

    Патриотизм японцев, доходящий до состояния истовости, был их национальной религией, их главной силой в предстоящем противостоянии. Удивляла уверенность этой новой поросли, только недавно ощутившей вкус мировой политики. Офицеры императорского военно-морского флота были уверены, что в открытом бою они победят как французов, так и немцев и американцев. А при помощи удачи и самих англичан, правящих морями. В японском флоте было четыре главных правила: «Кормить хорошо; обращаться вежливо и с уважением; не поощрять чтение газет, особенно публикуемых в Токио и Осаке; постоянно напоминать, что военно-морской флот существует не для политических маневров, а ради славы Японии».

    Подлинное противодействие силам войны оказали только японские социалисты, христианские активисты, да некоторые немаловажные газеты («Майнити», «Нити-нити», «Йорозу Чохо»). Антивоенные поэмы писала поэтесса Йосана Акико, но особенный отклик имели социалист Котоку Шусуи, христианский лидер Учимура Канзо, профсоюзный лидер Сен Катаяма (будущий вождь коммунистов). Катаяма был известен произведенным в общественной среде рукопожатием с Г.В. Плехановым — лидером российской социал-демократии.


    * * *

    Японская армия к началу 1904 г. являлась примерно такой (в тыс. человек):

    Войска действительной службы — 180 000

    Войска действительной службы и резерв — 380 000

    Резерв второго призыва — 270 000

    Резерв набора — 50 000

    Обученное население Национальной Армии — 220 000

    Резерв первого призыва составлял 200 тыс. человек, резерв второго созыва — еще 270 тыс. солдат и офицеров. При очень тщательном и «безжалостном» наборе японцы могли довести свои силы до 850 тыс. военнослужащих — то была общая численность подготовленных войск (мобилизация всех, имевших военную подготовку). В самом крайнем случае, в случае тотальной мобилизации японское командование могло привести под ружье 4 миллиона 250 тысяч человек — это означало мобилизацию всех взрослых мужчин в возрасте от 17 до 40 лет. Напомним, что после трех лет активной воинской службы мужчина-японец увольнялся и попадал в резерв первого созыва на срок три года и четыре месяца. Но для обретения боеготовности им бы потребовалось значительное время — до года. Такая мобилизация была бы страшным ударом по экономике страны. (В конечном счете Япония вела войну двенадцатью дивизиями своих обученных войск. Нужда во всеобщей мобилизации так и не возникла).

    Каждую японскую дивизию прикрывали 36 артиллерийских орудий. У японцев был весьма разномастный артиллерийский парк, и в целом их артиллерия уступала русской: меньше траектория полета снаряда, медленнее скорость стрельбы. Но у японской стороны были подготовлены сюрпризы для российской стороны — на уровне армейской артиллерии японцы обзавелись превосходными мощными гаубицами, эффективно поражающие цель на значительном расстоянии. И японцы с самого начала активно использовали свои новинки.

    В целом основной костяк японской наземной армии, способный высадиться на континенте, контингент в 180 тыс. человек, очень уступал по численности русским силам в регионе. Против российских войск на Дальнем Востоке японцы выставляли 156 пехотных батальонов, 54 кавалерийских рот, 106 артиллерийских батарей. В ранце каждого солдата, весом более 25 кг, была шинель и тент, двухдневный рацион питания.

    Подлинной основой военной мощи Японии была японская пехота. Новые винтовки с металлическими гильзами отбросили в музеи прежние варианты мушкетов, японская армия не замедлила вооружиться новым типом винтовки, обогнав в этом отношении русскую пехоту. Общепризнанно, что японцы превосходно стреляли, значительно лучше своего противника. Русские стреляли залпами, японцы целились в конкретную цель и стреляли «индивидуально». Каждый выстрел — учили японского пехотинца — должен быть смертельным; лучше потеряй время, но выстрели прицельно. Японцы (как и русские) были готовы к непосредственной штыковой схватке. Но штык они носили отдельно от винтовки и готовы были его примкнуть только в ситуации непосредственного сближения с противником. В ручной бой их вели офицеры, вооруженные самурайскими саблями; у солдат был изогнутый обоюдоострый кинжал. Интеллектуальный «мотор» японского генштаба — генерал Кодама был уверен, что в схватке лицом к лицу его солдат победит. Нужно было только довести «свирепого» мотивированного японского солдата до неприятельских окопов. И он считал главной задачей своих генералов привести фанатически настроенных солдат в чужие окопы.

    И Кодами не был свободен от ошибок. Он заботился, прежде всего, о мобильности воинских частей. В свете этого японцы недооценили значимость пулемета «Максим» как слишком тяжелого о замедляющего движение частей и подразделений. Как и русские, японцы не сразу оценили боевые возможности пулемета. В начале войны каждая дивизия получила десять пулеметов «Хочкис», а к марту 1905 г. их стало 14 на дивизию. Но по ходу войны японцы все отчетливее стали осознавать роль пулемета в войне ХХ века. Оценили они и «быстростреляющие» русские пушки; захватив несколько таких пушек (8 в первом же бою) они создали собственные батареи — весьма эффективное оружие.

    Западные специалисты после японо-китайской войны все более высоко оценивали мощь японских вооруженных сил. Так британский генерал сэр Иен Гамильтон считал японских солдат «более цивилизованными, но и более хрупкими», чем его любимые гурки. Он высоко ставил боевые качества солдат и матросов «страны восходящего солнца» тогда, когда многие в Европе не верили в подлинную боеспособность азиатской армии. Создать полнокровный экспедиционный корпус для Маньчжурии и Кореи — это экономика и демография Японии могла дать только на крайнем пределе. И чем дольше длилась война, тем отчетливее обнаруживались уязвимые места Японии.

    Японский флот

    Нация мореходов была способна к самостоятельному плаванию и легко черпала резервы среди живущего у моря населения. При этом, являясь своего рода «жертвами» изоляции, японцы начали строить современный флот значительно позже России. Русские моряки уже имели за плечами Чесму, Наварин и Синоп, когда император Мейдзи задумался над созданием собственного флота. Еще в 1886 г. Сасебо была маленькой рыбацкой деревенькой. Но в начале ХХ в. это уже была основная база современного флота Японии. Напомним, что японцы завершили первую программу своего военно-морского строительства в 1902 г. Японцы сохраняли превосходство — и качественное и количественное — на театре морских действий. С самого начала нового — 1904 г. бухта Сасебо — ставшая крупнейшим военным портом Востока — был наполнен мачтами более чем 100 военных судов и судов сопровождения, вспомогательных судов. Стремительно растущий, построенный на британских и итальянских верфях японский флот на Дальнем Востоке начал обходить российские корабли по численности и качеству.

    японский флот имел шесть первоклассных линейных кораблей и восемь очень хороших бронированных крейсеров английской постройки. Они, как оказалось, были качественнее и быстрее русских кораблей. Два близнеца — линкоры «Фудзи» и «Яшима», заложенные на стапелях в Англии в 1896 г. были самыми быстрыми и самыми тяжело оснащенными линейными кораблями в мире. Эти корабли могли каждые восемь секунд стреляли 850-фунтовыми снарядами. В 1901 г. эти корабли были модернизированы и оснащены дополнительными орудиями. Через два года линкоры «Асахи» и «Шикишима» были заложены в Англии. Их вооружили 12-дюймовыми орудиями. Оба корабля были закрыты толстыми стальными плитами и имели 5 торпедных аппаратов плюс шесть 24-дюймовых прожекторов.

    Но самым большим японским линейным кораблем был заложенный в Англии в 1900 г. «Микаса» (по имени священной японской горы). В мире не было более внушительной громады стали и передовых оптических приборов при экипаже в 830 офицеров и матросов и скорости 18 узлов. Особенно японских моряков интересовал относительно новый вид вооружений — торпеды, которые они называли «желтые сигары». (Лейтенант — будущий адмирал Макаров использовал их против турок еще в 1877 г.). Японцы сумели изобрести особо тонкостенные снаряды, убийственно поражавшие противника. В японских снарядах 10 процентов веса приходилось на взрывчатое вещество, а европейских — лишь 2–3 процента. Новое взрывчатое вещество — шимоза — заставляло гореть все вокруг.

    На флот пришли новые люди. В лице Того Хейхачиро японцы нашли подлинного таланта морской борьбы. Он родился в 1848 г. в маленьком городке Кажия и с детства отличался среди сверстников. Он женился в 33 года на 17-летней девушке. В отличие от многих моряков, не слишком интересовался женщинами. Его «слабостями» были рестораны Йокосуки и напитки. Когда-то, во время получения образования в Англии, он писал: «Я здесь для изучения военно-морской техники величайшей морской державы, Британии, с тем, чтобы принять активное участие в строительстве нашего военно-морского флота». Вся его семья сражалась вместе с кланом Сацуми против правительственных войск, но Того в конечном счете остался верен центральному правительству.

    Его карьера стала многообещающей, когда его послали в Англию наблюдать за строительством корабля, предназначенного для Японии. Он отличился в войне с Китаем — занял Пескадорские острова и Формозу. Ему мешал ревматизм, но подчиненные боялись его смертельно. Его авторитет был неоспорим и он оказался «мозгом» японского флота. Адмирал Того возглавил военно-морской флот Японии в октябре 1903 г. Трудно было не отметить, что новый пост восхитил Того — он командовал величайшим в истории Японии флотом. (В течение предшествующих двух лет он занимался строительством новой военно-морской базы в Японском море). Он принял этот пост несмотря на суровый приступ ревматизма. О новом назначении ему сообщил военно-морской министр адмирал Ямамото Коннохоэ. Жена была — из-за его болезни резко против, но Того был на седьмом небе. Газеты описывали как сверкал его взгляд и к нему вернулась юношеская походка. Жене он сказал: «Мое здоровье вернется ко мне как только я взойду на палубу флагмана».

    Того был невысок и не производил внешне особого впечатления. Его широкие плечи делали его еще ниже, чем он на самом деле был. У него было больщое широкое лицо, широкий лоб, седеющие волосы, несоразмерно большие уши, короткая «английская» борода. В лондонской «Таймс» о нем написали как о «полусонном скромном человеке с пронзительными глазами». Один из командиров эсминцев, атаковавших Порт-Артур написал перед войной о Того в дневнике, что признает его способности, но рад быть от него подальше. «Для нижестоящих он неприятный человек». Никто не отрицал исключительно работоспособности Того. Во время войны Японии с Китаем никто не видел его в чем-либо, кроме униформы. В то же время он опрятно приходил в мундире на общую трапезу. У него непременно была японского стиля ванна — где бы он ни был.

    Прошли годы взросления флота, и теперь адмирал Того более всего гордился ударной силой его Первого флота — линейными кораблями «Микаса», «Асахи», «Фудзи», «Ясима», «Сикисима», составлявших первый дивизион его Объединенного флота. А рядом стояли превосходные крейсера «Читосе», «Такасаго», «Касаги», «Йошино»; три флотилии эсминцев, три флотилии торпедных катеров и почтовое судно. Как только Того был назначен главнокомандующим военно-морскими силами Японии, он, вместе с начальником штаба вице-адмиралом Ито Сукеюки собрал флот у «Бассейна Сильвии» — небольшой гавани около корейского города Масана — на южном побережье Кореи. Недели и месяцы были посвящены отработке процесса высадки японских войск в Корее. Всем было ясно, кто мог попытаться предотвратить эту высадку. На протяжении всей русско-японской войны адмирал Того 14 месяцев был на палубе и ни разу не сошел на берег.

    Вице-адмирал Камимура Хиконойо командовал Вторым флотом, основу которого составляли 6 тяжелых крейсеров — «Изумо», «Азума», «Асама», «Ягумо», «Токива» и «Ивате». Четыре крейсера — «Нанива», «Акаси», «Такашихо», «Ниитака» составили четвертый дивизион. Приданы были две флотильи эсминцев, две флотилии торпедных катеров и почтовое судно.

    Ближайшим другом Того был британский капитан (позднее адмирал) Уильям Пекенхэм. Говорили, что Того нередко просил его совета. Он, как и Того в русско-японскую войну спал в полной морской форме и ботинках, готовый вскочить и выйти на мостик. Англичанин восхищался эффективностью Того и его непоколебимой приверженностью службе. «Никогда никто не видел предела его способностей».


    * * *

    Многое в японском флоте стало меняться после имперской конференции в мае 1903 г., когда военно-морской министр как бы обозначил возможность больших действий впереди. К августу весь флот был созван от японских и корейских берегов — были прекращены обычные для этого времени учения и корабли собрались на базе Сасебо — южном острове Кюсю.

    У японцев были свои «ахиллесовы пяты». Их флоту требовалось постоянно осуществлять миссию сопровождения транспортов с Японского архипелага, что отнимало силы, горючее, время. Япония не имела собственной строительной базы, и ей приходилось полагаться на иностранные верфи, благо они (преимущественно английские) были лучшими в мире. Собственные верфи не могли восполнять потери. Они, собственно, не могли даже качественно ремонтировать поврежденные превосходные суда. Несмотря на то, что Япония год за годом внушительно увеличивала свой торговый флот, он составлял где-то от 300 до 400 тысяч тонн водоизмещения, годного для помощи ВМС страны. Этого было недостаточно для живущей у моря нации.

    Очевидной слабостью было то, что железнодорожная система не являлась адекватной современным требованиям — во время войны это сказалось в полной мере. Японии не хватало обученных солдат и матросов, а резервы были ограничены.

    Разведка Японии

    Если военная машина российского государства пребывала едва ли не в ночи неведения относительно возможностей и эволюции Японии, то японская разведка напрягла свои усилия, серьезно относясь к делу конфликта с могучей евразийской державой. Каждый японский офицер был обязан знать как минимум один иностранный язык. А в русской армии в Порт-Артуре не было ни одного, говорящего на японском языке.

    Японцы старательно пытались оценить, с какой силой Россия, великая военная держава, постарается приложить свои — несомненно превосходящие японские — наземные силы для битвы на Дальнем Востоке.

    Во главе организации, следящей и оценивающей военный, экономический, духовный потенциал Российской империи стоял тридцатишестилетний военный атташе в Петербурге полковник Акаси Мотохиро. Он имел разветвленную разведывательную сеть, внимательно следящую за всеми основными аспектами жизнедеятельности российской государственной машины и российского общества. (Выехав из России он стал военным атташе Японской империи в Вене). Особенно внимательно японская разведка присматривалась к региону восточнее озера Байкал. Японские карты этих мест просто превосходны. Можно смело признать, что к началу войны японцы знали о России гораздо больше, чем русские об экзотической для них Японии.

    В фокусе внимания японской разведки были военные усилия России. Акаси в Цетральной России и его маньчжурские агенты на Дальнем Востоке скрупулезно копили секретную информацию и отсылали ее в Токио, где она на данном этапе помогала «партии войны». Здесь знали точку зрения основных авторитетных для развития русского дальнего Востока лиц. К примеру, в Токио незамедлительно узнали о рекомендованных Безобразовым перемещениях русских войск на Дальний Восток. Люди Акаси Мотохиро (даже к своему удивлению) сумели проникнуть в российское военное министерство. Однажды, когда полковник Акаси беседовал с офицером русского генерального штаба (они рассматривали карту Сибири), к Акаси неожиданно явился русский генерал и атташе пришлось запихивать офицера вместе с картой в туалет. Квартира была по-японски очень маленькой, и японцу пришлось туго. Но генерал оказался невнимательным и вскоре покинул дипломата-разведчика. Предатель же без особого смущения вышел из туалета и продолжил передачу своей бесценной информации.

    Японцы не без основания полагались на то, что русские не были способны отличить японца от китайца. Именно одетый в одежды китайца-монаха японский разведчик проник расположение русских на реке Ялу. С чрезвычайной точностью этот «буддийский монах» зафиксировал количество и качество вооружений русских войск. Это частный пример, но и на самом широком уровне японский генеральный штаб точно знал, сколько и какого оружия складировано в старинном маньчжурском городе Ляоян — почти в 400 км к северу от Порт-Артура. Уже тогда японское военное руководство знало, что в случае войны Ляоян будет главным складом группировки русских войск в Маньчжурии. Наученные (и завербованные) японцами китайцы тщательно фиксировали отличительные знаки различных русских частей.

    Разведка приносила и общие оценки. Вот что занес генерал-майор Игучи в свой дневник: «Корейцы, опираясь на своих могущественных союзников-русских оскорбляют наших соотечественников. Будет поздно, если кабинет министров не примет великого решения послать наши войска в Корею; возможно, больше не представится шанса сдержать русских ради величия нашей нации и мира на Востоке. Русское высокомерие делает переговоры противоположными нашим интересам. Я требовал от генерал-майора Фукусимы (заменившего умершего генерала Тамуру. —А.У.) воздействовать на фельдмаршала Ямагату и премьера Кацуру, чтобы те приняли нужное решение. Я опасаюсь того, что Кацура не обладает нужной твердостью, что его колеблющаяся воля подведет нацию в критический час. Хуже того — мы не можем полагаться на потерявшего силу духа фельдмаршала Ямагату; не видно того огня, который был так заметен в нем прежде. А! Генерал Каваками умер четыре года назад, и в могилу за ним последовал генерал-майор Тамура. Ойяме не хватает боевого духа. Отсутствуют гармоничные отношения между армией и флотом. Военный и военно-морской министры, особенно военно-морской министр Ямамото, знают только сферу своих обязанностей, но не положение всей нации. Они слепо упускают предоставившиеся возможности. У них нет решимости броситься в решительный бой. Мы проходим великий кризис империи. Небеса благосклонны к России!»

    Генерала Игучи обрадовало только назначение Кодамы в генеральный штаб. «Теперь я вижу, что небеса не покинули нашей империи. Какая радость!». Игучи был прав. На своем новом посту Кодама фактически стал лидером «партии войны». Всех поражала его работоспособность. Однажды он работал над планами будущих битв на протяжении тридцати дней. Он сидел закутанным в красную простыню, опустив ноги в горячую воду. Его волновали все возможные повороты событий. Все возможные варианты развития грядущего конфликта. Определенно можно сказать, что российского аналога Кодамы не было. Никто в Генеральном штабе России не сидел неделями над картой Японии и Маньчжурии.

    Кодама твердо знал, что самые большие сложности российское военное ведомство испытывает в феврале, когда замерзший Байкал становится не водным путем, а мощной преградой на пути воинских эшелонов. Это означало, что на определенное время Япония будет иметь ощутимое превосходство, и этим превосходством (полагал Кодама) следует воспользоваться.

    Кодама также считал, что русский флот — по крайней мере, на первом этапе войны — будет сконцентрирован в Порт-Артуре, боясь ранней встречи с японским флотом. Инициатива при таком повороте событий перейдет к японским сухопутным силам; и Кодама хотел как можно быстро выдвинуть вперед две полевые армии. Японские адмиралы гарантировали стопроцентную беспрепятственную высадку крупных воинских частей только на юге Корейского полуострова. Следовало воспользоваться преимуществом (пусть даже временным) на море, когда можно было спокойно переместить войска с архипелага на континент. Одна из трех дивизий первой линии получала ответственное задание: она должна была захватить корейскую столицу Сеул, перерезая русским путь на юг Корейского полуострова. Адмирал Того обязан был в это время следить за русским флотом — все глаза на Порт-Артур, чтобы русские линкоры и крейсера не обрушились на десант армии вторжения.

    При этом, побеждать нужно было с имеющимся флотом, рассчитывать на подкрепления не приходилось — Япония не имела верфей такого калибра, чтобы самой создавать крупные военные корабли, а державы-кораблестроители едва ли рискнуть «разгневать» Россию продажей Японии боевых кораблей в ходе войны. Из этого исходило требование не только блокировать Порт-Артур, но и беречь свои корабли — дружественные британские верфи были далеко, да и Лондон не готов был строить корабли, предназначенные топить русский флот.

    Кодама считал ахиллесовой пятой русских то, чем русские так гордились — Великую транссибирскую магистраль. В его замысел входила организация диверсионных отрядов, которые обязаны были перерезать эту сонную артерию российского Дальнего Востока. Подготовка такой диверсионной деятельности началась в японских вооруженных силах уже давно. Еще в 1899 г. капитан Исимицу Макио — офицер разведки в Маньчжурии — был послан в Россию в качестве студента. Он прибыл во Владивосток вместе с полковником Тамура Ийозо (впоследствии заместитель начальника генерального штаба японской армии). Они посетили буддистский храм, где священником был майор японской армии Ханада. Прошло много лет и Кодама отдал Ханаде приказ создать диверсионную группу (ее назвали «Армия справедливости») за спиной у сконцентрировавшейся в Маньчжурии русской армии. Исимицу же в это время работал уже в Харбине фотографом.

    Японские источники оценивали русские войска, охраняющие Транссибирскую магистраль в 20 тыс. человек. Практически немыслимо было пытаться сформировать за спиной русских войск большие диверсионные контингенты; но отдельные диверсионные отряды японцев могли рассчитывать на прорыв к узкой нити железнодорожного полотна, связывающего Дальний Восток с большой Россией. В Японии достаточно отчетливо понимали, что сложности с армейским снабжением могут сыграть большую роль в военных усилиях России на данном отдаленном театре боевых действий.

    Искажает историю событий и недооценка деятельности японской разведки в Пекине. Ее здесь возглавлял военный атташе японского посольства полковник Аоки, давний знакомый всемогущего в императорском Китае политического деятеля Юань Шикая. По личной просьбе Юань Шикая Аоки в 1898 г. оставил свой дипломатический пост и возглавил секретную японскую группу военных советников, чья штаб-квартира размещалась в Тяньцзине, и чьей официальной задачей была модернизация китайской армии. Когда Юань Шикай стал губернатором Шаньдуна, полковник Аоки проследовал за ним.

    Китайский опыт Аоки был достаточно хорошо известен в Японии, и в ноябре 1903 г. генерал Кодама — главный стратег Японии — пригласил разведчика-синолога в Токио. Кодама сообщил, что «русско-японские отношения вошли в критическую фазу. Немного осталось времени до начала боевых действий. Я уверен, что вы захотите повести в бой свой полк, но у вас есть более серьезные обязательства перед страной. Мы должны достичь взаимопонимания с лидерами Северного Китая, и я знаю от генерала Фукусима Ясумаси, что нет никого, кто был бы ближе в Юань Шикаю, чем вы». Аоки возвратился в Китай, восстановил сотрудничество с Юань Шикаем, создал совместную разведывательную сеть, концентрирующуюся на Маньчжурии; он отработал систему нападений на русские коммуникации с фланга, начал координацию японо-китайских военных усилий по подрыву тыла российской армии (организация совместных отрядов и т. п.). Фактически все наиболее важные (особенно из Порт-Артура) сведения стекали от разветвленной японской разведсети к Аоки, а от него непосредственно к Кодаме.

    В конце 1903 г. фактический руководитель японского генерального штаба генерал Кодама увеличил численность специалистов по Китая. Он приказал руководителю местной разведки Аоки создать отряды добровольцев-смертников, готовых действовать в районе Транссибирской магистрали. Японская община в Пекине немедленно откликнулась на этот призыв. Вначале в добровольцы набрали 50 мужчин и женщин. Отвергнутые реагировали трагически: некоторые из тех, кого не взяли в этот отряд, совершили хара-кири. К середине января 1904 г. японские агенты (среди них было немало женщин) разместились в ключевых местах Маньчжурии.

    Японская разведка в начале 1904 г. донесла о военных приготовлениях русских близ реки Ялу и в европейской части России. Русские войска в Сибири были мобилизованы, 10-й и 17 армейские корпуса (включающие 4 пехотных дивизии и 4 артиллерийские бригады) были подняты по тревоге и направились в направлении Дальнего Востока. И в Западной Сибири воинские подразделения начали смещение к востоку.

    Но не следует впадать в преувеличения. Можно твердо сказать, что японская разведка не знала стратегического военного плана Куропаткина, не представляла какими были мысли и стратегические идеи военного министра и генерального штаба России, какими планировались боевые действия России на Дальнем Востоке в целом и в Маньчжурии в частности.

    Стратегический замысел японцев

    Японцы не зря старательно учились полевым действиям у немцев. Они хорошо помнили основной завет Клаузевица: концентрация сил в решающей точке. И они на этой начальной стадии были воодушевлены действиями моряков Того… Директива Кодамы прямо требовала: «Абсолютно необходимо выиграть первые битвы войны».

    В начале мая 1902 г. пришли сообщения о расширении поселения Йонгампо на реке Ялу. Заместитель начальника генерального штаба Японии генерал Тамура Йозо распространил выжимку из докладов военных атташе и назначил совещание в Клубе армии 9 мая 1902 г. Председательствовал общего отдела генерального штаба генерал-майор Игучи Сого. В зале сидели представители и военно-морского флота Японии. Генерал Игучи начал с обличения «высокомерия и эгоизма России, проявляемых в такой степени, что трудно надеяться на сдерживание при помощи слов. Практически неизбежно, что империя должна принять некое определенное решение».

    Сложившиеся в Японии убеждения, увы, не давали шанс надежде на мирное разрешение спора. Японцы видели в складывающейся ситуации опасность своей изоляции на островах и конечное принуждение. Но прошло некоторое время, прежде чем такое представление стало безусловно главенствующим.

    Знаменательной для военной касты Японии датой стало 12 октября 1903 г. В этот день пятидесятидвухлетний губернатор Формозы барон Кодама Гентаро был назначен заместителем начальника генерального штаба Японии. Отныне не колеблющийся номинальный начальник генерального штаба Ойяма, а энергичный, работоспособный, обладающий большим чувством юмора и острым умом, хладнокровный и твердый Кодама встал у руля военной машины Японии. При назначении он потребовал особых полномочий.

    Кодама начал свою военную карьеру в 1868 г. в возрасте 16 лет в качестве командира взвода армии Сёгуна. Коллеги звали его «заклепкой», имея в виду, что без него военная машина может распасться на части. Подобно Тамуре и Каваками, Кодама учился у гения германской военной науки фон Мольтке старшего. Дело было еще до французского триумфа Мольтке. В качестве губернатора Формозы он был не только жесток, но и гордился своей жестокостью. Все отмечали его искусство как собеседника, у него было общепризнанное чувство юмора, он был уверен в себе, в нем чувствовался прирожденный вождь. У него был вид человека, который получает удовольствие от власти; отмечали его европейские манеры — с бокалом шампанского, с сигарой в углу рта. В нем заметны были черты человека, получившего европейское образование. Особенно ощутимы были черты любви к математике. Немецкий наблюдатель сказал о нем: «Ясная голова, большая энергия, жизненная сила, решимость и неутомимость».

    Отношения с Ойямой у него были давними. Периодически доходили слухи о жестких личных столкновениях Ойямы и Кодамы; возможно, это было и так, но в целом японская система управления на стратегическом уровне работала без видимых сбоев. Ойяма был своего рода «Гинденбург» — старший-умудренный вождь, а Кодама — лучший тактик своего поколения; своего рода японский Людендорф.

    Для начала войны, проводимой на евразийском континенте, требовался контроль японского военно-морского флота над морскими магистралями — без этого немыслим был десант отчаянной японской армии. Адмирал Того начал планирование наступательных операций против российского флота — с целью получения контроля над Желтым и Японским морями — с первого же дня своего назначения на пост командующего японским флотом. Под его руководством Первый и Второй японский флоты составили так называемый «Объединенный флот». Адмирал Того был командующим как Единым, так и Первым флотом (включающим в себя превосходные японские линкоры).

    Вот как японская сторона представляла себе ход военных действий русской армии и флота в случае начала военных действий:

    Битва флота за господство на море.

    Русские войска предпринимают действия по предотвращению высадке японского десанта на континенте.

    Российский воинский контингент осуществляет оборонительные меры, сопровождаемые диверсионными мероприятиями, дающими время для подхода значительных новых русских сил из Центральной России.

    Основние линии наступательных операций –

    а) выдворение японцев из Маньчжурии;

    б) вытеснение японцев из Кореи.

    Вторжение в Японию; сокрушение японских территориальных войск; операции по подавлению народного восстания японцев.

    Армейские и морские штабы занимались раздельным стратегическим планированием, основываясь на собственной гипотезе предполагаемых действий русской стороны. 15 декабря 1902 г. военно-морской министр Ямамото прислал командующему флотом адмиралу Того личное письмо, в котором давалась схема грядущих действий русской стороны.

    «1. Русские соберут весь флот в Порт-Артуре и будут завлекать нас туда; именно они выберут удобную для себя позицию, заставляя нас тратить силы в движениях поодаль. Учитывая необходимые расходы угля и прочих припасов, они не выдвинутся далее южного побережья Кореи.

    2. Русские превратят Владивосток в базу для четырех крейсеров и шести миноносцев, чтобы воспользоваться преимуществом своей высокой скорости и тревожить нас в районе Отару и Хокодате с целью разделить наш флот на отдельные фрагменты.

    Если у них появится возможность, эскадры, базирующиеся на Порт — Артуре и на Владивостоке постараются объединить свои силы и уже тогда вызвать нас на бой».

    Особенную проблему для японского высшего морского и сухопутного командования представляла собой могучая наземная крепость Порт-Артур. Стратегическую важность Порт-Артура японцы видели в том, что это была главная стоянка российского флота в данном регионе, из которой могли выйти российские устрашающие линкоры и крейсеры, способные сорвать операцию высадки императорской японской армии в Корее и Китае. Успех же Того в блокировании Порт-Артура позволял японцам незамедлительно овладеть портом Чемульпо — (точно так же, как это было в ходе войны Японии с Китаем в 1894 г.). Владение Чемульпо резко облегчало высадку японских войск на Корейском полуострове и в Маньчжурии. Но что будет, если адмирал Того не запрет русских в Порт-Артуре? Тогда высадка японцев в Чемульпо становилась чреватой большими осложнениями. Другой гаванью, где японцы могли высадиться в Корее, был Пусан (юго-восточное побережье Кореи, 700 км на северо-восток от Порт-Артура, но значительно ближе к Японии). Отсюда японские войска могли двинуться на корейскую столицу Сеул — после войны с Китаем японцы провели здесь железнодорожную линию.

    Кодама, строго говоря, не хотел идти этим путем; его задачей было как можно скорее выйти к реке Ялу, пересечь ее и решить судьбу кампании решительными наступательными операциями в Восточном Китае, где-то между Порт-Артуром и Ляояном. У японцев, если они высадятся на континенте, было только два пути — победить или быть прижатыми к морю; это напоминало о Сципионе Африканском и сожженных кораблях второго века до нашей эры у стен Карфагена. Пусть японский солдат знает, что для выживания он должен победить. Ничьей быть не может. Отступление равно поражению.

    Кодама видел всю большую картину, он предусмотрел многие неожиданности, он увидел главное и отсек второстепенные детали. Но план этот был рассчитан на быстрый успех. Любое промедление ослабляло его силу. Простота и японская аккуратность: Первая японская армия идет на Ялу, пересекает ее и вторгается в Маньчжурию. Вторая японская армия высаживается между Ялу и Порт-Артуром, угрожая главным линиям коммуникаций русских с юга и востока. Если Первая армия встречает сложности, Вторая идет ей на выручку. Японские стратеги при этом предпочитали не заходить слишком далеко и не планировать отдаленного будущего Порт-Артура и Сахалина. Так далеко мысль Кодамы не заходила. Непосредственное будущее императорской Японии зависело от успехов или поражений японской армии и флота. Он видел в качестве своей главной задачи пробиться в центр русских коммуникаций, к железной дороге, соединяющей Харбин с Порт-Артуром и Квантунским полуостровом.

    Достоинством планирования Кодамы было то, что он реалистически оценил стратегическое значение Ляояна — старинного маньчжурского города, стоявшего на железнодорожной линии Порт-Артур — Харбин и ставшего главной базой-складом русской армии. Захватив эту базу японцы могли овладеть стратегической инициативой, подвоз из Европы был долговременным процессом.

    У японцев не возникало «излишних вопросов» относительно того, что Корея или Китай могли не пожелать их видеть, что она могла протестовать против японского вмешательства. Японцы полагали, что корейцы — а позже и китайцы — подпишут любой договор, если японская армия прижмет их в столице и на побережье. Одним из важных обстоятельств было то, что Токио решил хотя бы формально соблюдать нейтралитет Китая. Пусть немецкий кайзер и русский царь говорят о «желтой опасности», на данном этапе Токио полагал, что важнее вести боевые действия на более дружественной территории — даже за счет упреков в «сговоре азиатов».

    Внешний мир

    Западному сознанию было трудно поверить, что после четырех столетий глобального триумфа Европе кто-то может противостоять — даже учитывая определенно незападный характер значительной части России, которую Петр Великий все же сделал лучшим учеником Запада.

    В последний момент усилия по предотвращению войны предприняла верная союзница России — Франция, категорически не заинтересованная в уходе российской армии с германских границ на Дальний Восток. 6 января 1904 г. французское правительство предложило свое посредничество. Учитывая интересы своей европейской союзницы, Россия готова была сделать уступки в Корее, но она твердо придерживалась той точки зрения, что Маньчжурия находится вне зоны японских интересов.

    Любопытна позиция Британии. С одной стороны, вооружив Японию наиболее современными кораблями, никто не сделал больше для подталкивания Токио к силовому разрешению противоречий, чем любая другая держава. Лондон обеспечил одиночество России, так как, согласно Договору с Японией 1902 г. грозил примкнуть к Японии в случае обзаведения России в конфликте с Японией военными союзниками. Японцы приватно в декабре 1903 г. задали британскому послу в Пекине сэру Эрнсту Сатоу вопрос, должны ли они воевать, и сэр Эрнст не оставил места сомнениям, он ударил по столу кулаком: «Да». Когда Сатоу спрашивали, почему, имея на то возможности, Англия, Америка, Франция не сдержали бросившуюся на Россию Японию, и британский посол отвечал, что не собирается рассуждать о глупостях, что Япония была абсолютно права. Он неизменно характеризовал наместника — адмирала Алексеева как нарушителя мира на Дальнем Востоке, как «склонного к постоянным осложнениям», как «склонного к угрозам миру на Дальнем Востоке».

    С другой стороны, уже видя решимость японцев броситься на Россию, Лондон проявил некую сдержанность, не давая Японии новых денег, не спеша с ее фантастическими военно-морскими заказами. Частично такая позиция объясняется тем, что в Европе уже началась знаменитая «морская гонка дредноутов» между Британией и Германией. Британские дипломаты начинали задумываться, а так ли необходимо им геополитическое ослабление России, которое автоматически делает Германию силовым лидером континента? Конечный пересмотр британских — столетней давности — геополитических схем, когда Британия фактически вступит в русско-французский Антант кордиаль, произойдет позднее, но уже на этапе «выхода к барьеру» Японии и России в сознании англичан, как лучших дипломатов мира, возникли новые идеи, не позволявшие им полностью солидаризироваться с энергичной Японией.

    Американцы выступали как бы за проигранное дело — за политику «открытых дверей» в уже поделенном на зоны влияния Китая, где они ощущали себя изолированными основными европейскими державами. Но в целом американская позиция была скорее антироссийской, так как и выдворенный из Китая Токио солидарно с США требовал «более справедливой политики в Китае». Напомним также, что в августе 1903 г. американцы добились от Пекина открытия для американской торговли двух новых портов в Маньчжурии, что объективно изолировало Россию. Антироссийский характер позиции Вашингтона сказался и в том, что о данном соглашении было объявлено в октябре 1903 г., когда Алексеев проводил свои маневры в Порт-Артуре.

    Америка, этот растущий гигант, наблюдающий за событиями на Дальнем Востоке с противоположного берега Тихого океана, был почти уверен в том, что будущее США связано не с Европой, а с Азией; и здесь практически не скрывали своих симпатий к Японии визави России. Американцы обживали свои новые базы на Филиппинах как залог своей будущей феноменальной (как они справедливо надеялись) торговли с Восточной Азией. Президент Теодор Рузвельт был даже несколько демонстративен в своей открытой поддержке японского участника конфликта. Победа Токио, как тогда (ошибочно) казалось Белому дому, гарантирует «свободу дверей» в Китае. Зачем же помогать евразийской империи-полудеспотии?

    Среди великих держав лишь Германия, бросившаяся в военно-морское соревнование с Англией, сочувствовала России. Частично это была, безусловно, корысть: ослабить геополитического союзника Англии — Японию; перенаправить энергию восточных славян на берега Тихого океана — чтобы они не мешали германской гегемонии в Европе; разомкнуть «штальринг» России-Франции-Сербии-Британии.

    Китай в период русско-японского соперничества за главенство на Дальнем Востоке находился в надире своего исторического падения. Многократно униженный, он, собственно, ничего не ждал от тех, кто с разных сторон посягал на его территорию и на прежние зоны его влияния. Но в целом, ввиду предвоенного сближения с Японией, Пекин не желал победы России, что, с точки зрения китайских политиков, означало потерю части Китая — Маньчжурии как начало окончательного расчленения собственно «Поднебесной». Китайцы едва ли сочувствовали недавно победившей их Японии, но они боялись превратиться в сателлитов России. Китай объявил о нейтралитете всей своей территории к западу от реки Ляо в Маньчжурии; в реальности правящий слой Китайской империи занял неотчетливые прояпонские позиции. Влиятельный деятель данного периода китайской истории Юань Шикай считал происходящее сближение со страной «восходящего солнца» началом новой эры в японо-китайских отношениях и в Восточной Азии в целом. (Китайцам еще предстоит страшное отрезвление от иллюзий относительно дружественности Японии).

    Куропаткин на Дальнем Востоке

    Военный министр России основательно подготовился к своему вояжу. Он много беседовал с послом Японии в Петербурге Курино Шинихиро. С ним Куропаткин поделился идеей нанести визит в Японию. Собеседники ощущали экстренность ситуации, хотя нужно прямо сказать, что русские дипломаты и военные не ощущали силы национального рвения таких крупных и влиятельных организаций как Общество Черного Дракона, готовящихся к схватке за преобладание в Китае и Корее с яростью и фанатизмом крестоносцев.

    Именно в эти дни Общество Черного Дракона собрало гигантский митинг у скульптуры Сайго в парке Уэно в знак протеста против замедления ухода русских из Маньчжурии. Собравшиеся требовали от своего правительства более жесткой политики в отношении России; была избрана делегация, которая обратилась к премьер-министру Комуре с жестким требованием оказать давление на Петербург.

    Японская разведка ждала даты 8 апреля 1902 года, когда Россия должна была начать второй этап вывода своих войск из Маньчжурии. Донесения были обескураживающими: русские не только не интенсифицировали вывод войск, но даже несколько увеличили свое присутствие. Японские агенты доносили, что русские закупают уголь и расширяют армейские пекарни.

    Тем временем было предпринято то, что в свете последующего можно назвать «операцией по прикрытию». Военный министр России Куропаткин выехал из Петербурга 28 апреля. В Японии его ждал самый торжественный прием. Ведь, хотя визит не был государственным и министр не мог говорить от лица российского государства, японская сторона постаралась продемонстрировать все возможное гостеприимство. В Токио знали, что военный министр Куропаткин не принадлежит к партии войны, что он против жесткого курса в отношениях с Японией. Его поселили в очень почетном дворце Шиба; при нем постоянно был генерал Тераучи Масатаке — военный министр Японии — и майор Танака Гиичи, только что возвратившийся из Петербурга.

    От Куропаткина не скрывали ту Японию, которая гордилась тремя тысячелетиями побед, ту страну, где патриотизм стоял в глазах общества на огромной высоте. Куропаткин посетил обычные школы и он увидел как молодое поколение проникается духом жертвенности, огромным патриотизмом. От российского министра не скрыли гнев военной касты после потерь, последовавших на гребне победы в войне с Китаем. Именно тогда был потерян японцами Порт-Артур, а Россия воспользовалась обстоятельствами. «Система образования, которую я видел в военных школах имеет спартанскую природу, физические упражнения несравнимы с теми, что мы видим в Европе. Здесь готовят к войне самого сурового типа». Куропаткин пришел к немыслимому в Петербурге выводу, что японская армия ни в чем не уступает европейским армиям. Посещая военные заводы, военные училища и учения, Куропаткин еще более убедился в мысли, что с этой страной воевать не следует. Подолгу они беседовали (дважды) с премьер-министром Кацурой. Все возможное внимание ему уделил министр иностранных дел Комура.

    Тогда Куропаткин не знал, что именно в эти прекрасные майские дни тяжелые тучи нависли над двусторонними отношениями. Высшее японское руководство обсуждало деятельность русских на реке Ялу.

    10 мая 1903 г. — важный день в русской истории. Было воскресенье, но руководители департаментов генерального штаба Японии собрались на совещание. Докладывающего полковника Мацукаву Тошитане сопровождали — и ассистировали ему — два военных специалиста по России. Они подготовили проект заявления, которое должно было явиться японским ответом на поведение России. Но высшие офицеры демонстрировали примерную осторожность. Начальник генерального штаба Ойяма, как и Тамура, призвали к предельной осторожности. Тамура: «Россия — большая страна, так что те, на кого падает ответственность, должны действовать в отношениях с ней с величайшей осторожностью». И это говорил Тамура, посвятивший лучшие годы своей жизни планированию войны с Россией.

    Позиция Ойямы была более двусмысленной. Указанное совещание он покинул со словами: «Вы знаете, что Россия — большая страна». Этим он как бы присоединился к Тамуре. Но на встрече с премьер-министром Кацурой он сказал, что Япония должна проявить стойкость.

    Особенно важным было совещание 12 мая 1903 г. в религиозной столице Японии — Киото. Действующее руководство оповестило об усилиях России на входе в Корею двух наиболее влиятельных деятелей предшествующей эпохи — Ито и Ямагата. Хотя Ито продолжал сопротивляться военному решению, совещающиеся пришли к выводу, что дальнейшее вхождение России в Корею затрагивает безопасность Японии и ни одна мера не чрезмерна для самообороны. Важно то, что Кацура и Комура пришли к той точке зрения, что, если русские не уйдут из Кореи, Япония начнет войну. Система отношений в высших слоях общества была такова, что для принятия столь ответственного решения Кацура и Комура обязаны были убедить целый пласт старших политических деятелей. Но и те не могли не принять во внимание, что две главные политические фигуры Японии уже бросили жребий.

    Смешение среди высших офицеров сказалось на взглядах офицеров более низкого ранга, на военно-морском корпусе, на высшем чиновничестве. Теперь они решили обсудить роковой вопрос 29 мая 1903 г. в Когецу («Луна средь озера») — неподалеку от Токио. Чтобы избежать огласки, заседали не в ресторанном зале, а в помещении склада. Присутствовали те, кому предстояло на практике реализовать то или иное решение: начальник общего отдела генерального штаба полковник Мацукава Тошитане, генерал-майор Игучи Сого, будущий премьер-министр майор Танака Гиичи — член русского отдела генштаба; адъютант Ойямы майор Фукуда Масатаро; начальник отдела военно-морского генштаба контр-адмирал Томиока Садайяси; будущий министр военно-морского флота капитан Яширо Рокуро; будущий лучший помощник Того лейтенант — коммодор Акийяма Масайюки; глава политического отдела министерства иностранных дел Ямаза Энхиро; личный секретарь Комуры и будущий японский посол в Китае и многие другие.

    Инициативу на себя взяли генерал Игучи и полковник Мацукава, поддержанные офицерами военно-морского флота и министерством иностранных дел. Единодушно принятая резолюция собрания содержала следующее: «Если империя не примет важное решение и не сдержит высокомерия России, даже ценой войны, тогда будущее империи подвергнется опасности. Если сегодняшняя возможность будет утеряна, никогда уже более не возникнет возможность исправить судьбу нашей нации». Это было важное решение, оно во многом определило динамику последующих событий.

    А Куропаткин передвигался не спеша. Он провел пять дней в Нагасаки за рыбной ловлей — царь Николай не хотел, чтобы он прибыл в Порт-Артур ранее Безобразова, который вовсю наслаждался жизнью. Ради букета цветов к банкету Безобразов послал из Порт-Артура в Японию военный крейсер. Жизнь стоит на стороне спартанцев, безобразовы нашей истории — с их жалким эгоизмом — играли судьбой России.

    Император Николай Второй шел по двум противоположно направленным дорогам. С одной стороны, он согласился на то, что к Безобразову направились две дополнительные бригады (они как раз в это время преодолевали Байкал). А с другой стороны, император соглашался на переговоры с Японией. Это согласие было тем более важным, что с ним соглашался только что побывавший в Японии военный министр российской империи Куропаткин.

    Те же идеи Куропаткин выразил на большой конференции в Порт-Артуре, проходившей между 1 и 10 июля 1904 г.

    Десять дней в начале июля 1903 г. наместник Алексеев, министр Куропаткин и государственный советник Безобразов обсуждали в Порт-Артуре сложившееся на Дальнем Востоке положение. Куропаткин обозначил тему конференции как «найти решение маньчжурского вопроса без унижения России». Алексеев занимал достаточно трезвую позицию. Он полагал, что на Ялу следует заниматься лишь коммерческими делами, не вовлекая армию и не касаясь внешнеполитических проблем. Всю Маньчжурию следует эвакуировать, не оставляя даже отдельных «пакетов» на маньчжурском севере. Изображение Алексеева безоглядным экспансионистом едва ли соответствует исторической истине, по крайней мере, в ходе коллективного летнего анализа 1903 г.

    Безобразова позднее справедливо обвинят в сокрытии телеграммы, в которой царь Николай, собственно, соглашался на преобладание в Корее японцев. Полковнику А.С. Мадридову генерал Куропаткин предложил уйти в отставку, если он будет связывать свою деятельность с частным бизнесом. Но Куропаткин, видимо, еще не ощущал политической силы государственного секретаря Безобразова как ныне главного советника царя по дальневосточным вопросам. Из исторического далека Безобразов выглядит этаким Ноздревым своего времени, которого высокопарные обвинения в элементарной бесчестности касались мало, тефлоном было покрыто его сознание. После обсуждений он непринужденно пишет императору Николаю Второму, что особых целей совещание не достигло. И скорее влиянием Безобразова мы можем объяснить то обстоятельство, что Алексеев так и не увел русские войска из Фенхуанчена, не снял батальоны с реки Ялу.

    Было решено, что лесоразработки должны представляться как чисто коммерческие; русские войска оттуда следует убрать. Тогда же была оформлена просьба к царю создать пост наместника на Дальнем Востоке с целью централизации власти.

    Но и умиротворенный Куропаткин не мог не заметить темных облаков на горизонте. «Я не смею скрыть от Вашего Императорского Величества мои опасения относительно того, что наши мероприятия на Ялу стали известны всему миру; высший интерес самодержца России в этом мероприятии также стал всеобщим достоянием, как дома, так и за границей; ныне уже невозможно подавать это мероприятие чисто коммерческим делом и в будущем эти обстоятельства неизбежно сохранят большую, устрашающую важность».

    Прежде споры об оптимальной политике на Дальнем Востоке имели несколько схоластический оттенок, но после заключения союзнических соглашений с Японией, события вошли в практическую плоскость. Следовало выбирать: одновременное влияние в Маньчжурии и Корее, не много ли? Военный министр Куропаткин начинает склоняться к мысли, что масштабы колоссальны и России следует сконцентрироваться на Маньчжурии, а Корею следует «отдать» японцам. Огромная масса Сибири и Дальнего Востока требует еще огромных усилий для своего развития, и для этого России требуется длительный мир, добрососедские отношения с наиболее энергичной страной региона. Только тогда будущее будет за Россией.

    Куропаткин еще верил в преобладающее влияние триумвирата «Витте-Куропаткин-Ламсдорф», а Безобразов всеми своими действиями показывал, что мощь этого триумвирата — в прошлом. 13 июля 1903 г. военный министр Куропаткин, увидевший своими глазами Японию, совещавшийся с Алексеевым и Безобразовым, наконец отправился в долгий путь через самый обширный континент Земли в Санкт-Петербург. Безобразов 12 августа рекомендовал назначить на пост наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева. 14 августа Куропаткин подал в отставку. А через две недели лишился поста Витте.

    Попытки компромисса

    И все же поведение наместника Алексеева, незаконного сына императора Александра Второго, заслуживает слов порицания. В эти критические месяцы, вместо того, чтобы, соблюдая собственные обещания, выйти из Маньчжурии к обещанному 8 октября 1903 г., Алексеев явственно ожесточил японцев. В частности, он устроил в Порт-Артуре военный смотр, что не могло не возбудить до крайности японских ультранационалистов. И европейцы начали выражать скепсис относительно реальности ухода России из Северного Китая. Так жена бельгийского посла — баронесса д’Анетан записала в свой дневник: «Трудно представить себе, как столкновение может быть отвращено. Вовсе не кажется, что Россия, несмотря на все свои обещания, покончит с оккупацией Маньчжурии… Японцами же овладел воинственный дух и возмущение. Россия думает, что японцы блефуют, но русские ошибаются, и не может быть ни малейшего сомнения в том, что японцы в данном случае смертельно серьезны».

    Куропаткин был в глубоких раздумьях. Он убедился в мощи Японии и не сомневался, что война против нее потребовала бы от России крайнего напряжения сил. Но он все более сомневается в том, компромисс возможен. Представляется, что у Куропаткина во второй половине 1903 г. определенно начинает складываться мнение о неотвратимости конфликта. Волею обстоятельств Россия в начале ХХ века будет вынуждена вести борьбу с Японией. Устремившийся в столицу Куропаткин знал, какие трудности встречает строительство грандиозной Транссибирской магистрали, и он уже на ранней стадии предупреждал о трудности снабжения войск в столь отдаленном краю. Он не знал как предотвратить сползания к войне, что было равнозначно ее приятию.

    А в стране не было недостатка в поверхностных оптимистах, в «ура-патриотах», не ведавших, что они творят. Максимы типа той, что «Россию нельзя победить» затмевали подлинную работу по увеличению национальной обороноспособности. Между тем в Северном Китае, в Мукдене прибывающие подкрепления смотрели на возможный конфликт без особой серьезности, полагая, что война продлится примерно три недели, после чего японцы подпишут в Токио капитуляцию. Зафиксировано мнение: «Бросая нам вызов, Япония совершает самоубийство, потому что мы сотрем ее с политической карты».


    Дипломатическое наступление Японии началось в том же июле 1903 г., когда на берегу Желтого моря сошлись генерал Куропаткин, адмирал Алексеев и капитан Безобразов.

    Японское правительство 28 июля запросило Россию относительно семи новых требований к Китаю. Токио фактически требовал разъяснений: с одной стороны, Россия обещала покинуть Китай; с другой стороны, она усилила свою активность на границе между Китаем и Японией. Японское правительство, пожалуй, впервые так открыто заявило, что присутствие русских войск в Маньчжурии, постоянная оккупация этой китайской провинции создает угрозу безопасности Японии. Владея Маньчжурией, Россия всегда сможет эффективно воздействовать на Корею, где у Японии немало своих интересов и преобладающее влияние в которой Япония не может отдать никому.

    Японскому послу в Петербурге было приказано сказать представителям японского правительства, что «семь требований» России представляют собой не ослабление российского воздействия на Китай, а, напротив, консолидацию российского присутствия в Маньчжурии.

    30 октября 1903 г. Кодама обратился к дивизионным начальникам штабов. Он сообщил им, что еще 23 июня он представил кабинету министерский меморандум, который был одновременно передан трону. В меморандуме говорилось, что нельзя упускать появившейся возможности разрешить корейскую проблему. Та же идея была выражена собранию японских старейшин. Кодама, прямой и откровенный, внес энергию в работу генерального штаба. Он стал автором важного так называемого «стратегического обзора». Обзор был завершен 23 октября (в тот же день когда царь Николай Второй пришел к заключению, что опасность войны миновала).

    Хронологически первой реакцией Петербурга было назначение Алексеева наместником на Дальнем Востоке (30 июля). Повсюду это было воспринято как проявление русской жесткости, как выражение стремления консолидировать русские силы на Дальнем Востоке. Собственно, словно Россия согласилась на силовое разрешение противоречий. Лучшая разведка в мире — английская — докладывала из Петербурга в Лондон: «Вопрос войны или мира на Дальнем Востоке критически балансирует». В пользу отхода от грани войны действовала российская дипломатия. Министр иностранных дел Ламсдорф призвал к себе японского посла Курино и долго обсуждал судьбу Маньчжурии в примирительном духе. На японскую ноту от 12 августа 1903 г., предлагавшую подписание договора о разделе зон влияния на Дальнем Востоке, Ламсдорф ответил в самом примирительном духе: «взаимопонимание между двумя странами не только желательно, но является наилучшей политикой».

    Углубленное изучение японского варианта двустороннего договора не улучшило отношений. Даже те среди русских, кто был настроен примирительно, должен был признать, что в проекте есть элемент, который России признать было трудно: было ясно, что Япония откровенно посягает (как минимум) на долю влияния в Маньчжурии. Она как бы «слышала и не вняла» позиции трех великих европейских держав 1895 г., отрицавших за ней право закрепления на евразийском континенте, в Китае в частности. В русском ответе, последовавшем через два месяца, Японии предлагалось признать Маньчжурию находящейся вне зоны японских интересов.

    Подобная самооценка подходит к большинству случаев анализа или оценки Японии. Были, однако, и исключения. К примеру, российский посол в Токио Роман Романович Розен едва ли принадлежал к тем, кто за восторгами по поводу японских ремесленных изделий просмотрел могучую силу встающей на ноги страны. Но большинство атташе и представителей разведки в чрезвычайной степени недооценили силу азиатского гиганта. У «заинтересованных служб» был справочник, данные в котором давали в целом правильную картину японской военной системы и ее потенциальных возможностей. Но дать обобщающую картину, либо сделать необходимые выводы — этого аналитики избегали, либо «вспоминали», что Япония — азиатская страна, а, стало быть, колосс на глиняных ногах. И все же будем справедливы — думающие люди не перевелись на Руси даже в момент европейского самоослепления своей покорившей весь мир силой.

    Два главных доклада за 1903 г. отличаются реализмом, прозорливостью и высокой степенью точности, хорошей осведомленностью и добросовестными выводами. Ради торжества исторической истины следует также отметить, что по прибытии в генеральный штаб России, оба доклада были фактически отвергнуты как алармистские, несущие в себе паническое восприятие потенциального противника. Верхушка генерального штаба просто не поверила в такую мощь островной азиатской страны. Два важнейших аналитических доклада по существу были поставлены в ранг искаженно представляющих действительность.

    Близилось великое историческое испытание России на прочность и степень развитости, а в недрах военных ведомств не было близкой к истинной оценки угрозы стране. Хуже всего было то, что в столицах воцарилось пренебрежительное отношение к базовой основе японской силы — к его боевому духу. Нелепо читать, что «один русский равен трем японцам», что волевые возможности страны самураев незаслуженно преувеличены.

    Именно тогда, когда Куропаткин сам был в Японии, военный атташе посольства убеждал его, что Япония может выставить «от десяти до тринадцати дивизий». Атташе ничего не знал о 400 тысячах резервистов, о вспомогательных войсках, о складах и военных депо, об арсеналах и военных школах. Показательно, что только один человек в генеральном штабе России специализировался на японской разведке. И его — одного-единственного Куропаткин характеризует как «результат плохого выбора».

    Ошибочная оценка истекала из ошибочных «полевых оценок». Русские военные наблюдатели военно-морского смотра в Кобе (апрель 1903 г.) докладывали, что офицеры и матросы «отличаются недостаточной тренировкой и не прошли операционных испытаний». Стыдно должно было этим «наблюдателям» после Цусимы. Фиаско адекватной оценки японской мощи отразило незрелость государственного механизма России как незападной страны, претендующей на корректность, точность, выверенность, хладнокровие, ответственность западного типа. Россия жестоко поплатилась за претенциозность своих оказавшихся неадекватными вождей.

    Переговоры

    Японская сторона настаивала на том, чтобы переговоры происходили в российской столице. Но российская сторона попросила сделать местом переговоров Токио, объясняя это тем, что министр иностранных дел Ламсдорф будет сопровождать царя в его длительной европейской поездке. Премьер Кацура увидел в русской просьбе желание замедлить ход переговорного процесса. Так или иначе, но возникла пауза, весьма грозная пауза.

    Император Николай Второй в сентябре 1903 г. отправился в Германию. Существенно указать на то, что царь передоверил немало полномочий Алексееву, который был весьма далек от дипломатических тонкостей и полагал, что будет выглядеть в глазах императора лучше, если в контактах с японцами продемонстрирует жесткую решительность, граничащую с непримиримостью, если займет наступательные позиции, если будет игнорировать предупреждающие сигналы. К примеру, Алексееву «ничего не стоило» посоветовать императору следующее: «Если японцы переправят хотя бы одну бригаду через Корейский пролив, следует немедленно сообщить японскому правительству, что дальнейшее военное наращивание с японской стороны вызовет ответные меры с нашей стороны». В качестве ответных мер Алексеев имел в виду блокаду корейского побережья, а также мобилизацию русских войск на Квантунском полуострове (и в Маньчжурии в целом).

    Царь был едва ли не безмятежен. В Берлине он сказал кайзеру Вильгельму, что войны не будет, потому что он ее не хочет. Со своей стороны, императору Вильгельму Второму нравились геополитические рассуждения. Кайзер буквально упивался зажигательным красноречием, предостерегая Николая, прежде всего, от японо-китайского сговора. Немцы забили тревогу не на пустом месте. Согласно сообщенным германским кайзером сведениям, японская сторона секретно договорилась с китайской, и та пообещала выставить 20-тысячную армию 48 полевых орудий и двенадцать пушек для действий против российских войск в горной местности. Вот что говорил «Вилли», обращаясь к «Ники»: «Китайские войска тренируются день и ночь… Руководимые японскими офицерами-инструкторами, эти войска постоянно увеличивают свою численность! Хорошенькое дело. Я считаю, что китайцам не должно быть позволено иметь в своей армии японцев! Ведь японцы убеждены, что сумеют возбудить в китайцах ненависть к белой расе в целом и вонзить кинжал в твою спину в случае, если ты окажешься лицом к лицу с японскими авантюрами на морском побережье».

    В отличие от уже привыкшего к алармизму кайзера императора Николая, генерал-министр Куропаткин был серьезно обеспокоен. Он прервал свой отпуск (предполагавшийся долгим) и, вместо ожидаемого ухода в отставку, возвратился к своим министерским обязанностям. Именно от него царь получал самые грозные предупреждения. Чтение переписки монарха и его министра производит несколько странное впечатление. Куропаткин наращивает ноты обеспокоенности, а царь как бы служит психотерапевтом и успокаивает своего министра. Отвечая на грозные предупреждения Куропаткина, царь пишет на полях его донесения 23 октября 1903 г.: «Тревога на Дальнем Востоке, по всей очевидности, начинает спадать».

    И это при том, что Куропаткин, как минимум, дважды — в октябре и декабре 1903 г. рекомендует оставить Южную Маньчжурию, вывести из нее войска — как условие, абсолютно необходимое для предотвращения войны с Японией. Копии своих докладов монарху Куропаткин шлет Ламсдорфу, Плеве и Алексееву — представителям трех точек зрения: первый желал избежать войны, второй жаждал «маленькой победоносной войны», третий боялся проявить слабость. В декабре 1903 г. Куропаткин пишет царю: «Экономические интересы России на Дальнем Востоке весьма незначительны. Успех или неудача в использовании нескольких угольных шахт или деревообделочных предприятий не имеют столь большого значения, чтобы идти на риск войны». Позднее Куропаткин так «дистиллирует» суть своих посланий государю: «Я думал, что обрыв отношений с Японией вызовет национальное брожение в России и приложил все силы, чтобы избежать его».

    На этом этапе все ожидали итогов начатых на пике взаимного ожесточения двусторонних российско-японских переговоров. Их главной особенностью стало то, что русская сторона хотела ограничить дискуссии проблемой Кореи, а японская сторона делала акцент на территориальной целостности Китая, на принадлежности Маньчжурии Китаю. На протяжении первой недели октября 1903 г. в Токио поступили известия об отвергнутых Россией японских требованиях относительно гарантий территориальной целостности Китая, и о прибытии пополнений русскому флоту на Дальнем Востоке.

    Переговоры фактически зашли в тупик. Чтобы выйти из него, российская сторона 1 декабря 1903 г. предложила, чтобы территория севернее 39 параллели в Корее считалась нейтральной зоной (линия Пхеньян-Вонсан). В ответ японские представители сделали свое предложение: они прекращают обсуждение поведения России в Маньчжурии, если Россия не будет обсуждать поведение Японии в Корее и фактически согласится на преобладание Японии в Корее. Алексеев справедливо охарактеризовал это японское предложение единственный возможный для Токио компромисс — как стремление Токио установить протекторат над Кореей, оставляя руки России свободными в Северном Китае. Именно такую интерпретацию японского контрпредложения мы видим в телеграмме наместника Алексеева царю от 26 декабря 1903 г.

    Трудно не дать негативной оценки родственнику Безобразова адмиралу Абазе — секретарю Дальневосточного комитета. От имени императора Абаза нередко слал телеграммы Алексееву. Тон этих телеграмм был неизменно жестким. Полагая, что он имеет дело с личным мнением императора Николая Второго, наместник Алексеев принимал их тон как директивный и отвечал японцам также в жестком тоне, фактически отходя от последних возможностей компромисса. Получалось, что одна сторона поощряла жесткость другой, Петербург стимулировал несговорчивость наместника во Владивостоке и русских дипломатов в Токио. Находясь в этом замкнутом круге, Абаза не считал нужным оповещать о нюансах российско-японских переговоров даже главу русской дипломатии Ламсдорфа. Такое же нарушение инструкций (предполагая, что с ним делится своими личными мыслями сам император Николай) допускал Алексеев. Он тоже не делился с главой внешнеполитического ведомства опытом своих контактов с японцами.

    29 декабря 1903 г. адмирал Абаза доложил царю свое мнение: если даже войны с Японией удастся избежать, Россия просто обязана усилить свое военное присутствие на Дальнем Востоке. И сделать это нужно быстро. «Чтобы поддержать мир между народами Дальнего Востока, необходимо присутствие наших войск, даже если эти войска не приступят к конкретным операциям. Существует японская поговорка: «Сильный не вынимает меча из ножен», и эта поговорка кажется пригодна к оценке текущей ситуации».

    13 января 1904 г., решив (судя по всему), что дальнейшие переговоры бесполезны, японское императорское правительство обратилось в четвертый — и последний раз — к российскому правительству с предложением пересмотреть свою позицию. Министр иностранных дел Курино потребовал от посла в Петербурге Курино лично и устно обратиться к Ламсдорфу: японское правительство готово с пониманием отнестись к интересам России в Маньчжурии, но Россия должна уважать территориальную целостность Китая и не вмешиваться в договорные отношения Китая с другими державами, включая Японию. В конечном счете императорское правительство Японии предложило России (это очень важно) радикальный раздел зон влияния: Маньчжурия становится русской зоной влияния, но Россия отказывается от попыток ввести в зону своего влияния Корею, подразумевая ее переход полностью в японскую сферу влияния. (Такое «упрощение» ситуации далеко не всеми поддерживалось в Японии. К примеру, возглавлявший армию Ямачато Аритомо категорически отказывался на эту, а его точки зреения «уступку» — получив ее, Россия не ослабит, а «распалит» свои амбиции).

    Посол России в Японии Розен неоднократно предупреждал Петербург от благодушия. Если Япония ощутит себя загнанной в угол, она будет воевать.

    Условием «упрощения» взаимной задачи был быстрый ответ Петербурга на японские предложения. Не менее четырех раз посол Курино оказывал на министра иностранных дел Ламздорфа своего рода психологическое давление с целью побудить того быстро и определенно ответить на японские предложения. Нетрудно было представить себе, что не имея экстренных причин, японский посол не стал бы столь назойливо требовать немедленно ответить на японские предложения. Была видна и исключительная взволнованность японского дипломата.

    На балу в Зимнем дворце японский посол встретил бывшего министра финансов Витте и попросил его о помощи в дипломатическом разрешении потенциального конфликта. «Япония на краю своего терпения, и если ответа не поступит и сейчас, то разразятся враждебные действия». Витте передал слова Курино Ламздорфу, но ответ министра вселил мало надежд: «Я ничего не могу поделать. Я фактически не принимаю участия в переговорах». К 4 февраля 1904 г. российского ответа не последовало, и Токио принял роковое решение. Пораженному Ламздорфу посол Курино заявил, что покидает русскую столицу. Курино объяснил министру, что его правительство считает «необходимым защищать свои права».

    Когда Курино покидал Петербург, наместник Дальнего Востока Алексеев, находился в Японии и своими глазами видел японскую мобилизацию; он соответствующим образом информировал Петербург. Наместнику в Токио сказали, что терпение Японии пришло к концу и посол в России отозван. Но о войне не было сказано ни слова и Алексеев, ума палата, доложил свои соображения: японцы блефуют. И ближайшее окружение убеждало царя в том, что Япония не решится на войну ни при каких обстоятельствах.

    Японцы принимают решение

    «Общество черного дракона» в стране и генерал Кодама в военных структурах создали ясное ощущение того, что время работает не на Японию, и поэтому ей нужно спешить. Всех подстегнуло принятое 1 января 1904 г. решение Британии не предоставлять Японии очередного займа — без британских займов Японии будет трудно увеличивать свой военный и колониальный бюджет.

    Японские разведчики из Владивостока сообщали, что четыре российских крейсера и 18 торпедных катеров приведены в боевую готовность с тем, чтобы усилить эскадру, стоящую в Порт-Артуре. В этой ситуации японцы могли рассчитывать только на спешащие из Индийского океана новейшие крейсера «Нишин» и «Кацуга». Другие заказы европейцы, не желая «обидеть» Россию, выполнять не будут. Еще более повлияло на решимость японского руководства следующее: японская разведка докладывала, что 13 января 1904 г. глава российского генерального штаба и военный министр России завершили разработку планов по наступлению на Японию, и что эти планы были одобрены царем Николаем Вторым, передавших их наместнику — адмиралу Алексееву.

    Кодама, как и многие окружающие, знал о неимоверном риске войны, но он был уверен, что, по меньшей мере, на начальной стадии Япония способна нанести несколько мощных ударов и закрепиться на позициях, откуда выбить ее будет нелегко.

    В Токио Ойяма произвел обзор сложившихся обстоятельств. Он пришел к заключению, что промедление невозможно — оно будет в пользу России. Ее мощь, полагали японцы, будет расти с каждым годом по мере использования Транссиба, по мере освоения Дальнего Востока. Следовало решаться. Теперь Кодама обратился к ближайшему военному окружению, к прежним и нынешним военным лидерам Японии, наиболее важным среди которых в той ситуации был Ойяма. Именно в эти дни фельдмаршал Ойяма приходит к выводу, что начало войны было бы в интересах Японии. В полуофициальном «Суждении о ситуации», представленном трону, Ойяма впервые говорит, что чем быстрее состоится нападение на Россию, тем лучше для Японии.

    Вышедшая на Дальний Восток вспомогательная русская эскадра шла через Суэц и Красное море, и англичане ее не сдержали. Через несколько дней она будет в Порт-Артуре, и тогда русский флот здесь по тоннажу обойдет весь японский. Ойяма обратился к императору 1 февраля 1904 г. с просьбой ускорить время наступления военных действий против России. 3 февраля Ойяме сообщили японские разведчики, что русская эскадра, базирующаяся на Порт-Артур, вышла в море, будучи готовой к бою; ее местонахождение неизвестно. Перед Ойямой лежало донесение посла Курино, который полагал, что Россия не желает войны на Дальнем Востоке, «но, кажется оценивает всю ситуацию с той всеобщей точки зрения, что ее отступление по поводу Маньчжурии выглядело бы огромным унижением».

    Трудно сказать, что двусторонние переговоры зашли в тупик, ситуация была несколько иная. Похоже было на то, что Россия практически потеряла интерес к событиям на другом конце земного шара. Группа людей близ трона интересовалась доходными предприятиями на Ялу, но и Петербург и вся большая Россия были заняты вовсе не тем, чем так увлечена была Япония, вовсе не Маньчжурией и не Кореей. Россия недооценила Японию, а Япония переоценила интерес России к Дальнему Востоку.

    В Токио 3, 4 и 5 февраля 1904 г. состоялись три чрезвычайно важных совещания. На последнем присутствовал японский император. До этого, на рассвете 4 февраля император вызвал к себе во дворец своего старого фаворита Ито. Император был в спальных одеждах, знак доверия. Ему было важно знать, что к настоящему моменту Ито отошел от позиции несогласия со сторонниками войны. Днем пажи принесли исключительной важности документы последнего заседания кабинета министров, старейших политических деятелей (генре) и генерального штаба. Базируясь на всех этих мнениях, император японцев дал свое «высочайшее одобрение» принятым этими органами решений в пользу войны с Россией.

    Но финальное слово еще не прозвучало. Последнее решение должно было быть принято в присутствии императора. Он сидел на троне, окруженный старейшими политическими деятелями. Непосредственно перед императором на некотором отдалении была выставлена большая карта. По правую руку императора расположились руководители армии, по левую — флота. Прямо перед императором — старшие министры. Согласно традиции, император задавал вопросы, а министры, генералы и адмиралы отвечали или давали более или менее пространные оценки. После окончания каждого доклада, сообщения или мнения император односложно говорил «хорошо».

    Всмотримся на несколько секунд в это собрание. Оно не было похоже на сбор фанатиков, эйфорически настроенных безумцев, решивших рискнуть своей страной. Все были предельно серьезны, и со стороны это совещание могло показаться собранием пораженцев, ибо практически все выступающие исходили не из фактора будущих побед, а из обстоятельств возможных поражений. Никто не пытался преуменьшить силы России; напротив, эти силы подавались едва ли не в максимальном объеме. Уже тогда было решено, что в случае фатальных неудач, в случае решающих поражений армии и флота, японская сторона запросит Соединенные Штаты Америки выступить в качестве посредника в японских контактах с «победоносной Россией». Выпускник Гарварда (сокурсник президента США) барон Канеко Кинтаро был направлен заранее в Вашингтон с тем, чтобы постараться настроить американское общество в пользу островного тихоокеанского соседа, чтобы заранее добиться расположения самого Теодора Рузвельта в случае самого несчастливого поворота событий.

    Встреча завершилась, и экс-премьер Ито в величайшей мрачности остался беседовать с бароном Канеко. Он говорил поразительные вещи: «Если не предпринимать никаких действий, то Россия сможет целиком овладеть Маньчжурией, после этого вторгнется в Корею и в конечном счете станет угрожать самому японскому архипелагу». У Японии нет альтернативы, она должна, приложив крайние силы, сражаться — даже ценой угорозы национальному существованию.

    Император говорил своей супруге похожие слова: «Итак, мы собираемся воевать с Россией. Я этого не хотел. Но сдержать движение к этому невозможно… Если мы потерпим поражение, как я буду смотреть в лицо народу?» Время: 8 февраля 1904 г.

    Если уж Япония решила напасть на русского исполина, то следовало вложить все силы в первые же удары по российским вооруженным силам. Япония начала эвакуацию своих граждан из опасных районов. 6 февраля небольшой британский пароход вышел из гавани Порт-Артура, имея на своем борту японцев, проживавших прежде в городе. Японское посольство покинуло Петербург.

    Удар

    Рано утром 6 февраля 1904 г. в военно-морском порту Сасебо специальные катера свезли адмиралов Объединенного японского флота на флагманский корабль — построенный в Британии «Микаса» (водоизмещением 15 тыс. тонн). В штабной каюте их встречал вице-адмирал Того Хейхачиро, главнокомандующий Объединенным флотом. Вчера он получил императорский приказ, ни много, ни мало, как «уничтожить русский флот». В час ночи этот приказ был прочитан японским морским офицерам. У Того был молчаливый и торжественный вид, перед ним стоял накрытый белой скатертью стол, на котором вокруг сабли и кортика главнокомандующего было разлито в бокалах щампанское. Позади адмирала прикрытый пурпурной занавесью висел фотопортрет императора Мэйдзи. Рядом с Того стояли командор Акийяма Масаюки и вице-адмирал Камимура Хиконойо, командующий Вторым флотом. Сорок адмиралов и капитанов стояли по десять в четыре тесных ряда.

    Того говорил низким голосом: «Сегодня из военно-морского генерального штаба получено сообщение об обрыве отношений с Россией, и что наша нация ныне вольна выбирать свой собственный способ действий. Теперь командование в ваших руках, джентльмены». Военная элита Японии ждала этого часа десять лет, но теперь очевидное волнение сказалось на поведении всех. Один из японских офицеров вспоминает: «Я ощутил в этот момент нечто вроде удара, по моим щекам текли слезы. Меня охватило чувство, что я принадлежу к великой Японской империи, существующей две с половиной тысячи лет. Погибнет ли эта империя в результате этой войны? Я всегда недоумевал, почему мы не начали эту войну раньше. Но услышав команду я не кричал от радости; напротив, слезы душили меня».

    Того зачитал императорский рескрипт, совещание длилось долго. В его окончании все поклонились фотографии императора и вслед за Того трижды прокричали «банзай». «Теперь мы должны приступить к планированию наших побед». Подняли бокалы с шампанским, и главнокомандующий в величайшем почтении снял покрывало с портрета императора. Корабли вышли в море.

    Корреспондент английской газеты «Дэйли кроникл» Томас Ковен докладывал: «Этим вечером жребий был брошен. Япония испытала определенное удовлетворение — не удовлетворение от вступления в войну, а от того, что окончился период ужасного напряжения, удовлетворение от того, что худшее уже известно. Сила Японии была в этом духе самоотречения». Воевать одной рукой с этой относительно небольшой, но исполненной решимости островной империей было невозможно.

    Далеко от японских берегов 19 января 1904 г. германский император Вильгельм Второй счел необходимым сообщить императору Николаю: «Прибыли сведения из заслуживающих доверия китайских источников; губернаторы долины Янцзы сообщают, что война Японии с Россией неизбежна».

    В окружении царя бравады не было. Генерал Куропаткин испытывал сложные чувства, которые он попытался выразить императору Николаю Второму утром 8 февраля 1904 г. Как полагал министр, изменился характер главной государственной задачи. Следовало уже не избегать войны, а минимизировать ущерб. Звучало довольно пессимистически. После беседы с Куропаткиным царь послал адмиралу Алексееву каблограмму с приказом быть готовым к отражению высадки японцев на западном побережье Кореи.

    Повторим то, что считаем существенным: царь и верховное военное командование России пока еще не совсем отчетливо понимали тот роковой факт, что, вступая в войну с Японией, они будут воевать не только с государственным механизмом далекой азиатской страны, но со всем японским народом, индоктринированным в том духе, что Япония должна отразить нового Чингиз-хана, посягающего на Японские острова. Именно в этом, в мощи массовой самоотрешенности прежде всего и заключалась главная сила Японии. И главный просчет российской стороны.

    В то время как Петербург и Москва были всецело заняты внутренними дрязгами, социальной борьбой, сведением счетов и всем прочим, столь далеким от судьбы, которая раскосо смотрела на Россию с востока. Русский народ был разобщен, он не понимал смысла войны, его идейные вожди и авторитеты (такие как Лев Толстой) излучали непритворное безразличие к далекой стране на Дальнем Востоке, к интересам России здесь, к подлинной судьбе страны, вышедшей к Тихому океану и встретившей мощное противодействие.


    ГЛАВА ТРЕТЬЯ: КОРАБЛИ ВЫХОДЯТ В МОРЕ

    Наблюдатели даже в Токио, видя феноменальную решимость и воинственный дух японцев, ставили все же на их огромного — от Атлантики до Тихого океана раскинувшегося противника. Иностранцы, жившие в Токио, определенно сомневались в силе Японии в ее противостоянии России. Многие из этих иностранцев полагали, что японское правительство занимается гигантским шантажом. А если они серьезны — тем хуже для них. Они не смогут победить колоссальную Россию, на которой споткнулся Наполеон. Русские просто забросают их шапками. Защиплют их. Они пришпилят их к стене как бабочек. Говорить о противоборстве Токио и Петербурга несерьезно.

    Даже англичане, несколько лучше других знавшие японцев, посчитали необходимым послать своего представителя сэра Френсиса Янгхазбенда в Тибет, где они подписали англо-тибетский договор — на всякий случай: если русские слишком быстро победят японцев и смогут ринуться в Индию. Британия испытывала волнение и по поводу возможной утраты преобладающих позиций в торговле с Китаем. При этом «Таймс» в Лондоне, несмотря на договор с Японией, уверенно писала о «желтой опасности».

    Атака на Порт-Артур

    Главной задачей японской стороны стало обеспечение внезапности нападения. У них была сложная задача — справиться с флотом, имеющим семь эскадренных броненосцев (линейных кораблей) и шесть тяжелых крейсеров. Адмиралу Того «облегчили» решение задачи, к нему поступило сообщение, что официальное объявление войны Российской империи последует только после первой атаки. Вице-председатель военно-морского штаба вице-адмирал Гого 4 февраля 1904 г. довел до сведения Того, что «решено оборвать дипломатические отношения синхронно с выходом флота на атакующие позиции».

    10 января 1904 г. адмирал Того приказал покрасить все японские корабли в краску, представляющую собой смесь одной части черной краски против трех частей белой. Он обозначил стоянку Первого флота у небольших островов Хакко-хо — близ юго-западного побережья Японии — и провел туда из Сасебо линию связи. 20 января Того приказал загрузить корабли наиболее ценимым им уэллским углем, с тем, чтобы каждое судно было способно развивать максимальную скорость не более чем через 12 часов после получения приказа. Моряков утеплили, в водах, граничащих с Маньчжурией, было холодно. С инспекцией прибыл представитель императора и был приятно поражен, обнаружив невиданный энтузиазм.

    Вот что записал капитан японского эсминца в свой дневник. «То, что русские называют «страхом смерти», здесь никому не понятно, но я знаю кое-что об этом из их книг; мне много рассказывал о них мой дядя Като. Мне это чувство кажется обыкновенной глупостью, проистекающей из их глупой религии. К счастью, наши политики не ввели ее у нас, и их полубезумные миссионеры не сумели сделать из нас лунатиков». Японцев упорно учили не испытывать страха смерти, если ты ведешь коллективную борьбу за интересы своей страны.

    После встречи 6 февраля 1904 г. на «Микасе» высшего офицерского состава.

    Объединенный флот отбыл из привычного Сасэбо. Тысячи женщин и детей с цветами и фонарями приплыли на маленьких лодках проводить громадные корабли. На специально оборудованном пароходе играл оркестр. Тогда стал популярным «Марш мольбы», который будет исполняться несчетное число раз в обеих мировых войнах. На берегу стояла огромная толпа, периодически взрывавшаяся криками «банзай».

    Против главной цели японского флота — основной гавани Первой тихоокеанской эскадры российского флота — Порт-Артура вышла основная часть флота адмирала Того, его броненосцы британской постройки, его быстроходные крейсеры и десять японских миноносцев с кораблями сопровождения. Крейсер с торпедными катерами выдвинулся в корейский порт Чемульпо, где стояли два российских корабля. Третья группа эсминцев отправилась в Порт Дальний. Сам Того остался в Сасебо, ожидая от своих подчиненных капитанов самого важного в своей и их жизни отчета.

    В это время воспитанник американского военно-морского училища в Аннаполисе — 46-летний адмирал Уриу Сотокичи своими тяжелыми крейсерами прикрыл три транспорта, наполненные десантными войсками, лошадьми и военной техникой. Путь — на континент. Начало оказалось положенным неожиданно. Когда они, на пути в Чемульпо проходили Нинепин-Рок, из рубки «Микасы» сообщили, что захвачено торговое судно «Россия». Крики «России конец!» возмутили огромные морские просторы. Из происшествий все отметили столкновение крейсера «Такачихо» с китом.

    А тяжелый крейсер «Чиода» выполнял специальную миссию — наблюдал за гаванью корейского порта Чемульпо, где стоял на якоре первоклассный русский крейсер «Варяг», водоизмещением 6,5 тыс. тонн, канонерская лодка «Кореец» (1,2 тыс. тонн) и транспори «Сунгари». Здесь же были и многие иностранные суда — англичане, французы, итальянцы, американцы. Функция «Чиоды» была двоякая: защищать 10 тыс. прибывших сюда, в Корею, по разным надобностям японцев и следить за активностью русских. Ее капитан Мураками докладывал о продвижении нескольких небольших российских подразделений к Сеулу в январе 1904 г. В феврале капитан Мураками ежедневно сообщал военно-морскому министру о действиях русских в Корее — он сумел подружиться с капитанами двух русских кораблей и довольно часто их навещал. Как признавал позднее Мураками, ему «было больно» видеть отсутствие подозрений у русских моряков, не замечавших, что «Чиода», собственно, готовится к бою.

    Что делать с русскими кораблями в гавани Чемульпо? Согласно международным правилам, начинать бой в окружении кораблей нейтральных стран было запрещено. В полной тишине и погасив огни капитан Мураками начал выводить свой корабль из гавани. Тихо работали кули, торговцам заплатили за привезенное заранее продовольствие — их просили не распространяться о сделке. С наступлением полуночи 8 февраля 1904 г. «Чиода» вышла из Чемульпо навстречу приближающейся армаде адмирала Урийю. Их встреча произошла на рассвете. Мураками полагал, что «Варяг» не нарушит международных правил, и японцам удастся без помех высадить свои войска на корейскую землю.

    «Чиода» возвратилась в Чемульпо в окружении торпедных катеров вместе с крейсерами «Такашихо» и «Асама». Два из них заняли позицию готовности к залпу. Судя по всему, японцы решили пренебречь международными правилами. Их коварство становилось «маркой» этой войны. «Кореец» — малое судно восемнадцатилетней давности постройки — имел только одну пушку и для японцев особой опасности не представлял. Канонерская лодка перевозила почту от российского посла в Сеуле наместнику Алексееву во Владивосток. «Кореец», выходя из гавани, готовился отсалютовать японским судам, когда ее капитан внезапно начал понимать смысл пришествия японских военных судов в гавань Чемульпо. «Кореец» быстро развернулся и возвратился в Чемульпо.

    Согласно официальной японской военно-морской истории, по мере приближения к выходящему из Чемульпо «Корейцу», японский торпедный катер «Кари» выпустил 14-дюймовую торпеду, радиус действия которой равнялся 300 метрам. Но «Кореец» сумел изменить курс и избежать попадания торпеды. Когда два других японских торпедных катера сблизились с «Корейцем», тот начал стрельбу из своей единственной пушки. Две новые японские торпеды также прошли мимо канонерской лодки. Капитан «Корейца» позднее утверждал, что он начал огонь только после того, как в него были запущены три торпеды. Японцы утверждают, что якобы пальба со старой канонерской лодки вынудила их открыть огонь. Неопровержимым фактом является то, что японский флот уже захватил русское судно «Россия», и отговорки японской стороны выглядят крайне неуклюже.

    Мощный крейсер «Варяг» был построен в Соединенных Штатах, в Филадельфии всего несколько лет назад. В систему его вооружения входили 12-дюймовые пушки, но в целом вооружение «Варяга» не было завершено, что ослабляло его силу и огневую мощь. Особенно ощутима была незащищенность орудий, да и ходовые качества крейсера только налаживались. Держа под прицелом русские корабли, японцы начали высаживать на корейскую землю свои войска. 3 тысячи солдат в новой — серой — униформе сошли на берег с 8-дневным запасом продовольствия. Командир — Ясуцуна Когиши в своей красной накидке и темносинем мундире производил впечатление.

    Русские матросы «Варяга» сгрудились на палубе, наблюдая за разгрузкой японцев, которые на их глазах оккупировали Чемульпо — порт Сеула, корейской столицы. Пока признаков приготовления к артиллерийской дуэли не было. Стояла зима. Улицы корейского городка запорошил снег, в бухте плавал лед. Довольно неожиданно над многими домами в городе появились японские флаги. Бумажные фонари помогали разгрузившимся войскам. Особенную живописность сцене придавали появившиеся в руках высадившихся японцев факелы. (Фотография этой сцены в американском журнале «Кольерс» действительно впечатляет). Далее японские солдаты размещались в японских домах, чтобы потом, демонстрируя выучку и маршевый порядок, начать движение на Сеул.

    Согласно впечатлениям капитана японского торпедного катера, «русские вели себя с исключительной беспечностью. Они стирали одежду, вешали ее для сушки, и наблюдали за происходящим, за разворачивающейся драмой в высшей степени индифферентно».

    Основная масса японских кораблей покинула бухту Чемульпо, а капитану «Чиоды» было поручено передать письма адмирала Уриу капитанам «Варяга», «Корейца» и «Сунгари», а также капитанам иностранных судов, разместившихся в гавани. Русские суда были поставлены пред ультиматумом — покинуть к полудню бухту или подвергнуться атаке в бухте Чемульпо после 4 часов пополудни. В письмах говорилось о начале военных действий между Японией и Россией. Уриу требовал от нейтралов «покинуть сцену», у них есть время до 4 часов дня. От имени нейтралов британский капитан Льюис Бейли навестил Уриу на «Нанива» и выразил протест в отношении нарушения нейтралитета Кореи и противоправных действий в отношении нейтральных судов. «Если вы уважаете Чемульпо как порт нейтральной страны, вы не начнете обстрел. Пока русские не стреляют, вы не должны наносить им урон».

    На этом этапе мысль о начавшейся войне наконец овладевает русскими экипажами. На виду у иностранных судов команды двух русских кораблей начинают лихорадочно выбрасывать за борт все лишнее на своих палубах — даже столы и вентиляторы. На мачтах у них взвивается боевой флаг и оба они устремляются к выходу из бухты. Англичане, забыв о приеме пищи и своих судовых обязанностях, заполоняют палубы своих судов и во все глаза ждут развязки происходящего. Капитан Бейли: «Мы не ожидали, что русские начнут уходить». Он уже получил большую сумку с письмами, которые русские моряки, в преддверии конца, написали своим любимым в далеких российских городах и весях.

    Капитан канонерской лодки «Кореец» созвал свою команду и объявил, что намеревается встретиться лицом к лицу с японцами. «Мы должны сражаться, чтобы сохранить честь российского флага. Помните, братцы, мы будем сражаться до последнего. Мы не сдадимся. Да поможет нам Бог! Перекрестимся и будем смело сражаться за нашу Веру, за нашего Царя и за Святую Русь!». Судовой оркестр заиграл «Боже, царя храни» и экипаж запел прекрасными русскими голосами. Вся бухта молча слушала этот хор. Затем, по мере прохождения мимо иностранных судов, «Варяг» и «Кореец» попеременно исполняли «Марсельезу», «Боже, храни короля» и другие гимны. Вослед неслось «Ура!» и «Вива!» Матросы иностранных экипажей махали бескозырками и всячески приветствовали оба судна. Даже англичане прокричали трехкратное ура. Капитан Бейли записал в своей кабине: «Здесь были 694 русских офицера и матроса, идущих на определенную смерть — поскольку никто не ожидал, чтобы они, или большинство из них, переживут этот страшно неравный поединок — и все же их оркестры играли, они приветствовали нас, и мы сердечно отвечали на эти приветствия — нас было четыреста английских офицеров и матросов, восхищенных тем, как русские встретили свою судьбу».

    В 11 часов утра японский адмирал Юрию приказал своей эскадре готовиться к бою и потопить русские корабли при входе в бухту Чемульпо. Был ясный, светлый день, море было спокойным, видимость просто не могла быть лучше, и обе стороны готовились к развязке. Крейсер «Варяг» шел первым, на мачте боевой флаг; сзади спешил, стараясь не отстать, уже далеко не новый «Кореец». Первый залп с «Асамы» прозвучал без четверти полдень. Били 8-дюймовые орудия. «Варяг» ответил незамедлительно. Бой продолжался чуть больше часа. Наличие тихохода «Корейца» лишало «Варяг» шанса пробиться сквозь строй японской эскадры — своих русские моряки не бросают.

    Основные удары по «Варягу» наносили «Асама» и «Чиода». Уже пять первых залпов нанесли русскому крейсеру тяжелые раны. Капитан Руднев был ранен в лицо осколком. Была повреждена система управления кораблем, и «Варяг» начал двигаться зигзагами, находясь в полукруге японских кораблей. Восьмидюймовый снаряд из «Асамы» попал «Варягу» ниже ватерлинии и корабль накренился. Матросы плакали у своих пушек, не прекращая отчаянный ответный огонь. Офицер с «Варяга»: «Они стояли у своих орудий словно окаменевшие и оглохшие, действуя как автоматы. Ничем не прикрытые, они были уязвимы для пуль и снарядов противника, которые разносили их на части». Японцы сближались, не прекращая огонь. Впереди всех шел «Асама», дымящий «хорошим уэллским углем». «Чиода» буквально расстреливала «Корейца» с его слабыми двумя пушками, и вскоре два русских корабля в огне начали возвращаться в гавань Чемульпо. Корреспондент лондонской «Таймс»: «Это была самоубийственная дуэль». Сразу же обнаружились недостатки русской корабельной артиллерии; большинство русских снарядов, начиненных якобы качественным взрывчатым веществом, так и не взорвались. Японцы использовали взрывчатку «Шимозе», изобретенную японским артиллерийским офицером в 1885 г. Ее качества позволяют говорить о ней как о лучшей для своего времени, она вызывала пожары на палубах.

    Оба русских корабля, обезображенные огнем японской судовой артиллерии, возвратились на место прежней стоянки. Иностранные суда (кроме американцев) согласились взять на борт русских моряков. Капитаны «Варяга» и «Корейца» приняли решение потопить свои корабли. Первым загорелся транспорт «Сунгари», он горел весь следующий день. На виду у всего населения Чемульпо раздался страшный взрыв, лопнули окна домов — это «Кореец» пошел ко дну. Красавец «Варяг» пошел на дно медленно. Взрывы образовали огромные пробоины в его бортах. Практически все палубные офицеры и матросы погибли в бою, почти все артиллерийские расчеты уже покинули этот мир. Кровь обагрила палубу. Команда открыла кингстоны и одну за другой взорвала торпеды. Корабль в конечном счете пошел в бездну. Сорок один человек скрылся под водой вместе с кораблем под звуки национального гимна России — иностранные корабли «приютили» русские оркестры. Экипажи — все кто остался — сняли головные уборы. Адирал Юрийю поднял на мачте своего флагмана: «Банзай Его Императорскому Величеству». Японские экипажи обратились к востоку и поклонились.

    Прошло много лет, но и сейчас нехорошо касаться некоторых чувствительных тем. «Варяг» сделал 1105 выстрелов в основном из шестидюймовых орудий. Доклады русской стороны говорят о причиненном японской стороне ущербе. Японцы утверждают, что огонь «Варяга» не нанес им ущерба. В реальности они потеряли в самом начале торпедный катер. Но адмирал Того пишет японскому принцу крови: «Ни одного попадания». Нейтральные источники говорят, что «Асама» понесла такой ущерб, что должна была возвратиться в Японию для капитального ремонта.

    Японцы сумели обрезать кабель, соединяющий Порт-Артур с Кореей утром 7 февраля 1904 г., и в русской военно-морской крепости никто не знал о происходящем в Чемульпо во второй половине дня 8 февраля. Адмирал Оскар Викторович Старк, командующий крепостью Порт-Артур, долгие годы хранил написанный привычным зеленым карандашом приказ наместника Дальнего Востока адмирала Алексеева, запрещающий ставить флот в защитную позицию. Алексеев несколько раз отказывал ему в мерах по укреплению флота — «чтобы не провоцировать японцев». Поэтому термины «измена» и «преступная халатность» должны быть адресованы главному царскому сановнику в крае.

    Накануне японского нападения Мидзуно Кокичи, консул Японии в Чифу, посетил Порт-Артур со своим слугой и отбыл вместе с японцами, проживавшими в городе. Грозный знак. Адмирал Старк объявил о вечере, на который были приглашены высшие чины крепости и флота. Старк был проницательным морским офицером, он полагал, что войны с японцами не избежать. На главной улице — Пушкинской играл оркестр и работал популярный цирк Баратовского. Дружественность царила в воздухе — отбытие японцев сближало перед лицом теперь уже неминуемого.

    В 7 часов вечера 8 февраля 1904 г. адмирал Того отдал приказ своим торпедным катерам и миноносцам выйти на бовые позиции против российского флота. 1-я, 2-я и 3-я флотилия вышли к Порт-Артуру. 4-я и 5-я флотилии — к городу Дальний. Торпедные катера шли по спокойному морю с хорошей скоростью 20 узлов. Температура — 10 градусов минус по Цельсию. Без десяти одиннадцать вечера японцы буквально наткнулись на миноносцы «Расторопный» и «Бесстрашный». Русские, подчиняясь приказу не стрелять, отправились в порт доложить о неожиданной встрече — у них не было своего радио. В полночь с крейсера «Паллада» увидели атакующих японцев, но приняли их за возвращающиеся русские корабли.

    Без десяти минут полночь капитан Асаи Шойеро с борта «Ширагумо» приказал атаковать. Японцы молча вошли в собственно гавань Порт-Артура. Миноносцы увеличили свою скорость до 30 узлов и в 2 часа ночи произвели торпедную атаку. Каждый японский корабль выпускал две торпеды, после чего поворачивал назад, на юг. Этой атакой русские были захвачены врасплох. Крейсер «Паллада» получил особые повреждения — огромная пробоина, на крейсере начался пожар. Японские торпеды пошли на красу и гордость русского флота — самый лучший русский корабль «Цесаревич» и нанесли ему тяжелый урон. Степень неожиданности была такова, что команды кораблей не могли понять, что происходит. Ждали приказов, а их не было.

    Когда флагман «Петропавловск» сделал запрос «Что происходит?», японцы уже возвращались после атаки из бухты и шли к острову Эллиота. Действуя в зимней темноте, японцы не знали результатов своих действий. Они были серьезными. Неожиданный удар японского флота практически вывел из действия три крупных российских корабля, два из них — первоклассных эскадренных броненосца. Главное для японской стороны в той ситуации было то, что Того добился нейтрализации на некоторое время всего Тихоокеанского русского флота (среди морских офицеров в сложившейся ситуации никто в текущий момент не мог себе помыслить об активном противодействии высадке на континенте японских войск. Того решил свою задачу: он позволил японской армии начать высадку на континенте.

    Адмирал Старк доложил наместнику на Дальнем Востоке адмиралу Алексееву о происшедшем в Порт-Артуре. Характерна его первая реакция — он отказался верить в то, что японцы осмелились напасть на русский флот в Порт-Артуре: «Это невероятно!» В последовавшем затем приказе наместник Алексеев фактически утешал и окружающих и себя. «Все должны сохранять спокойствие для того, чтобы выполнять свой долг самым эффективным возможным образом, веря в Божью помощь. Каждый должен делать свою работу, помня, что ни молитвы Господу, ни служба Царю не напрасны». Оба адмирала, Старк и Алексеев, ожидали возвращения японцев и засели за карты Порт-Артура. Под звуки боевой тревоги моряки возвратились на свои корабли, которые встали под защиту артиллерии крепости-порта.

    В тот вечер император Николай посещал Мариинский театр. У него были дурные предчувствия, как и объективные основания для них. Тремя днями ранее японское посольство покинуло Петербург, сжигая при этом свои архивы. В Петербурге обсуждали слова, сказанные русским монархом, они так хорошо отражали русскую ментальность: «Война — так и быть, мир — пусть будет так, но нынешнее состояние неизвестности действительно мучительно». После представления он проводил свою мать, царицу Марию Федоровну в Аничков дворец, и они поздно пили чай. Царица, которую в русском обществе любили, снова предупредила сына от авантюр на Дальнем Востоке. Вскоре самодержец отбыл по пустынному в это время Невскому проспекту в Зимний дворец. Здесь ему и вручили телеграмму о нападении японского флота на русские корабли в Порт-Артуре.

    Царь Николай был потрясен фактом нападения без объявления войны. При этом получило распространение мнение, что император пережил своего рода облегчение. С двусмысленностью покончено. Японцы атаковали без предупреждения, кто может это одобрить? Царь сказал только одну фразу: «Да поможет нам Бог!» Перед отбытием ко сну он разослал копии телеграммы наместника Алексеева в военное министерство и в министерство иностранных дел с наказом «вручить немедленно».

    Граф Ламздорф спал, но военный министр Куропаткин нервно блуждал по коридорам министерства. Сведения из неофициальных каналов уже сообщали, что в Порт-Артуре произошли важные события. В половине четвертого после полудня наступившего дня все вся семья Романовых собралась в Золотом зале Зимнего дворца для торжественного молебна в дворцовой часовне. То была особая служба, и прекрасные голоса пели молитву о даровании победы. А шеф военно-морского флота, великий князь Алексей зачитал последние сообщения с Дальнего Востока. Творение Петра, город на Неве захлестнули патриотические демонстрации. Даже обычно бунтующие студенты пели «Боже, царя храни». Венценосная пара благодарно махала им из окон Зимнего дворца.

    Война

    После ночной атаки Порт-Артур гудел. Корреспондент столичных газет Е.К. Ножин красноречиво описывает первоначальный хаос, охвативший крепость в момент шока. «Дезорганизация военного гарнизона крепости исключительна; офицеры спешат туда и обратно, отдаются противоречивые и невозможные приказы, вскоре их отменяют. Сквозь все это смешение прорываются телефонные звонки. Вид всего этого не вызывает уверенности. Словно все ожидали некого фатального и неожиданного удара, но не знали, как от него уберечься».

    К рассвету весь город вышел на улицы. На берег поступили первые раненные, их повезли в военно-морской госпиталь. Большая толпа собралась у ресторана «Саратов». Два офицера, по каким-то причинам не сумевшие присоединиться к своим экипажам в ночном бою, подверглись всеобщему осуждению. Наконец начали продавать местную газету «Новый край», ее быстро раскупили, но журналисты ничего нового добавить к уже известному не могли.

    В половине одиннадцатого утра члены местного управления и штат наместника в полной парадной униформе оседлали лошадей и устроили своего рода парад, одной из целей которого было вселить спокойствие в волнующееся население. Ту же цель преследовал и приказ коменданта крепости генерала Стесселя «прекратить распространение слухов». Однако эти действия местных чиновников не имели особого эффекта. Город несомненно испытывал некое потрясение и даже смятение; никто не понимал, почему моряки, ощущая суровость обстановки, столь очевидным образом не сумели защитить себя и проиграли ночную битву.

    Серьезным фактом вмешательства неожиданно посуровевшей фортуны стало то, что три судна русской эскадры оказались после ночного боя недееспособными. Как уже говорилось выше, два эскадренных броненосца, краса и гордость русского флота — «Ретвизан» и «Цесаревич» оказались серьезно поврежденными. Все же они были на плаву достаточно долго, чтобы своим ходом через узкий канал достичь сухих доков. Но крейсер «Паллада» оказался менее «счастливым» и сел на грунт неподалеку от маяка на западной стороне у входа в гавань. Адмирал Старк старался возвратить в эскадру «Варяг», не зная о его печальной судьбе. Следовало продумать меры на случай возвращения японской эскадры. Они вернутся, это было очевидно. Русская эскадра стояла напряженно у внешнего входа в гавань Порт-Артура.

    В этот час адмирал Того послал контр-адмирала Дева Сигето с четырьмя крейсерами разведать, как чувствует себя Порт-Артур после ночной японской атаки. Осторожно приближаясь к порту, Дева насчитал 12 русских кораблей «беспорядочно стоящих друг подле друга». Теперь, согласно приказу Алексеева, их прикрывали пушки фортов. Деве не стоило большого труда определить, что как минимум два крупных российских корабля серьезно повреждены. Ни один российский корабль не попытался произвести выстрел в сторону крейсеров адмирала Девы, и тот немедленно сообщил Того, что, по его мнению, русский флот кажется находящимся во власти депрессии. «Я считал бы исключительно благоприятным для первого и второго дивизионов быстро подойти и обстрелять противника за пределами порта».

    Японский адмирал рекомендовал продолжить ночную работу в благоприятной психологически обстановке — пока русские кажутся ошеломленными, дезорганизованными и неподготовленными. Опасны ли пушки фортов? Несомненно, но Того решил рискнуть. Он отдал приказ флоту: «Мы собираемся атаковать основные силы противника. Всем на ужин». Того допивал последний бокал шампанского, когда ему доложили: «Видны суда противника». Было без четверти полдень 9 февраля 1904 г. Того не спеша поднял последний тост за императора и за флот. На мачте флагмана японского флота броненосца «Микаса» взвился сигнал: «Наступающий день либо даст нам победу, либо бросит в пучину поражения. Пусть каждый приложит все силы». (То была вариация на знаменитый приказ Нельсона при Трафальгаре). Официальный японский доклад о происходящем звучит как поэма: «Небо в этот день было совершенно чистым; легкий туман окутал лишь линию побережья; море было чистым и спокойным; легкий бриз мягко тянул с юга».

    Первая морская битва

    Адмирал Старк после совещания с наместником Алексеевым прибыл на свой флагманский корабль как раз вовремя. В 12.15 первый залп японцев обрушился на русские торпедные катера, расположившиеся при входе в бухту Порт-Артура. Того приказал стрелять из самых мощных — 12-дюймовых орудий. Второй залп — в сторону Нового города, третий — в здание Русско-Китайского банка (одним из вкладчиков которого был сам царь, по поводу чего один из русских наблюдателей сказал, что «у японских снарядов наверное есть глаза»). В православной церкви, несмотря ни на что, происходила брачная церемония. Молодой офицер женился на местной девушке. Но продолжение бомбардировки основным калибром японского флота вывело из флегматичного состояния даже скептически настроенных американских корреспондентов. Многие жители начали прятаться за окрестные холмы.

    Японцы подходили ко входу в гавань Порт-Артура тремя группами. Первую возглавлял флагман флота «Микаса» и пять других эскадренных броненосцев — «Асахи», «Фудзи», «Яшима, «Сикисима», Хатсусе». Во второй группе было пять тяжелых крейсеров, в третьей — четыре крейсера. Как только русские корабли оказывались в пределах артиллерийской стрельбы, японцы начинали бить из своих орудий, сначала эскадренные броненосцы, а потом крейсера. Русские корабли, хотя и находились под прикрытием артиллерии фортов, маневрировали, чтобы не представлять из себя живой мишени. Русские капитаны достаточно хорошо знали, что «Микаса» может поражать своими 12-дюймовыми орудиями цель на расстоянии более 8 тыс. метров.

    Ответным огнем прибрежных батарей и кораблей флота был поврежден верхний мостик «Микасы». Очевидны были попадания в броненосцы «Фудзи» и «Хатсусе». Среди русских кораблей только крейсер «Новик» бросился в маневренную борьбу и рискнул пойти на перехват японцев. Запущенные с него торпеды вполне очевидно поразили один из японских кораблей. (Доблестный «Новик» был построен в Германии, и, получив его, команда на свои деньги приобрела музыкальные инструменты и даже наняла дирижера, который во время боя откладывал дирижерскую палочку и старательно заряжал орудие).

    Здесь же, на глазах у всех, появился символ, который в ХХ веке России придется преодолевать такой кровью. Пушки фортов имели очень ограниченный радиус действия, а количество снарядов было очень ограниченным. Некоторые артиллеристы продолжали палить пустыми патронами, другие замолкали на виду у всех. Как могла Россия претендовать на преобладание в регионе, если она не вооружила единственную свою крепость в данном регионе?

    Своего рода приговор бездумной расхлябанности страны, претендовавшей на многое был отчет служившего в русском флоте капитана А.П. Стеера: «Весь японский флот проплыл мимо нас в хорошо сохраняемом линейном строе. Крейсера шли сзади за эскадренными броненосцами, этот строй поворачивал как только японские корабли попадали в зону русского обстрела со стороны берега и орудий флота. Любой морской офицер, имеющий минимальное представление о войне, или просто не лишенный энергии, не поколебался бы напасть на «хвост» этой колонны, с тем, чтобы отрезать его от основных кораблей, которые были бы в этом случае обязаны возвратиться под огонь русских батарей. Все ожидали именно такого маневра, когда взвился сигнал: «Миноносцам атаковать противника». Это была чистая глупость, учитывая, что для маленькой флотилии миноносцев было невозможно осуществить подход, не рискуя нарваться на торпеду — ведь стоял ясный день. Этот приказ был отменен после нескольких секунд колебаний — даже еще до того, как эсминцы сумели приготовиться к бою, но все происходящее служило убедительным доказательством того, что наши руководители в этот день потеряли способность хладнокровно мыслить».

    Бой продолжался в полдень примерно час, прежде чем адмирал Того отдал приказ свои кораблям отходить от Порт-Артура. Русские корабли продолжали кружить по гавани. Японцы же искали оптимальную стратегию. Адмирал Камимура предложил Того повторить атаку в тот же день, но Того уже ощутил, что эта война являет собой хождение в шаге от поражения, и он не решился на повторение маневра: фактор неожиданности был уже утрачен. Того приказал своим кораблям встретиться в бухте Асан, к югу от Чемульпо.

    В обоих атаках (ночной и дневной) японцы потеряли 132 человека, русские — 150. Среди русских кораблей, помимо уже упомянутых, были повреждены «Новик», «Аскольд», «Диана» и «Баян». О своем флоте Того доложил, что «боевая мощь эскадры абсолютно не затронута». Это не соответствует истине: даже основные японские броненосцы — «Микаса», «Сикисима», «Фудзи», «Ивате» и Хатсусе» получили повреждения. Боевые орудия фортов Порт-Артура показали свою эффективность. Но у японцев в распоряжении были прекрасные доки, а в Порт-Артуре оставался лишь один сухой док (и строился второй). Японцы скорее могли исправить повреждения. Но, заметим, что число их первоклассных кораблей было ограниченным.

    Порт-Артур считал раны. Двадцать 12-дюймовых японских снарядов упали на город. Поврежден был Русско-Китайский банк и железнодорожный вокзал. В порту забирали отбывающих иностранцев норвежский пароход «Кумар» и британский «Колумбия». Но в Порт-Артуре все же доиграли свадьбу, и вечером жених-муж отправился на реку Ялу, к месту своей службы. Бесстрашный крейсер «Новик» возвратился из своего героического рейда, восхитившего даже японцев, с пробоиной на ватерлинии, но сопровождаемый звуками национального гимна, исполняемого доблестной командой. С гимном возвратился в гавань и самый большой русский кораблю — эскадренный броненосец «Цесаревич». Даже хладнокровные английские корреспонденты были безмерно тронуты этими проявлениями человеческого мужества.

    Но трогало и другое. Как писал один из западных журналистов, «если бы, одновременно с атакой на флот, японцы высадили 10 тыс. своих солдат на полуострове — нет сомнения, что они взяли бы город за счет одной лишь внезапности. Были критики поведения адмирала Того и в японских рядах. Капитан японского эсминца пишет: «Ни один русский корабль не оказал серьезного сопротивления. Их можно было ошеломить неожиданностью, использовать их неготовность к борьбе, неспособность маневрировать. Естественно, мы не смогли бы взять Порт-Артур, поскольку у нас не было людей для десанта, а использовать экипажи кораблей мы не могли. Но возможным было уничтожение эскадренных броненосцев и крейсеров, которые встретились на нашем пути. Вот это была бы славная победа!… Есть надежда, что пассивность адмирала этой ночью не повторится. Вся военно-морская история доказывает — и этому учат нас и англичане — что только атака, осуществленная с энергией и решимостью, может принести успех. Я не думаю, что Нельсон был бы перед Порт-Артуром столь же пассивен, каким оказался Того».

    Во всем этом складывается впечатление, что Того был готов в ночной и дневной атаках пожертвовать своими эсминцами, но не своими эскадренными броненосцами. Для этого он должен был точно знать перспективу развития морской мощи России на Дальнем Востоке. Хладнокровные англичане оценили действия Того не как битву, а как разведку боем. Трудно все же удержаться от замечания, что ранним утром 9 февраля 1904 г. адмирал Того потерял самые ценные часы — внезапность постепенно стала терять свою значимость, и русские отошли от первого шока, постепенно восстанавливая свою боевую силу. Англичане также пишут по свежим следам, что «японцы не представляли себе степень неготовности русских». Русские корабли стояли скученно. Экипажи в ряде случаев были неполными — эшелон с балтийским подкреплением прибыл через день после атаки. Уже в пути балтийские моряки слышали вопросы: как можно держать в Порт-Артуре эскадру и ни одного дока в порту? Старый капитан сказал, что «грустно умирать, не имея цели».

    И все же заметим, что, в общем и целом у японцев не было триумфальных настроений. Адмирал Того был в значительной мере разочарован результатами неожиданного нападения. Торпедная атака не дала ожидаемых результатов. Но внешний мир довольно неожиданно увидел, что японский флот — один из лучших в мире и может сражаться с любым европейским.

    Япония после удара

    Через два дня после нападения на Порт-Артур — 10 февраля 1904 г. Япония официально объявила войну Российской империи. 500 слов императорского послания призывали армию и флот «сокрушить противника». Император поздравил адмирала Того с успешными боевыми действиями на море. На улицах больших городов превозносили адмирала Юрию за битву в Чемульпо. «Банзай Ниппон!» звучало повсеместно.

    Для японцев было существенным заручиться симпатией внешнего мира. Задачей японских руководителей стало нарисовать картину доблестного маленького Давида, рискнувшего восстать против злого гиганта Голиафа; галантная малая нация бросается на страшный риск ради своего выживания. В психологической войне японцы преуспели в очень значительной степени. Но пропаганда в данном случае не меняет факта обыкновенной героизации агрессии. И американцы, которые более других развивали тему «Давида и Голиафа», еще получат возможность на себе испытать неожиданность атаки в Пирл-Харборе. Япония — как и в случае войны с Китаем — пренебрегла всеми нормами международного права, она бросилась на слабый фланг России коварно и жестоко.

    Японскому народу подавалась версия, в которой реальная картина упрощалась до искажения. Безжалостная огромная Россия якобы готова была захватить весь Японский архипелаг. А галантная Япония — маленькая страна — якобы сражается за свою жизнь. Японцев убеждали, что они сражаются за святое дело. На самом же деле они сражались за Корею и Китай, за превращение этих своих азиатских соседей в японские колонии. Оттого-то так и относятся к японцам сегодня все их азиатские соседи. ХХ век дал им более правильную перспективу, чем официальная пропаганда 1904 года. Сказки о героическом Давиде не разделяют ни корейцы, ни китайцы, ни другие азиатские соседи и жертвы страны «восходящего солнца».

    Как и в случае с Пирл-Харбором 37 годами позже, у японцев в феврале 1904 гола не было душевных конвульсий относительно совершенного ими неспровоцированного нападения. Хуже того. Японская пропаганда широко тиражировала выдумку относительно того, что канонерская лодка «Кореец» якобы первой начала стрелять в сторону японцев — весьма убогая фантазия, учитывая силы, встречавшие «Корейца» у входа в Чемульпо. Японская сторона продолжала иображать из себя оскорбленную невинность даже тогда, когда японские боевые отряды шагали к Сеулу и заставили в конечном счете корейского короля согласиться на высадку новых японских сухопутных войск. Высадка в Чемульпо была абсолютно незаконной, только 25 февраля 1904 г. корейская сторона, находясь под невиданным давлением японцев, подписала договор, согласно которому японские вооруженные силы получили право высаживаться на Корейском полуострове и использовать его как плацдарм для продвижения в китайскую провинцию Маньчжурию.

    Коварство есть коварство. Однако не все в мире хотели это видеть в верном свете. Восторг слышен в британской прессе (которой в следующем поколении придется осмысливать захват наступающими японцами Гонконга и Сингапура). Лондонская «Таймс» зимой начавшегося 1904 г. никоим образом не осуждала японский демарш: «Наш союзник привел в действие свои военно-морские силы с такой быстротой и мужеством, что вызвал восхищение всего мира». Военный корреспондент «Таймс» поздравил японцев, восхитился их смелыми действиями, «которым сама судьба предназначила выдающееся место среди анналов военно-морской истории». Согласно удивительной версии английского журналиста, «русская эскадра сама вызвала удар японцев, поскольку стояла на внешнем периметре гавани на пути японского флота. Это приглашение было принято быстро и пунктуально, которые делают честь военно-морскому флоту нашего галантного союзника, и одним махом ставит японцев в один ряд с лучшими флотами современности». Черчиллю нужно было прочитать это в день падения (в 1942 г.) величайшей военно-морской базы мира — британского Сингапура, павшего именно «быстро и пунктуально».

    А пока известные японофилы (такие как Альфред Стид) в Лондоне искусно защищали японское дело. В самом начале войны Стид издал книгу «Япония устами японцев» — сборник статей известных японцев о самых разных отраслях японской жизни, о стране «37 лет назад сбросившей оковы феодализма и не собирающейся возвращаться обратно». Книга стала популярной и обеспечила особое внимание к Японии со стороны английского общества. Стид подал Японию как будущего мирового гиганта; война с Россией будет только одной из ступеней на этом, с его точки зрения, праведном пути.

    Нужно сказать, что сами японцы столь самоуверенными не были. Когда флот адмирала Того после конвульсивных маневров первых дней отошел к корейскому Чемульпо, первый японский адмирал немалое время агонизировал в мыслях: «Поступил ли я как Нельсон?» Англичанин Пакенхем «пролил бальзам» на уязвленное «эго» адмирала, сказав, что неизвестность обстоятельств не позволяла сделать большего. Не ожидая решительной битвы в ближайшие дни, флот Того отправился на свою основную базу в Сасебо. Его радовали два обстоятельства: во-первых, японцам удалось купить в Генуе два бронированных крейсера — «Ниссин» и Кацуга». Во- вторых, Того видел, что попадания русских морских орудий приносят значительно меньше ущерба, чем попадания использовавших оригинальную взрывчатку «шимоза» японских пушек.

    Много времени занимали неотложные дела. В сухом доке стоял гигант «Фудзи», требовался ремонт и для других кораблей Объединенного флота. Того обязан был беречь свои корабли, собственных верфей, повторяем, у Японии еще не было, и каждый потерянный корабль ослаблял ее морскую мощь безвозвратно.

    Америка

    В Америку японцы, как уже говорилось, послали Канеко Кинтаро, учившегося вместе с президентом Теодором Рузвельтом в Гарварде. Задача, которую поставил перед Кинтаро старейший государственный деятель маркиз Ито Хиробуми, звучала односложно — заручиться симпатией американцев. Канеко обозначил свои сложности: Россия оказала помощь Северу в ходе гражданской войны; русский флот тогда стоял в гаванях Нью-Йорка и Сан-Франциско, чтобы предотвратить приход враждебных Северу англичан; богатые американцы породнились с русскими аристократами; влиятельные американские бизнесмены ведут дела в России. Визиту Канеко японцы придавали такое значение, что сама японская императрица навестила его перед отбытием в США со словами: «Мы просим вас сделать все возможное для страны».

    Президент Теодор Рузвельт в эти дни много читал о Японии. Рузвельт: «Я восхищаюсь японцами и верю в них». Рузвельт считал главным призом современности безграничный по рыночным возможностям Китай. Европейские страны и Россия кружат вокруг немощной Китайской империи. Америка не без участия самого Рузвельта, получила доступ к азиатским делам, перехватив у Испании Филиппины. Рузвельт полагал, что для Америки немыслимо уйти с Филиппин по стратегическим соображениям; как можно по своей воле отдать бесценные ключи к Азии.

    Американское руководство впервые в национальной истории занималось сложным геополитическим анализом. На поверхности Петербург и Токио после обоюдного нагнетания взаимной враждебности, дошли до вооруженного конфликта. Важно, однако, видеть и происходящее под этой поверхностью. А там, за спиной России — Германия, стремящаяся «увести» русских в Азию, расстроить их «Антант кордиаль» с французами. За спиной же Японии Британия, желающая остановить Россию на Тихом океане и самой воспользоваться такими анклавами как Гонконг для более плотного вхождения в китайский рынок.

    11 февраля 1904 г. Соединенные Штаты объявили о своем нейтралитете в русско-японской войне, но посол России граф Кассини не был удовлетворен. С его (имевшей на то свои основания) точки зрения, президент Рузвельт и значительная часть американского руководства были далеко не нейтральными. Они почти открыто симпатизировала Японии, полагая, что «Япония играет в нашу игру».

    Огромная карта в Белом доме фиксировала события на российско-японских фронтах и в морских столкновениях. Рузвельт пишет а Петербург своему другу Сесилю Спринг-Райсу (секретарю британского посольства в России), что будущее, случае военных успехов Токио, предвещает превращение Японии в «грандиозную новую силу» на Дальнем Востоке. И если Корея и Китай пойдут по пути Японии в перенятии евроамериканского технологического и иного опыта, то «произойдет подлинный перенос центра тяжести в мировом масштабе, что прямо касается судьбы белой расы». Но пока Рузвельт философски спокоен. «Если к мировому влиянию придут новые нации… отношение тех, кто говорит по-английски, будет характерно благосклонным признанием прав новопришельцев, в желании не нанести им обиды; и в то же время англоязычным странам следует приготовиться к защите — физической и моральной — наших позиций в случае выявления угрозы им».

    По поводу русских Теодор Рузвельт высказался, слегка изменял цитату из Киплинга: «Медведи, которые только ходят как люди». И уже от себя: «Не существует человеческих существ, черных, желтых или белых, которые были бы в такой же степени ненадежны, неискренни и высокомерны — короче говоря, люди, на которых ни в коей мере нельзя положиться». Министр иностранных дел Ламздорф получал подобные свидетельства антипатии Белого дома в изобилии. Так Америка платила за исторически всегда верную помощь русского государства — в 1780, 1863, 1867 годах. Но история по своему «коварна». Придет время и оттесненная из Маньчжурии Америка с охотой признает дипломатически Советскую Россию в 1933 г. именно в свете опасений уступить Японии в Восточной Азии в целом, прежде всего в Китае, в частности.

    А пока прибывший в Америку Канеко нашел морально-идейный климат в ней весьма благоприятным для Японии. Он этого даже не ожидал. Все симпатизировали «молодому гиганту» столь успешно начавшему борьбу с русским медведем. Японской дипломатии оставалось только подыгрывать этим настроениям. И все же, обращаясь к деловому миру Соединенных Штатов, Канеко предупредил, что американский бизнес проиграет, если проигнорирует «важность Японии в китайских делах». Глухой намек на дорогу, которая рассорит США и Японию к 1941 году.

    Россия

    Петербург объявил состояние войны только после 8-дневной паузы. Царь получил пространную телеграмму от адмирала Алексеева. Наместник описал обстоятельства первых японских нападений. Царь читал текст возвратившись с царицей из театра. Во второй телеграмме Алексеев обещал контрмеры. «Наш флот собирается встретить их, рассчитывая на поддержку артиллерии крепости». В эту ночь Николай Второй записал в дневнике: «И все это без объявления войны. Да пребудет Господь на нашей стороне».

    Пока японцев интересовало мнение теоретика — генерала М. И. Драгомирова, чьи учебники по стратегии были переведены на основные языки мира, включая японский язык. В 74 года он был достаточно бодр и пока критически относился к ведению войны русской стороной. Драгомиров полагал, что в любой войне «полуусилия» смертельно опасны. Нельзя было полагаться лишь на Святого Николая Угодника, на ширь просторов и лояльность богобоязненного населения. Россия нуждалась в мобилизации всех своих сил, в умной стратегии, в обнаружении слабых сторон противника. В разведке и анализе, в планомерном развертывании сил.

    Царь объявил, что восстановит «Варяг» и «Кореец» за собственный счет. Патриотическая волна набирала мощь. По всей стране собирали пожертвования. Трудно не признать, что многие пожертвования были щедрыми. Сам Царь не терял самообладания. Его мягкая улыбка была несокрушимой эмблемой монархии. Но мы сейчас можем себе представить, что творилось в его душе. Он явно понял, что совершил ошибку, что ненужная война дорого обойдется его стране.

    Матросов с «Варяга» встречали как героев — от Одессы до Петербурга. Все они получили по серебряному подарку от царя и некую сумму денег. Император принял героев в Зимнем Дворце и вручил каждому Георгиевский крест. Царь казался отстраненным и спокойным. Лишь сейчас мы знаем, что он записывал в дневник ночью. Он думал, что японцы не начнут войну первыми, и что война начнется только в том случае, если он объявит ее. Теперь он боится последствий этого ужасного процесса. Значительно позднее его сестра — великая княжна Ольга Александровна поделится своими впечатлениями: царь не хотел войны, его подтолкнули к ней генералы и политики, уверенные в быстрой победе. Но С.Ю. Витте в мемуарах говорит, что, «если есть некто ответственный» за начало перепахавшей Россию войны, за ослабление веры в монархию, то это самодержец российский. Это нужно признать, как ни страшна дальнейшая судьба этого незлого человека.

    В объявлении войны Россия назвала нападение на Порт-Артур «нарушением всех обычных законов, призванных разрешать проблемы, возникающие между цивилизованными нациями. Не сделав предварительного предупреждения об обрыве отношений… означающих начало военных действий, японское правительство приказало своим торпедным катерам нанести внезапный удар по нашей эскадре, стоявшей на внешнем рейде крепости Порт-Артур. После получения доклада нашего наместника по данному вопросу, мы сразу же приказали ответить на вызов Японии силой оружия». Неделей позже наместник адмирал Алексеев обратился к населению Маньчжурии. Оно было в значительной мере воинственным. «Пусть военные чины, торговцы, дворяне и простой народ трех провинций Манчжурии трепещет и подчиняется… Я, наместник, ожидаю, что все население с симпатией отнесется к русским войскам. Если же китайские официальные лица и население станут относиться к русским силам с ненавистью, тогда российское правительство приступит к уничтожению подобных людей без малейшей жалости и не поколеблется принять любые меры для защиты своих национальных интересов».

    Адмирал Алексеев продолжал жить в дворце наместника в Порт-Артуре. Из его окон была видна гавань, в ней стояли поврежденные суда — живым напоминанием о предстоящих битвах. Ближайший круг наместника составляли комендант крепости генерал Стессель и высшие офицеры флота. Ожидалось прибытие одного из лучших русских военачальников — генерал-лейтенанта Константина Николаевича Смирнова (он должен был, покинув свою Варшаву, заменить Стесселя, который в этом случае стал бы военным губернатором Квантунского полуострова).

    Многое значило состояние дел в морских просторах. Русские корабли будут отремонтированы, но в данный момент Япония преобладала на морских просторах. Именно в это время император Мэйдзи поздравил своих флотоводцев: «Нам сообщили, что Объединенный флот полностью решил задачу высадки войск в Корее; западный берег очищен от противника; атакованы корабли противника в Порт-Артуре и часть кораблей противника уничтожена, чем укреплен наш престиж. Мы довольны в высшей степени. Офицеры и рядовые — сражайтесь с растущей энергией». Из благодарности императора видна очередность поставленных японским командованием задач: высадка войск на континенте; охрана морских коммуникаций; слежение за русским флотом и — в случае лобовой встречи — уничтожение русского флота.

    Через десять дней после первой атаки Того решил, что «следует превратить гавань Порт-Артура в озеро». Для этого нужно было набрать волонтеров для осуществления подрывных операций при выходе из бухты Порт-Артура; затопленные здесь корабли могли «запечатать» русский флот в относительно тесной внутренней гавани. Они назывались кешитаи — группа добровольцев, «готовая умереть за свою страну». Просились 2000 человек, некоторые писали просьбу о зачислении собственной кровью. Отобраны были 77 человек. Отметим, что кодекс чести самурая вовсе не призывал к «бессмысленной» смерти: «Броситься в центр битвы и погибнуть — достаточно просто. Подлинное мужество заключается в том, чтобы жить, когда можно жить и умереть только тогда, когда в этом есть смысл».

    Капитан Ясиро беседовал с добровольцами: у них один шанс из тысячи вернуться живыми. «Если вы потеряете обе руки, действуйте ногами; если вы потеряете ноги — действуйте головой и выполните данный вам приказ». Сопровождаемые миноносцами и торпедными кораблями, пять старых кораблей приблизились к гавани Порт-Артура. Ночь на 24 февраля 1904 г. была холодной, тихой и спокойной, отряд кораблей (пять судов, предназначенных для затопления) шел очень тихо. Два крейсера убедились, что на рейде все спокойно и японские самоубийцы выступили в свой последний поход. Совершенно неожиданно вспыхнул русский прожектор и выхватил в море приближающихся японцев. Первым отрыл огонь броненосец «Ретвизан». Японские суда замедлили свой ход, свет прожекторов слепил их обреченным командам глаза. Два судна были потоплены береговой артиллерией, на третьем сам капитан открыл кингстоны. Команды японских добровольцев в конечном счете были взяты на борт японского миноносца. Остались лишь два японских корабля-«самоубийцы». «Хококу Мару» («Патриотизм») шла прямо на русский линейный корабль, когда огонь с «Ретвизана» воспламенил его. Последний японский корабль, казалось, прорвался в гавань — и в этот момент напоролся на русскую мину.

    Японский офицер сопровождения выразился кратко: «Я в такой ярости, словно стал христианином». Утром следующего дня и русские поняли, что сражение не имело большого значения. Вездесущий «Новик» нашел в море останки четырех подбитых кораблей. Когда была сделана попытка поднять находящихся в воде японцев, те попытались покончить жизнь самоубийством. И все же первых пленных этой войны взяли в Порт-Артуре русские войска. С этих дней репутация отчаянных и безграничных в своей жертвенной отваге бойцов начинает сменять прежние сказки о японцах как о вялых азиатах.

    Долгая дорога впереди

    Первые же недели войны убедили Петербург, что «маленькой и победоносной» войны не будет. Что будет схватка — тяжелая, упорная, кровавая. О новой серьезности близ царских палат говорят назначения, сделанные в феврале 1904 г. Военный министр Куропаткин теперь обязан был вспомнить свою скобелевскую молодость. Его назначили непосредственно руководить боевыми действиями как главнокомандующего русскими войсками в Маньчжурии. Он отбыл из столицы 12 марта, а прибыл в Харбин 28 марта 1904 г. Смена руководства произошла и на флоте. 8 марта в Порт-Артур прибыл популярный на флоте вице-адмирал Макаров (он сменил адмирала Старка). Что бы ни было потом, но на данном этапе новые назначения определенно вселили более твердую уверенность в души и сердца российских воинов. На Дальний Восток прибыли два лучших офицера, которых имела Россия в начале ХХ века.

    Во Владивостоке под командованием контр-адмирала Эссена находилась группа крейсеров — «Россия», «Рюрик», «Громобой» и «Богатырь». Японская эскадра под командованием контр-адмирала Камимуры стояла неподалеку от Цусимского пролива (между Кореей и Японией). Алексеев отдал русским крейсерам приказ не удаляться от порта далее, чем на день хода. Канонерская лодка «Манжур» стояла в шанхайском порту, беспокойно глядя на крейсер «Акицусима», ожидающий его на рейде. В конечном счете «Манжур» не постигла участь «Корейца», он был разоружен местными властями, а команда была репатриирована.

    После событий 8–9 февраля 1904 г. наступило время готовить Порт-Артур к долгой войне. Началось укрепление фортов и продолжилось укрепление внутренней стены, опоясывающей Старый Город. Особые группы убирали следы бомбардировок. В порту специалисты-ремонтники взялись за восстановление кораблей. Больших усилий стоило снять броненосец «Ретвизан» с мели при выходе из бухты. В атмосфере ощущалось некое необычное волнение. Гавань бороздили буксиры и катера, звучали сирены, подъемные краны помогали загружать огромные корабли. Почти непрерывно на этой войне звучали оркестры, разносились команды и приказы. Звук падающего молота и нежная мелодия вальса делали окружающий мир почти нереальным.

    Зима в Манчжурии ощутима почти в сибирской степени. Дороги замерзли, воздух чист и холоден, снега немного. Высшей точкой была Золотая сопка, скалистый берег резко обрывался к морю. В сухом доке стоял отважный крейсер «Новик», а за серыми крышами рабочих цехов видны были мачты «Ретвизана» — напротив форта «Тигриный хвост». Форт блестел орудиями, прожекторами, внушительными смотрелись его бетонные стены.

    В целом Порт-Артур, как военное сооружение, представлял собой совокупность нескольких прибрежных фортов, значительная часть которых была оснащена мощными орудиями. Но обороняемый внешний полукруг с востока на запад протянулся на тридцать километров, которые прикрывались лишь небольшими орудиями и пулеметами. Шесть постоянных фортификационных пунктов к северу от города не были завершены. Удачей российской стороны было то, что здесь оставались явственно ощутимыми старые китайские укрепления — прямо над городом, и их можно было использовать как линию временной обороны. Примечательной чертой восточных укреплений была сделанная еще китайцами стена, и обороняющаяся русская сторона могла укрепить ее. Город был неплохо связан с основными фортами, эти дороги, эти коммуникации были его сильной стороной.

    Начало войны своеобразно сказалось на Порт-Артуре. Резко выросли цены на продовольствие. Из развороченного японским снарядом Русско-Китайского банка исчезли клерки. Водители дрожек запрашивали невообразимые цены за проезд. Многие жители, шли пешком по протоптанным снежным дорожкам. Нервным узлом города был железнодорожный вокзал. Поезда шли на Харбин и Дальний — и далее в огромную Россию. Китайцам запретили пользоваться железнодорожной станцией, и они ждали корабли на пирсе.

    Первая бомбардировка города стоила ему двадцати убитых. На жизни Порт-Артура более всего сказалось то обстоятельство, что город вскоре покинули китайцы — прежняя основная рабочая сила. Все это резко осложнило в нем жизнь. Прежняя веселость исчезла, вечером огни уже не загорались на его улицах. Генерал Стессель приказал исполнять на бульварах музыку на протяжении двух часов после обеда, но это уже трудно было сравнить с прежним весельем ресторанов и питейных заведений. В прежнем цирке устроили госпиталь «Красного креста».

    * * *

    Японская сторона, столкнувшись с реальностью, тоже испытала шок. День за днем она обнаруживала недостаточную подготовленность к затяжному крупномасштабному конфликту. Рассматривая карту Порт-Артура в масштабе 1:20000, японцы убедились, что планировать боевые операции на такой карте просто невозможно. Наиболее ценную информацию японцы получили от генерал-лейтенанта Нагаока Гаиси, приготовившегося заменить в качестве заместителя начальника генерального штаба генерала Кодаму. В 1902 г. Нагаока проезжал через Порт-Артур на пути из Европы в Японию. Он остановился в офисе фирмы «Мицуи». Он пытался «прогуляться по крепости», но его остановили. Но он узнал некоторые настораживающие цифры: 200 000 баррелей цемента влиты в укрепления крепости. «Если они льют столько бетона, то крепость должна быть неприступной. Если даже крепость не неприступна, то соседние холмы — сама местность делает фронтальную атаку неосуществимой. Войска нужно сместить западнее для нанесения неожиданного удара». Майор разведки Морита из Чифу обнаружил, что верхушки окружающих гор сознательно срыты. Он, как и Нагаока, считал необходимым создать Третью армию, чьей главной задачей был бы штурм Порт-Артура.

    Но такие стратеги, как Кодама, считали, что эту ударную точку — опорный пункт русских можно проигнорировать. Что следует окружить Порт-Артур кольцом и заставить горо-крепость медленно умирать. А многие японские генералы считали Порт-Артур вообще лжепроблемой. Крепость, мол, сдастся после первого штурма. В конечном счете оказалось, что и императорская японская штаб-квартира оказалась неподготовленной к решению проблемы Порт-Артура: не было реалистических планов (и даже карт).

    Но некоторая подготовка велась. В Германии были проинспектированы крупповские осадные орудия, и некоторые закуплены. На каждое такое орудие (пятнадцатидюймовые гаубицы) было подготовлено 800 снарядов. Повторяем, предстояла война, к которой и японская сторона, как оказалось, тоже не была по настоящему готова. Японцы использовали осадные орудия в качестве полевых во время войны с Китаем и были собой довольны. Но время поставило перед ними новые, более сложные задачи. Пятый отдел имперского штаба начал создавать учебник, рассматривающий способы штурма крепостей. Этот учебник японцам понадобился не сразу. Пока еще все глаза были обращены к главной русской базе — Ляояну. Здесь нужно было окружить русских — так учила самая передовая — германская военная наука.

    Пока японские дивизии были заняты высадкой на побережье активностью отличались боевые действия на море. Возвращавшиеся в Порт-Артур миноносцы «Бесстрашный» и «Внушительный» (они были посланы разведать, где находится японский флот) оказались перехваченными крейсерами адмирала Девы. Русские пушки имели радиус действия в 10 км. Отходя, они начали отстреливаться. «Бесстрашный» бесстрашно прорвался к родной гавани, а «Внушительный» предпочел спрятаться в одной из малых бухт. Японцы почти его потеряли, но когда заработала его артиллерия, японская эскадра вернулась. То была внушительная и беспомощная цель. Противостоять всему флоту «Внушительный» не мог, японцы назвали его расстрел «учебной стрельбой».

    Макаров

    У русских ощущался кризис в руководстве. Адмирал Старк в значительной мере дискредитировал себя поражениями на ранней стадии ведения морских операций. Ощущалось отсутствие стратегического замысла, недостаток тактической изощренности. Пагубно сказывалась разобщенность флота. Часть его стояла на приколе далеко во Владивостоке, вторая — жалась к берегу под прикрытием пушек Порт-Артура. А тем временем адмирал Того овладел стратегическим пространством и гарантировал высадку японских войск в Корее. На море нужно было что-то менять. Требовалась фигура, которая вызывала бы доверие моряков и знаменовала бы перехват инициативы. Таковым большинству представлялся вице-адмирал Макаров, командовавший военно-морской базой Кронштадт. В известном смысле он олицетворял лучшее в русском флоте. Адмирал Макаров был самой харизматической личностью на русском флоте.

    17 февраля 1904 г., в холодный и ветреный день император Николай принял его и благословил на ратные подвиги. Макаров отбыл по железной дороге в тот же день. Организаторские способности этого незаурядного человека отмечены в личном дневнике императора: «Слава Богу, дела стали налаживаться быстрее, чем предполагалось». Прибытие Макарова знаменует новый этап русско-японской войны. Даже матросы знали, что «Бородатый» не потерпит безынициативности. С большим, чем прежде смыслом и огоньком заработали экипажи, старавшиеся как можно быстрее отремонтировать поврежденные суда. Некоторые специалисты работали по 24 часа, восстанавливали корабли, трудясь до изнеможения. Подгоняло чувство унижения, испытанное 8 и 9 февраля, сообщения о безнаказанной высадке японцев в Чемульпо, об их быстром продвижении в Корее. В эти дни с немалым одобрением был воспринят приказ Стесселя: «Крепость должна сражаться до последнего, отступать некуда».

    Дальневосточный театр военных действий не был незнакомым для Макарова. Уже в марте 1900 г. он предоставил секретную записку «Мнение об организации обороны Порт-Артура». В ней провидчески говорилось: «Япония прежде всего займет Корею, а нашему флоту, оперирующему вдали от баз, будет невозможно помешать высадке японцев в каком угодно месте. Заняв Корею, японцы двинутся к Квантунскому полуострову и сосредоточат там более сил, чем у нас. Это будет война за обладание Порт-Артуром. Падение Порт-Артура будет страшным ударом для нашего положения на Дальнем Востоке». Макаров, в отличие от многих, был очень высокого мнения о японцах. «В Японии уже пять столетий нет ни одного неграмотного. О таком народе нельзя сказать, что он не просвещен. Из поколения в поколение японцы…. привыкли учиться, вот почему они так быстро научились всему европейскому в такой короткий срок».

    Макаров прибыл 7 марта 1904 г. Усталый и опустошенный, адмирал Старк еще продолжал поднимать свой флаг над «Петропавловском», но Макаров уже обозначил свое пребывание на новом флагмане — крейсере «Аскольд» своим вымпелом главнокомандующего. Когда его адмиральский флаг взвился в воздух, моряки в бухте Порт-Артура перекрестились: «Батюшка взялся за дело». Уже в день прибытия Макарова незадачливо севший на мель броненосец «Ретвизан» был снят с нее и приведен в гавань. Хватит глупостей, нужно работать — новый дух витал в воздухе наступающей весны. Как и противостоящие ему японцы, адмирал Макаров был фаталистом в лучшем русском смысле этого понятия. Его слова: «Судьба владеет нами, и, если она призывает, нужно следовать ее зову. Все, что требуется — это следовать своему долгу. Не торопись. Нет ничего особенного в смерти, но глупо погибнуть бессмысленно».

    Командовать при помощи коротких записок, написанных зеленым карандашом на клочках бумаги, он не мог. О Макарове служивший под его началом офицер писал: «Часто у нас не было времени даже для еды или сна; и все же это была превосходная жизнь. Что особенно характерно для Макарова, так это ненависть к рутине, ненависть к старой системе перекладывания ответственности на других, к попыткам избежать независимости в действиях». Его кредо было — не смешивать войну с политикой. Это явно смотрелось как нечто противоположное поведению наместника Алексеева, большого властолюбца, склонного к политической интриге. Макаров был категорически против пресечения инициативы подчиненных офицеров. Отсутствие инициативы уже показало свои негативные стороны под Порт-Артуром, где в доках стояли искореженные русские корабли, капитаны которых слишком повиновались глупому приказу и не выставили дозора даже тогда, когда последний японец покинул город.

    Неудачным обстоятельством было наличие в Порт-Артуре только двух сухих доков, причем строительство обоих еще не было завершено. Казна пока не выделяла нужных денег; в Петербурге указывали, что «корабли на Дальнем Востоке практически новые» и доки им нужны не в первую очередь. Из столицы прибыли остро необходимые специалисты. Их усилиями броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич» снова вошли в воду. Макаров командовал флотом всего три дня, когда последовал его приказ: две флотилии эсминцев выходят в море в поисках японского флота. Для противника это было сюрпризом. Японцы явно не ожидали в ближайшее время встретить русские корабли за пределами бухты Порт-Артура. Ошиблись. 9 марта 1904 г. произошла встреча четырех российских миноносцев с четырьмя японскими миноносцами. Официальная японская история признает, что столкновение было неожиданным для японских моряков — до сих пор русские, при виде кораблей противника, стремились на полной скорости уйти от боя. Сейчас они боя ждали. Последовали потери с обеих сторон, но на этот раз это была практически равная схватка. Что-то улучшилось в русском флоте, бог войны благосклоннее посмотрел на русскую сторону.

    Японцам удалось потопить эсминец «Стерегущий», но на этот раз безнаказанность не поощрялась. Адмирал Макаров, вопреки всем формальным правилам, лично на вездесущем «Новике» бросился отомстить, но наткнулся на весь «дымное стадо» всего японского флота, который адмирал Того вел к Порт-Артуру. Все экипажи, выстроившись на палубе, салютовали отважному главнокомандующему, когда преследуемый японцами «Новик» на всех парах ворвался в узкое горло гавани Порт-Артура. «Одним поступком он завоевал все сердца», — пишет очевидец. День был омрачен 150 залпами самых крупных японских орудий по городу-крепости. Невезучий броненосец «Ретвизан» пострадал и на этот раз; одна из пушек крейсера «Аскольд» оказалась выведенной из строя. А батареи фортов убедились, что им трудно соревноваться с главным калибром японских линкоров. Событием дня была высадка гвардейской японской дивизии в Пхеньяне, которой никто не препятствовал. А ведь это было уже серьезно: полпути от Сеула до приграничной с Китаем реки Ялу.

    Макаров постарался рационализировать ситуацию, он энергично взялся за улучшение оборонных возможностей крепости. Он соединил телефонной связью главные орудия фортов. Для экипажей кораблей началась тяжелая ежедневная учеба — прежде всего нужно было быстро входить и выходить из гавани. Результаты последовали. Прежде для входа в порт флоту требовались почти сутки, сейчас — 2 с половиной часа. Выйдя из порта всем флотом, Макаров осуществил первые (за последние полгода) учения в открытом море. При входе в гавань в море были сброшены мины. У входа в гавань стали дежурить торпедные катера; два старых судна были затоплены у входа, чтобы воспрепятствовать подходу к городу японцев и для установления наблюдательного пункта. Цитата из официальной японской истории: «Мы снова увидели флот, который можно было уважать».

    Некоторые факторы препятствовали возрождению русской мощи. В середине марта 1904 г. в Порт-Артур прибыл новый командующий сухопутными войсками — генерал-лейтенант Смирнов (он получил во время русско-японской войны завидную кличку: «Семь дьяволов». В крепости был создан Совет обороны, мобилизованы 5 тыс. рабочих для укрепления фортов, особенно с флангов и с тыла. Отважный командир крейсера «Новик» фон Эссен стал капитаном линейного корабля «Севастополь»; 29-летний морской офицер Александр Колчак вступил в командование миноносцем «при главнокомандующем». Подъем ощутила и страна. Именно в эти дни действия русской стороны заставили А.П. Чехова задуматься над тем, чтобы пойти служить своей стране в качестве военного врача или военного журналиста. Увы, судьба отвела русскому гению уже немного земных дней.

    А японцы ощутили некий холод в ногах. Следовало спешить. 22 марта Того снова решил использовать пушки основного калибра против города-крепости. Его приказ № 246 звучал так: «Твердо положимся на наших богов, и мы возвратимся с достойными трофеями». Но на этот раз ни один русский корабль не пострадал. Теперь раны считали с противоположной стороны. Впервые русский флот вышел навстречу японскому, нанес ему ощутимый урон и возвратился на базу. Вынужден был возвратиться в Сасебо линкор «Фудзи», и японские адмиралы признали, что «стрельба русских артиллеристов была превосходной». Того и его окружение обязаны были прийти к выводу, что русский флот все еще представляет серьезную угрозу японским стратегическим коммуникациям. Угроза японским десантам продолжала нависать над Токио.

    Рассвирепевший Того решил еще раз «превратить бухту Порт-Артура в озеро» — потопить у входа в бухту несколько старых торговых судов с камнями и цементом на борту. Он призвал к себе своих капитанов и лучших специалистов. Присутствовавшие запомнили его слова: «Мужество — лучшая защита». Следует под носом у русских предпринять еще одну попытку блокирования русского флота.

    Вечером 26 марта 1904 г. диверсионный отряд со скоростью в 10 узлов пошел на северо-запад, к выходу из русской базы. Громкое «банзай» с кораблей было последним приветствием для идущих на смерть. Спокойное море было покрыто ковром тумана. В половине третьего ночи самоубийцы остались наедине со своей судьбой. Им не повезло и на этот раз. Через час — всего две мили до порта — их обнаружили. Прожекторы обозначили цели береговой артиллерии. Передовой корабль отряда врезался в русский миноносец «Сильный». Удар пришелся на район судового гальюна. Действия «Сильного» (семь погибших и тринадцать раненых) и четкая работа береговых артиллеристов привели к тому, что все четыре «блокирующих» корабля были разбиты русской артиллерией и торпедами. Командир последнего грузового судна — Хиросе Такео, жертвовавший собой ради успеха операции, долгое время служил в Петербурге в офисе военно-морского атташе, он был профессиональным разведчиком. Русская торпеда остановила его в нескольких секундах от искомого места затопления у входа в гавань. Такео был посмертно награжден высшими японскими орденами, бронзовый памятник ему воздвигли в центре Токио. А родственники нашли письма, в которых он восхищался Россией и ее народом. «Я считаю Россию своим вторым домом. Я хочу отплатить мой долг перед ней». На этот раз японцам не хватило всего нескольких секунд, чтобы замкнуть корабли в Порт-Артуре.


    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ПРОТИВНИКИ НА СУШЕ и НА МОРЕ

    Дни и ночи Порт-Артура

    Адмирал Макаров уже не первую ночь спал в мундире. Работы по укреплению крепости продолжались и днем и ночью. Перерыв был сделан лишь только для молебна в честь седьмой годовщины прихода сюда русских — 30 марта 1904 г. отметили годовщину поднятия в Порт-Артуре русского флага. Присутствовавший великий князь Кирилл вспомнил слова своего деда, императора Николая Первого: «Там, где поднят русский флаг, он уже не будет опущен». Великий баталист Верещагин наблюдал за жизнью крепости. Макаров предложил ему выйти в море на флагмане «Петропавловск». По несчастью, он согласился.

    Город гасил огни ночью. Теперь они не гасли только в двухэтажном особняке адмирала Алексеева — наместник посещал Мукден, но для придания чувства уверенности огни в его доме, нависшем над гаванью, горели всегда. Никто не пытался доказать, что эти огни могли помочь ориентации японцев. Важнее было придать уверенность гарнизону. Железная дорога работала, поставляя, в частности продовольствие в портартурские рестораны. Работали и два кафе-шантана. В обычае того времени было думать, что шпионы — повсюду, и всех новоприбывших встречали настороженно.

    Долгожданный генерал Смирнов оказался прирожденным фортификатором, его люди дни и ночи проводили в создании дополнительных укреплений, в перемещении орудий, в выдвижении вперед новых огневых точек. Адмирал Макаров более всего был занят предотвращением входа в гавань японских судов. С этой целью несколько старых кораблей затопили близ входа, максимально сузив проход. И днем и ночью русские миноносцы бороздили море перед гаванью, чтобы заранее оповестить о «морских разбойниках». Макарову, как и всякому строителю в России, нетрудно было бы впасть в отчаяние: разболтанность и наплевизм правили бал. Требовалась большая любовь к стране, чтобы верить в лучшее. Вот что он приказывает: «Каждый капитан, каждый специалист, да и каждый офицер, ответственный за какой-либо участок корабля (не важно, насколько малый), должен искать с постоянным тщанием любой, какой угодно дефект и провести серьезную работу по его устранению. Пусть начальники и подчиненные помогают друг другу. Не бойтесь совершить ошибку. Приносит плоды и работа, начатая с ошибок… Помните, что мы не знаем, сколько времени нам отведено для приготовления к боям. Может быть, это месяцы, может часы, может лишь минуты отделяют нас от часа испытаний… Пусть каждый проникнется мыслью о важности его особой задачи».

    «Петропавловск»

    Великий военный совет Японии пришел к выводу, что русские корабли, дислоцированные в Порт-Артуре, едва ли будут пытаться воссоединиться с владивостокской эскадрой. Но все же. Исключить полностью такой маневр русских японцы не могли. Следовало еще раз попытаться заблокировать русские корабли в Порт-Артуре и обсудить возможность высадки 2-й армии на континенте, желательно недалеко от Дальнего — перерезать линию русских коммуникаций и создать угрозу русским войскам, сконцентрированным в Ляояне.

    Пришедший апрель принес традиционные для этих мест проливные дожди, туманы, и температуру даже более низкую, чем зимой. Где-то в дальних туманах прятался японский флот. Пора была его показать. 11 апреля 1904 г. адмирал Того вывел свой первый дивизион, свои линейные корабли-броненосцы в море. Эта ударная сила Японии подошла к Порт-Артуру рано утром: линкоры в окружении крейсеров. Замысел адмирала Того заключался в том, чтобы выманить русский флот за пределы его гавани. 6 крейсеров впереди имитировали «всю» японскую силу; эскадренные броненосцы несколько отстали. В это время группа кораблей адмирала Камимуры стояла у корейского побережья, готовая перехватить русские корабли, если они направятся на соединение со своими во Владивостоке. В Цусимском проливе изготовились к бою японские торпедные катера.

    В ночь на 13 апреля Макаров находился на крейсере «Диана». Его беспокоила судьба миноносцев, посланных в Дальний. В тумане он видел проходящие мимо устья гавани корабли. Капитан «Дианы» попросил разрешения открыть огонь. А что, если это возвращающиеся русские миноносцы? Но то были японские корабли, расставляющие у входа в бухту мины. Именно тогда, 12 апреля началась третья попытка японцев запечатать Порт-Артур. Теперь они полагались в основном на мины. Утром их нужно будет убрать — не так ли подумал русский адмирал? Но он не отдал приказа очистить выход из бухты.

    Того уже распознал тактику Макарова: если японский флот подходит к крепости, русский флот выходит ему навстречу, прикрываемый своей береговой артиллерией. Именно на этот случай «Кориу Мару» бросала в воды свои мины — сорок восемь общим числом.

    Макаров, видя в бурном море основные силы японцев, все же решил вывести свои корабли к бою. Его флагманом стал красавец «Петропавловск», а самым крупным, вышедшим навстречу японцам кораблем был эскадренный броненосец «Полтава». Макаров отдал приказ очистить акваторию входа и выхода от мин, но в возбуждении — видя перед собой японский флот, русские моряки видимо отвлеклись от выполнения этого приказа. Адмирал Дева выполнял распоряжение отвлечь русские корабли как можно дальше от орудий фортов и входа в гавань. Когда Дева увидел выходящими из гавани «Севастополь», «Пересвет» и «Победу», он телеграфировал адмиралу Того, что задача выполнена и основные силы русских выманены в открытое море. В это время Того был в сорока пяти километрах от происходящих событий.

    Европейские газеты потом писали, что «впервые желтый и белый адмиралы готовы были встретиться лицом к лицу». Имена Макарова и Того были хорошо известны военным морякам всего мира. Макаров, наверное, был более известен — даже адмирал Того читал переведенную на японский язык его книгу о военно-морской тактике. Теперь Макаров стоял на главном мостике «Петропавловска» в своем «счастливом» старом костюме с меховым воротником. Его флот в 5 линкоров, 4 крейсера и 9 эсминцев вышел из гавани уже на 15 миль. Того выходил ему навстречу на «Микасе», за которым следовали еще 5 эскадренных броненосцев, 6 крейсеров 1-го класса. Нетрудно представить себе, что Макаров понимал — его отводят от береговой артиллерии. Но он жаждал битвы, он верил в свой флот.

    Пока оба флота молчали. Это был великий момент русской истории. До сей поры она развивалась по восходящей.

    Общей встрече предшествовал трагический частный эпизод. Миноносец «Страшный» сделал страшное для себя открытие. Огни, на которые он шел ночью, были огнями четырех японских миноносцев из Второй флотилии миноносцев. Русские вступили в бой и сражались отчаянно. Они нанесли значительный ущерб двум японским миноносцам, но большинство команды миноносца «Страшного» погибло от артиллерийского огня японцев, а сам корабль загорелся от форштевня до кормы. Вскоре он опустился на морское дно. Привлеченный этой перестрелкой, русский флот отбыл южнее.

    Прибывший на сцену битвы первым крейсер «Баян» увидел трагедию «Страшного». За «Баяном» спешили «Аскольд», «Диана» и «Новик», японцы спешно ретировались. Огромные линейные корабли шли медленнее. «Петропавловск» и «Полтава» уже прошли сквозь выход, и Макаров приказал очистить выход от японских мин. Как уже говорилось этот приказ не был выполнен в той атмосфере ожидания встречи с японским флотом.

    Корабли адмирала Дева открыли огонь, и Макаров приказал отойти под «крышу» спасительной береговой артиллерии. Он увидел сквозь редеющий туман основные корабли Того. На мостике флагмана стоял великий русский живописец Василий Верещагин, великий князь Кирилл и вчера прибывший капитан шанхайского «Манжура» Краун. В шести милях от береговой линии начиналась зона эффективного обстрела береговой артиллерией, пристрелявшейся за эти дни.

    В этот момент почти торжественного ожидания, в 9. 43 утра раздался страшный взрыв и каждый русский побелел. Семенов: «Я увидел огромное облако коричневого дыма… в этом облаке я увидел мачту корабля. Она накренилась. Она кренилась, беспомощная не так, как если бы падала, а как если бы воспарила в воздухе. Слева от облака я увидел корму корабля. Она выглядела как обычно, как если бы ужасное происшествие ее не касалось. Третий взрыв! Белый дым теперь начал смешиваться с коричневым дымом. Взорвалась паровая машина! Внезапно корма линейного корабля поднялась прямо в небо. Это случилось так быстро, что не выглядело так, как тонущий корабль, но как если бы корабль развалился на две части… Никогда, даже во времена самых важных приказов на нашем корабле не царила такая тишина».

    Великий князь Кирилл вспоминает, что после взрыва он обернулся к Макарову. Тело еще стояло вертикально, но на нем не было головы. Больше его тела никто не видел. Эскадренный броненосец «Петропавловск» утонул в течение двух минут. На пути домой через полчаса — в 10.15 раздался взрыв под линкором «Победой». На борту «Пересвета» контр-адмирал князь Павел Петрович Ухтомский выбросил сигнал: «Следуйте за мной один за другим». Прошел слух, что действуют японские подводные лодки. Была расстреляна каждая консервная банка на горизонте. (Ошибочное мнение. Японские подлодки лежали еще недостроенными в Квинси, около американского Бостона).

    На берегу зря ждали макаровский флаг. Он ушел под воду как и 635 офицеров и матросов «Петропавловска». Командир «Дианы» обернулся к своему экипажу: «Не стойте как мокрые крысы. Эскадренный броненосец утонул и эскадра ослаблена. Но мы получим подкрепления. Придет новая эскадра». В ответ прозвучало, что погиб не корабль, а погиб он. Человек самостоятельной мысли и того характера, который требуется стране в тяжелые времена. Почему так случилось? Почему судьба избрала именно его? Такие вопросы задавала вся эскадра Порт-Артура. Весь пирс Порт-Артура стоял на коленях. Случилось нечто большое. Судьба начала отворачиваться от страны, проделавшей такой долгий путь к Тихому океану. Туман обреченности с этого времени начинает обволакивать Россию на Дальнем Востоке. Прежняя эйфория молодого гиганта никогда уже более не возвратится.

    Сняли головные уборы и многие японцы. Того стоял почти бездыханно. Японский флот стал медленно отходить. Разумеется, многие не удержались от криков «банзай». Находившийся на «Асахи» англичанин Пакенхэм: «Молчание японского флота взорвалось невольным взрывом восторга». И все же Того приспустил флаги и соблюл день траура. Он отмечал смерть погибшего противника как смерть самурая. В Японии прошли траурные процессии.

    В Петербурге в слезах стояла императорская чета. Царь Николай пожимал руки вдове Макарова. В дневнике император Николай Второй говорит о «печальных и невыразимо грустных новостях». Петербургский корреспондент американского журнала «Кольерс» написал об «охваченной горем России». Император Вильгельм Второй выразил «сердечную симпатию» русскому императору «по поводу гибели бравого адмирала, которого я хорошо знал». Именно тогда в Петербурге возникает мысль послать на Дальний Восток Вторую эскадру. Первый флот, находящийся в Порт-Артуре, отныне назывался Первой Тихоокеанской эскадрой. Ему навстречу за тридевять земель и морей должен был поспешить новый отряд кораблей — Вторая Тихоокеанская эскадра.

    Строго говоря, российский флот и с броненосцем «Петропавловск» уступал японскому — более современному, обученному, тренированному, фанатичному. Море на Дальнем Востоке не принадлежало России. Но земные просторы… Не было нации, так широко распростершейся на земной тверди как Россия. Эти пространства завораживали даже офицеров императорской японской армии. На мобилизацию этого гиганта надеялись от все, от Владивостока до Варшавы.

    Но не все могли тогда оценить происшедшее в полном объеме. А случилось то, что теперь битва России и Японии с морей перемещалась на маньчжурскую землю.

    Разведка

    Разведки всего мира интересовались развитием событий и ходом боевых действий в Маньчжурии. Институт военных наблюдателей сложился в мировой практике уже в американскую гражданскую войну и полностью оформился в ходе прусско-французской войны 1870 г. Больше всего наблюдателей на Дальний Восток прислала Британия — ее мучил трагический опыт войны с бурами. Не ушла ли в прошлое британская воинская слава: последние серьезные битвы королевский флот выиграл при адмирале Нельсоне, а армия — в Крымскую войну. Колониальные войны не в счет. И потом, как писал британский военно-морской стратег Корбет, «то, что Северное море и Ла-Манш представляют для Англии, Японское море и Цусима представляют для Японии».

    Русская армия приняла троих британских наблюдателей, среди них бригадир У. Уотерс и капитан Дж. Эйрс (плененный впоследствии японцами). В российские вооруженные силы прибыли из США лейтенант-командор Н. Маккалли и армейский капитан М. Джадсон. «Сибирский экспресс» домчал их из Петербурга до Иркутска 12 апреля 1904 г. С японской стороны за боевыми действиями наблюдали 13 британских офицеров. Столь «массовое» приглашение было частью стратегии Токио, рассчитанной на завоевание симпатий западного мира. Важно отметить, что японское правительство довольно жестко контролировало поток информации, идущий к иностранным корреспондентам. Россия в этом отношении была гораздо более либеральна. Но и русские власти стремились заручиться симпатией иностранных наблюдателей. Так 30 апреля 1904 г. они собрали всех базирующихся в Маньчжурии журналистов в Мукдене, стараясь подать русскую точку зрения на происходящее. Нечто новое в сфере информации случилось, когда Лайонэл Джеймс, корреспондент лондонской «Таймс», привез в Маньчжурию радиооборудование и начал напрямую посылать сообщения в английский Вэйхайвэй, а оттуда радио доносило известия до Лондона.

    Российская сторона ради коррекции своих стратегических оценок немалое черпала из лондонских газет, отличавшихся качеством информации и скрупулезностью. Русское посольство в Пекине немедленно посылало прочитанные сведения в штаб-квартиру разведки в Петербурге. Там, после анализа и проверки, эту информацию передавали в войска.

    * * *

    Японцы с началом войны еще более настойчиво начали проводить диверсионную работу против России. Военный атташе в Петербурге — Акаси Мотохиро покинул свой пост в Петербурге с началом войны (Акаси скрупулезно выплатил в последний раз по 500 иен своим агентам в России и уехал на вокзал, на поезд, отправляющийся в Вену. Здесь он возглавил всю европейскую разведку Японии). Все, что ослабляло Россию, чрезвычайно интересовало Акаси. Особенное его внимание привлекали сепаратисты и революционеры.

    Одним из наиболее ценимых Акаси агентов был борец за независимость Финляндии Конни Зиллиакус, проживавший в Стокгольме после того как парламент Финляндии в 1903 г. не поддержал его предложения о восстании против России. Другим очень ценимым агентом был капитан шведского генерального штаба Азинов, через которого Акаси сообщался со своими агентами в России. Очень важными помощниками японского резидента в Европе были мятежные поляки. В феврале 1904 г. польская социалистическая партия заявила, что война России с Японией ослабит Россию, и Польша сможет этим воспользоваться. Член центрального комитета польской социалистической партии доктор Витольд Наркевич Йодко установил контакт с японским послом в Вене графом Макино. Затем он приехал в Лондон, чтобы предложить японскому послу здесь — Хайяси услуги польских добровольцев, равно как и предложение воздействовать на солдат польского происхождения в Маньчжурии, склоняя их к дезертирству на японскую сторону. Японский генеральный штаб одобрил идею мобилизации польских волонтеров.

    Хайяси рассматривал и вопросы саботажа на внутренних коммуникационных линиях России. Йодко говорил о саботаже на железных дорогах. Англичанин, родившийся в Польше — Джеймс Дуглас был послан представлять польскую социалистическую партию в Токио под видом английского корреспондента. Дуглас прибыл в японскую столицу 7 июня 1904 г. туда же явились возглавляющие польскую социалистическую партию Роман Дмовский, Юзеф Пилсудский, Титус Филипович. Пилсудского, требовавшего от японцев оружия, поддерживал Хайяси, самым лестным образом характеризуя его из Лондона. В любом случае, писал Хайяси, «опасения в отношении возросшей активности (мятежных поляков. — А.У.) и их возможного восстания по необходимости отвлекут внимание русских и ограничат их свободу действий».

    Дорога к Ялу

    Определенные успехи японцев у Порт-Артура и Чемульпо улучшили стратегическое положение островной империи. Теперь можно было с большей свободой заняться главным — переводом большой наземной армии через Корею к русским позициям на Ялу и далее в Маньчжурии. Теперь, меньше чем прежде опасаясь русского флота, можно было высаживать войска значительно ближе к основным позициям русской армии. В сложившейся ситуации Гвардейской и 2-й дивизиям в качестве места высадки была назначена Северная и Северо-западная Корея. 16 февраля в Чемульпо высадилась элитная 12-я дивизия японской армии. Корейцы еще никогда не видели столь основательно экипированных войск. Длинные коричневые шинели с меховыми воротниками, специальная вода в бутылках, приготовленные заранее порции риса, таблетки для обеззараживания местной воды, новые винтовки, сверкающие штыки — все это производило впечатление. Японцы высаживались быстро и продуманно, они не производили впечатления армии, не знающей, что ей делать.

    В дипломатической сфере войны японцы сделали решительный шаг 25 февраля 1904 г. — они объявили об установлении протектората над Корейским полуостровом. Прижатое японскими штыками к стене, корейское государство согласилось «принять совет» японской стороны в обмен на японские «гарантии независимости и территориальной целостности» (разумеется, фальшивые).

    Командующим Первой армией был назначен представляющий клан Сацума 60-летний генерал Куроки (о котором вначале знающие японцы говорили: «Примитивный и грубый», но который позднее обнаружил и подлинный военный талант). Планы, которыми руководствовался Куроки, были выработаны в императорском штабе — в Токио. Они предлагали Куроки не мешкать, не замедлять движение, двигаться вперед, пока море принадлежит восточной империи. Японцы учитывали своеобразную «робость» владивостокской эскадры, находившейся под присмотром японских кораблей. Теперь Желтое море определенно принадлежало адмиралу Того.

    Имперский генеральный штаб ожидал прихода весны, ожидал прихода тепла, чтобы приступить к еще более масштабным высадкам войск в Корее. 12-я дивизия выполняла задачу-минимум — гарантировала от продвижения русской армии по корейскому полуострову к собственно Японии. Эта гарантия позволила Гвардейской дивизии спокойно высадиться там же, в Чемульпо, в 30 км от Пхеньяна. Теперь все три дивизии Первой армии — 2-я, 12-я и Гвардейская соединились, получили припасы и могли более уверенно смотреть в сторону реки Ялу. Эта река была известна своим капризным характером, она меняла русло в зависимости от сезона. На ней не было мостов, а место переправ постоянно перемещалось. (Старые японские карты 1895 г. оказались бесполезными).

    Японская разведка доносила, что русские опасаются японского десанта в районе Кайпинга-Ньючванга. Такой десант был соблазнителен — Кайпинг стоял на железной дороге и его взятие сразу же ослабляло бы положение замыкаемого японцами Порт-Артура. Но если бы в этом случае японцы потерпели поражение, то это резко ослабило бы японские позиции. Японские генералы колебались. Начать высадку между Шандунским и Квантунским полуостровами означало также потенциально раскрыть себя и допустить возможность русского удара с моря. Разведка доносила также японцам, что у русских в районе Ляояяна примерно 5 дивизий — серьезные вооруженные силы. Чтобы дойти до города Дальний в случае японской высадки этим русским дивизиям понадобятся, по японским подсчетам примерно 13 дней.

    Второй японской армии для полной выгрузки требовалось 8 дней — 5 дней; это означало, что оставалось время для подготовки встречи с русскими войсками. А если Курока поспешит к Ялу, разобьет русских у этой реки и ворвется в Маньчжурию, то Куропаткин дважды подумает, прежде чем рвануться к городу Дальний. 15 апреля имперская штаб-квартира запросила генерала Куроки, когда он намерен пересечь Ялу. Тот ответил, что может это сделать до 2 мая 1904 г. Его попросили ускорить продвижение и быть на западной стороне Ялу 30 апреля. Соответственно, 2-я японская армия погрузилась на транспортные суда и вышла в море. Ее командир генерал Оки Ясукава предварительно встретился с адмиралом Того, чтобы скоординировать свои планы.

    Итак, вперед, к Ялу — таков был первый маневр японской армии. Корейские кули, одетые японцами в униформы, тащили припасы и в грязь и в дождь. Задача такелажников особенно усложнилась в апреле, когда весенние наводнения смыли даже примитивные деревянные мосты на бурных корейских реках. Нависла прямая опасность лишиться артиллерийского обеспечения готовящихся к битвам с российской армией японским войскам. Шесть пони тянули каждое орудие, но скользкая почва делала этот поход действительно тяжелым. Столетие спустя нетрудно утверждать, что даже небольшой кавалерийский отряд русской армии резко осложнил бы жизнь японцев, собирающих силы к броску на север и измученных далеким переходом. Но русской инициативы не последовало (имели место лишь две слабые попытки), и японцы шаг за шагом методично преодолевали географические препятствия.

    К этому времени верховное японское командование пришло к важному выводу: действий только с моря будет недостаточно для крушения Порт-Артура как главной базы России в разворачивающемся конфликте. Стало очевидно, что потребуются наземные действия, для которых нужны немалые сухопутные силы. Это было серьезное решение, повлиявшее на весь ход войны.

    Тем временем Вторая японская армия под командованием генерала Оки высадилась в окрестностях города Дальний и, что важно, отрезала русские дороги, ведущие к Порт-Артуру (в том числе и железнодорожный путь). Японцам безусловно очень помогала их гораздо более эффективная разведывательная система. Они определенно знали, откуда можно ждать опасности, а где ее нет.

    И продвижение в сторону Ялу, несмотря на все погодные препоны, было на удивление быстрым (более 30 км в день). Вот пример японского разведывательного анализа: русским нужна одна повозка на десять человек для адекватного снабжения войск на Ялу (200 км от главной базы в Ляояне, причем дорога горная и тяжелая). Пока русские не создают организованного подвоза к своим войскам, а это значит, что они не планируют удара по японцам, когда те максимально уязвимы. В такой ситуации Куроки безусловно будет иметь преимущество в ходе первого столкновения на Ялу.

    Генерал Куропаткин

    Куропаткину было 56 лет, он был в цвете своего военного таланта, но «течение истории», бег обстоятельств были отнюдь не всегда на его стороне. Да и не командовал он войсками со времен Плевны 1877 г.

    15 февраля 1904 г. генерал Куропаткин представил государю план военной кампании в Маньчжурии. Пять основных положений этого плана произвели большое впечатление на императора. Куропаткин твердо придерживался концепции оборонительной войны, по крайней мере, на начальной стадии конфликта. Он пишет царю: «На первой стадии кампании нашей главной задачей должно быть предотвращение уничтожения наших сил по частям. Очевидная важность того или иного пункта или позиции (за исключением крепостей) не должна приводить нас к существенной, большой ошибке удержания этого места недостаточными по численности войсками, что приведет нас к результату, который мы стремимся избежать. Постепенно наращивая силы и готовясь к наступлению, мы должны осуществлять наступательные действия только тогда, когда будем достаточно сильны для наступления, когда у нас будут все необходимые припасы для непрерывного наступления в течение длительного промежутка времени».

    И царь назначил Куропаткина командовать сухопутными силами России на Дальнем Востоке. В его компетенцию не входили вооруженные силы во Владивостоке и на реке Ялу. Провожая его, Витте посоветовал отослать адмирала Алексеева с конвоем в Петербург.

    Публика любила Куропаткина. На всех попутных железнодорожных станциях его встречали цветы и аплодисменты. Он же просил «шесть месяцев времени и 200 тысяч войск», тогда он решит свою задачу. Куропаткин предупреждал публику, что «в лице японцев мы имеем очень серьезного противника, которого нужно мерять по европейским стандартам. Очень важно, чтобы у них не сформировалось сознание превосходства в открытой борьбе, когда они превосходят своего противника численно. Это еще выше подняло бы их боевой дух». Нужно прямо сказать, что большинство русских генералов в то время решительно не разделяло высокого мнения о своем противнике. Такие генералы как Засулич были уверены, что излишне серьезно относиться к битве с азиатами не следует.

    Что оставалось делать Куропаткину (в условиях уязвимости Порт-Артура и Дальнего, отдаленности Ляояна, как главной базы) на подступах к Ялу? Он двигался по Великой транссибирской магистрали, талантливо излагая на всех станциях свою уверенность в скорой победе. На самом же деле генерал Куропаткин, человек с немалым военным опытом и очевидным здравым смыслом, видел единственно верный курс в отступлении. Психологически правильным было бы ждать худшего. Общественное воодушевление не продлится долго. Так думал Куропаткин, человек, писавший министру финансов Коковцову: «Меня носят на руках, мне дарят прекрасных лошадей, предлагают все виды подарков, я вынужден выслушивать приветственные речи, на меня смотрят как на спасителя отечества. И так будет продолжаться до тех пор, пока я не прибуду к своим войскам; моя звезда будет подниматься все выше. А затем, когда я достигну места своего назначения и отдам приказы своим войскам отступить на север и отведу войска до прибытия подкреплений из России, те же самые газеты, которые сегодня поют мне гимны, будут задавать недоуменные вопросы, почему я задерживаюсь с битьем «макак». Моя звезда падет ниже и ниже, а когда я потерплю даже малые и неизбежные поражения, моя звезда, падая, достигнет горизонта. Вот здесь я и попрошу о помощи, ибо именно тогда я и начну наступление, входе которого я без жалости разобью японцев».

    Ничего удивительного в том, что Куропаткин, сторонник стратегического отступления, непримиримо столкнулся с наместником Алексеевым, для которого отступление было анафемой. Публика, и патриоты и сикофанты, жаждали немедленной победы. Куропаткин действительно стал терять популярность со своими планами отступать до тех пор, пока русские войска не достигнуть численного преобладания (и уж определенно до августа 1904 г.). Алексеев призывал к битвам на местах высадки японских войск; Куропаткин хотел заманить их в глубину континента. Алексеев, как минимум, соглашался на отступление до Ялу, до устья этой великолепной реки, там, где она впадала в Желтое море.

    Куропаткин прибыл в Ляоян 28 марта 1904 г. и устроил свой штаб в железнодорожном вагоне. Все его опасения относительно сложностей организации в далеком краю увеличились реальностью многократно. Войска не имели необходимой подготовки, стратегическая мысль уступила место эмоциям, расстояние и общее бездорожье лишали энергии самых твердых из русских воинов. Тяжелым обстоятельством было уже одно лишь то, что предполагаемый центр его военной системы — Ляоян — отстоял на триста с лишним километров от Порт-Артура и на 200 км от укреплений на реке Ялу. Владивосток находился в 700 км на северо-востоке.

    Первым делом генерал Куропаткин «сосчитал» свои силы. 68 батальонов пехоты, 120 орудий, двенадцать артиллерийских установок на лошадиной тяге, 16 горных орудий, 35 эскадронов казаков. Последние располагались на просторах, ведущих в Владивостоку. Неясна была «вертикаль командования». Так генерал Стессель подчинялся как Куропаткину, так и Алексееву. Войска генерала Линевича на реке Уссури являли собой самостоятельную часть. Неудивительно, что между Куропаткиным, Алексеевым и Стесселем возникли противоречия: во всей остроте встал, в частности, вопрос о том, кому предназначаются припасы, прибывающие из Центральной России. Нет ничего удивительного в приведенном выше совете Витте Куропаткину «арестовать Алексеева» и отослать его в Петербург.


    Окунемся в этот такой особенный мир. Идея отступления кажется здравой: противника нужно бить кулаком, а не пятерней; для сбора сил в кулак Куропаткин нуждался во времени, в «растаскивании» японцев по отдельным участкам. Чем дальше на север и запад, тем ближе к великой реке Транссиба, дальше от японских источников снабжения. Предложение бить противника в местах высадки звучит хорошо как боевая вдохновляющая идея (почти Черчилль), но попробуйте представить себе приуссурийскую тайгу, незнакомые края в той далекой Корее, господство японцев на море, их свободу в выборе места десанта. Это был их край, они воевали здесь 3 тысячи лет, и последние десять лет — с современным оружием.

    Отойти к Ялу, не посягая на прибрежные битвы — это выглядит разумным. Бурная Ялу сама по себе огромное препятствие как в верхнем (тайга), так и нижнем течении, где она разливается так широко. Сможет ли японский генерал Куроки со своей армией, с немалыми припасами, форсировать реку, являющуюся лучшим щитом русских? Мостов на этой реке не было нигде и никогда.

    Ко времени начала продвижения Куроки на север, у русских здесь был 21 батальон пехоты, десять батарей артиллерии, 16 кавалерийских эскадронов (казаки). Переправа через Ялу здесь требовала исключительных усилий и это было уязвимым местом японцев.

    Куропаткин запросил разведку о путях японского продвижения на север и получил его оценку 18 апреля 1904 г. Японцы подходят к городу Эйхо на притоке Ялу. Куропаткин приказал избегать серьезных столкновений, уходить от встречи с превосходящими японскими частями. Между Ляояном и Ялу большое и весьма дикое пространство. Время, как это виделось, работало на Россию. Роты хватит в этих бездорожных местах, чтобы сдержать целый полк; используем же эти обстоятельства. Куропаткин назначает генерала Кашталинского командиром Восточного отряда, задачей которого было не разбить японцев на Ялу, а максимально затормозить их продвижение к жизненным центрам русского Дальнего Востока.

    Оборонительная война Куропаткина

    15 апреля Куропаткин обратился к своим войскам с изложением свих стратегических мыслей Он сказал генералу Засуличу, прибывшему из Варшавы для командования Восточным отрядом: «Отступать настолько медленно, насколько это возможно». Засулич был полон предрассудков относительно боевых способностей японцев. Эти залихвастские предрассудки были развеяны с жестокой скоростью. Так казаки Мищенко несколько раз атаковывали японский авангард, и всем стало ясно, что казачьих частей недостаточно, чтобы остановить продвигающихся вперед японцев. Все это произвело определенно отрезвляющее действие на тех, кто видел в японцах «низшую расу». Серьезность все более проникает в отношении русских к своему противнику. При этом желание удержать рубеж по Ялу становится все более ощутимым. Тем более, что левый берег реки был покинут, сооружения здесь — уничтожены; корейская территория оставлена. Теперь русские войска концентрировались на правом берегу Ялу, здесь сражение обещало быть серьезным.

    Казалось, что японский авангард заметно ослабел: дальневосточная тайга, полное бездорожье, дожди и неведомое будущее. Поставьте себя на место противника. Уязвимое место японцев (полагали русские военачальники) — транспорт. Начав движение как полнокровная бригада, авангард Куроки заметно ослабел. Едва ли сам по себе он представит угрозу русским позициям на Ялу. Странным образом погода благоприятствовала японцам. Лед на Ялу пошел как раз перед прибытием японского авангарда. Генерал Кашталинский не рискнул использовать подручные плавсредства для неожиданного удара по уставшему японскому авангарду генерал-майора Асады. А есть все основания полагать, что удар по Асаде (опять сослагательное наклонение) в это время сделал бы японский авангард обреченным, поломал бы тщательные планы Токио минимум на две недели и скорее всего затормозил бы высадку 2-й армии у Дальнего.

    Но если погода диктуется свыше, то поведение русских войск зависело от них самих. Одним из элементов очевидного счастья японцев было ничем не оправданное презрительное отношение многих русских (от генералов до простых казаков) к японскому противнику, рецидивы самого примитивного шапкозакидательства. Британский военный наблюдатель майор Хоум сообщает из Ляояна об общем представлении о грядущих боевых действиях — «веселая прогулка». Никто не пытался в эти дни и недели ускорить и упорядочить работу железной дороги, главного преимущества русской армии, связанной с большими частями и складами Сибири и европейской части России.

    У Засулича в Восточном отряде было 26 тысяч офицеров и солдат на конец апреля 1904 г. Чтобы предотвратить обход своих войск слева, Засулич выставил два полка с двенадцатью орудиями — 60 км вверх по реке. Устье Ялу контролировала бригада казаков генерала Мищенко, усиленная Восточносибирским полком плюс 14 орудий. Они должны были контролировать фронт в 250 километров. Между тем, прикрытые невысокими холмами, японцы готовились к наступлению и делали это грамотно и самозабвенно. Их дисциплине можно было позавидовать. Ни один японский солдат не появился на линии горизонта. Все главные работы производились ночью. Японцы строили дорогу, они создавали обдуманный плацдарм для удара, думая не только о завтрашнем, но и о послезавтрашнем дне.

    Русские же и не пытались скрыть своего присутствия и своих военных приготовлений. Солдаты в белых гимнастерках бродили целыми компаниями, не высылая вперед дозоры и не врываясь в землю. Как это представляется сейчас, не нужно было посылать разведку, брать «языка» и т. п., чтобы оценить общую силу русских войск и позиции, которые они занимали. Нужно было просто сменять дозорных. Вести себя осторожно, видеть глубину опасности.

    Тем временем переодетые в корейских рыбаков японцы полностью обследовали оборонительные позиции русской армии. Иногда они продавали русским рыбу. Открытый миру Засулич сам лишил себя возможности умного маневра. Русским еще повезло в том, что хорошо отработанная карта японцев оказалась устаревшей — природа, бурная река многое изменила на местности. Но русская сторона никак не помешала японцам внести изменения. Авось да небось в лучшем виде.

    Военный корреспондент лондонской «Таймс» писал: «Русские на Ялу открыты со всех сторон, и если они будут так же поступать и впредь, они будут достойны наказания». Ложное чувство мирного спокойствия на далекой реке обмануло впечатлительных детей природы, положившихся на широкую реку и еще на знавших стоического упорства своих неукротимых противников.

    Первая битва войны

    К 23 апреля японцы точно знали место размещения русских частей, характер их оборонительных сооружений в районе Антунга. Они уже знали, сколько у русских орудий и какого они качества. Русские же части преступно бездействовали. Для победы японцам было необходимо скрыть место своего пересечения реки и силу своего удара. Впервые в этой войне появляется трехметровой высоты гаолян — сорт просо, популярный в этом регионе, скрывающий человека во весь рост и почти незнакомый европейцам.

    Вечером 25 апреля 1904 г. японцы изготовились к удару, первая же битва войны произошла в ночь на 26-е. Чтобы представить себе это сражение, следует учесть, что в своем устье река Ялу распадается на несколько рукавов; Гвардейская дивизия японцев в эту ночь захватила один из островов устья (Кюри), а 2-я дивизия высадилась на острове Кинтей. Одетые в одежды корейских рыбаков, японские разведчики не прекращали своей работы, и японские командиры шли вперед, точно зная, что ожидает их впереди. При этом фанатично настроенных японцев не пугала ледяная вода Ялу. Они демонстрировали то, чего от них тогда не ожидали — феноменальную самоотверженность. Работа японской полевой разведки была настолько четкой, что они «переоценили» численность русских солдат всего на одну тысячу.

    А когда стороны увидели друг друга, бесстрашие японцев буквально поразило русских. На виду у всего русского фронта японцы, презирая возможный огонь, начали строить мост. Четыре дня била русская артиллерия по этому объекту, а японцы строили запасные переправы уже на более узких участках реки. Позднее стало очевидным, что большой мост просто отвлекал внимание, по нему в конечном счете не переправился ни единый человек. Прикрываясь этим своего рода «троянским конем», генерал Куроки бросил свои лучшие части на переправу в совершенно другие места. Претерпев огонь российских пушек, теперь японцы взамен точно знали места расположения русской артиллерии. Одновременно они приготовили свой сюрприз: выставили на боевые позиции гаубицы калибром 4,7 дюйма (купленные на заводах Круппа незадолго до войны и в чрезвычайной секретности переправленные в Японию). Феноменальным достижением было то, что всего через неделю после переправки этих гаубиц в Корею, они оказались на реке Ялу. Даже в страшном кошмаре русские не могли бы представить возможность встретить самые могучие в мире пушки против себя в маньчжурских дебрях.

    Командующий российским левым флангом генерал Трусов мог видеть отчаянный по смелости бросок японцев через реку, и он запросил 26 апреля либо подкреплений, либо права на отступление. На это генерал Засулич, еще не отрезвевший от пустого бахвальства, ответил: «Его Величество сделал меня членом ордена Святого Георгия, а посему я не готов отступать». Утром следующего дня реку Ялу перешла 12-я дивизия японцев и русским войскам не осталось ничего иного, как отступить на свои основные оборонительные позиции. Это не помогло: во второй половине дня, не теряя времени на остановки, 12-я дивизия японской армии тремя колоннами зашла в тыл русским армиям.

    Южнее, прямо за позициями Гвардейской японской дивизии, оказались удивившие всех (включая иностранных наблюдателей) гаубицы. И это при том, что, как писал обозреватель лондонской «Таймс», русские не предприняли ни малейших усилий замаскировать свои орудия. Гаубицы начали свой убийственный огонь в решающий момент битвы. (А ведь русское командование сомневалось в самой возможности провезти эти гаубицы по корейским дорогам). Теперь в течение часа российские войска потеряли практически всю свою артиллерию, ставшую мишенью прицельной стрельбы неукротимых японцев. Очевидец: «Огонь был невыносимым». А 12-я японская дивизия продолжала буквально заползать в тыл русским укреплениям на всем правом берегу Ялу. Более всего японцев поразило, что никто не пытался перекрыть им дорогу. Два различных подхода были продемонстрированы со всей очевидностью.

    Теперь в русских штабах недоуменно читали поразительные сообщения. Генерал Кашталинский доносил генералу Засуличу: «Я воздерживаюсь от комментариев по поводу стратегической ситуации, которая лучше известна Вашему Превосходительству, чем мне. Восточносибирская артиллерия понесла тяжелые потери… Она замолчала в течение шестнадцати минут». Преобладающим было мнение, что следует отходить на вторую линию обороны, но Засулич, словно не веря в предательство судьбы, отказывался даже обсуждать это. Его интересовал не отход, а победа. Он запретил любую форму отхода.

    Дальнейшее легче понять по описаниям нейтралов. Туманная ночь и набухшие дождем облака были благословением для японцев. Они шли всю ночь, шли молча и с отчаянием людей, не имеющих выбора. Английский свидетель Томас Ковэн: «Люди были на марше, переходили водные преграды вброд, ожидали своей очереди, пробирались по дощатому мосту и по мелкому броду, помогали друг другу на скользких берегах, шли часто в колонне по одному, отталкивали трупы чаек, отдыхали, взбирались, прыгали, карабкались по грязи и снова шли в перед на протяжении шести часов, занимая позиции перед широко растянувшимися окопами русских. Огни запрещены, голоса приглушены, броски по бездорожью обычны, пересекали тропинки, шли по полю, где не было тропинок, по полям кукурузы, по лишенной построек местности; каждый офицер и сержант вглядывался во мрак, сверялся с грубо начерченной схемой и выстраивал своих людей за собой».

    Корреспондент английской «Дейли кроникл» описывает то, чего не знали и не видели русские генералы, о чем не сообщила разведка. «Целая армия вышла вперед на малые горные дороги и тропинки, ведущие от деревни к деревне, по островам, форсируя большие и малые водные преграды, штурмуя озера грязи, пересекая большие потоки на лодках или по деревянным мосткам, спешно сооруженным совместными усилиями после наступления темноты». Уже до полуночи практически вся 1-я японская армия пересекла Ялу и молча заняла позиции, с которых утром она начала решающую атаку. Генерал Куроки больше всего боялся русских прожекторов. Но, в отличие от Порт-Артура, на Ялу световая защита русских войск не сработала. И японцам помог густой туман, окутавший, на несчастье России, всю реку. При переправе у японцев погиб лишь один человек — в условиях войны удивительное достижение.

    Засуличу передавали о скрипе телег, но он не придал этого внимания. Из чистого любопытства он встал рано и он пошел в штаб Кашталинского. Солдаты Кашталинского тоже слышали странные звуки, но не могли постичь происходящего. И когда в пять часов утра ветер внезапно прогнал туман, русские солдаты и офицеры увидели перед собой всю Первую японскую армию в синей униформе, так контрастно выделявшейся на желтом песке прибрежья. Их разделяла лишь небольшая речушка Аи. По грудь в ледяной реке, нагруженные трехдневными припасами, японцы все же рванулись через реку навстречу русским пулям. Англичане назвали русских «героически недвижимыми».

    Вот как описывает чувства японцев командир японского отделения: «Пришло утро. С нашего участка фронта понесли на плечах мертвого товарища. Он был в крови от плечей до груди, и у него было очень бледное лицо. Солдаты всматривались в лица разведчиков. Где-то внутри меня охватил ужас смерти, когда я увидел мертвого офицера. Я сказал своим солдатам: «Все мы будем такими». Они мрачно улыбались».

    Полковник Громов держал оборону на крутых берегах Аи в районе Потетиенцу. У него было два батальона 22 полка. Он сосредоточился на японской гвардии, вгрызающейся в его боевые позиции. Он видел шесть идущих на него батальонов. Громов приказал частично отойти, но когда японцы нанесли удар со всей фанатичной силой, частичный отход стал всеобщим. Громов пытался занять новые позиции в Чингкоу, но стремительное наступление японцев воспрепятствовало ему укрепиться. Все же русские отходили в относительном порядке, хотя Громов и потерял шесть орудий. Он занял оборону у Хантухоцу — реке, параллельной потерянной Аи.

    Улетевший туман был хорошим знаком для японских гаубиц. Тем более, что разведка достаточно четко обозначила на карте русские орудия. Били гаубицы, прежде всего, по русской артиллерии, расположенной прямо за рекой Аи. Затем нанесли удар по русским укреплениям, потому что пушки русских уже не отвечали. Генерал Куроки боялся, что ночью русские отведут свои пушки на новые и более безопасные позиции. То, что пушки молчали, могло означать именно это. Но когда в ответ раздалось лишь несколько жалких хлопков, японцы повеселели.

    Смертельная храбрость вставших в полный рост солдат Восточносибирского полка восхитила, но все они погибли без малейших результатов. Какое-то время полковник Громов твердо стоял на пути 12-й японской дивизии, а Кашталинский сдерживал гвардию и 2-ю дивизию японцев. Но в половине девятого утра Кашталинский приказал отступать. А 12-я японская дивизия завершила окружение Громова. В 12.15 полковник Громов решил, ввиду очевидного преобладания противника, отступать на Лючиакоу. Он доложил о своем решении в штаб генерала Кашталинского. (Впоследствии Громова за несанкционированное отступление судил военный трибунал, но суд оправдал смелого офицера. Однако Громов не простил себя сам и покончил с собой).

    Генерал Куроки приказал гвардии занять холмы над Хаматангом, а Второй дивизии направиться на Антунг; 12-й дивизии — на юг, на Талоуфанг. 5-я рота 24-го полка 1-й японской армии быстрым маршем прошла по холмам и сыграла ключевую роль. Она создала коридор гвардейским частям.

    В самом широком месте долина имела около километра шириной. Отступающие русские части забили ее орудиями и повозками, все смешалось. Одного пулемета теперь было достаточно, чтобы уничтожить все это месиво солдат и орудий. Когда 4-я рота японских гвардейцев с криком «Банзай!» ринулась на удивительное смешение русских частей, в воздух взвился белый флаг. Была половина шестого вечера, и произошло нечто. Армия восточной страны впервые за несколько столетий по всем статьям обыграла европейскую армию. Значение этой победы для японцев гораздо превосходит ее физические результаты. Боевой дух японской армии взвился ввысь и оставался на высоте на протяжении всей маньчжурской кампании.

    Печальная картина униженной России. Дата 1 мая стала трагической. Погибло 2700 русских солдат и офицеров, и 1036 японских солдат (из общего числа 42 тысячи). Но дело было не в масштабах потерь. Япония с этого дня стала великой военной державой. Японский архипелаг стал одним из центров мира. Заем, в котором отказывали японцам еще в январе 1904 г. теперь обещали японцам и Лондон и Нью-Йорк. Корея только что была «кинжалом» направленным в сердце Японии, а теперь она была японским «коридором» в Евразию (и будет таковой в течение следующих 40 лет).

    То было начало многих начал. То была битва, после которой Россию стала преследовать буквально бесконечная череда несчастий. Лондонская «Таймс» справедливо писала, что «эхо этой битвы отзовется далеко, на огромные пространства, и расы непрощающего Востока будут вспоминать ее в своих легендах». И русский коммунизм, и конец колониализма, и восстание Азии после 400 лет падения — все можно усмотреть в этой битве.

    Зададим привычный русский вопрос, кто виноват? Генерал Засулич был своего рода жертвой противоречащих друг другу приказов Алексеева («стоять до последнего») и Кропоткина («медленно отступать»). Военный трибунал, однако, не учел этих противоречий и был в отношении Засулича достаточно суров.

    В Ляояне Кропоткин отдал приказ о посылке трех батальонов для укрепления дезорганизованных войск генерала Засулича. Кавалерист Мищенко отошел к Владивостоку, как бы отдавая японцам значительные просторы. Пока генерал Куроки еще не мог еще угрожать Ляояну, но он уже мог взять Дальний и не беспокоиться о своем положении в Корее и на подступах к Маньчжурии.

    Первый этап стратегического замысла Кодамы был выполнен. Менее чем через двое суток после получении в Токио отчета Куроки, адмирал Того доложил о закрытии гавани Порт-Артура для прохода «крейсеров и более крупных кораблей». Второй армии барона Оки был отдан приказ приготовиться к высадке на континенте. Отныне Токио мог более уверенно смотреть в будущее. Россия же должна была остановить горестное самобичевание и собраться. В реальности же военные разочарования питали лишь революцию. Только один вопрос: «Кто виноват?» по-настоящему волновал русских. Они не хотели видеть в виноватых лишь самих себя.

    Час Порт-Артура

    Теперь у защитников Порт-Артура и находящейся в гавани эскадры не было человека, чья энергия, воображение и сила могли бы превозмочь страшную силу русской апатии. Наступила «жизнь без риска», когда корабли укрылись в гавани, а командиры не видели способа противостоять активному противнику. Эскадрой командовал возвратившийся в город адмирал Алексеев (он ожидал прибытия с Балтики в качестве высшего военно-морского офицера вице-адмирала Николая Илларионовича Скрыдлова).

    Среди неучаствующих в войне англичане наиболее активно обсуждали тактику двух сторон и подчеркивали различие в своем и русском видении морской стратегии. С точки зрения англичан, «те, кто строит морские крепости, должен забыть о мечтах владения морями». Фактическое безделье было губительно в войне, где очевидным образом побеждали энергия, широкий обзор событий и натиск. В ситуации, когда японцы готовы были пересечь морские преграды и высадиться в собственно Маньчжурии, требовалось нечто большее, чем простое сидение в безопасном месте.

    Японцы в это время приходят к выводу, что они, планируя военные действия, недооценили значимость Порт-Артура. Частью проблемы был флот. Трудно было предсказать степень его будущей возможной подвижности и готовности, рискуя всем, выйти в море. Но исключить из списка возможных вариантов его неожиданной активизации тоже было нельзя. Адмирал Того не имел пока возможности заверить армию, что высадка на Ляодунском полуострове гарантирована от неожиданных ударов, что русские корабли ей не помешают. Он решил еще раз попытаться «запечатать» гавань Порт-Артура. Первым делом вице-адмирал Камимура (командующий Вторым флотом) минировал все подходы к Порт-Артуру — эффективность этого была только-что была так жестоко доказана. Заложены были 75 новых мин.

    Тем временем поздняя дальневосточная весна все же пришла и во Владивосток. В заливе Золотой Рог растаял лед, и контр-адмирал Эссен решил использовать возможности своей небольшой эскадры для нападения на японские транспорты и торговые суда. На большее он пока не рассчитывал. Утром 26 апреля 1904 г. четыре самых быстрых крейсера — «Рюрик», «Россия», «Громобой» и «Богатырь» в сопровождении двух торпедных катеров наткнулись в море на японский транспорт «Киншу Мару». Сдача в течение часа или потопление. Час прошел, японцы замерли, и торпедный катер нанес удар. Многие офицеры тонущего корабля совершили хара-кири в своих каютах. Часть команды села в лодки, но солдаты предпочли морскую пучину или удар штыком своего товарища. Не сдался ни один солдат. Русские широко раскрыли глаза. Так начинался век нового типа войны, когда ожесточение преодолевало инстинкт самосохранения.

    Теперь на японской стороне задача обеспечения высадки японских войск на Ляодунском полуострове непосредственно легла на плечи адмирала Того, обосновавшегося на своей новой базе — на островах Эллиота. Обратим внимание на этот момент. Война началась недавно, бог войны был заметно благосклоннее к японцам, но в осторожном Токио уже приходят к выводу о недостаточности контингента боевых японских кораблей для блокады сразу двух российских эскадр, для одновременного обеспечения безопасного выхода на евразийский континент, для упреждения эффекта Транссиба, по которому неустанно катились колеса из Европейской России. Заметим, что практически все торговые суда Японии были мобилизованы и использовались в качестве транспортов для Второй армии. При этом японская армия считала свой выход на сопки Маньчжурии более важным, чем потопление того или иного корабля. Судьба войны решится в крупномасштабных полевых сражениях, а не в морских схватках, какими ожесточенными и эффектными они ни были.

    Японской стороне нужно было спешить. Именно этим объясняется конечное согласие верховного командования в Токио на формирование новой группы самоубийц, готовых рисковать собой ради полного закрытия гавани Порт-Артура. В короткий срок нашли 12 очень старых кораблей. Погибнуть за империю вызвались 224 офицера и солдата. Им запретили писать письма, операция проводилась в обстановке строжайшей секретности. 1 мая начался этот поход 12 кораблей, груженных бетоном и камнями, сопровождаемых всем Объединенным флотом. Погода была хорошая, а море спокойным; благоприятные условия заранее предсказывались и в пункте назначения головного японского отряда. В этом участке пути два грузовых корабля отстали по техническим причинам, остальные десять прошли в последний путь мимо «Микасы». Теперь им могла «помочь» только судьба или случай. Японцев начинают преследовать неудачи — еще два корабля повернули назад. К Порт-Артуру идут 8 судов-самоубийц, а погода, вопреки предсказаниям, начинает портиться.

    Случилось то, чего японцы боялись более всего — прожекторы порта нащупали неприятеля. Капитан старого «Тотоми» посчитал место уже подходящим и взорвал свое судно. Он поспешил. Семь кораблей-смертников стали мишенями, и еще одно судно — «Асагао Мару» («Утренняя слава») выбросилось на берег, где его экипаж подорвал себя. К одному из кораблей приблизилась русская команда, чтобы только отпрянуть: экипаж совершил сеппуку (просьба прощения у императора), когда японцы убивают друг друга мечами. Были найдены и бутылки из-под сакэ, но ясно было, что не в этом дело. Россия воевала со страной, жители которой ценили славу, лояльность и победу больше своей единственной жизни. Отрезвление наступало не для японцев, бросившихся в ледяное море, а для русских, пораженных боевым духом своего противника.

    По непонятным причинам Того объявил третью попытку замкнуть Порт-Артур успешной. (Не мог признаться в третьей неудаче?) Благодаря этому высадка десанта Второй армии против Порт-Артура была определена всего в 100 километрах от него, опасная близость, на которую решилось, обнадеженное японским адмиралом верховное командование в Токио. Теперь Того был просто обязан защитить идущие к Ляодуну транспорты — пять часов хода. И это при том, что эскадра в Порт-Артуре безусловно еще сохранила свою боевую силу и могла выйти «на сечу». К выходу готовился транспортный флот в 70 кораблей.

    Вперед, на континент

    В корейском порту Ченампо, где японские транспорты были собраны в ожидании исхода битвы на реке Ялу, жителям было запрещено покидать город. Японское командование ввело на контролируемых землях свирепую дисциплину. Готовилась решающая десантная операция. На борту отдельного японского транспортного корабля было до 4 тысяч солдат. По описаниям английских газет, «они сбились в кучу как крысы». Однако победа генерала Куроки на Ялу вызвала у японских войск огромный прилив энтузиазма, закрепленного сообщением адмирала Того о «закрытии» Порт-Артура. Шестнадцать японских транспортных кораблей устремились к высадке примерно в 50 километрах от города Дальний. Ради сохранения секретности, японцы, вопреки всем правилам, отказались даже от разведки. Они шли на большой риск. И этот риск оправдался, когда 5 мая 1904 г. первая партия десанта начала высадку буквально под носом у портартурской эскадры. Зачем тогда России был необходим Тихоокеанский флот?

    Эскадра в Порт-Артуре не рискнула. Наместник Алексеев запросил царя, что он должен делать. Император Николай разрешил наместнику отбыть из Порт-Артура — всего 100 км от места высадки. Когда Алексеев решил покинуть Порт-Артур, он приказал контр-адмиралу В.К. Витгефту осуществить «акцию» против японских транспортов. Но не дал прямого приказания предотвратить японскую высадку. А тот сказал, что не собирается выводить корабли за пределы гавани, что его задача — укрепить морскую базу. Флот ослаблен, и любые новые потери не позволят ему помочь Балтийской эскадре, когда та придет на помощь.

    Странное наступило время. Все были уверены, что японцы со дня на день высадятся на достаточно близком участке побережья, но ничего не предпринимали, чтобы это вторжение остановить или предотвратить. В результате превосходная эскадра Порт-Артура стояла до конца войны свидетелем происходящих событий, хотя могла бы, если не сорвать, то значительно осложнить процесс высадки японских войск в Маньчжурии. Все это было медленным самоубийством, начиная с того, что русский флот сам позволил замкнуть себя в тесной для общей стоянки гавани, позволил пеперезать «пуповину жизни» — трассу КВЖД, по которой дальневосточный порт сообщался с большой Россией.

    Поезда еще шли к Порт-Артуру: поезд с амуницией проследовал 10 мая 1904 г… 10 же мая два огромной длины поезда вывезли из Порт-Артура гражданских, женщин и детей. По пути их уже осмелился обстрелять японский диверсионный отряд. Знамение времени: русские сидят в крепости, а японцы овладевают местностью. Командор Семенов писал в газете «Расплата»: «Едва сдерживаемое возмущение господствует в эскадре и становится все более ожесточенным с каждым днем. Фактом является, что мы еще владеем тремя нетронутыми эскадренными броненосцами, одним бронированным крейсером, тремя крейсерами первого класса, и одним бронированным крейсером второго класса, четырьмя канонерскими лодками и двадцатью миноносцами. С этой силой мы могли бы воспрепятствовать высадке, которая происходила всего в шестидесяти милях».

    Тем временем вице-адмирал Скрыдлов, опытный и умелый офицер, получил назначение командовать 1-й и 2-й эскадрами; его штаб размещался во Владивостоке. Второй эскадрой, формируемой на Балтике, стал командовать адмирал Рожественский. Но уже ощутимо было смятение. Вице-адмирал Петр Алексеевич Безобразов никак не мог достичь Порт-Артура и оставался во Влвдивостоке. Адмирал Витгефт стал играть в скромность — он был «просто старшим морским офицером» в Порт-Артуре — он сам признал свои слабые места: «Господа, я надеюсь, что вы поможете мне и словами и делами. Я не являюсь руководителем флота». Многие, считали подобное самобичевание излишним, вносящим сумятицу. Постепенно Тихоокеанская эскадра превращалась в плавающую казарму. Окружающие удивлялись, почему боевые корабли не выходят на бой, в городе стало возникать определенное взаимоотчуждение. Сухопутные офицеры перестали понимать своих морских коллег.

    Красноречив дневник генерала Семенова: «У меня нет желания писать далее. Мы сдаем флот… Куропаткин собирается загнать японцев в воду; звучит хорошо… Мы должны выйти и сражаться, а не пребывать в безделье… Мы жертвуем эскадрой и пытаемся спасти Порт-Артур. Смотрится как самопожертвование с нашей стороны. В реальности мы спасаем свои жизни: невозможно утонуть на суше…. Мы страдаем от гидрофобии».

    Ответственные российские офицеры еще не верили, что японцы способны быстро высадить Вторую армию, они недоверчиво относились к ночным атакам. Готовыми к бою стояли 12 эскадренных миноносцев, но их в этом начале мая 1904 г. никто не посылал в места высадки японских войск, туда, где со дня на день должна была высадиться Вторая японская армия. У части российских офицеров кипело возмущение бездействием своего командования. А японцы тем временем вышли в море, определили место высадки и успешно десантировали большой воинский контингент. Воинский дух реял на их стороне. Русская эскадра находилась в прострации. Во главе наблюдающего за Порт-Артуром «патруля» встал контр-адмирал Насиба Токиоки на построенном в Англии эскадренном броненосце «Хатсусе», сопровождаемом еще двумя эскадренными броненосцами «Сикисима» и «Ясима» (сошедшими с тех же английских стапелей). Эти корабли стояли во главе контрольных сил, обеспечивших русское бездействие. Первая морская жертва Японии: 15 мая на мине подорвалось небольшое судно «Мияко» — первый корабль, потерянный японцами в войне.

    Русский же флот, устрашенный японскими броненосцами, молчал. Но герои есть всегда. И однажды вечером, когда рейд был вплотную закрыт густым туманом, командир единственного минного укладчика «Амур» — капитан Федор Николаевич Иванов встал у руля и решил рискнуть, пренебрегая гневом контр-адмирала Витгефта, категорически запретившего покидать порт и еще более запрещавшего выходить за пределы 7 километров (радиус действия портовой артиллерии). Но Иванов перешагнул черту, он решил рискнуть. Чувства, которые им владели, не подчинялись начальнику-перестраховщику.

    Смелым везет. Густой туман помог капитану, успевшему под его прикрытием сделать свое дело и уйти в порт. А на горизонте появился 15-тысячетонный эскадренный броненосец «Хатсусе» с адмиралом Насиба на капитанском мостике. Устрашающий корабль шел прямо к выходу из гавани Порт-Артура, когда раздался взрыв. Русская мина, взорвавшаяся под задней частью корабля, снесла килевое рулевое устройство и повредила моторную часть. Насиба приказал сопровождающим его броненосцам изменить курс, а на помощь ему прислать дополнительные шлюпки. Заработали японские помпы, откачивая прибывающую воду; команда бросилась вязать плоты. Крейсер «Ясима» подошел на помощь, но очередная мина окутала его дымом. И в эту минуту еще одна мина поразила гиганта «Хатсусе» — снесенной оказалась мачта и дымовые трубы. В течение минуты японский эскадренный броненосец погрузился в воды Желтого моря. Спасены были лишь 300 человек из 800 человек экипажа.

    Капитан «Ясимы» приказал покинуть крейсер, видя приближающиеся русские суда. Правомочна ли радость русской стороны? Лейтенант Стеер с «Новика» приближался к японским судам и размышлял о том, как мировая пресса описывала сдержанность японского народа, узнавшего о гибели «Петропавловска» с «печалью и сочувствием. Я всегда скептически относился к этим описаниям. Если мы, русские, традиционно легкие и миролюбивые, отдались дикой радости при виде идущих на дно врагов, то у меня нет ни малейшего сомнения относительно ликования японцев, которые, помимо прочего, жестокие и мстительные по природе».

    Адмирал Витгефт запоздало бросил вперед шестнадцать миноносцев и «Новик». Они жаждали на волне удачи достичь еще большего, и отступили только перед японскими торпедными катерами. В 5 часов вечера капитан «Ясимы» сигнализировал, что все усилия спасти корабль оказались напрасными, и крейсер тонет. Запечатаны были секретные документы и портрет императора; оставшаяся в живых часть команды собралась на палубе тонущего корабля. Все были в чистой униформе, капитан Сакамото подал пример и запел «Кими-га-йо» — «Власть Господа». Последовал салют, и флаг медленно сполз вниз под троекратное «банзай». Команда села в лодки. Вскоре после восьми вечера крейсер исчез в волнах Желтого моря.

    Французы и немцы аплодировали, англосаксы хмурились: «Благородный противник» предупредил бы потенциальную жертву. (словно «Петропавловск» получил подобное предупреждение). Адмирал Того был в весьма сложном положении: в течение нескольких часов русские мины уничтожили треть его крупных судов (плюс ко всем японским несчастьям крейсеры «Осима» и «Касуга» в тумане столкнулись на рейде Порт-Артура; «Осима» утонул немедленно). Богиня Аматерасу закрыла глаза на свой народ: в последующие дни погиблм «Мияко», торпедный катер № 48, эсминец «Акацуки» и новый флагман адмирала Насибы «Тацута».

    В эти дни Россия получила долгожданную победу. Япония потеряла семь судов (водоизмещением 25 тыс. тонн), тысячу моряков, 160 орудий. Как говорили сами японцы, лучше бы они потеряли 20 тыс. солдат, чем два первоклассных эскадренных броненосца. Того доложил о гибели японских кораблей от мин, но слухи упорно говорили о русских подводных лодках. Видя японские корабли, русские капитаны теперь преднамеренно отдавали ложные приказы: «Первой флотилии подводных кораблей вернуться на базу» и т. п.

    Ожил Владивосток. Здешняя эскадра бороздила Японское море, топя японские и прочие корабли с грузами для Японии. Именно тогда случилось важное — Япония потеряла первоклассные крупповские осадные орудия, предназначенные для Порт-Артура, локомотивы, оружие, пушки для береговой обороны собственно Японии. Если бы германские осадные орудия пришли вовремя, судьба Порт-Артура была бы обречена еще раньше.

    Козлом отпущения стал адмирал Кимамура, отвечавший за транспорты. В окна его дома бросали и камни и кинжалы, ему советовали совершить хара-кири. Всячески обыгрывались два близких друг другу слова: «Ному» и «муно». Первое означало «глубокий туман», а второе «неспособность». Камимуре ставили в упрек то, что он допустил русские корабли до гавани Токио. Чтобы прийти в себя, Камимура переодически отправлялся ловить рыбу на маленьком катере. Он старался также занять своих моряков: походы в горы, борьба сумо. Но даже офицеры его штаба видели слезы в его глазах, вежливо обещая никому об этом не говорить.

    Английский наблюдатель Пакенхэм посетил Того с выражениями соболезнования, тот кивал, «словно получал подарки». Адмирал «сидел спокойно как Будда недвижимо, излучая возрожденную уверенность в том, что все решится должным образом, позитивно воздействуя на всех окружающих. Англичанин не знал, что Того готовился к отставке: он послал линейный корабль туда, куда должен был направить торпедный катер. Но во время аудиенции у императора 18 мая 1904 г. он был «прощен» с указанием держать японские потери в тайне. Русские — как и весь мир — не знали, что эскадренный броненосец «Ясима» утонул.

    Но 19 мая японский генштаб признал част своих несчастий — потерю «Йосино» и «Хатсусе». Лондонская «Таймс»: «Их потеря не ослабит дух японской нации. Все еще больше верят в адмирала Того». (В течение года японцы скрывали гибель своего линкора «Ясима»).

    Вообще говоря, разразившаяся война по-новому показала миру Японию. Капитан Пакенхэм пытался объяснить душевное устройство загадочного народа. «Не боясь ничего в ином мире, ни вечного блаженства, ни вечной муки, не будучи испорченными прессой, которая преуспела бы в искусстве сенсационности и замены себялюбивой сентиментальностью твердых принципов, японцы все еще придерживаются мужественного взгляда на малозначительность отдельно взятой индивидуальной жизни — если ее сравнивать с благополучием Государства. Они придают малое значение гибели десятков, сотен и даже тысяч своих сограждан. Если потеряно несколько жизней, органы общественного мнения не ставят своих читателей перед фиксацией факта огромной катастрофы, их внимание не концентрируется долгое время на деталях поисков тел… Эта рыцарская концепция малозначительности отдельного маленького коллектива позволяет Японии безропотно, почти бессловесно переносить удары которые до основания заставили бы содрогнуться любую другую страну».

    Судьба Порт-Артура

    Северо-восточные подходы к Порт-Артуру защищал Пятый Восточносибирский пехотный полк под командованием полковника Николая Александровича Третьякова, расположившегося в Наншане. Это был ключ к крепости и стоянке военно-морской эскадры, северные ворота к Порт-Артуру. При полном бездорожье, при отсутствии карт, при растерянности солдат, не знающих отчетливо, что от них требуется, при периодических нападениях хунхузов — разбойников, полк все же не терял надежды. И это при том, что у Третьякова были лишь 11 рот и огромное незащищенное побережье — лишь один полк, что для обширных маньчжурских пространств, для многокилометрового побережья было явно недостаточно. Но именно Третьяков первым постарался оценить масштаб японской высадки. Единственное благо Третьяков видел в том, что «мы защищаемся, а не атакуем». Его начальник — генерал Фок сообщил Третьякову, что у него нет резервных войск для оказания поддержки, следует полагаться на себя. А любимец солдат и офицеров командир 7-й Восточносибирской пехотной дивизии генерал Кондратенко сказал прямо, что стоять на своих позициях нужно до последней капли крови.

    Третьяков пытался построить здесь укрепления еще четыре года назад, во время «боксерского» восстания китайцев. Старые укрепления уже пришли в негодность, не следовало терять времени в развернувшемся конфликте. Третьяков в феврале 1904 г. полностью ощущал экстренность ситуации и немедленно начал земляные работы. Земля была промерзшая и неподатливая, как камень. Русским солдатам помогали 5 тысяч китайских кули. Одним из наиболее старательных китайцев, как позже оказалось, был полковник японской армии Дои с группой помощников.

    14 мая 1904 г. впервые столкнулись патрули двух сторон, российской и японской. Но основные силы генерала Оки, выславшего эти патрули, были еще в море, и он не осмелился на решающий бой. Третьяков, получив подкрепления, делал более прочными свои оборонительные позиции. «Много дней я уже не раздевался и не снимал сапог. Напряжение было изматывающим». Поступали сообщения, которые не позволяли дремать. Он положил перед стенами своей крепости Чинчу 60 мешков с взрывчаткой, надеясь использовать их во время японского штурма.

    Генерал Оки после потери двух японских эскадренных броненосцев стал осторожнее. Высадившаяся Пятая дивизия укрепила его силы, но он пока замер в ожидании. А с русской стороны Куропаткин напротив, после успехов на море решил активизироваться на суше. 17 мая русский главнокомандующий пишет в Порт-Артур: «Завидую славной задаче, которая падает на превосходную армию Квантунского полуострова. На нее падет основное бремя битвы. Если бы не проблема снабжения, я чувствовал бы себя спокойно вне зависимости от численности войск, направленных против вас».

    Завидовать осталось недолго. Генерал Оки восстанови душевное равновесие и направил все три свои дивизии против обороняемого Третьяковым Наншаня и Чинчу. А русские защитники этих мест были еще далеки от состояния готовности. Вечером 22 мая 1904 г. они получили 6-дюймовые морские орудия, которые начали устанавливать в центре своих позиций. Пушки еще не были закреплены, когда раздался огонь японских орудий. Запас русских пушек был ограничен 150 снарядами на каждое орудие. Но уже опоясала русские позиция колючая проволока (которая станет такой знакомой в будущем, в грядущих мировых войнах). Затем в периметре российской обороны следовали минные поля и траншеи, прикрытые сверху.

    25 мая утром японцы пошли вперед. Передовые посты русских отошли под подготовленные прикрытия в Чинчу. Но японская атака на сам Чинчу была отражена. Обещанные корабли адмирала Того не подошли с моря, и Оки отозвал атакующую 4-ю дивизию. Ночью собаки лаем предупредили об атакующих японцах, и хорошие русские прожектора высветили их цепи. Стало ясно, что японцы окружают Чинчу. Четверо японских добровольцев преодолели колючую проволоку и подползли — уже будучи ранеными — к восточным воротам маленького китайского городка и сумели их взорвать. Полковник Третьяков, находившийся на высотах Наншань, видел все это. Он впервые видел солдат в хаки, защитный цвет мундиров скрывал продвижение японских солдат.

    В ночь с 25 на 26 мая 1904 г. шел ливень. Презирая погоду, 4-я японская дивизия сделала вторую попытку войти в северные ворота Порт-Артура. Сверкали молнии, было холодно и сыро, когда японские минеры попытались заложить мину под русские укрепления. Но японцы не могли взять Наншань не взяв предварительно Чинчу.

    На рассвете (4.30) четыре обещанных корабли адмирала Того появились с северо-запада, у Чинчу. Под огнем корабельных орудий японские части атаковали и собственно Наншань с востока и севера. Пока Третьяков был доволен стрельбой своих пехотинцев — бинокль позволял видеть смятение в японских рядах. Его, Третьякова боевой дух поддержало и прибытие русской канонерки, три пушки которой были дополнением к его стволам. Но начавшийся через два часа отлив вынудил канонерку возвратиться в порт Дальний.

    При всем прочем, силы были не равны. Против 198 японских орудия у полковника Третьякова были только 50 орудий. Четырехкратное пушечное превосходство скоро стало ощутимым. На следующий день боезапас пушек стал иссякать. К полудню стреляли уже лишь две русские пушки. И остался лишь один артиллерист, который стрелял из каждой пушки по очереди, пока прямое попадание не прервало его героической вахты.

    На правом фланге Третьякова 3-я японская дивизия попыталась взойти на охраняемую русскими высоту, преодолевая «колючку». Именно сюда был брошен небольшой имеющийся резерв. Прошел день, но японцам не удалось пробиться сквозь эти дальние подступы к Дальнему и Порт-Артуру. Все же постепенно плотность огня японской артиллерии начала давать свои результаты. И только обещанные в конце концов генералом Фоком (этот полицейский генерал не был профессиональным военным и было непредусмотрительно делать его главой северной обороны Порт-Артура) подкрепления несколько выправили положение.

    Именно тогда генерал Оки решился на общее наступление. Продвижение вперед давалось японской пехоте, выступившей в густом тумане, нелегко. Русские пулеметы (примета ХХ века) косили японскую пехоту; было очевидно, что защитники Наншаня дорого «продадут» свой отход. И все же 3-я японская дивизия, не обращая внимания на потери, рвалась вперед. Ее фанатическое упорство позволило ей прорваться сквозь минные поля и ограждения из колючей проволоки. Казалось, атакующих не остановит ничто. Продвижение японских войск остановила русская контратака. Третьякову помогли подошедшие к 6 часам вечера две роты подкреплений.

    Как бы там ни было, один русский полк не мог сдержать Второй японской армии. Эти русские 300 спартанцев стояли насмерть и подчинились только приказу генерала Фока «отходить». Не все искали спасения. Вот что пишет полковник Третьяков, и у нас нет оснований не верить ему: «Лейтенант Краговский отказался отступать и попрощался со всеми идущими мимо него солдатами. Капитан Маковеев, стоявший во главе восьмой роты, заявил, что он никогда не отступит, и сдержал свое слово. Он остался в окопах и был убит только когда расстрелял весь барабан своего револьвера. Майор Соколов, командир девятой роты, также отказался отступить и с саблей бросился на нескольких японцев, прежде чем был заколот».

    В ходе боев этого дня полковник Третьяков потерял 450 человек; при отступлении еще 650 — отступление всегда порождает панику и потери. Полковник приказал батальонному оркестру играть и повел колонну назад четким строем. В ходе боя японцы потеряли 739 человек убитыми и 5459 ранеными. Но, заметим, что в ходе одного этого боя японская сторона израсходовала больше боеприпасов, чем в ходе всей японо-китайской войны 1894–1895 годов. Это обстоятельство буквально шокировало генеральный штаб Японии. Хватит ли у Японии ресурсов?

    Престиж для японцев священен. Они делали все, чтобы показать благородство самураев, продемонстрировать их искусство и решимость на фоне дикого безумия «северных медведей». И упорная пропагандная работа давала свои результаты на международном уровне. Скажем, лондонская «Таймс» постоянно писала о японском стиле ведения боя как несравненно более привлекательном. «Думая о Порт-Артуре, русские трепещут».

    Нет сомнения, что многие русские на Дальнем Востоке переживали не лучшие времена. В порту Дальний были слышны звуки битвы в Наншане. Гражданские лица покидали город, хотя генерал Стессель старался успокоить их и рекомендовал «заниматься делом, как прежде». В городе стоял полк восточносибирских солдат и артиллерийская бригада, которые не могли пожаловаться на отсутствие комфорта. Но с прорывом японских войск в Дальнем началась паника. Пассажиры поезда из Наншаня сообщили о падении русских укреплений. Дело было к полночи, когда пассажиры прибывшего в Дальний поезда сообщили о падении Наншаня, что вызвало немалую панику. Английский историк Ричард Коннотон называет город Дальний «перлом русских имперских амбиций на Востоке». Он находился всего в 14 км от узловой станции в Нанкуанлинге. Здесь вполне можно было устроить дополнительную линию обороны (более эффективную, чем Наншань), но генералы как бы позабыли об этой возможности.

    Посуровевший Стессель теперь уже требовал отбытия гражданских лиц — но не поездом. Между тем свободных лошадей уже не было, и как жители Дальнего могли попасть в Порт-Артур — представить было довольно трудно. Особенно волнующими были слухи о нападении хунхузов, стимулируемых японцами степных и лесных разбойников.

    Гражданское население Дальнего собралось на Управленской площади и градоначальник отдал приказ о немедленной эвакуации. Дальний был в 12 километрах от узловой станции Нанкванлин. Расстояние обеих дорог до Порт-Артура было больше, чем до наступающих японцев, а для быстрой езды не было лошадей — и дорога была опасной. Через три часа пестрая толпа колонной тронулась в путь пешком.

    Эта беззащитная колонна в 470 человек (из них 92 женщины, 57 детей) пешком отправились в Порт-Артур. Только она вышла из города, как военное руководство начало взрывать дома и жилые системы Дальнего. Были уничтожены железнодорожные мосты, склады, мастерские. Но несчитанное число вагонов с продовольствием и другими припасами попало в руки японцев. Самым большим призом японцев был превосходный порт — настоящая удача японцев, потому что через него хлынул поток пополнений, которые немедленно направлялись в район Порт-Артура.

    Стессель тем временем пытался приуменьшить значимость потерянного в Наншане: это, мол, было старое китайское оружие, полученное в 1900-м году. Тяжелая дорога сделала гражданскую колонну весьма малопривлекательной. Не лучше выглядели и люди Третьякова, которым не придали полевых кухон; их истощение было очевидным. Упавшие духом солдаты Третьякова оставили позади себя 82 артиллерийских орудия и десять пулеметов. У них не было даже полевой кухни — ее генерал Фок направил в Порт-Артур.

    Стессель был в ярости от того, что солдаты Третьякова оставили Чин-чу. Поразительным в этой ситуации был оскорбительный тон генерала Стесселя, который встретил защитников Наншаня 30 мая словами: «Вы жалкая, недисциплинированная ватага предателей, трусов и недотеп. Многие из вас пойдут под военный трибунал. Как вы осмелились оставить Чин-чу? Не показывайтесь в Порт-Артуре, чтобы не заразить трусостью местный гарнизон». Тем не менее Стессель запросил царя о награждении побывавших в боях воинов георгиевскими крестами — всем раненым, не оставившим своих боевых позиций. 60 человек стали георгиевскими кавалерами. Невероятным усилием преодолевая себя, он вручил георгиевские кресты этим же словесно уничтожаемым солдатам.

    При отступлении из Дальнего русские железнодорожники уничтожили паровозы, резко осложнили задачи японцев, которым трудно было использовать широкую русскую колею. 30 мая японцы (Третья дивизия) вошли в Дальний. Им было видно, что китайцы поживились оставленным. Но и полученного было довольно: прекрасный порт, многочисленные припасы, верфи, 290 вагонов, электростанция, мастерские — все нетронутое. Только водокачка была умело взорвана, что замедлило японскую концентрацию против Порт-Артура.

    Им пришлось заказать в США новые мощные локомотивы, предназначенные для эксплуатации на линии Харбин-Порт-Артур, но эскадра русских крейсеров из Владивостока потопила везущие их грузовые суда в Цусимском проливе. Проблемы снабжения «обступили» японцев так же, как и русских. Первая армия, базирующаяся на Фэнхуанчен, так и не смогла наладить работу «дороги мандаринов» — трассы Сеул-Пекин. Это была очень уязкимая стратегическая дорога, но у русского командования не хватило воображения (и разведывательных данных) для того, чтобы поразить эту дорогу в ее самых уязвимых местах.

    Высадка Третьей армии

    Стратегический план Кодамы был построен так, что японская армия с разных сторон выходила к главной базе российской армии — Ляояну. И первое большое (если не генеральное) сражение должно было произойти именно здесь. Японский генеральный штаб здесь все поставил на карту. Все, что мешает этому плану, полагал генерал Кодама, должно быть сметено с лица земли.

    Русской армии трудно было привыкать к отступлению. Сражение при Ялу и Няншане сметали с лица земли опорные пункты России, способные хотя бы косвенно и частично помешать спокойной высадке и адаптации японских войск в Маньчжурии на пути к Ляояну. Да, адмирал Того потерял два превосходных корабля, но имеющихся военно-морских сил было достаточно для прикрытия переброски японских войск на континент. В этот сложный период Того получил звание полного адмирала, и это еще более воспламенило его. Он был готов к решающему противостоянию на море.

    Мозг японской армии Кодама полагал, что армия может выйти к великим долинам своих битв и своей судьбы, минуя «малые» препятствия типа укрепленных русских опорных пунктов. Но генеральный штаб Японии, страны коллективных решений, видел в этих укреплениях угрозу флангам и тылу лучших частей японской армии. Вот почему относительно небольшой порт-крепость Порт-Артур приобрел столь большую значимость — он грозил всей реализации японского стратегического замысла. В Порт-Артуре ремонтировались поврежденные российские корабли. Именно оттуда русская эскадра могла сделать попытку отнять у японцев контроль над морем, совершенно необходимый для высадки в Корее и Маньчжурии, для активного контроля над складывающимся театром военных действий. Одно лишь даже «маломощное» отвлечение на Порт-Артур заставляло японское командование ослаблять контингент, готовящийся противостоять русским под Ляояном — что ставило под вопрос уже итог всей войны.

    Японцам нельзя было не задумываться над тем, что буквально каждый день работы Великой транссибирской магистрали давал Кропоткину новые силы, увеличивал мощь российского военного присутствия в регионе. Но не иучитывать этого обстоятельства было нельзя. Если откладывать выход к Ляояну, то укрепление российской армии может сделать этот выход, в конечном счете, бессмысленным. А русская армия получит возможности своего закрепления в Маньчжурии, как Северной, так и Южной.

    На этом этапе японцы совершают ошибку, которую до них сделал Куропаткин — они разделяют могучий кулак своей армии на две части. Вновь организуемая Третья армия приступает к решению задачи взятия Порт-Артура. На арену разворачивающейся войны выходит командир вновь созданной армии генерал Ноги. Во время битвы при Наншане, японская военная машина бросала все новые части с архипелага на континент. У Второй армии Оки «отняли» 1-ю дивизию, она усилила Третью армию генерала Ноги, как и 10-я дивизия, высадившаяся в Маньчжурии 19 мая.

    Несколько слов о Ноги. В далекой гражданской войне императора против клана Сацума — в 1877 г. командир полка Ноги, сражаясь на стороне Сацума, потерял флаг своего полка и ему, следуя кодексу самурая — бусидо — ничего не оставалось, как выполнить приказ генерала Ямагаты — покончить с собой. Его выходили, но репутация командира, потерявшего флаг своей части, незримо присутствовала с ним всегда. Ноги женился на 19-летней дочери Сацума, но его вспыльчивый характер и пристрастие к саке рушили семейную жизнь. В 1886 г. он был послан в Пруссию изучать европейское военное искусство. Здесь он набирался опыта более года. Он полагал, что роковой слабостью европейских армий является «мягкость в обращении», фривольное поведение офицеров, попустительство в случае нарушения дисциплины. Ноги перестал пить и прослыл очень жестким офицером, неколебимо искореняющим малейшие нарушения войсковой дисциплины, особенно в ходе войны с Китаем. Коллеги и соратники отмечали его безразличие к проблемам других, самопогруженность, холодность и жестокость. После войны с Китаем он, получив титул барона, служил губернатором отнятого у китайцев Тайваня (или, как его тогда чаще всего называли, Формозы). Выйдя в отставку, Ноги жил тихой жизнью на скромное жалование в Насу-Но, неподалеку от императорского дворца, занимаясь цветами и поэзией. Он отошел от изучения современной стратегии и тактики. Он не знал, что подлинные дела еще впереди.

    С началом войны именно его Ямагата избрал командовать Третьей японской армией, дав ему задачу, которая оказалась самой сложной. Назначение было неожиданным, генерал Ноги обошел многих фаворитов. Следует также сказать, что Третья армия не виделась «острием» японской мощи — в конечном счете взятие сравнительно небольшого Порт-Артура не смотрелось эпическим подвигом, достойным лучшего из офицеров японской армии. Расхожим было мнение, что этот город-крепость не сможет долго противостоять японским штурмовым отрядам. Уезжая на фронт, Ноги сказал своей жене, что она не получит от него ни единой весточки вплоть до окончания войны. Супруга приготовила прощальный вечер и умоляла Ноги быть улыбчивым хоть раз в жизни. Ноги посмотрел на нее более чем сурово: «Это дело не для улыбок. Я и двое моих сыновей идем на войну, никто не знает, кто будет убит первым. Никаких похорон до того, как все трое будут в гробах». И когда Ноги прибыл в Дальний, он узнал о смерти своего старшего сына Кацусуке в Наншане. Умирая, сын вручил товарищу самурайский меч со словами: «Я даю тебе этот меч, чтобы ты вошел в Порт-Артур вместо меня. Мой дух в этом мече». Отец одобрил доблесть сына.

    Фанатичность Ноги гарантировала отчаянные сражения. Ноги не на минуту не забывал отнятого (по его мнению) у Японии после ее победы над Китаем. Его войска «опоздали» к решающему бою у Наншаня, они пели песни о душах японских солдат, убитых в ходе войны с Китаем, останавливались у тел убитых русских солдат, смотрели на их нательные кресты, на иконы в безжизненных руках, подтаскивали японцев и русских друг к другу. Ноги помнил, как легко достался Порт-Артур японцам в ходе войны с Китаем, но он уже не верил в повторение той легкости. Ноги посетил могилу своего сына и оставил ему две бутылки пива. Затем он углубился в стихосложение в классическом китайском стиле.

    «Горы, реки, трава и деревья: полная заброшенность.
    В воздухе веет запах крови недавнего сражения.
    Конь не скачет, и люди молчат.
    Я стою у городка Чин-чу в лучах заходящего солнца».

    Многих его подчиненных поразило упорство боев у Наншаня. Эта уверенность сыграла с Ноги злую шутку. Не веря в легкость повторения китайского опыта с Порт-Артуром, Ноги все же не сомневался в скорой победе на этом участке войны.

    Час Порт-Артура

    Русские не могли определить командной цепочки. Генерал Стессель сказал, что генерал Смирнов останется комендантом, а он, Стессель, будет руководить крепостью. Все это осложняло дело защиты. Довольно рано встала проблема продовольствия — много было беженцев из Дальнего. Мало приятного спустя сто лет наблюдать за сварой русских офицеров, требовавших медицинского освидетельствования Стесселя, когда тот отказался покупать консервы и другое продовольствие у нейтралов в порту. Не забудем, что Стесселя поддерживал царь. Теперь Алексеев, Куропаткин и Стессель расходились во взглядах на судьбу Порт-Артура и на тактику этой защиты.

    Царь Николай запросил главнокомандующего Куропаткина о возможности битвы у Порт-Артура (подчеркивая, что он высказывает лишь личное и необязательное предположение). Куропаткин ответил, что это невозможно, и что он не оставит Ляояна ради спорной операции на юге. В этих выяснениях отношений стало ясно, что Куропаткин превосходит наместника Алексеева по значимости. Его мнение стало более значимым. Это уже упрощало множественность точек зрения независимого начальства. Куропаткин же не видел особой пользы в «битве за каждый камень». Он ждал серьезных подкреплений из Центральной России, и даже «пожелания» царя не возымели обычного императивного действия.

    Внимательно наблюдавший за разворачивающимися событиями, кайзер Вильгельм Второй был возмущен своеволием Куропаткина. Он пишет «дражайшему Ники»: «Я чувствую гордость от того, что ты можешь полагаться на меня как на подлинного друга. Так оно и есть! И я уверяю тебя, что никто не следит за всеми фазами войны с большим интересом, чем я. Твое замечание относительно Куропаткина было настоящим откровением для меня! — Я удивлен его недальновидностью в игнорировании твоих распоряжений. Он обязан следовать твоим приказам — поскольку ты сам был в Японии и можешь выступать более компетентным знатоком японцев, чем он. Твои предупреждения были совершенно справедливыми и основывались исключительно на фактах. Я надеюсь на то, что генерал не рискнет финальным успехом обнажить твои войска до прибытия резервов, которые, насколько я знаю, находятся еще в пути. Старая пословица Наполеона Первого еще действует — победа находится на стороне больших батальонов; невозможно быть слишком сильным для победного исхода; особенно следует полагаться на артиллерию; абсолютное превосходство должно безусловно обеспечить финальную победу».

    И русские и японцы находились в заблуждении относительно желания противостоящей стороны вступить в решающее морское сражение. Японцы боялись рисковать своим флотом до высадки достаточных наземных войск в Китае. Русские моряки ждали подкреплений и желали лучшей координации действий с эскадрой во Владивостоке. Обе стороны скрывали свои потери. Следует отметить также, что разведка японской стороны действовала успешнее, и японский генеральный штаб лучше знал состояние дел на театре военных действий, чем российский. Да и Ноги располагал весьма детализированными сведениями о происходящем в Порт-Артуре.

    Еще раз напомним, что не отличавшийся «нельсоновским подходом» адмирал Витгефт не воспользовался ослаблением японского флота после 15 мая 1904 г., когда на дно пошли линкоры «Хатсусе» и «Ясима». Он как бы сам заперся в бухте Порт-Артура; страх мин обуял малодушных и русский флот застыл на том этапе, когда его действия в принципе могли бы сковать критическую переброску войск. Нельзя было позволять японцам осуществить ее с такой свободой. Со своей стороны японцы во главе с Того отошли от идеи выманивания российских боевых кораблей из гавани и сосредоточились на оказавшемся столь эффективным минировании главных мореходных участков. Теперь наблюдатели в Порт-Артуре почти каждый день могли видеть японские корабли расставляющими мины или делающими вид, что они минируют порт.


    Именно в это время — в середине июня 1904 г. Высшее военно-морское командование в Петербурге совместно с царем принимает важное решение — послать в помощь Дальневосточному флоту Балтийский флот под командованием контр-адмирала Зиновия Петровича Рождественского. Тогда Андреевский флаг с большей свободой будет реять в Японском и Желтом морях, а японские полевые части окажутся отрезанными от своих баз на архипелаге.

    Невозмутимость — культивируемая национальная черта японцев. Очевидно, что их волновало усиление морской мощи России, но они всячески стремились не подать виду. Адмирал Того запросил лишь еще тысячу мин, чтобы поставить их на пути Балтийской эскадры.

    Японцы по своим каналам узнали, что царь Николай Второй приказал Порт-Артуру не сдавать позиций и держаться до крайности. Теперь стало ясно, что взять Порт-Артур можно только лишь разрушив его форты. Японское командование решительно не хотело видеть портартурскую эскадру соединившейся с владивостокской. 18 июня 1904 г. адмирал Того приказал своим капитанам: «Целью нашей стратегии является предотвращение выхода эскадры из Порт-Артура; следует стараться запугать противника всегдашним своим присутствием… Эсминцы и торпедные катера должны расставлять мины и заставить противника колебаться, прежде чем попытаться выйти в море».

    И японская тактика действовала. Витгефт, как складывается мнение, панически боялся активных действий. Лишь под давлением Алексеева и, в конечном счете, царя, он предпринял попытку прорваться во Владивосток. Выход в море был назначен на 13 июня, когда завершался ремонт поврежденных кораблей. Но, потеряв миноукладчик «Амур» (герой потопления японских линкоров), Витгефт отложил решительные действия. Но приказ царя обязывал и Адмирал Витгефт обратился к флоту: «С помощью Господа Бога и святого Николая-угодника, творца чудес, мы постараемся исполнить наш долг и поразить противника». Никаких маскировочных действий. Газета «Новый край» буквально объявила о грядущем выходе флота, и новость перестала быть новостью. Японцы знали о ней так же, как и русские моряки.

    20 июня 1904 г. задымили трубы военных кораблей. В 10 часов утра этого дня адмирал Витгефт собрал морских офицеров на флагманский корабль «Цесаревич» и приказал погасить огни — японцы приготовились к этому событию не хуже русских. Игра в «кошки-мышки»: объявление о выходе и последующая отмена приказа. Нервы всех были напряжены. Семенов пишет в дневнике: «Мы ожидаем, что японцы известят нас, что они знают о наших намерениях; как реагируют на наши провокации. В 9 часов пополудни 21 июня мы получили циркуляр о том, что прорываемся в 2.30 утра следующего дня. Затем последовал сигнал об отмене прежнего приказа».

    23-го утром тральщики обезопасили более десятка мин. После обеда, помолясь, основные корабли начали все же готовиться к выходу. Впереди шел «Цесаревич», за ним в линию становились «Ретвизан», «Победа», «Пересвет», «Севастополь», «Полтава», «Баян», «Паллада», «Диана», «Аскольд». В 6 часов вечера с флагмана увидели весь японский флот, выстроившийся в боевом порядке. Но Того обязан был следить и за владивостокской эскадрой; против шести русских эскадренных броненосцев у него было лишь четыре. Витгефт не знал, что и для Того выход русского флота был неожиданностью, от которой холодели ноги. Часть кораблей Того сопровождала десантные корабли. Того был подлинно удивлен, увидев шесть русских линейных кораблей. Но адмирал Витгефт похолодел еще более, увидев «Микасу» и весь японский флот — 53 корабля.

    Корабли сходились, и адмирал Витгефт «моргнул» первым. В 7 часов вечера он приказал «Цесаревичу» повернуть назад. Но и Того опасался решающего выяснения отношений. Он не приказал преследовать русскую эскадру (которая отдалилась от Порт-Артура уже на 23 мили) основными кораблями японского флота за исключением быстрых миноносцев и торпедных катеров. В наступающей темноте эскадренный броненосец «Севастополь» наткнулся на мину, но повреждения были не смертельными. Корабли вернулись в гавань.

    Эта операция депрессивно сказалась на русской эскадре, ощутившей себя едва ли не бессильной в своих пустых попытках уйти во Владивосток. А Того и его капитаны почувствовали прилив сил, было видно, что они контролируют ситуацию. Порт-Артур оказался запертым. И все же Того явно боялся этих шести русских линейных кораблей, этих могучих эскадренных броненосцев, и его прежнее желание выяснить отношения в ближнем бою начало угасать. Море пока было японским, а в той ситуации Японии было этого достаточно. Свидетель — англичанин Пакенхэм писал: «Друг против друга стояли Того и русский адмирал. Как личность, Витгефт уступил личности по имени Того».

    2 июля 1904 г. адмирал Того издал приказ капитанам торпедной флотилии наносить удары и днем и ночью. «Лунные ночи могут быть даже более благоприятными для нас… Следует наносить удары и днем в одновременном массированном наступлении». Однако ожидания решающих результатов от атак торпедных катеров оказались практически напрасными, поскольку пробиться в гавань Порт-Артура катера не могли. Но через свою европейскую разведывательную сеть японцы знали, что в Порт-Артуре заканчиваются запасы угля и это увеличивало тягу русских капитанов пробиться во Владивосток, где угля было достаточно.

    Третья армия генерала Ноги получила приказ штурмовать Порт-Артур 26 июля 1904 г. Наместник Алексеев отдал адмиралу Витгефту приказ оказать гарнизону крепости всю возможную помощь, а затем, если предоставится такая возможность, постараться пробиться во Владивосток. Витгефт созвал капитанов кораблей, и было решено дожидаться прибытия Балтийского флота. Витгефт так объяснил мотивы своего поведения Алексееву: «Либо мы будем защищать Порт-Артур совместно с подкреплениями, либо погибнем; момент выхода во Владивосток возникнет только тогда, когда смерть будет смотреть нам в глаза одновременно и впереди и позади».

    Стремясь заручиться поддержкой трона, наместник Дальнего Востока Алексеев обратился к царю, и тот поддержал алексеевский нажим на Витгефта: «Полностью разделяю ваше мнение касательно важности того, чтобы эскадра делала скоростные набеги из Порт-Артура и чтобы она пробилась к Владивостоку». Витгефт получил эти царские слова, но даже тогда своего мнения не изменил. «Эскадра не может выйти; на ее пути размещены минные поля с дрейфующими минами… Рассмотрев ситуацию, мы решили окончательно, что эскадра должна выдержать осаду или погибнуть, обороняя Порт-Артур. Противник приблизился и наши силы отошли к фортам. Над городом висит постоянный туман. Я начал артиллерийскую стрельбу по японским войскам».

    Так, с прибытием японских войск русские солдаты и матросы вместе заняли оборонительные позиции. 7 августа 1904 г. состоялась церковная служба, все молились о победе, все признаки которой удалялись. Население одело свою лучшую одежду, мужчины были в блестящей униформе — все слушали слова ободрения, произнесенные генералом Стесселем. Но, когда все опустились на колени, слышной стала артиллерийская канонада. Первые снаряды упали на центральную улицу Старого города. К концу церковной службы по городу и гавани уже методично стреляла японская артиллерия.

    Алексеев продолжал настаивать. Он шлет новый приказ: «Я твердо убежден, что вы должны вывести эскадру из Порт-Артура. Я должен напомнить вам и всем серьезным офицерам о подвиге «Варяга». Неспособность эскадры выйти в море вопреки императорской воле и моему приказу, ее неизбежная гибель в случае падения крепости, в дополнение к тяжелой падающей на вас ответственности, оставляет пятно на Андреевском стяге и на чести флота».

    Куропаткин и Алексеев

    В пять часов вечера 27 мая 1904 г. главнокомандующий генерал Куропаткин встретился в старинном маньчжурском Мукдене с наместником Дальнего Востока адмиралом Алексеевым. Они пожали друг другу руки в старом вагоне, уставленном цветами — здесь Алексеев устроил свою штаб-квартиру.

    В высшем военном руководстве назрели серьезные противоречия. Алексеев считал, что наступило время для Маньчжурской армии России начать из Ляояна наступать в направлении Ялу или Порт-Артура. Генерал Куропаткин не разделял этих идей. Ему казалось опасным и глупым начать неподготовленное наступление, не дождавшись подкреплений из Центральной России. Подкрепления эти поступали довольно медленно, хотя министр путей сообщений князь Хилков прилагал отчаянные усилия, чтобы решить проблему «обхода» Байкала. В марте еще можно было пройти по льду озера на санях, но в апреле лед начал крошиться, появилась вода, и стало возможным использовать паром. Строители совершили подвиг — южнее Байкала они пробили 39 туннелей и укрепили в 13 местах горы, чтобы избежать оползней. Поезда поднимались на километр над озером, чтобы потом спуститься в болотистые пади. Все это тормозило движение поездов и войска, столь ожидаемые в Маньчжурии, запаздывали. В некоторых местах скорость их движения была меньше 10 километров в час.

    Все эти обстоятельства обусловили резкость речей в мукденской железнодорожной штаб-квартире Алексеева. Наместник настаивал на том, что Порт-Артур нужно оборонять до последнего, что одновременно нужно готовить силы для наступления против до сих пор победоносной Второй армии генерала Оки. Сдача Порт-Артура для адмирала Алексеева была попросту неприемлема. Российская армия не вынесет такого позора.

    Куропаткин поделился свежими новостями о высадке японских войск на побережье Такушан. По его предположениям японский императорский штаб замыслил окружение с двух сторон Ляояна. Он был категорически против предлагаемого Алексеевым плана начать давление на Куроки, чтобы загнать его обратно в Корею, против атаки в направлении Оки посредством высадки русских войск в Порт-Артуре. Куропаткин хотел выиграть не битву, а войну. Он чрезвычайно боялся авантюризма генералом, строивших излишне смелые планы.

    Повторим: генерал Куропаткин полагал, что самым нерациональным для России было бы не воспользоваться троекратным численным превосходством российского населения над японским. В Японии жили 46, 5 млн. человек, а в Российской империи — 130 млн. Наншан и все подобное Кропоткин считал мелкими стычками. Он не поддерживал идеи Алексеева, что японцев нужно теснить «с первой минуты и с первой версты». Суетливость только ослабляет фактор стратегического превосходства России. Куропаткин желал иметь двенадцать боеспособных дивизий, которые одной своей численностью превзойдут четыре дивизии островной азиатской державы, не имевшей многовекового опыта войн с европейскими, с западными армиями.

    Кто был прав? Был резон во мнении противников Кропоткина, считавших необходимым максимально усложнить японцам процесс перевода сухопутной армии с архипелага на континент, в том, чтобы не дать отдельным контингентам, отдельным дивизиям консолидироваться, привлечь на свою сторону часть китайцев — от хунхузов до императорского окружения. Одно практически бесспорно. Воевать нельзя было «вполсилы» против яростно ожесточенного противника, воинственного и активно впитывающего западный опыт. Организация всегда была слабым местом незападных армий, в данном случае российской, а не японской. Кропоткин верил в то, что его аргументы возымеют действие в генеральном штабе и в окружении царя.

    Встреча Куропаткина с Алексеевым, увы, так и не дала результатов. Главнокомандующий расходился с наместником по самым существенным вопросам. Арбитром в данном случае должен был выступить сам самодержец — ночью в Царское Село полетели две телеграммы, противоположной стратегической направленности. Император Николай Второй собрал военный совет, в который входили военный министр генерал Виктор Викторович Сахаров, военно-морской министр адмирал Авеллан и министр Внутренних дел Плеве. Большое впечатление на присутствующих произвела речь адмирала Авеллана, который спросил присутствующих, куда должен будет идти Балтийский флот, если Порт-Артур будет взят японцами? Рассуждая в таком духе, военный совет инструктировал Куропаткина выдвинуться против генерала Оки, «несмотря на то, что из двенадцати дивизий подкреплений пока пришла только одна».

    Японская разведка в данном случае вынуждена была пользоваться только слухами: предстоит русское наступление (докладывал Акаси из Стокгольма). Сердцевиной наступающих русских частей будет Первый сибирский армейский корпус во главе с генералом бароном Штакельбергом. Всегда страдая муками личного участия, император Николай вместе с императрицей Александрой (ожидавшей наследника) взялся проводить отбывающие войска. Царь и царица раздавали иконы — на этот раз оловянные изображения недавно канонизированного Серафима Саровского.

    Штакельберг

    Чтобы не ставить наместника Алексеева в двусмысленное положение, Куропаткин согласился провести несколько операций локального масштаба для сдерживания порыва генерала Оки. 28 мая Куропаткин едет на юг, в Хайчен (70 км к югу от Ляояна), в штаб генерал-лейтенанта Г.К. Штакельберга.

    Трудно представить себе Суворова или Скобелева, отправляющегося на фронт с женой, сестрой жены и коровой, ежедневно дающей свежее молоко. Таков «суворов» русско-японской войны Штакельберг, уютно чувствовавший себя лишь на петербургском паркете. Теперь, когда в Маньчжурии холод быстро сменился удушающей жарой, солдаты непрерывно поливали вагон Штакельберга «для свежести». Штакельберг, вопреки своему кавалерийскому прошлому, предлагал «наступать медленно» — строить одну за другой оборонительные позиции, так, крадучись, пробираясь к передовым позициям японцев. Такое продвижение Штакельберг предлагал начать с Телису, находящегося в 200 км от Ляояна и в 130 км к северу от Порт-Артура. Вырыть окопные позиции, закрепиться и сделать очередной небольшой бросок на юг. Немудреная тактика. Может быть она была бы хороша для войны с азиатскими армиями до обретения ими европейского опыта, но в условиях свирепой ярости самураев, их знакомства с армиями Наполеона, Веллингтона и особенно Мольтке, такой примитивный осторожный крестовый поход имел все недостатки прежней азиатской малоподвижности.

    Сияя белоснежной генеральской формой, Штакельберг вместе с коровой прибыл в Телису 13 июня 1904 г. Вальяжная беспечность несколько увяла после рассказов тех, кто уже имел боевой контакт с японцами. По крайней мере, немедленно последовала просьба к Куропаткину помочь в укреплении Телису. Настораживали сообщения о приближающейся 20-тысячной армии Оки. Завербованные китайцы вместе с русскими солдатами работали на пятикилометровых импровизированных укреплениях, распростершихся на плоской равнине. На правом фланге возвышались небольшие холмы — похожая картина и на левом фланге. Центр безукоризненно плоский, здесь проходила железная дорога, ведущая к Порт-Артуру. Штакельбергу этот рельеф казался идеальным для сдерживания движения японцев.

    Все это было сущей чепухой, потому что на дворе стоял не шестнадцатый, а двадцатый век, и японцы не собирались идти узкой колонной. Они двигались достаточно широким фронтом и пятикилометровые земляные валы никак не могли сдержать этот поток. На правом фланге Оки пустил через холмистую местность свою кавалерию, а на левом фланге его Четвертая дивизия шла вперед в пятнадцати километрах от жалких имитаций крымских укреплений Тотлебена. В центре 3-я и 5-я дивизии шли вдоль железнодорожного полотна и были остановлены 14 июня 1904 г. огнем русской артиллерии. На протяжении дня и ночи японцы с привычной аккуратностью занесли на свои карты места расположения русских артиллерийских орудий. Непонятным образом генерал Штакельберг был убежден, что центр атакующих усилий Оки придется на его восточный фланг, здесь он и пребывал в своем безупречном белом мундире. Но Оки повел свои ударные войска западнее железнодорожного полотна. Здесь, в небольшом городке Фучжоу (30 км от Телису) стоял эскадрон Пятого сибирского казачьего полка, который после первой же стычки ощутил опасность окружения и отступил на северо-запад, т. е. в сторону от защитных позиций Телису. И, главное, никто не сообщил Штакельбергу о японском продвижении. Война слепых. Об опасности с запада в Телису узнали лишь в полдень 15 июня.

    В наступившем еще легком смятении командир Первого восточносибирского пехотной дивизии генерал Александр Алексеевич Гернгросс не сумел найти контакта с руководившим подчиненными ему силами генерал-майором Флорианом Францевичем Гласко. Оба генерала, ругая павший на них туман, знали только одно — им нужно атаковать. Пока русские генералы выясняли отношения, японцы (Третья дивизия) бросились в атаку. Они установили свои пушки именно там, где только что стояла в центре оборонительных позиций русская артиллерия. Начался расстрел медленно покидающих свои тщательно вырытые окопы русских войск. В лесистых холмах к востоку отступающих русских уже ожидали японские пулеметы. Помощь пришла только свыше — сильный ливень помог русским частям отступить менее болезненно, чем могло бы быть.

    Все они теперь шли на север, и неясно было, зачем они ранее шли на юг. Корпус Штакельберга понес серьезные потери: 477 убитых, 2240 раненых, 754 с неизвестной судьбой, 16 оставленных орудий. Третья японская армия потеряла 217 убитыми, 946 ранеными, ни одного «потерянного». Все это горько отозвалось во впечатлительном русском сердце. Смесь бессмыслицы с героизмом, дезориентации с обреченностью ухудшили моральное состояние русской армии. Данная операция никоим образом не ослабила растущее японское давление на Порт-Артур. Она добавила проблем Куропаткину — заставило его оставить несколько отлично укрепленных позиций на восточном направлении. В самой огромной России сообщения об очередном поражении русской армии содействовали созданию обстановки, когда причиной поражений стала не вековая отсталость, не напряжение на далекой периферии, а злой царь, безрассудно посылающий на смерть своих подданных. План Куропаткина оказался ослабленным. В то же время энергия самурайского взлета духа, упорства гораздо более феодальных порядков оказалось фактором подъема в среде японского населения.

    Отзвук дома

    Выстрелы на Дальнем Востоке оказались не одиночными. В 11 часов утра 16 июня 1904 г. при входе в здание финляндского сената выстрелом из пистолета был убит генерал-губернатор Финляндии, член Совещательного военного совета России, генерал Н.И. Бобриков, вывший военный атташе российского императора. Убийца — Ойген Шауманн, сын бывшего сенатора, совершил самоубийство. У него была найдена записка, адресованная царю: «Зная доброе сердце и благородные намерения Вашего Величества, я умоляю Вас познакомиться с информацией о подлинном положении дел во всей империи, включая Финляндию, Польшу и Балтийские провинции». Россия вела войну, и ее солдаты с трудом отбивали удары противника. Ослабление великой империи изнутри как ничто помогало наступающим японским дивизиям.

    Напряжение войны начало сказываться на экономической жизни страны. Смещение воинских сил на восток, возросшая работа железных дорог, огромные военные заказы осложнили связи между губерниями, создали прежде неощущаемые трудности. На них наложился неурожай 1904 г., особенно горестный в таких местах как Бессарабия. Огромная масса крестьян в преимущественно крестьянской стране ощутила лишения в полной мере. В этой ситуации революционные силы крепили свою организацию. В конце марта 1904 г. социал-демократы опубликовали манифест, в котором обличали «своекорыстные интересы буржуазии и капиталистов, которые в поисках прибыли продают и превращают в руины свою страну, спровоцировали войну, принося неисчислимые беды трудящемуся народу». Против войны выступили такие авторитетные в стране голоса как Лев Толстой.

    Западная пресса широко освещала планы революционеров-террористов, готовящихся уничтожить правящую элиту страны. 8 июля 1904 г. лондонская «Таймс» и ньюйоркская «Нью-Йорк Таймс» опубликовали сообщения из Вены, цитирующие призыв губернатора русской Польши к царю объявить в польских губерниях военное положение, как единственное средство предотвратить революционное восстание. 29 июня многотысячная манифестация в Варшаве прошла под лозунгом «Война войне». Газетные сообщения того времени: «Полиция не только не предприняла попытки остановить процессию, но удалилась с ее пути. Некоторые даже снимали свои головные уборы». В публике укрепилось мнение, что телеграммы Кропоткина цензурируются, искажаются и подаются в препарированном виде с целью ввести в заблуждение относительно бездарно ведомой войны.

    Но на театре военных действий сами японцы были пока еще весьма далеки от эйфорических настроений. Страх относительно возможности выхода на морские просторы русской эскадры из Порт-Артура был повсеместен. Токио обязан был спешить. 10-я дивизия генерала Кавамуры была послана в наступление на Ляоян с такими объяснениями: «Недавние сообщения говорят о том, что русский флот находится сейчас в состоянии выйти из Порт-Артура. Это сделает наши морские коммуникации очень уязвимыми и может создать исключительные сложности для снабжения всем необходимым наши армии в Маньчжурии, когда они достигнут Ляояна».

    Генеральный штаб Японии, предвидя скорые масштабные сухопутные бои, начал создавать Четвертую армию. Главой ее был назначен генерал Нозу Мичицура из свирепого клана Сацума (как и Ноги — «трудная» личность, но борец и волевой командир. Впрочем, сравнение с Ноги определенно «хромает». Нозу был известен как знаток французских вин, как бонвиван, не похожий на спартанский тип самурая). При обсуждении его кандидатуры генерал Ойяма сказал: «Нозу лучший солдат, чем я, но работать дружески он не может ни с одним генералом».

    Теперь задачей японского военного руководства было наладить кооперацию, взаимопомощь и взаимодействие между четырьмя японскими армиями, изолировать очаги русского сопротивления и начать общее движение к Ляояну, где Кодама наметил генеральное сражение, должное решить судьбу войны.

    Японские инженеры начали строительство дополнительных магистралей, связывающих Фэнхуанчен с портом Антун, и в конце июня 1904 г. здесь открылось регулярное сообщение. Первая армия генерала Куроки получила превосходные дополнительные возможности снабжения и мобильности. И Куроки не замедлил воспользоваться новыми возможностями в условиях сложного сезона дождей. Первая армия начала продвижение на север, в горы. 12-я дивизия шла на правом фланге фронта Куроки, Гвардейская дивизия продвигалась на его левом фланге, буквально касаясь войск Нозу в Такушане.

    Это был тот час, когда относительно небольшая русская часть, возможно, могла бы перекрыть путь Куроки в горах, где было много узких дорог, окруженных высокими пиками. Но недостаточно эффективно работала русская разведка, и не нашлось энергичного командира, который ощутил бы слабое место уходящих от побережья японцев. А Куроки ожидал трудностей именно в горах, и для него была приятной неожиданностью покорная пассивность русских, особенно у таких мест как горный проход Мотиен, где два пулемета остановили бы едва ли не целую армию. То, что Куропаткин оставил горные гнезда к востоку от Ляояна — лежит полностью на его совести. Его извинение — он послал войска к Телису и потерял при этом. Вне себя от удовлетворения, генерал Куроки после прохода Мотиена устроил отдых своим частям. Теперь он был больше уверен в успехе своего предприятия, чем до начала похода.

    Японцы оставили на Мотиене лишь один батальон своих войск, и Куропаткин соблазнился этим, организовав ночную контратаку. Но небольшой русский отряд не смог превозмочь оседлавших горную дорогу японцев и днем русские уже стремительно отступали по «дороге Мандаринов».

    Система русского командования была очень далека от совершенства. Куропаткин не мог полностью игнорировать мнение адмирала Алексееве — наместника края. Тот торопил с контрдействиями. В результате Куропаткин перестал следовать собственной стратегической схеме и при этом не изменил суть своего замысла. Куропаткин всегда считал, что сбор войск у Ляояна займет шесть месяцев. Сложности продвижения по Транссибирской дороге сделали и полгода излишне оптимистическим сроком. В текущий момент он, стойкий сторонник концентрации войск, вопреки своим убеждениям, стал их рассредоточивать. Ведущий русский генерал становится рабом обстоятельств, а не их создателем. В решающий момент войны генерал Куропаткин руководит войсками, не имея собственного плана, не обозначив очередностей целей, не дав войскам достойного их жертвенности замысла. В конечном счете Куропаткину потребовался еще один месяц для выработки альтернативного первоначальному плана.


    Глядя на ситуацию в целом, следует сказать, что японцы уже осуществили многое из задуманного: высадились на континенте в разных местах, преодолели первоначальное сопротивление русских, сумели скоординировать свои силы — три армии — и в конечном счете объединить их на пути к центру русских позиций — Ляояну. Если Куропаткин с наибольшим вниманием и надеждой смотрел на листки календаря, моля о времени и подкреплениях, то все три японских генерала упорно и планомерно, агрессивно и сосредоточенно шли вперед и решали конкретные задачи увода русских от побережья. Куроки оставался лишь трехдневный марш до выхода к железной дороге, ведущей к Ляояну. Генерал Оку шел на юге прямо по железной дороге, отсекая боковые ее ветки. Севернее Нозу прошел опасный горный перевал Феншуи и теперь готов был устремиться в направлении Ляояна. А в Японии хладнокровно калькулировали свои действия генералы Кодама и Ойяма.

    Нет сомнения в том, что русским было сложно ориентироваться в системе феодальных взаимоотношений военной верхушки Японии. Жестокое соперничество кланов Сацума и Гошу непосредственно сказывалось на системе военного командования. Сацума брали верх. Их теперь представляли генералы Ойяма, Куроки, Нозу, Кавамура. Жена Ноги была из клана Сацума, начальник его штаба был из клана Сацума. Оку происходил из соседних с кланом Сацума мест. Ойяма был назначен главнокомандующим японскими войсками в Маньчжурии с более или менее независимым Кодамой в качестве начальника штаба. Именно последний становился теперь «мозгом» японского стратегического и оперативного планирования.


    Самым слабым звеном командного мыслительного процесса было определение судьбы Порт-Артура. Эта проблема была сложна и для японцев. Здесь русские части отошли к более чем двадцатикилометровой линии обороны, идущей от Шиопингтао на восточном от Порт-Артура побережье — к к Аншишану на западном от него побережье. Это была первая линия обороны Порт-Артура. Помогала местность: невысокие горы, занимая верховья которых, можно было надеяться на отражение противника.

    Свою первую атаку на эти позиции Третья армия начала 26 июня. В Дальний к японцам прибывали подкрепления. К середине июля у Ноги было уже более 60000 штыков. И 26 июля Ноги предпринял первую серьезную попытку преодолеть русские укрепления на подходах к Порт-Артуру. Русские части сражались исключительно удачно, японцы несли потери. Но. Третьяков пишет, что утром 31 июля он узнал, что «наши люди в Фенхуаншане быстро отступили в крепость без какого бы то ни было серьезного сопротивления. Это была очень горестная весть, ибо теперь мы противостояли противнику непосредственно у стен самой крепости».

    В то время как революционные слои в России с ненавистью воспринимали армию — как воплощение оплота самодержавия, в Японии был подлинно национальный праздник, когда генералы Ойяма и Кодама 6 июля 1904 г. отправились на боевые позиции в Маньчжурии.

    В Маньчжурии

    Генерал Ойяма разместил свой штаб при Второй армии генерала Оку. Ветер явно дул в японские паруса. Теперь «опомнившийся» Куропаткин решил поручить своему другу — графу Федору Келлеру (заменившему Засулича на посту командования Восточным направлением) выбить войска Куроки из горного перевала Мотиен. Келлер, свой человек и в Берлине и в Париже, долгие годы руководил пажеским корпусом. 17 июля 1904 г. он возглавил 6 полков пехоты, взятых из 3-й и 6-й Восточносибирских дивизий и 9-й Европейской дивизии, артиллерийскую батарею и небольшой кавалерийский отряд. С этими силами Келлер атаковал Вторую японскую дивизию, охранявшую перевал. В Ляояне питали в отношении этого маневра большие надежды.

    Густой туман помог Келлеру в 4 часа утра пройти незамеченным значительную часть пути. Они прошли передовые части японцев, и яркое солнце застало их строящими полевые укрепления. Позади огромные обозы подвозили орудия и амуницию. Именно эти обозы и стали превосходной целью японской артиллерии. Японская шрапнель залила горную дорогу обильной русской кровью. Погиб и генерал Келлер. При этом ни одно русское орудие не отозвалось в этом бою. Печальна судьба тех, кто, собственно, не успел и вступить в бой, став довольно легкой мишенью обосновавшихся на перевале японцев. Кровавая и печальная страница русской истории.

    Генералы Зарубаев и Засулич отступили на Хайченские позиции. Начался период страшной трехнедельной жары, повлиявшей на пыл обоих сторон. У Ляояна продолжалось строительство долговременных укреплений на большой площади — до 75 км между авангардными и арьергардными позициями.

    Теперь вперед выступает 10-я японская дивизия, взявшая горный проход Фэншуй в условиях удушающей летней жары и тяжелой для похода горной местности. Это была самая слабая японская часть, движущаяся к Ляояну, но и она в сложных условиях выполнила поставленную перед нею задачу. Теперь перед японским командованием стояла задача хотя бы приблизительно понять стратегический замысел русской стороны, проникнуть в ход рассуждений генерала Куропаткина — как он намерен распорядиться растущими русскими силами после поражений Штакельберга у Телису и Келлера у Мотиена? Большим разочарованием для русских была сибирская казачья кавалерия — на маленьких лошадях (англичане пишут о пони) она была занята в основном добычей пропитания. Рухнули надежды на их разведывательные функции, на типичные для казаков выносливость и стойкость. Их командиры — вчерашние петербургские кадеты — не имели опыта и авторитета. Всегда столь надежные и эффективные фланговые атаки были словно забыты.

    Свою войну русская сторона начала, рассчитывая на дружественность местного маньчжурского населения, на благоприятное отношение китайского имперского руководства. Иллюзия. Многие китайцы испытывали подлинную симпатию к японской стороне; китайские агенты оказывались перекупленными японцами. Русская сторона рассматривала хунхузов просто как бандитов, не осознавая, сколь велика в их деятельности направляющая японская рука. Отходя к Ляояну, русские воинские части все более ощутимо испытывали удары хунхузов, ставших частью японской военной машины.

    Японским стратегическим решением было не давать Куропаткину собраться и постоянно диктовать свои условия боев, свой выбор места битвы. Первая японская армия двигалась со стороны Ялу на северо-восток, на Ляоян. Вторая армия, высадившаяся в Пицуво, захватила Наншань и город Дальний. Десятая дивизия — ядро создаваемой Четвертой японской армии — высадилась в Такушане, а Третья армия только еще нацеливалась на Порт-Артур. Как пишет в воспоминаниях Куропаткин, «мы должны были действовать с величайшей осторожностью, держать наши силы как можно удаленнее и концентрированными, чтобы быть готовыми отразить атаку двух или даже трех армий». (Более того, Куропаткин уже размышляет над тем, чтобы перевести штаб из Ляояна значительно севернее — в Харбин. И только сугубо политические соображения — нежелание ставить Россию в положение отступающей державы — остановили его).

    В то же время начальник штаба Алексеева — генерал Жалинский предложил Куропаткину два образа действий: сдерживание Второй японской армии при одновременном ударе по Первой и Четвертой японским армиям в направлении Ялу; наступление против Второй армии вплоть до Порт-Артура с одновременным блокированием армии Куроки. Наместник Алексеев стоял за второй вариант, он хотел прежде всего сохранить флот — средство контроля над регионом в целом.

    Куропаткин боялся оставить открытым свой правый фланг. Туда могла направиться еще не определившаяся Третья армия Японии. Кропоткин в мемуарах: «Ввиду возможности того, что Куроки превосходящими силами может предпринять наступление (после укрепления своих войск высадившимися в Такушане) против наших кордонов, которые растянулись вдоль хребта Феншуйлинг на более чем сто километров, и, учитывая возможность японской высадки с заходом в наш тыл, продвижение на 200 км вперед рассматривалось как рискованная и тяжелая операция». У Куропаткина явно не было наполеоновских смелости и амбиций.

    С японской стороны было решено нанести удар по 1-й и 4-й сибирским армейским корпусам генерал-лейтенанта Н.П. Зарубаева, занимавшим оборонительные позиции у Ташицяо — в 100 километрах к северу от Телису. Там начиналась железнодорожная ветка на Невчан, и японские стратеги предполагали, что русские будут стремиться защитить эти позиции. И они действительно весьма браво держались первый день — 24 июля 1904 г. Но ночью обеспокоенный возможностью флангового обхода Куропаткин приказал сибирякам начать отход. Теперь русские побывали в шкуре давно марширующих японцев — 50-градусная жара, тяжелая заплечная поклажа, фуражки, не прикрывающие от нещадного солнца, неприспособленные для этого климата сапоги и прочие тяготы пути. Было много случаев солнечного удара, мучались практически обреченные раненые.

    На этом этапе можно было подводить промежуточные итоги. Итак, как и китайцы до них, русские сделали схожий ряд ошибок: Русские, как и китайцы, позволили нейтрализовать свой флот; китайцы отдали Пхеньян как русские Ялу; японская высадка в Пицуво в 1904 г. один к одному похожа на высадку там же в 1894 г. — единственное удобное место для массированной высадки войск.

    Обозначился расклад противостояния. Теперь против Первой армии Куроки стоял генерал-лейтенант Келлер. Против Второй армии Оку находился Первый сибирский корпус генерал-лейтенанта Штакельберга. В центре против Нодзу стоял генерал-майор Мищенко. В глубине — в резерве у Куропаткина были 36 тысяч пехотинцев и 6 тысяч кавалеристов с 120 пушками. Просматривалась перспектива первой крупномасштабной битвы. Японцы хотели сделать ее и последней; русские представляли кампанию сетью изматывающих японцев столкновений.

    Битва в Желтом море

    После долгих колебаний русское командование приняло тяжелое для себя решение разоружить военно-морскую эскадру и поставить корабельные пушки на форты крепости Порт-Артур. Осуществить это было неимоверно тяжело, поднимать орудия наверх, на холмы и сопки приходилось по крутым склонам, цепляясь за кусты, ползая на четвереньках, таща за собой огромные стволы. При этом над городом и крепостью повисла атмосфера глухого недовольства; боевой дух времен прибытия адмирала Макарова стал исчезать. Славные дни потопления японского броненосца «Хатсусе» уже не вспоминались. Предстояла суровая осада.

    Орудия основного калибра японских кораблей били по городу и крепости, производя разрушения и вызывая пожары. Моряки с глухим ропотом воспринимали свою новую сухопутную роль. Вокруг города и крепости закрепляла позиции японская Третья армия, усиленная прибытием из тыла 9-го артиллерийского дивизиона. Теперь японские пушки били по избранным целям беспрестанно. Это заставило к концу июля 1904 г. русские войска отойти к последней линии укреплений за пределами собственно линии фортов. Укрепления сейчас проходили по высотам от Бухты Луизы к востоку, затем по «Волчьим холмам», а на юге по «Холму большого сироты» и «Холму малого сироты». Все это внушительно выглядело на бумаге, на схемах и на картах. В реальной жизни тяжелой японской артиллерии понадобилось всего три часа прицельной бомбардировки, чтобы войти на «Волчьи холмы» безо всяких потерь. Командование крепости вынуждено было эвакуировало все укрепления за исключением обоих «сирот».

    Ежедневно японцы обстреливали крепость, корабли и город. То был пример методичности: начало в 7 часов утра и завершение с закатом солнца. Свидетель: «На территории Порт-Артура не была клочка территории больше носового платка, который не был бы прицелен японской артиллерией». Защитники рыли укрытия и воодушевляли себя старинным русским способом. Уже вскоре стало ясно, что корабли, так и не осмелившиеся выйти навстречу японцам в открытое море, неизбежно будут разбиты и потоплены огнем артиллерии Третьей японской армии. С другой стороны, огонь корабельной артиллерией по японским наземным позициям не был эффективным».

    Пострадал «Пересвет» и «Ретвизан» (семь попаданий). «Баян» попал на мину. И здесь адмирал Витгефт преодолел последние колебания. К этому времени он уже был серьезно ранен осколком. Именно в этой обстановке мрачный адмирал Витгефт получил приказ царя пробиваться к Владивостоку с наиболее сильными кораблями. Упрямый адмирал заявил, что на этот раз он отбудет со всем флотом. Орудия снова начали снимать с фортов и устанавливать на кораблях. Часть пушек и орудийные расчеты остались в крепости. Но главное: эскадра покидала порт без нельсоновского чувства веры в удачу, без дерзости Ушакова, умения Нахимова, логичности Макарова. Витгефт на «Цесаревиче» отнюдь не повторил знаменитых нельсоновских слов о том, что «родина ждет от вас выполнения долга». Он вяло махнул платком и сказал: «Господа, мы встретимся в другом мире».

    На рассвете 10 августа 1904 г. эскадра грязно-желто-коричневого цвета была готова к прорыву. Японские солдаты бросились в этот час в атаку на крепостные укрепления, а эскадра рванулась вперед уже мало веря в удачу. «Цесаревич» впереди, за ним еще пять эскадренных броненосцев, за ними крейсеры. Крейсер «Новик» эскортировал четырнадцать миноносцев и торпедных катеров — восемь из них должны были проследовать во Владивосток с основной эскадрой, а остальные — возвратиться после проведения основных кораблей через минные поля. Последним следовало судно-госпиталь «Монголия» — красный крест на белом фоне.

    Генерал Семенов с группой офицеров стояли на наблюдательном пункте (т. н. «Электрический утес») и томительно переживали каждый миг происходящего. «Пусть Господь дарует им удачу, и горьким будет день, если они потерпят поражение и не вернутся». Впереди шесть минных тральщиков очищали фарватер от мин — вначале от своих, а затем от японских.

    На данном этапе японцы, столь долгое время ждавшие эскадренной вылазки, предпочли бы видеть русские корабли в гавани как четкую цель японских артиллеристов. Они, во главе с Того, собственно, уже устали ожидать роковой встречи. И почти не верили в нее. С начала августа адмирал Того ждал выхода к югу от Порт-Артура — у т. н. «Круглого острова». Японские корабли были при полном запасе угля, воды и боеприпасов. По ночам японский Объединенный флот тихо перемещался, тратя минимум угля. Дистанция до Порт-Артура было примерно 70 км.

    Грубо сравнивая, силы были примерно равны. Шесть эскадренных броненосцев России против четырех такого же класса у Японии; три бронированных русских крейсера против восьми бронированных крейсеров. (В малых кораблях у японцев был значительный перевес, но основной бой должны были принять на себя «гиганты»).

    Русские корабли на удивление достаточно успешно преодолели опасный минный пояс. Они сделали это значительно быстрее, чем при предшествующих попытках. Погода была спокойная, легкий туман. К 11 часам утра, когда противники увидели друг друга, портартурская эскадра прошла уже значительный путь. Туман растаял, видимость стала превосходной.

    Того хотел выманить русскую эскадру как можно дальше в море, чтобы судьба морского превосходства была решена уже сегодня. Он проделал несколько сложных маневров, последовали выстрелы, но расстояние было еще очень значительным для настоящей прицельной стрельбы. Того испытывал нервное беспокойство от того, что, по его выкладкам, гораздо большее число русских кораблей должно было остаться в Порт-Артуре. Особенностью ситуации было то, что у японцев была одна цель — сразиться с русским флотом. У русских же было две цели — либо вступить в поединок, либо протиться на северо-восток, во Владивосток. Чтобы русские не ушли в желанный для них Владивосток, Того следовало навязывать им бой. Погода была безупречной для боя.

    Англичанин Пакенхэм, находясь на эскадренном броненосце «Асахи» отметил точность стрельбы русских артиллеристов. Многое теперь зависело от скорости движения обоих флотов. Тем временем экипажи обоих флотов обедали, причем меню коков русских кораблей было гораздо лучше холодного риса японских команд. Около 4 часов пополудни японский флот снова начал настигать русскую эскадру, и заработали пушки. Громкое «банзай» означало попадание в русский корабль. Буквально электрическое воодушевление японцев было явственно ощутимо.

    Судьба переменчива, а благоволит она к смелым и хладнокровным. Артиллеристы «Полтавы» нанесли несколько метких ударов по японскому флагману «Мисава». Пробоина и много погибших. Большие потери на «Ниссин». Когда Того увидел панику в рядах своего экипажа, он в рупор процитировал приказ императора: «Эта битва держит ключи к победе или поражению. Вы должны сокрушить противника, даже если у вас разбито тело и кости».

    В 5 вечера «Пересвет» потерял переднюю и центральную мачты. Многое пришлось выдержать «Полтаве», замыкавшей линию российских кораблей. У японцев теперь было не 16, а 11 орудий главного калибра. Кровь стоявших рядом офицеров облила Того. Осколок попал ему в нос, и кровь струилась по бороде. Слуга, который, стоя рядом, периодически передавал адмиралу сигареты, молоко и содовую, был тяжело ранен.

    Еще полчаса и в лучах заката Витгефт, возможно, выиграл бы гонку. Но жизнь сурова. Без четверти 6 вечера два 12-дюймовых снаряда поразили эскадренный броненосец «Цесаревич» примерно в одно место на капитанском мостике. От адмирала Витгефта остался лишь фрагмент ноги, тяжело был ранен капитан — Николай Александрович Матусевич. Потеря руководства лишила движения эскадры упорядоченности. Лишь через некоторое время адмирал Ухтомский принял на себя командование, выбросив на мачты сигнал: «Следуйте за мной». И двинулся в сторону Порт-Артура.

    Самый быстрый корабль русского флота «Новик» решил не подчиняться приказу. Его капитан Штеер пишет: «Возможно, другой командир, более смелый и лучше подготовленный попытается продолжить движение по этой дороге, полной риска, но князь Ухтомский всегда считался далеко не первоклассной личностью. Совершенно ясно, что он не должен был получать командования… Трудно кому-либо приказать быть героем».

    Возможно попадание японских артиллеристов в «Цесаревича» было самой важной минутой русско-японской войны 1904–1905 гг. Стройная линия русских кораблей сломалась. Все внимание было теперь обращено на эскадренный броненосец «Ретвизан» — русский линейный корабль, который продолжал прицельную стрельбу. Он оказался в центре японского строя. По нему стреляли все основные орудия японского флота. Дым окутал красавец-корабль, и этим воспользовались японские торпедные катера. «Ретвизан» справился со всеми ими. Пишет командир одного из японских кораблей: «Если и на других кораблях такие же потери, как у нас, то общее число утраченных моряков должно быть действительно большим». Спасение к «Ретвизану» пришло довольно неожиданно. Три новых японских крейсера прибыли к месту боя, и это заставило повернуть на помощь «Ретвизану» три российских крейсера — «Аскольд», «Диану» и «Палладу». «Ретвизан» воспользовался смещением с него центра всеобщего внимания и вышел из зоны смертельного огня. Заходило солнце, путь к Владивостоку оборачивался могилой, и «Ретвизан» повел остатки эскадры назад, в Порт-Артур. Окончание светлого дня помогло российской эскадре, равно как и решение адмирала Того не рисковать своими линейными кораблями и не бросать их против российских эскадренных миноносцев. Японский адмирал отвел свои эскадренные броненосцы. Этим он, возможно, упустил шанс полностью уничтожить портартурскую эскадру, но большие корабли были ему нужны для будущих битв; он уже потерял два линкора из шести, с которыми начал войну. Того знал об идущем из Балтики флоте, равно как и кораблях владивостокской эскадры.

    Пока ни один русский корабль не был уничтожен. «Новик» и «Диана» хотели продолжения боя — возвращение в Порт-Артур означало демонтаж их орудий и превращение матросов в солдат. «Диана» была сильно повреждена, и единственным способом спасения ее капитану виделся переход в немецкий порт Киао-Чао, а затем во французский Сайгон. Поврежденный двенадцатидюймовыми снарядами эскадренный броненосец «Цесаревич» и три миноносца прибыли в немецкий Киао-Чао и были там интернированы. «Аскольд» преследовался японцами очень долго, пока не вошел в гавань Шанхая (сопровождаемый эсминцем «Грозовой»). Здесь 1 сентября 1904 г. русские корабли были разоружены.

    Крейсер «Новик» держался дольше всех. «Мы отдались нашей судьбе». Разоружаться в нейтральном порте команда не хотела. Капитан Штеер: «Нам казалось актом трусости прятаться от врага. Мы не хотели выглядеть цыплятами, желающими спрятаться под крыло курицы на глазах у орла». Два быстрых японских крейсера — «Цусима» и «Читозе» преследовали «Новика», и на рассвете 31 августа 1904 г. нашли его на рейде города Корсаков, на Сахалине. «Новик» сражался до последнего. Лейтенант Штеер был тяжело ранен. «Новику» удалось нанести тяжелые увечья «Цусиме», и команда решила утопить корабль, максимально выведя его из строя, чтобы японцы не смогли его использовать. На мелководье славный корабль пошел на дно, у моряков на глазах были слезы. Адмирал Скрыдлов приказал команде проследовать во Владивосток. Сотни километров прошли эти герои, прежде чем 23 октября 1904 г. после 45-дневного марша не вошли во Владивосток.

    Во Владивостоке узнали о битве в Желтом море только в конце второго дня. Лишь 31 августа 1904 г. «Россия», «Громобой» и «Рюрик» стали по приказу контр-адмирала фон Эссена готовиться к выходу на помощь своим товарищам. Они вышли в море, и рано утром 14 августа встретили четыре крейсера адмирала Камимуры, который уже знал о битве в Желтом море. Желая избежать столкновения с превосходящими японскими силами, русские корабли повернули на север. Крейсеры Камимуры нагнали русские корабли на рассвете, когда солнце било в глаза русским артиллеристам. Первой жертвой стала «Россия», три ее шестидюймовых орудия (из шести) были выведены из строя. Но более всего пострадал от японского огня «Рюрик», затем японцы приступили к «Громобою». Фон Эссен, находясь на «России», всячески пытался помочь «Рюрику», вывести его из зоны смертельного огня. Но пожар заставил «Россию» отойти, все ее орудия замолкли. Фон Эссен по мегафону пытался приказать «Рюрику» возвращаться во Владивосток. Поздно. Погибая, «Рюрик» продолжал вести огонь.

    Отряд Камимуры вел огонь по «России» и «Громобою» вплоть до окончания снарядов. Но последним залпом японцы потопили «Рюрик». Он потерял уже огромную часть команды и выпустил последнюю торпеду. Очередной офицер, заместивший погибшего капитана, приказал нанести ущерб кораблю, чтобы он не представлял военной ценности для японцев. 170 офицеров и матросов погибли в этом бою, японцы подобрали 625 их товарищей. "Россия» и «Громобой» направились во Владивосток и были там через два дня.

    Адмирал Камимура стал национальным героем, песня о нем была включена в школьные учебники. Император в особом послании восславил его доблесть.

    Вскоре после заката 11 августа 1904 г. толпы жителей Порт-Артура встречали возвратившиеся корабли. Очевидец: «Они возвратились; но в каком виде! Ослабленный потерей одного из наших лучших линейных кораблей и трех наших самых быстрых крейсеров, наш флот потерял свою контрольную роль, ибо морем завладел наш мощный — и в количестве и в качестве — противник».

    Осада Порт-Артура

    После сражения 10 августа 1904 г. адмирал Того отвел свой немалое претерпевший флот к островам Эллиота. Малые корабли устраняли свои повреждения в Сасебо, на виду у публики. Но все мысли Того были полностью в Порт-Артуре, адмирал приказал ни на йоту не ослаблять блокаду. Всех взрослых, покинувших город, приказано было тщательно проверять. Со стороны моря крепость была тщательно заминирована на случай еще одной попытки русской эскадры прорвать осаду. Адмирал Того послал адмирала Катаоку с Пятым дивизионом оказать генералу Ноги непосредственную помощь с моря в штурме города и крепости. Два крейсера — «Ниссин» и «Касуга» курсировали близ портартурских фортов, обстреливая их из десятидюймовых орудий.

    Осада с моря уменьшила русские возможности получать пароходами продовольствие и боезапасы. Взоры были обращены на Балтийский флот, но он еще не отбыл в свой крестный путь. Во главе эскадры Порт-Артура был назначен капитан Роберт Николаевич Вирен, срочно получивший звание контр-адмирала. Он располагался на «Баяне». Скорее всего, выдвижение Вирена (а не адмирала Ухтомского) было связано с верой в энергию и «боерасположенность» нового адмирала. Увы. Алексеев достаточно быстро убедился в том, что Вирен не склонен к авантюрным действиям и осторожен не менее своего предшественника Витгефта. В конечном счете Вирен пришел к выводу, что выход эскадры в открытое море равнозначен его потоплению. И он бросил жребий — послал 284 орудия на форты крепости, и сформировал из моряков две роты.

    Генерал Стессель был старшим офицером в гарнизоне. Он не подчинился приказу Куропаткина отойти от дел крепости и принять командование Третим сибирским корпусом. Стессель жестоко страдал от дизентерии и несколько отошел от командования осажденными — что имело свой благоприятный эффект: впервые мы видим солидарность морских и сухопутных войск. Постоянная оборонительная работа отвлекла многих от буйного пьянства, и это тоже укрепило дух города. Генералы Смирнов и Кондратенко с невероятной самоотдачей занимались укреплением крепостных фортов; Их беспокоила недостаточность огневой мощи при отражения японских атак.

    Кондратенко и Смирнов обретают среди осажденных исключительную популярность, что благоприятно сказывается на боевом духе гарнизона. Защитникам крепости предстояла большая работа. Отдельные оборонительные сооружени соединялись подземными ходами. Уже ощущалась слабость артиллерии — всего лишь несколько шестидюймовых орудий. Кондратенко, забыв о сне и усталости, укреплял форты. Копали траншеи, создавались минные поля, лили бетон, устанавливали электрическое освещение. Шипы на подступах тоже были серьезным обстоятельством — японцы были обуты в хлопчатобумажные тапочки.

    И все же. 45-тысячный гарнизон, если и укрепляется духом, то, похоже, начинает ослабевать плотью — японцы задержали не менее 25 больших и малых судов, направлявшихся в крепость. Отныне доставка припасов исключительно затруднена, и генералы начинают считать лошадей. А японцы используют перехваченные припасы по своему назначению, предварительно их переименовав.

    Осада сокрушила много иллюзий. Твердость и упорство японцев, их решимость и самоотверженность на этот раз «играли» против них. Изменив традиционному хладнокровию, они шли на убийственный огонь, но не могли подойти даже к собственно фортам. Сверху русские артиллеристы видели скопления штурмующих войск и могли вести достаточно прицельный огонь.


    Прежде чем приступить к собственно крепости, генерал Ноги должен был взять два высоких каменистых холма — «Большой и малый сироты». С этих холмов просматривалась вся панорама изготовившихся к штурму японских войск. Японцы смотрели на город с высот Фэнхуаншана — «Волчьи холмы» (к северу). Ноги решил овладеть «сиротами» с северо-запада и северо-востока, его пугала возможность обстрела штурмующих японских колонн мощными корабельными пушками. Командир японского штурмового батальона назвал «сирот» «кусочками мяса между ребрами цыпленка — трудно достать и жалко выкинуть». Вперед было выставлено подразделение инженеров-камикадзе. Потери японцев были чрезвычайными — более 3 тыс. солдат и офицеров, но они оседлали большого «сироту» 9 августа и приступили к штурму малого.

    Это была серьезная потеря для русских, поскольку японцы могли теперь «сверху» смотреть на значительную часть Порт-Артура. Генерал Ноги стал работать над общим планом штурма. Рантше, будучи в Токио, он склонлс к прямолинейному отчаянному штурму. И сейчас, сидя на «Горе дракона», он пришел к выводу, что его взгляды радикально не изменились. Правда, теперь ему практически не нужна была карта, он смотрел на город-крепость «вживую». На юго-западе стоял мощный форт «Ице-шан», который Ноги успешно штурмовал в ходе войны с Китаем. Ноги видел, что русские значительно укрепили форты крепости. Со своего наблюдательного пункта Ноги видел полоску воды бухты. Ноги считал, что природа в данном случае «поработала» на пользу русским: холмы с отвесными стенами представляли собой естественную укрепленную позицию. На Ноги произвели впечатление инженерные работы русских, умелое сочетание естественных каменных стен и бетона. Красный камень и серый бетон, перемежаемый черными стволами пушек. Фронтальная атака против таких укреплений должна была захлебнуться.

    На подходе к городу с севера видна была железная дорога, вступающая в город со стороны широкой плоской долины. Еще одна долина расположилась к западу от Порт-Артура, в сторону Бухты Луизы. На восток от крепости местность была холмистая, там японцы имели возможность «прятать» свои войска. Оползни, овраги, балки видны были на всех трех направлениях, ведущих к городу, и Ноги решил их использовать для рывка своих атакующих войск. Возможно, русские построили свои оборонительные позиции слишком близко к городу, или это город разросся так быстро у морской бухты?

    В Токио Кодама и его правая рука — полковник Мацуката считали ошибкой придавать Порт-Артуру исключительное значение. Нужно обогнуть город, идти на соединение с основными силами и на время забыть о существовании заминированной бухты. Штурм будет кровавым, а солдаты больше нужны под Ляоянем, где решается судьба войны. Только то обстоятельство, что Объединенный флот нуждается в долговременном ремонте (а это означало предоставить портартурскую эскадру самой себе) заставило Генеральный штаб Японии изменить первоначальную точку зрения и сосредоточиться на вопросе штурма Порт-Артура. Этот вопрос решался во время встречи начальника штаба Ойямы фельдмаршала Ямагаты и начальника военно-морского штаба адмирала Ито. Именно от них Ноги получил 24 июня 1904 г. приказ штурмовать и оккупировать Порт-Артур в ближайшее и кратчайшее время. Предполагалось, что потери в 10 тысяч офицеров и солдат оправдывают решение этой задачи. 3 июля высшие военные и морские чины в Токио решили, что и значительно большие потери оправдают взятие Порт-Артура. Новый фактор: без взятия Порт-Артура нельзя будет использовать Инкоу — порт Нюхванга в Ляодунском заливе, где начиналась бесценная для японцев железнодорожная линия, которая должна была помочь им в битве за Ляоян. Если русский Балтийский флот придет до того, как Того залечит свои раны, русские получат бесценное для них преобладание на морях. Но если Порт-Артур падет, великий Объединенный флот адмирала Того сможет присоединиться к эскадре Камимуры в действиях против владивостокской эскадры русских.


    29 июля Ноги решил осуществить фронтальную атаку. «Все, что поглощает время для подготовки атаки, нужно отложить. Нет времени рассуждать, насколько сильны или слабы фортификационные укрепления. Мы должны понять, что численность наших орудий и боеприпасов относительно ограничены». По плану Ноги, основные усилия следовало сосредоточить против Вантаи — «Смотровой террасы», находящейся в самом центре русских укреплений. Следовало вклиниться в ряды русских укреплений и захватить форты «Соснового холма». Создать там опорную базу и броситься на сам город, штурмуя отновременно и восточные форты. Весьма авантюрный план.

    Утром 16 августа 1904 г. в Порт-Артур был послан представитель японского командования. Белый флаг гарантировал его неприкосновенность; его предложение было безапелляционным — сдача японскому сухопутному командованию; корабли сдаются императорскому флоту. Японцы призывали сохранить жизни и не сражаться за безнадежное дело. «Хотя русские продемонстрировали свою храбрость, Порт-Артур в любом случае неминуемо падет. Чтобы предотвратить бессмысленное кровопролитие и избежать опасности нанесегия японскими войсками ущерба городу, Его Императорское Величество Император Японии предлагает начать переговоры относительно сдачи крепости». Второй документ был передан русской стороне лично от японского императора: «Его Величество Император Японии, исходя из чистой благожелательности и благорасположения, искренне желает, чтобы не воюющие в Порт-Артуре лица могли быть выведены из-под удара так далеко, насколько это только возможно, предотвращая действия в их адрес мечом и огнем. Следуя императорской воле, вы можете эскортировать в Дальний и оставить там женщин, детей, священников, дипломатов из нейтральных стран, иностранных военных атташе — если они пожелают покинуть крепость. Можно в этом смысле рассмотреть вопрос и о других категориях находящихся в Порт-Артуре, если это не задевает наши стратегические интересы».

    Отчасти эти послания были адресованы внешнему миру. В войне за расположение тех или иных мировых сил японцам было важно продемонстрировать рыцарские качества и соблюдения норм гуманности в ходе ведения боевых действий. Отчасти японские генералы полагали, что защитники Порт-Артура, оглушенные морской битвой в Желтом море, ослабнут духом. Умирать за далекие китайские утесы?

    Генерал Стессель предложил не давать никакого ответа вовсе. Он нервно ходил по комнате. На что генерал Семенов сказал, что правила военного этикета требуют дачи ответа; он предложил выдать японцам чистый лист бумаги. Но в конечном счете Семенов написал проект ответа, который Стессель, чертыхаясь, подписал: «Честь и достоинство России не позволяют делать шагов, ведущих к сдаче». Русское командование отвергло предлагаемые меры по эвакуации женщин и детей. Их отбытие упростило бы вопросы продовольствия и т. п., но в этом случае японцы могли получить немало полезной информации о состоянии дел в крепости. Поэтому Порт-Артур никто не покинет.

    Ноги пребывал в уверенности: «Условия, сложившиеся в крепости, состояние войск в ней — все это в настоящий момент позволяет думать, что штурм должен быть успешным». В Токио завидовали его уверенности, но не разделяли ее. Генералы Игучи и Нагаока из Имперского генерального штаба полагали, что Порт-Артур представляет собой непреодолимую крепость. Они предлагали отказаться от фронтальной атаки. Ноги и слышать об этом не желал. Его начальник штаба Иичи Косуке назвал мнения токийских генералов «нонсенсом».

    На рассвете 19 августа 1904 г. Ноги начал штурм. Прелюдия — артиллерийская подготовка, затем вперед пошла пехота. Расстояние между русими и японцами было меньше двух километров. Слабость замысла генерала Ноги проявила себя достаточно быстро. Нужно сказать, что именно в Порт-Артуре привычно квалифицированная японская разведка оказалась ниже обычного уровня. То, что японцы в телескопические трубы воспринимали как простой двухэтажный дом западного стиля, оказалось хорошо прикрытым укреплением русской системы обороны. А стеклянные окна очень быстро превратились в бойницы бетонного дота. Здесь лягут 16 тысяч японцев.

    Первая японская дивизия атаковала сопки, обозначенные как «высота 174 метра» и «высота 203», господствующие над окрестностью. Их защищал полковник Третьяков во главе Пятого восточночносибирского пехотного полка и двух рот моряков. И хотя сопки до 11 августа защищали только разведчики, Третьяков работал с обычной ответственностью. Его высоты была окружена с трех сторон рядами окопов и колючей проволоки. И разумную активность стимулировали — его непосредственным начальником был всеми уважаемый генерал Кондратенко.

    Японцам удалось все-таки устранить колючую проволоку и войти во второй ряд окопов — но для этого они потратили весь свой первоначальный порыв в период с 19 по 20 августа. Велики были потери и обороняющихся, но Кондратенко прислал пополнения. Противников теперь разделяли только несколько десятков метров, но русские смотрели на нападающих «свысока» — из верхней линии обороны. Потери были ужасными. Все командиры русских рот были убиты — офицеры не прятались за чужие плечи. Было много раненых. Но сквозь главную линию обороны японцы не прошли. Высота 174 становилась камнем преткновения японского наступления.

    Не всех судьба дарит мужеством. Следующее наступление японцев вызвало поток с сопки в город. Но пятьдесят героев из 5-го полка полковника Третьякова стояли насмерть на вершине высоты. Их отрезали от основной крепости, но они держались. Японские потери при взятии ими высоты 174 насчитывали 1700 человек, русские — 1100 убитыми и ранеными. В конечном счете, оставив восемь орудий, Третьяков отошел к востоку, к «Дивизионному холму». В пяти километрах к востоку от высоты 174 развернулось одно из самых кровавых побоищ. Сюда — лишь 3 километра до Старого города — после мощной артподготовки генерал Ноги послал 9-ю и 11-ю дивизии. Начало было для японцев на редкость успешным, но дальнейшее продвижение стоило уже сотни погибших. Для продвижения вперед наступающим нужно было в буквальном смысле перелезать через тела своих погибших товарищей.

    Электрический ток в колючей проволоке погубил не одного японского разведчика. Ночью прожекторы шарили по территории обороны и накрывали диверсионные группы. Японец из такой группы — лейтенант Сакурай Тадайоси делится: «Я чувствовал себя молодым женихом! Открытый снопу огня, я чувствовал инстинктивно смущение». Окопы переходили из рук в руки, покойники обеих сторон переполнили самые большие траншеи. Лейтенант Сакураи: «Мы жили в чаду разлагающейся плоти и раздробленных костей, наша собственная плоть истощалась на глазах, а кости становились тонкими. Мы были группой духов, жалкой плотью которых владела неугасимая страсть, ведь все же мы происходили из подлинного черешневого дерева Ямато».

    Чтобы достичь парапета форта, японцы потеряли еще 200 человек. Впереди, до следующей линии обороны оставалось еще 100 метров. Но подход сторожил русский пулемет. (Европа это увидит в континентальном объеме через десять лет). Японский натиск на западные и восточные форты Иначе как свирепым не назовешь. Но японцы все более ценили этот стратегически важный форт Вантай. Тысячи солдат прошли здесь, наступая на трупы своих товарищей. «Мы едва находили тропу, чтобы не наступить на лица». У некоторых из наступающих японских солдат были свои урны, в которые они просили засыпать свой прах.

    На этот раз Ноги пренебрег роскошью сомнений. Он посылал вперед полк за полком. По трупам и по раненым, вперед и вперед. Сумасшедший натиск не мог не дать результатов. Командир Восточного крыла генерал Горбатовский взмолился о пополнениях. Очередная японская атака могла оказаться последней. Смирнов заверил, что помощь придет, и ночью они отшвырнут презирающих смерть японцев. Смирнову стоило большого труда убедить подозрительного Стесселя, что Горбатовский — один из лучших его офицеров, что он — подлинный герой этой войны. «В течение трех дней и ночей он находится под огнем, руководит обороной и своей отвагой воодушевляет окружающих».

    И все же Западный Панлунг, залитый кровью последней рукопашной схватки, увидел на своей вершине 22 августа японский флаг. Смирнов сделал отчаянную попытку в ночном бою отбить оба оставленных форта. На короткое время Восточный Панлунг увидел русский триколор, но без поддержки его защитники погибли без страха и упрека — 400 из посланных 637 солдат. Восточный Панлунг стал японским, но ценой жизни 1600 японских солдат и офицеров 7-го полка.

    Наступил момент, когда даже фанатичные и доблестные японцы не могли больше сражаться. Остатки одного из полков не подчинились приказу, зовущему их в атаку. Их вывели в тыл и заставили в синтоистском храме просить богов о снисхождении ввиду их трусости. Ночью 23 августа генерал Ноги приостановил общий штурм: 9-я и 11-я дивизии сражались уже по 60 часов. Русские ракеты с магнезией слепили наступающих, а прожектора слепили ночью и помогали наводить орудия. С помощью тысячи моряков Порт-Артур отбил этот первый натиск. Защитники бросали гранаты и камни. Все более популярными становились снайперы. Тяжелой была участь спасательных команд, стремившихся унести с поля боя раненых — противник немедленно начинал обстрел спасателей. Ужасающий запах тоже был частью жуткой реальности тех дней. Сверху пытались использовать чеснок, карболку или камфару. И все же пребывание у северных холмов Порт-Артура было явно не для слабонервных.

    Возможно Ноги подвели воспоминания. В прошлой войне (с китайцами) было так: чем проще, тем было лучше и эффективнее. Сейчас Ноги явно допустил ошибку. Фантастическая смелость фанатично настроенных солдат была использована неэффективно. Его подвела и плохая работа разведки. Он явно недооценил степень совершенства русских укреплений, силу духа защитников, умелое руководство обороной.

    В Токио начали испытывать недовольство. Генерал Нагаока: «Сообщения Ноги и начальника его штаба о том, что «батареи крепости противника оказались сильнее, чем мы могли вообразить, а стены хорошо оборудованы»… Чтобы открыть эти истины вовсе не нужно было 10 000 или больше солдат… Если бы общественность знала об этом, какой была бы ее реакция? Можно ли сказать, что командование выполнило свою задачу и поступило ответственно? Я опустил эту часть доклада, когда мы готовили текст для Императора».

    До сих пор посещение фронта не было обычной практикой в штабе Ноги. Лишь один его офицер взобрался на высокую скалу и изумился открывшемуся виду: внизу как на ладони весь Порт-Артур. Повседневная же рутина заключалась в том, чтобы посылать вперед все новые и новые части. Самоуверенность Ноги сказалась хотя бы в том, что он тщательно готовил военную полицию для патрулирования взятого Порт-Артура. Цена этой самоуверенности была устрашающей. В Японии, где верили, что Порт-Артур падет так же быстро, как и в японо-китайскую войну, росло раздражение.

    ГЛАВА ПЯТАЯ: ГЕНЕРАЛЬНОЕ СРАЖЕНИЕ: ЛЯОЯН

    На очередной доклад к царю министр внутренних дел Плеве не приехал. Революционеры давно организовали за ним охоту. Полицейский своей шинелью прикрыл изуродованное бомбой тело министра, выпавшее из экипажа и лежащее на середине дороги. Повсюду валялись остатки экипажа и красной подкладки шинели министра. Убийством руководил один из руководителей Боевой организации социал-революционной партии Азеф, двойной агент, получавший от ведомства Плеве постоянные дотации. Это покушение накалило обстановку в России, дало новый стимул противникам режима противостоять боевым усилиям страны. Рядом с императором — в Петергофе — один из солдат вырвался из строя и бросился под колеса идущего поезда. Боевой дух думающей о свержении существующего строя страны резко отличался от патриотического горения японцев.

    Война и Россия

    После сражения при Наншане японцы поменяли свою темносинюю форму на хаки. А русские войска сняли папахи и облачились в хлопчатобумажные гимнастерки, одели фуражки. И во внешнем виде ощущались попытки рационализации.

    Нельзя сказать, что Куропаткин был обделен войсками. У него были два армейских корпуса, прибывших из Европы и пять сибирских корпусов. Общее число дивизий — четырнадцать. Противостоявший ему Ойяма имел в своем распоряжении три дивизии Первой армии, три дивизии Второй армии, две дивизии Четвертой армии и немалое число частей резерва — всего примерно десять дивизий. У Ойямы было 115 батальонов пехоты, 35 эскадронов кавалерии, 170 орудий. Общая численность японских войск — 125 тыс. человек, из которых 110 тыс. принадлежали к пехотным частям. Им Куропаткин противопоставлял 191 батальон пехоты и 148 эскадронов кавалерии — всего 158 тыс. солдат и офицеров (пехота — 128 тыс.). Плюс 609 орудий. Это было огромное скопление войск. В мировой истории до Первой мировой войны только Седан 1870 г. дает их большую концентрацию.

    Многое зависело от восприятия противника, а восприятие — от работы разведки. Главнокомандующий генерал Куропаткин полагал, что японцы превосходят его численно; на быстрое прибытие подкреплений он уже не рассчитывал, так были размыты дороги. Он пишет в эти дни: «У нас недостаточно людей, чтобы сохранить необходимое превосходство над каждой из группировок противника, не открывая себя при этом в направлении еще двух вражеских объединений. Во-вторых, дожди настолько серьезно повредили дороги, что это препятствует быстрому движению — у нас тяжелые пушки и багаж — необходимые для успешных действий даже на внутренних линиях». А окружающие думали о другом. Корреспондент лондонской «Таймс» написал: «Существует такая ужасная штука, как традиция привыкать к поражениям. Незавидна судьба армии, которая имеет такую традицию».

    Очевидцы рассказывают о тройке гнедых лошадей Куропаткина, окруженных эскортом казаков. За шесть месяцев войны Куропаткина не узнать, таковы горестные перемены. Поражения сделали его худым, старым, посеревшим, безразлично смотрящим вперед, не замечающим приветствий. И это был прежний военный министр великой страны, обладающий утонченной культурой, свой на любом собрании «сильных мира сего». Теперь он был способен думать только о том, что японцы находятся в десятке километров от Ляояна, где Куропаткин пообещал либо умереть, либо победить.

    Высшее военное руководство России наконец-то начало по достоинству оценивать своего дальневосточного противника. В докладе царю от 4 августа 1904 г. Куропаткин указывает на следующие преимущества противника: 1) японская сторона еще обладает перевесом в численности войск; 2) японцы привычны к местной жаркой погоде и к местности, характерной невысокими холмами-сопками; 3) японские солдаты более молоды, они несут с собой гораздо меньший груз, у них хорошая горная артиллерия и подсобный транспорт; 4) японцами руководят энергичные и умные генералы; 5) у японских войск исключительный боевой и патриотический дух; 6) в русских войсках не ощущается характерного патриотического горения, что, по крайней мере, частично, объясняется отсутствием в народных массах представления о мотивах и целях войны.

    Последнее очень важно. Требуя от привычно-жертвенного народа новых серьезных усилий, власть не сумела объяснить своему народу, ради чего сражается Россия. И ставшая уже весьма софистичной пресса не утрудила себя мыслями о будущем страны, опасности со стороны представшего неожиданно могущественным дальневосточным соседом. Дух обличений пожирал страну, представление об общей судьбе России как нации отсутствовало начисто. Революционеры, при всех формальных обличениях со стороны «общества», становились героями дня в стране, ведущей суровую войну. Отсутствовал серьезный анализ положения России, попытки мобилизовать ее силы отдавали любительством, а не серьезной жертвенной работой. Лучшие умы с упорством, достойным лучшего применения, занимались дискредитацией «безумных имперских планов» царизма, мало думая о судьбе мобилизованного народа или о месте своей страны рядом с жестким империалистическим хищником, гораздо лучше подготовившим свое население к суровой прозе войны и к участию в судьбе своего государства.

    Сила современной армии заключалась в постоянной координации усилий, которая была возможна лишь в случае наличия надежной связи между отдельными частями. Но радио не стало надежным помощником генералов, зачастую имевших самое приблизительное представление о расположении как собственных частей, так и соседей.

    Великое воинское братство дало осечку. Русские военачальники начали вести между собой войну нервов в самый непотребный час. Профессиональные защитники отечества впали в уныние по самым разным причинам, начиная от поздно, но обильно пролившихся дождей, буквально смывших дороги, в которых тонули люди и орудия. Контрастная погода изводила людей, привыкших к более умеренному климату. Наступившая после дождей жара доводила северян до безумия. Буйно росли местные травы, лохматые кусты сделали мир окрестный «невидимым». Плохо подготовленные русские офицеры буквально бродили в трехметровой высоты гаоляне. Странный мир Восточной Азии недоброжелательно встретил офицеров прибалтийских провинций, Центральной России, да и Сибири. В условиях плохой ориентации русских на «странной» местности, рос фактор неуверенности.

    Стессель, руководя обороной Порт-Артура, стал открыто провозглашать свое неверие в успех этой обороны. Не только эмоционально, но и интеллектуально русские военачальники расходились между собой. Алексеев был озабочен, прежде всего, судьбой Порт-Артура. А командующий с 31 июля Восточным фронтом барон А.А. Бильдерлинг считал бессмысленными любые попытки сдерживать японцев на прибрежной полосе; он выступал за концентрацию русских сил в районе Ляояна. Командующий 10-м корпусом призывал сконцентрировать силы между Мукденом и Ляояном. Главнокомандующий Куропаткин вынужден был лавировать, теряя цельность собственной концепции. Но далее Ляояна не мог отступить и он, поэтому главной витавшей идея была мысль о необходимости произвести генеральное сражение в районе Ляояна. Известны сказанные Куропаткиным слова: «От Ляояна я не уйду, Ляоян — моя могила!»

    Куропаткин буквально сцепился с наместником Алексеевым, пытавшимся «энергизировать» генералов-пессимистов. Талантливые командиры были нужны как никогда. Их не хватало. Они гибли. Гибель 55-летнего генерала Келлера некоторые специалисты сравнивают по значимости с гибелью адмирала Макарова. Графа Келлера любили, и он пекся о своих людях. К абсолютно белой бороде шел белый мундир; его было хорошо видно среди дымных пушек — это его и погубило. Японская шрапнель нанесла ему 37 ран. Его заменил генерал Кашталинский.

    Особая опасность начала грозить русским с гор. Еще в январе 1904 г. подполковник Хасигучи Изаума, один из наиболее приближенных к командиру японской разведки полковнику Аоки офицер, начал в Пекине процесс сближения с китайским руководством. В конце мая 1904 г. он приступил к формированию диверсионных групп в горных районах. В июне его силы приблизились к Ляояну. Китайская разведка, подчинявшаяся Юань Шикаю стала активно сотрудничать с представляющим на фронте японскую разведку генералом Фукусимой (генерал-квартирмейстер Ойямы). Была поставлена задача нанесения ударов по русским частям, хотя бы немного отдалившимся от основного контингента.

    Генерал Ойяма планировал свои операции точно зная, что его силы в меньшинстве и что грядет прибытие направляющегося на Дальний Восток Первого русского корпуса, чья сила могла оказаться решающим обстоятельством. Японцы пока не освоили свою железную дорогу, им не хватало паровозов. Первая и Четвертая армии полностью зависели от вьючных караванов, от фур, на которых перевозилось огромное число припасов из Фэнхуанчена и Такушана.

    И российская и японская стороны достаточно отчетливо представляли себе, что грядущая битва — столкновение основных сил данного театра действий будет иметь решающее значение для хода войны и конечного результата. Но у двух сторон было неодинаковое отношение ко времени. Кропоткин сделал все возможное, замедляя ход действий даже в сражениях на Ялу, в Наншане и при горном проходе Мотиен, выиграть время. Он был глубоко уверен в том, что время играет на руку гиганту России, способному переместить большие людские массы из Европы в Восточную Азию. Ойяма попал в очень особенное положение — он не мог сосредоточить войска против Порт-Артура, не нанеся поражения основной массе русских войск у Ляояна. Японцы точно знали, что в пути по Транссибу идут 14 поездов, и эти поезда укрепляют российскую мощь в Азии. В штабе Ойямы не было колебаний, здесь все были настроены на решительные действия. Японцы решили «не обращать внимания» на сезон дождей и броситься на Кропоткина под Ляояном не дожидаясь падения Порт-Артура.

    Ляоян

    Английский генерал сэр Хорэс Смит-Дориен, размышляя о войнах ХХ века склонялся к тому, что наступающая сторона имеет преимущества. «Если бы меня спросили, какой принцип выделяется среди других и способен переломить события, я бы назвал превосходство, даруемое наступлением. Наступающие войска действуют по своим планам, в то время как всякий, занимающий оборону, находится в статичном положении хронического беспокойства и должен согласовывать свои планы с действиями противостоящей стороны. Куропаткин жил в тумане». Военный теоретик Хэмли утверждает, что «победа может быть достигнута только посредством нападения». В рассматриваемой войне японцы наступали, а русские оборонялись.

    Ляоян стоял на реке Тайцзу, текущей к городу с востока и представлял собой старинный город, с построенными еще китайцами стенами и крепостью; по населению в Маньчжурии он уступал только Мукдену. Городские стены, сложенные их глиняных кирпичей, были высокими. Приток Тайцзу — река Танг текла с юга на север и впадала в Тайцзу в 15 километрах к востоку от Ляояна. Реки эти сильно пересыхали в сухой сезон и разливались в сезон дождей. Средина августа была пиком сезона дождей и обе реки ревели от ниспадающих с гор вод. В дальнейшем реки обмелеют, но Ойяма решил броситься вперед, он не желал ждать.

    В руках русских войск была одна железнодорожная линия «Север-Юг», а японцы владели двумя — старой «дорогой Мандаринов», ведущей от западного побережья в глубину континента и идущей с Корейского полуострова.

    Внешняя линия российских укреплений была построена в ранние месяцы русско-японского конфликта; она была создана специально для задержки японского продвижения на север, если таковое состоится. Для блокирования продвижения генерала Оку на север генерал Н.П. Зарубаев к юго-западу от Ляояна оседлал железную и шоссейную дорогу, ведущую из Порт-Артура. Центром его укрепрайона был Аншанчан, весьма холмистая местность. Это на «крайнем западе». На востоке дальние подступы к городу охраняла группа войск под командованием генерала Бильдерлинга. Его задачей было остановить японцев, если они «спустятся» с гор востока, его специализацией были горные дороги. Между двумя группировками войск был своего рода прогал примерно в двадцать километров.

    На флангах этих «двух рук» русской оборонительной системы находились небольшие сторожевые отряды, готовые предупредить о приближении противника. Сам главнокомандующий Куропаткин владел внушительными резервами, расположившимися вдоль дороги из Ляояна в Мукден. В эти решающие дни на центральную станцию Ляояна прибывали до тысячи солдат в день. Площадь перед вокзалом была главной точкой всего русского влияния в регионе. Здесь располагался и штаб генерала Куропаткина. Рядом стоял и штабной поезд со специальными системами охлаждения. Офицеры штаба жили в небольших коттеджах неподалеку. В Ляояне (как и в Порт-Артуре, Дальнем, Ляояне) русское присутствие как бы «забивало» первоначальный китайский характер этих городов. Повсюду строились дома в европейском стиле, процветали рестораны, играли духовые оркестры, было множество заведений сомнительного характера.

    Сезон дождей (начавшийся в июле) несколько «подмочил» эту веселую жизнь, заставив всех забиться в помещения. На улицах неслись дождевые потоки. Китайские кули, презрев дождь, развозили всех по домам. Вода разносила по всему городу грязь, которая была везде. Но шампанское к завтраку по-прежнему было обычаем русских офицеров. Чего нельзя сказать о самом Куропаткине, который был известен своим воздержанием и безусловной моральностью. Но уже члены его штаба периодически попадали в скандалы. Начальник штаба генерал Сахаров не отличался (в отличие от Куропаткина) трудолюбием. С ним была женщина, на которой боевой генерал женился в самый пик боевого напряжения. «Медовый месяц» он провел в дни падения Ляояна. Амур охотно бы служил в русском штабе, настолько характерно было времяпребывание русских офицеров и предметы их страсти, когда их страны познала историческое унижение.

    Ляоян пылал огнями 12 августа 1904 г., когда Россия отмечала рождение наследника русского трона. В Петербурге публика замерла во время салюта в честь нового ребенка императора. Если это будет девочка, то число выстрелов остановится на 31-м. Когда прозвучал 32-й залп, наступило всеобщее ликование: родился наследник. В этом случае численность залпов достигала 101. Счастливый отец: «Я больше рад рождению сына, чем победе на поле боя. Сейчас я смотрю в будущее спокойно и без страха, зная, что знак счастливого окончания войны».

    На просовом поле в Аншанчане генерал Куропаткин принял торжественный парад своих войск по поводу рождения царевича. Яркие формы офицеров раскрасили все парадное поле. Один из англичан сказал, что подобное он видел только на смотрах в английском Олдершоте. Солдаты восприняли рождение наследника как знак свыше, как указание на возможность счастливого окончания войны.

    Давление на Ляоян

    Ликование не было долгим. 21 августа 1904 г. генерал Ойяма выдвинул свою штаб-квартиру в Хайчен — примерно в 70 километрах к югу от Ляояна. Для японцев время колебаний закончилось, Ойяма отдал приказ начать наступление. Японцев было меньше, у них было меньше орудийных стволов, они противостояли противнику, который, казалось, эффективно использовал представившееся ему время как для создания передовых защитных укреплений, так и для поддержания внутренних оборонительных структур. Японцы мобилизовали свою разведку, но сведения из Ляояна их не обнадежили. Ничего оптимистического не приходило из Порт-Артура, крепость держалась, отвлекая столь необходимые японские ударные части. Ойяму волновала разбросанность его войск: между 4-й и 2-й армиями на юге и 1-й на востоке дистанция составляла почти 40 километров. И, заметим, у японцев не было никакого подобия тщательно отработанной инфраструктуры, они шли по горам и долам, их боевые лагеря были их единственным укреплением. Если Кропоткин попытается перехватить инициативу, у него будут для этого все шансы.

    Под Ляояном предстояла грандиозная битва, по сравнению с которой прежние бои казались просто стычками. Куроки на Ялу и Оку при Наншане могли обойти противника, могли ошеломить его внезапным появлением с любого фланга. Теперь это было невозможно. Перед японцами стояли основные силы русской армии, и масштаб их был таков, что фланговым обходам они не подлежали. Если бы Ойяма попытался сделать это, он сазу же начал бы «растаскивать» свои войска, предоставляя русским благоприятную возможность расколоть японский фронт. Ринуться вперед — и у Куропаткина возникает возможность окружить авантюристов. Собственно, сами обстоятельства диктовали стратегическую линию поведения Ойямы: фронтальная атака на оба крыла Куропаткина.

    Бывший при Ойяме английским наблюдателем сэр Иен Гамильтон испытал необычайное волнение. Стратегически поведение японцев граничило с авантюрой. «Марш против коммуникаций Куропаткина вот-вот начнется. Восхитительно жить и принимать участие в великой финальной стадии маньчжурской войны». У многих было чувство, что судьба колоссального по масштабам конфликта решится на днях. В официальной британской «Истории русско-японской войны» говорится, что «важность этой битвы едва ли можно преувеличить».

    Любимец клана Сацума — поседевший генерал Куроки 26 августа 1904 г. сидел в кресле на вершине самого высокого в окрестностях холма, рассматривая гряду гор, отделяющих контролируемое японцами пространство от долины Ляояна. Его Первая Армия рвалась в бой. Позади был тяжелый переход, но впереди — боевой дух японцев был неколебим — их ждала победа над пассивным противником, заждавшимся мужского выяснения отношений.

    Замысел генерала Куроки был прост и убедителен. Основная масса его войск имитирует начало генерального наступления, но отборная часть отправится на север. Там, примерно в 15 километрах, под сенью высокой горы, которую японцы назвали Козарей, находился важнейший стратегически объект — горный перевал Хунгша, выводящий к долине реки Тан. Следует отвлечь внимание русских от Хунгша, а затем перевалить через него всеми доступными силами. Разосланные во все концы разведывательные группы тщательно корректировали ситуацию. Были сомнения в способности большой воинской массы подняться на крутые склоны Козарея. Обрадовало сообщение, поступившее в 8 часов утра — японский отряд неожиданной атакой сбросил русскую оборонительную группу из казавшейся наиболее неприступной части Козарея. Сопротивление русских еще продолжалось, но, судя по всему угасало на глазах. Через 20 минут поступило новое сообщение: русские отодвинуты с северной части облюбованого Куроки пика.

    Битва не оказалась скоротечной. Русские защитники Козарея нарушили слишком смелые планы авангарда Куроки. Они много часов стояли насмерть, не позволяя японцам овладеть перевалом. Складывается впечатление, что русские поняли важность Хунгша. Неожиданно выдвинутый на командование Десятым корпусом генерал-лейтенант Случевский (61 год) был по военной профессии инженером, и он достаточно отчетливо понимал значимость горного перевала Хунгша для прячущихся в горах японцев — этот перевал выводил их в сердцевину русской оборонительной системы. Его прямой начальник генерал Бильдерлинг (командующий Восточным фронтом) не верил, что японцы осмелятся сделать главной линией своего продвижения Хунгша, он иначе смотрел на расстеленную перед ним карту. Только к вечеру его убедили в серьезности намерений японцев у Казарея.

    Генерал Случевский молил о подкреплениях. Он имел в виду 52-й драгунский полк, значительную часть 3-й пехотной дивизии (8 батальонов) с 44 орудиями, которыми командовал генерал-майор Янжул. Они стояли сзади, за рекой Тан. Замешательство начальства привело к тому, что русский полк был скинут с перевала (358 убитых из 2400). Куропаткин узнал об этом в 10 часов вечера и приказал немедленно контратаковать силами, стоявшими за рекой Тан. В полночь он отменил свой приказ — русские войска уже приближались к перевалу. Так начало заходить солнце Куропаткина: неумение видеть всю картину, контролировать главное, проявлять решительность до радикальных перемен в картине боя. Не такие качества проявляли острые в своем видении и решительные японские генералы, которым поминутно сообщали о ходе действий на пике событий.

    Была достигнута самая неожиданная и важная японская победа. Из-за тупого упорства предубежденных русских генералов открытым оказался самый простой путь к Ляояну. Получалось, что горы не помогли русским. Они помогли их соперникам. Куропаткин еще сохранял хладнокровие: «Отходя и нанося противнику тяжелые потери у Лангцушана и Анпина, все корпуса способны отойти к позициям у Ляояна, где армия сконцентрировалась 29 августа».

    Судьба решила быть к нему благосклонной в последний раз. Ну, пусть он упустил возможность скинуть японцев с критической важности перевала, с горных вершин, царящих над рекой Тан. Но разверзшиеся хляби небесные на следующий день и густой туман закрыли перед японцами подлинную картину происходящего — иначе они без промедления нанесли бы с гор страшный удар. Да, японцы просто не знали, что русские отошли, в противном случае они не упустили бы шанса.

    Но и природа была в данном случае на русской стороне. Грязь была такой толщины, что повозки проваливались, а их груз распределялся между солдатами. Одна из батарей провалилась полностью и даже пристяжные лошади не могли ничего поделать. Но густой-густой туман скрывал эту драму, и японцы не могли сосредоточиться. А отступающие русские части получили несколько лишних часов. Все дороги были забиты фурами, телегами, артиллерийскими частями.

    Самый большой сюрприз был преподнесен Второй японской армии. Она готовилась к яростному штурму, но развеялся туман и оказалось что позиции Аншанчан… пусты. Медленно продвигаясь в воде и тумане, русские части подошли к подготовленным позициям в периметре Ляояна.


    Ойяма знал только одно слово: наступление. В полдень 28-го он приказал Куроки продвинуться на южный берег реки Тайцзу и форсировать реку. Не менее экстренные приказы получили Вторая и Четвертая армии. Как выяснилось уже позже, Ойяма не знал, собирается ли Куропаткин сражаться у Ляояна, или он готов отступить на север до Мукдена. Но Ойяма теперь полностью владел всеми тремя армиями, проделавшими отчаянный путь и готовыми на любую степень напора. Дух самураев витал над армией, исполненной отчаянной воли победить или умереть.

    Ойяма не знал, что Куропаткину невозможно отступать хотя бы потому, что он приложил колоссальные усилия для создания укрепленного района именно вокруг Ляояна. Покинуть все это означало расписаться в собственной некомпетентности и отсутствии стратегического замысла. Уйти, только увидев японцев? Здесь, на этой красно-желтой земле русские инженерные части прилагали крайние усилия, и было немыслимо, что главнокомандующий одним росчерком пера похерит их великий труд.

    Фортификационные укрепления ограждали город полукольцом с юга. Семь мощных укрепительных сооружений. Таоцзу служила естественным барьером, помогающим обороняющимся. Между укреплениями тщательно уложены минные поля, многие сотни метров колючей проволоки. Бойницы бетонных дотов пулеметными жерлами смотрели на наступающую японскую орду. Между внешним и внутренним кольцами обороны простирались поля просо. Внешние укрепления размешались на территории в 25 километров от железнодорожной линии на востоке и севере вплоть до реки Тайцзу. На внешнем кольце был использован рельеф местности — гряда невысоких холмов. Надо сказать, что многие укрепления внешнего кольца начали строить уже во второй половине августа, и эта линия не имела солидности и завершенности внутреннего кольца. На внешнем кольце войска только начинали знакомиться со своими оборонительными прикрытиями.

    Да, отступление первого дня битвы не способствовало росту самообладания, но и впадать в панику Куропаткину пока было незачем. Ежедневно подходили поезда — рука помощи великой родины. На перрон выходили офицеры и солдаты, готовые с присущей русским легкостью отдать жизнь за «царя и отечество». Куропаткин полагался на численное превосходство, и он верил в «закон больших батальонов». Хотя главнокомандующему было достаточно хорошо известно, что во многих ротах было всего по 140 солдат.

    Правое крыло русской обороны опиралось на хорошо укрепленный холм, который японцы называли Шоушан — примерно 200 метров высотой на своем восточном склоне; всего 10 километров от центрального железнодорожного вокзала Ляояна. Здесь разместился Первый пехотный сибирский корпус под командованием генерала Штакельберга. Под его командованием были две дивизии — Первая на правом крыле и девятая на левом. Кусты, пресловутый маньчжурский гаолян окружали эти укрепления. Эти небольшие холмы вокруг Шоушана и к востоку. К востоку от Штакельберга бежала речонка Тайцу, а за нею генерал Николай Иудович Иванов (который в Первой мировой войне даст императору Николаю шанс получить Георгиевский крест) командовал Третьим сибирским пехотным корпусом. Слева от него расположился Десятый европейский корпус. А еще левее — через бодро бегущую Тайцу находились позиции Семнадцатого корпуса генерала Бильдерлинга.

    На территории около сорока километров по периметру Куропаткин расположил восемь пехотных дивизий. На каждом из флангов располагалась кавалерия — сибирские казаки, на которых пока еще очень полагались. Странно сказать, но удивительным уязвимым местом русских было отсутствие карт района. Командиры отдельных частей в результате не видели общей картины, и сами ориентировались весьма приблизительно. Как это похоже на Россию. Самый большой в мире железнодорожный путь и отсутствие карт местности на местах боев. Еще было с картами местности к северу от Ляояна. Здесь картографистов и не видели. Словно Куропаткин как Сципион Африканский, сжегший корабли, хотел сказать своим солдатам, что севернее Ляояна для них земли нет. Нет, Куропаткин не был Сципионом, он просто упустил это дело и срочно готовил в типографии очень несовершенную карту маньчжурского севера.

    Битва: равновесие

    Ойяму нервировал телефонный узел на холме Шоушан, и он направил жерла своих орудий на хороший бетон этого холма. Телефон оказался уязвимым средством связи, и вскоре русские солдаты длинной полосой, лежа на животе, передавали письменные приказы своих командиров «по цепочке».

    В половине пятого пополудни генерал Оку получил от Ойямы сообщение, что русские овладели инициативой на фронте перед 10-й дивизией Четверой армии (на правом фланге Оку). Следовало принять контрмеры, и они заключались в штурме Шоушана. Взять эту высоту и придти на помощь обороняющимся частям Нозу.

    Тогда, в далеких просовых полях и на сопках Маньчжурии герои обеих армий не знали, что приближается кульминационный момент. Атакующие усилия русских стали угрожать не только флангу японской Четвертой армии, но и всей Второй армии. Прорыв к Шахо (где располагалась штабквартира генерала Оку) отрезал бы всю Вторую армию от основной группы японских войск и это грозило ей полным уничтожением. Пленение угрожало самому Ояме, разместившему свой штаб в Шахо. Поддерживаемый 12 орудиями 12-й восточносибирский пехотный полк, двигался по полосе железнодорожного полотна, серьезно угрожая всему японскому флангу.

    То был момент, когда в штабе Оку воцарилось отчаяние. Его адъютант пишет об этих минутах: «У меня было ощущение, что мне нанесли удар по голове чем то очень тяжелым. Я не мог стоять. Генерал Оку закрыл глаза, положил руки на колени и молча слушал поступающие сообщения. Комната генерала была освещена всю ночь, но в ней царило молчание. Генерал никого не звал. Гул канонады, несущийся с небес и звуки падающего дождя были сильнее, чем предшествующей ночью. Многие герои вздохнули в последний раз, находясь по шею в грязи, умирая в чужой земле». Оку наказал за неоправданные потери троих своих генералов (одним из которых был отец японского премьера во Второй мировой войне Тодзио Хиденори).

    Судьба переменчива. На рассвете войска Оку чудовищными усилиями взяли несколько холмов к югу от Шоушана, до которого оставалось менее километра. Взятой оказалась первая линия обороны Шоушана, оттуда ушли две русские роты. Короткий бросок японцев к вершине и яростная контратака. Упавшие утром вниз японские солдаты в хаки должны были лежать среди грязи и погибших, ожидая ночной темноты. «Это была картина, которую неспособно описать перо», — писала лондонская «Таймс». Лорд Брукс описывает сибирского солдата, который возвратился в свой окоп с криком: «Друзья, у них не боеприпасов» и увидел, что нет и его друзей. В течение пяти минут, пишет Брукс, «ни одного японца не осталось в живых. Штык этого солдата сделал свое дело».

    Свое впечатление от штыковых атак английский капитан Дж. Джердин выражает так: «Когда одна сторона атаковала, вторая шла в контратаку. Производимый эффект был экстраординарным. Среди жаркой ружейной стрельбы раздавался сигнал, ведущий русских в рукопашную схватку. Немедленно вся стрельба заканчивалась с обеих сторон. Русский крик «Ура!» встречал в таких отчаянных обстоятельствах японское «Ва-а-а!» Впечатление от этих криков смешивалось с барабанным боем; все это производило скорее не военный эффект, а меланхолическое впечатление, словно все это исходило от охваченной бедой земли и неслось к далеким небесам».

    Ойяма бросил в бой свой последний резерв — 4-ю дивизию. Многие русские полагали, что после 36 часов боя японцы не рискнут продолжать немыслимое. Обоюдные потери были очень велики, и японцев погибло, пожалуй, больше — они были атакующей стороной. Уже насчитывалось около 7 тысяч убитых японских солдат. Британский наблюдатель с русскими войсками на Шоушане делится воспоминаниями: «Стало очевидным, что положение Первого сибирского корпуса приблизилось к критическому. Генерал Штакельберг спустился с холма в 12.35 дня, чтобы обеспечить поступление резервов… Но резервов уже не было. Более того, в это же время Штакельберг получил чрезвычайную просьбу о посылке резервов от генерал-майора Кондратовича, командира 9-й дивизии. Штакельберг, без видимых следов паники, ответил, что резервов нет, и что Кондратович и его люди должны, если это необходимо, умереть на своем боевом посту».

    Штакельберг был немного ранен, но Первый сибирский армейский корпус фактически перестал существовать. Те, кто еще не погиб, находились в состоянии глубокого переутомления, предпринять контратаку он не мог физически. Возможно, иной военачальник, обладающий энергией и воображением, на месте Куропаткина мог бы использовать этот момент — лучшие силы японцев были истощены, а у русских еще оставались значительные стратегические резервы. Но это не о Куропаткине. У него не оказалось качеств великого военачальника, он потерял нить битвы. Он не видел всей картины, он блуждал в потемках. Такова была «несудьба» русской армии. Куропаткин перестал верить в надежность своих людей, он, трудоголик и трезвый человек, не поднялся над обстоятельствами, не обладая великой интуицией подлинных вождей. Оба этих главных дня своей жизни он верхом объезжал линию фронта. Возможно, этого не следовало делать. Он видел потерявших (от жары) сознание солдат, он видел смертную муку военно-полевой жизни, он видел юношей, которые сейчас погибнут. Он видел теряющих разум людей. И хотя жизненный опыт у Куропаткина был исключительным, его же впечатлительность ослабила его начальственную отстраненность.

    Нет сомнения в том, что японцы его поразили. Эти азиаты, которым привычно приписывали антиисторическую дрему, покорность судьбе и покорность при виде превосходящих сил, были подлинным открытием войны. Они как бесчувственные воспринимали неимоверные тяготы, их чувство дисциплины, их сноровка, гибкая восприимчивость, их фантастическая преданность своему руководству, их несомненное творческое начало никак не походили на карикатуры модных петербургских журналов, не пожелавших по достоинству оценить противника. Легкомыслие — от царя до имитирующей его челяди — печально сказалось на подготовке русских солдат и офицеров, увидевших ожесточенного, умелого и поразительно самоотверженного противника, ни в чем не уступающего известным европейским образцам.

    Куропаткин при этом полагал, что японцы обходят его численно. Он справедливо задумался над молчанием своего левого фланга, где Куроки еще не проявлял активности — что в текущей ситуации не могло не настораживать. Баллон «обозрения», запущенный Куроки, был сбит русскими. Но разведка продолжала работать. Не все она интерпретировала правильно. К примеру, погрузку раненых, действия русских частей близ железной дороги и даже пожары в городе разведка гвардейской дивизии оценила, как готовность русских покинуть город.

    Перед Куроки с его Первой армией расстилалось поле, на котором росло просо, за ним река Тайцу, за которой видна была ведущая на север русская железная дорога. В полдень 30 августа 1904 г. наблюдатели Первой гвардейской дивизии заметили признаки того, что они восприняли как готовности русских покинуть Ляоян. В реалии этого пока не было, но для японцев главной реалией было их восприятие. Уже в час дня 30 августа генерал Куроки приказал готовиться к ночному штурму русских позиций и к переправе через Тайцу.

    Куропаткин подозревал, что японский левый фланг готовится к решительным действиям. И рано утром 31 августа он издал приказ № 3, указывающий, что следует делать в случае перехода японцами реки Тайцу и их попыток прервать железнодорожное сообщение Ляояна с севером.

    Предупреждение Куропаткина едва ли сработало, порыв японцев поразил всех. В описании полковника Уотерса: «Иностранные стратеги постоянно, раз за разом, выдвигают аргумент, что для парирования японского удара Куропаткин должен был в свою очередь перерезать коммуникации японских войск. Эти стратеги не могут оценить того факта, что Куропаткин, обнаружив себя отрезанным от линии поступления подкреплений и даже от пути отхода, на практике мог со своей лишенной мобильности армией думать только о том, как выбраться из образовавшейся ситуации. Те, кто говорит о необходимости для русских зайти в тыл Куроки, исходят из ложного положения, что русская армия была достаточно мобильна и могла двигаться в любую избранную сторону».

    Менее половины армии Куроки форсировала Тайцу с феноменальной легкостью отрешенных от проблем людей. При этом японцы не были пресловутыми «механизмами». Они курили, разговаривали между собой, даже пели песни. Перейдя реку, они оказались в 25 километрах к востоку от Ляояна.

    Ляоян: русский отход

    В лондонской «Таймс» рассуждали: «Когда пришла война, современная война с ее императивным требованием индивидуальной независимости, инициативы и интеллигентности, в русской армии обнаружился их недостаток. Русский солдат, когда он не доведен кровопролитием до брутальности, и когда он трезв, является большим, сильным, добрым ребенком; прекрасным товарищем, но ребенком. Но направляемый образованным и хорошо обученным офицерским корпусом, ведущим солдат разумно и умело, русский солдат может пойти очень далеко». На то и был расчет. Куропаткин надеялся на свой офицерский корпус, здесь, под Ляояном тот должен был проявить свои лучшие черты.

    Но русской армии предстояло суровое испытание. Конфликты и битвы прежнего времени были относительно краткосрочными. Собственно битва под Ляояном длилась с 23 августа по 5 сентября 1904 г. В течение суток имело место несколько атак. Жара и влажность, накладываемые на страшное напряжение битвы, выводили из строя даже самых сильных. Вспоминает русский офицер: «Наши солдаты падали от усталости и истощения; их нервная система не позволяля им исполнять приказы; мы обязаны были принимать во внимание этот психологический фактор».

    Несомненно, что те же факторы действовали и на японцев. Но чувство удачи помогало им. Куроки, когда увидел успех своего ночного предприятия, выглядел вполне счастливым человеком. Он курил сигару, и, с выражением полного удовлетворения на лице, взобрался на новый наблюдательный пункт. На полпути к западу, между его наблюдательным пунктом и Ляояном стояла высота 920. Она привлекла его внимание только потому, что штурм этой высоты должен был предшествовать штурму самого города. Густо поросшая гаоляном, эта высота ничем прочим не выделялась. Примерно 25 метров в высоту, плоская вершина. Прямо на севе