Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКИЕ ЗЕМЛИ ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ И ПОТОМКОВ (XII–XIV вв.)
    И. Н. ДАНИЛЕВСКИЙ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ПРОДОЛЖЕНИЕ РАЗГОВОРА (вместо еще одной вводной лекции)
  • Лекция 1: ОТ КИЕВСКОЙ РУСИ К РУСИ УДЕЛЬНОЙ
  • Лекция 2 РУСЬ И СТЕПЬ
  • Лекция 3 АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ: У ИСТОКОВ ДЕСПОТИЗМА
  • Лекция 4 ПРЕДВЕСТИЕ КАТАСТРОФЫ
  • Лекции 5~6 НАШЕСТВИЕ
  • Александр Невский: Русь и Орден
  • Лекция 8 АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ: РУСЬ И ОРДА
  • Лекция 9 МОСКВА И ТВЕРЬ
  • Лекция 10 ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ: НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ И ЗА ЕГО ПРЕДЕЛАМИ
  • НЕСКОЛЬКО СЛОВ В ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • ПРИЛОЖЕНИЯ
  • Приложение 1 СЧАСТЬЕ И НЕСЧАСТЬЕ ДАНИИЛА ЗАТОЧНИКА
  • Приложение 2 ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЕ УРОКИ «ПЕТРА БОРИСЛАВИЧА»
  • Приложение 3 ЧИТАЯ Л. Н. ГУМИЛЕВА
  • СПИСОК РЕКОМЕНДУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

    ПРОДОЛЖЕНИЕ РАЗГОВОРА (вместо еще одной вводной лекции)

    Завершая предыдущий цикл лекций, я очень коротко остановился на исторических судьбах Древнерусского государства. С одной стороны, это дало нам необходимую перспективу, с другой избавило от подробного анализа той самой событийной истории, которая составляет костяк, практически, любого лекционного курса по отечественной истории, освещающего период так называемой удельной (или, как ее часто у нас называют, феодальной при условии, что мы признаем существование на Руси XII–XIII вв. феодальных отношений) раздробленности. Уход от такого объектного освещения истории нашей страны дает, как мне представляется, ряд некоторых преимуществ.

    Нам теперь можно не тратить время на то, чтобы пересказывать невероятное количество фактических сведений, касающихся конкретных деталей каждой из выделяемых историками сторон исторического процесса на той или иной территории при учете подвижности ее границ во времени. Как мне представляется, это задача вообще вряд ли выполнимая. Для связного изложения каждой отдельной группы подобных сведений было написано множество монографий и специальных статей. И при этом ни одна из затронутых тем не может считаться закрытой. Дело здесь даже не в том обилии историософских концепций, каждая из которых по-своему освещает исторический процесс. Пожалуй, важнее, что информация, предоставляемая нам источниками, как правило, неоднозначна, противоречива и в подавляющем большинстве случаев вообще не поддается верификации. Причем надежда найти последнее доказательство, которое окончательно поставило бы точку в ученых спорах относительно того, скажем, принимало или не принимало участие в каком-либо событии то или иное историческое лицо, о котором, кроме имени, нам, по большому счету, ничего не известно, практически равна нулю.

    «…Так, могут до бесконечности продолжаться споры, Нестор ли написал Повесть временных лет[Далее в цитатах встречается в сокращении ПВЛ.]. Правда (заметим в скобках), наши представления о самой Повести от этого ничуть не изменятся, да и сколько-нибудь существенной информации о Несторе, положа руку на сердце, в общем-то, не прибавится. Именно об этой ситуации с отчаянием писал новейший исследователь летописных текстов В. К. Зиборов. Сетуя на сложность своего источника, он отмечал, что заниматься им не просто трудно, а чрезвычайно трудно: столь многовариантными и несхожими получаются решения у разных исследователей. Например, некоторые историки считают поход Кия на Царьград действительным фактом, другие же относят его к легендам, а третьи рассматривают его как результат неверного умозаключения одного из летописцев конца XI в.»[1].

    Естественно, споры относительно историчности (или легендарности) упомянутого события могут продолжаться до бесконечности, если, конечно, не будет обнаружен источник (надежда на что, еще раз подчеркну, исчезающе мала), подтверждающий глухое сообщение летописца. Между тем, оно, несомненно, исторично, но не в том смысле, который имеют в виду историки, спорящие, действительно ли Кий был и ходил ли он в Царьград. Оно вполне реально и представляет собой бесспорный историографический факт в качестве сообщения как такового.

    Впрочем, проблема эта не нова. С ней столкнулись и не смогли сладить еще первые российские историки. Достаточно вспомнить, как рационалист М. В. Ломоносов вовсе не отказывался от совершенно недостоверных с позиций здравого смысла, коим якобы руководствовался великий естествоиспытатель, известий источников. Так, сообщение новгородского летописца о том, что Славенов сын Волхв в сей реке превращался в крокодила и пожирал плавающих, М. В. Ломоносов принял, что называется, на веру. Единственно, что он позволил себе в данном случае (заметим: подобный случай не был единственным!), пояснять, будто

    «…сие разуметь должно, что помянутый князь по Ладожскому озеру и по Волхову, или Мутной реке тогда называемой, разбойничал и по свирепству своему от подобия призван плотоядным оным зверем»[2].

    Не меньше впечатляет и догадка М. М. Щербатова по поводу того же сообщения. Наиболее крупный представитель дворянской историографии II-ой половины XVIII века[3], один из наиболее ярких и талантливых представителей русского дворянства[4] полагал, будто Волхв, грабивший проходящие суда, мог иметь на своем корабле изображение змея, что и породило по тогдашним суевериям столь странный образ у летописца[5].

    Конечно, все подобные рациональные объяснения не что иное, как более или менее произвольные построения, основывающиеся на так называемом здравом смысле[6], т. е. на априорных представлениях о том, что может (а чего не может или не должно) быть. Представления же эти не в последнюю очередь определялись теоретическими взглядами и мировоззрением того или иного ученого.

    Между тем, на алогичность здравого смысла обращал внимание еще Н. И. Надеждин:

    Если три брата новгородские были, отчего же три брата киевские не были? Если предание о Вадиме храбром миф, почему же не миф щит Олега, прибитый к воротам Константинополя? Внешние критические ручательства одни и те же. Истина и там, и здесь представляется нам в одинаковом баснословном полусвете[7].

    Причину Н. И. Надеждин видел в стремлении прагматиков подбирать факты по заранее намеченной ими схеме. Надо

    «…систему выводить из фактов, считал он. Иначе история наша будет бесконечным шитьем Пенелопы, которое, вечно разделываясь, никогда не доделается»[8].

    Несмотря на эти предостережения, прозвучавшие чуть ли не два века назад, историки (в подавляющем своем большинстве) предпочитают до сих пор пребывать в баснословном полусвете, до хрипоты споря о том, на день раньше или на день позже произошло интересующее нас событие (несмотря на то, что известие о нем дойдет до места назначения все равно не ранее, чем через месяц, и на реальный ход событий никак повлиять не может)…

    Несомненно, тем не менее, что такой подход чрезвычайно продуктивен. Именно благодаря ему мы имеем развернутый историографический нарратив, посвященный древней Руси. В значительной степени он не потерял своего значения и по сей день. Однако уже давно ясно, что далеко не все сообщения источников могут непосредственно использоваться в подобных исторических реконструкциях. Причем число таких сообщений в древнерусских источниках достаточно велико.

    Как мне представляется, это, в частности, связано с одной очень важной особенностью работы историка. Нам зачастую кажется, что мы изучаем объективную реальность то, что на самом деле происходило в прошлом. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что на самом деле нас интересует вовсе не собственно объективная реальность точнее, не то, что за этими словами представляется обыденному мышлению.

    Скажем, вряд ли нас волнует тот факт, что однажды, около 227000 средних солнечных суток назад, приблизительно на пересечении 54 с.ш. и 38 в.д., на сравнительно небольшом участке земли (ок. 9,5 км2), ограниченном с двух сторон реками, собралось несколько тысяч представителей биологического вида Homo sapiens, которые в течение нескольких часов при помощи различных приспособлений уничтожали друг друга. Затем оставшиеся в живых разошлись: одна группа отправилась на юг, а другая на север…

    Между тем именно это и происходило, по большому счету, на самом деле, объективно на Куликовом поле…

    Нет, нас интересует совсем иное. Гораздо важнее, кем себя считали эти самые представители, как они представляли свои сообщества, из-за чего и почему они пытались истребить друг друга, как они оценивали результаты происшедшего акта самоуничтожения, и т. п. вопросы. Так что нас, скорее, волнует то, что происходило в их головах, а не то, что происходило «на самом деле»... Впрочем, и это такая же иллюзия… Так что, видимо, прав был М. Фуко, написавший:

    «…дискурс а этому не перестает учить нас история это не просто то, через что являют себя миру битвы и системы подчинения, но и то, ради чего сражаются, то, чем сражаются, власть, которой стремятся завладеть»[9].

    Именно поэтому заявление, что автор намеревается написать историю так, как она происходила в действительности, не более чем искреннее заблуждение того или иного автора либо намеренное введение в заблуждение читателя. Необходимо достаточно строгое разделение наших представлений о том, что и как происходило в прошлом, от того, как все это представлялось современникам. Неосознанная подмена того, что было на самом деле, образами, которые были порождены этим самым что было, а также отождествление современных образов с образами людей прошлого источник химер общественного сознания, основа для пропагандистских трюков самых разных свойств и качеств.

    Обращение к проблемам истории образов и отношений вместо изучения истории объективной реальности вызывает у множества отечественных историков (прежде всего, историков-русистов) довольно резкое неприятие. Замена объектной истории историей субъектной представляется им (или, лучше сказать, представляется ими) подменой подлинной истории сугубо субъективными вымыслами, не имеющими отношения к науке. Между тем, и это не более чем иллюзия…

    Давайте вспомним, что еще К. Маркс писал:

    «…общество не состоит из индивидов, а выражает сумму тех связей и отношений, в которых эти индивиды находятся друг к другу»[10].

    К тому же, оказывается,

    «…производительные силы выражают отношение людей к природе…[11], производственные отношения, совокупность отношений между людьми в процессе общественного производства…[12], а надстройка, понятие… обозначающее совокупность идеологических отношений, взглядов и учреждений определенного общества»[13].

    Приступая к работе еще над курсом лекций по истории древней Руси, я, прежде всего, должен был ответить для себя на вопрос: о чем будет эта книга? О моих представлениях о древней Руси? О том, как сами древнерусские жители представляли себе свою жизнь? Или же, как эту жизнь представлял себе тот или иной историк? И если я изберу последний подход, каким критериям будет подчинена селекция взглядов, нашедших отражение в морс исторических (или претендующих на то, чтобы называться историческими) сочинений?

    Задавшись такими вопросами, очень скоро убеждаешься, что единственным сколько-нибудь оправданным путем в этих условиях будет простое сопоставление всех трех точек (точнее, групп некоторого множества точек) зрения. Только так можно осознать, чего стоят наши знания о прошлом, получить реальный масштаб приближения современного человека к тому, как это было на самом деле.

    Такой подход, кроме всех прочих особенностей, имеет довольно любопытную черту, на которую мне хотелось бы специально обратить внимание читателей. В основе традиционного, нормального исторического построения обязательно лежит информация о событии, совпадающая в двух или нескольких независимых друг от друга источниках. Именно такое совпадение рассматривается обычно как некоторая гарантия (по крайней мере, необходимое основание для признания) достоверности создаваемой историком реконструкции исторической реальности. В нашем же случае в источниках основное внимание будет обращено как раз на несовпадающую информацию источников (даже очень близких по тексту, скажем, различных редакций одного и того же летописного рассказа). Объясняется это тем, что именно расхождения, индивидуальные черты повествования (при признании презумпции намеренности изменений, вносимых в текст) есть следствие, отображение специфики восприятия интересующих нас событии данным автором. В выявлении этого уникального в своем роде взгляда, точки зрения и состоит смысл нашей работы. Именно в этом и есть, как мне представляется, одна из важнейших черт так называемого антропологического подхода в истории…

    Нельзя не отмстить, что некоторые основания пути, который предлагается мною слушателям-читателям, принимают далеко не все специалисты. Речь идет, прежде всего, о том ключе, который, как мне представляется, дает возможность лучше понять древнерусские тексты. Исходной точкой здесь является признание центонного принципа построения древнерусских текстов. В определенной степени это противоречит общепринятой в последние десятилетия теории литературного этикета, освященной авторитетом Д. С. Лихачева. Позволю себе напомнить ее суть:

    «…Взаимоотношения людей между собой и их отношения к Богу подчинялись [при феодализме][14] этикету, традиции, обычаю, церемониалу, до такой степени развитым и деспотичным, что они пронизывали собой и в известной мере овладевали мировоззрением и мышлением человека. Из общественной жизни склонность к этикету проникает в искусство. <…> Это была одна из основных форм идеологического принуждения в средние века. Этикетность присуща феодализму, ею пронизана жизнь. Искусство подчинено этой форме феодального принуждения. Искусство не только изображает жизнь, но и придает ей этикетные формы. <…> Литературный этикет и выработанные им литературные каноны наиболее типичная средневековая условно-нормативная связь содержания с формой.

    …[При этом] не жанр произведения определяет собой выбор выражений, выбор формул, а предмет, о котором идет речь. Именно предмет, о котором идет речь, требует для своего изображения тех или иных трафаретных формул. <…>

    Однако литературный этикет не может быть ограничен явлениями словесного выражения. <…> Это [еще и] трафарет ситуации… Словесное выражение этого трафарета может быть различным, точно так же как и различных других трафаретов ситуации в описании…

    Дело, следовательно, не только в том, что определенные выражения и определенный стиль изложения подбираются к соответствующим ситуациям, но и в том, что самые эти ситуации создаются писателями именно такими, какие необходимы по этикетным требованиям…

    <…> Откуда берется этот этикет ситуаций? Здесь предстоит произвести многие разыскания: часть этикетных правил взята из жизненного обихода, из реальной обрядности, часть создалась в литературе. Примеры жизненно-реального этикета многочисленны. Здесь в основном этикет церковный и княжеский (верхов феодального общества). <…>

    Следует особо отметить, что взятым из жизни, из реальных обычаев этикетным нормам подчинялось только поведение идеальных героев. Поведение же злодеев, отрицательных действующих лиц этому этикету не подчинялось. Оно подчинялось только этикету ситуации чисто литературному по своему происхождению. <…> Они сравниваются со зверями и, как звери, не подчиняются реальному этикету, однако само сравнение их со зверями литературный канон, это повторяющаяся литературная формула. Здесь литературный этикет целиком рождается в литературе и не заимствуется из реального быта.

    Стремлением подчинять изложение этикету, создавать литературные каноны можно объяснить и обычный в средневековой литературе перенос отдельных описаний, речей, формул из одного произведения в другое. В этих переносах нет сознательного стремления обмануть читателя, выдать за исторический факт то, что на самом деле взято из другого литературного произведения. Дело просто в том, что из произведения в произведение переносилось в первую очередь то, что имело отношение к этикету: речи, которые должны были бы быть произнесены в данной ситуации; поступки, которые должны были бы быть совершены действующими лицами при данных обстоятельствах; авторская интерпретация происходящего, приличествующая случаю, и т. д. Должное и сущее смешиваются. Писатель считает, что этикетом целиком определялось поведение идеального героя, и он воссоздает это поведение по аналогии. <…>

    Определяя художественный метод древнерусской литературы, недостаточно сказать, что он клонился к идеализации. <…> Идеализация средневековая в значительной степени подчинена этикету. Этикет в ней становится формой и существом идеализации. Этикет же объясняет заимствования из одного произведения в другое, устойчивость формул и ситуаций, способы образования…распространенных редакций произведений, отчасти интерпретацию тех фактов, которые легли в основу произведений, и мн. др.

    …Средневековый писатель ищет прецедентов в прошлом, озабочен образцами, формулами, аналогиями, подбирает цитаты, подчиняет события, поступки, думы, чувства и речи действующих лиц и свой собственный язык заранее установленному…чину. <…> Писатель жаждет ввести свое творчество в рамки литературных канонов, стремится писать обо всем…как подобает, стремится подчинить литературным канонам все то, о чем он пишет, но заимствует эти этикетные нормы из разных областей: из церковных представлений, из представлений дружинника-воина, из представлений придворного, из представлений теолога и т. д. Единства этикета в древней русской литературе нет, как нет и требований единства стиля. Все подчиняется своей точке зрения. <…>

    Из чего слагается этот литературный этикет средневекового писателя? Он слагается из представлений о том, как должен был совершаться тот или иной ход событий; из представлений о том, как должно было вести себя действующее лицо сообразно своему положению; из представлений о том, какими словами должен описывать писатель совершающееся. Перед нами, следовательно, этикет миропорядка, этикет поведения и этикет словесный. Все вместе сливается в единую нормативную систему, как бы предустановленную, стоящую над автором и не отличающуюся внутренней целостностью, поскольку она определяется извне предметами изображения, а не внутренними требованиями литературного произведения.

    … [Причем] все эти словесные формулы, стилистические особенности, определенные повторяющиеся ситуации и т. д. применяются средневековыми писателями вовсе не механически, а именно там, где они требуются. <…> Повторяющиеся формулы и ситуации вызываются требованиями литературного этикета, но сами по себе еще не являются шаблонами. Перед нами творчество, а не механический подбор трафаретов творчество, в котором писатель стремится выразить свои представления о должном и приличествующем, не столько изобретая новое, сколько комбинируя старое.

    … Средневековый читатель, читая произведение, как бы участвует в некоей церемонии, включает себя в эту церемонию, присутствует при известном…действии, своеобразном…богослужении. Писатель средневековья не столько изображает жизнь, сколько преображает и…наряжает ее, делает се парадной, праздничной. Писатель церемониймейстер. Он пользуется своими формулами как знаками, гербами. Он вывешивает флаги, придаст жизни парадные формы, руководит…приличиями.

    … [Однако] это лишь одна сторона литературы. Наряду с ней существует и ей противоположная, как бы некий противовес это стремление к конкретности, к преодолению канонов, к реалистическому изображению действительности. <…> Перед нами своеобразие литературы, а не ее бедность»[15].

    Хотя Д. С. Лихачев и призывает не смешивать канон и шаблон, все же сама близость этих понятий несомненна. Если под каноном (от греч. , буквально: прямая палка, служащая для опоры, измерения, проведения прямой линии) понимают свод положений, имеющих догматический характер; закон; все, что твердо установлено, стало общепринятым, то шаблоном принято называть образец; приспособление для проверки правильности формы и размеров готовых изделий; общеизвестный образец и, наконец, штамп, которому слепо подражают. Видимо, Д. С. Лихачев имел в виду именно последнее значение слова шаблон, поскольку все прочие значения канона и шаблона практически совпадают. Да и связь канона с догматикой сближает это понятие со стереотипом (в частности, поведения), шаблоном. Наряду с этими словами, знаменитый литературовед использовал иной термин: этикет. Само слово этикет (как мы помним, от греч. , обычай) связано с ритуалом. Если этикет установленный порядок поведения где-либо, то ритуал является исторически сложившейся формой сложного символического поведения, это упорядоченная система действий (в том числе речевых), сохраняющаяся в современном обществе главным образом в области церемониальных форм общественного поведения и бытовых отношений (гражданская обрядность, этикет, дипломатический протокол и т. п.). Таким образом, сам термин литературный этикет имеет вполне определенный смысловой шлейф, сближающий его с ритуальными, при этом слабо рефлексируемыми в содержательном плане, действиями и, соответственно, языковыми формами.

    Именно такое понимание литературного этикета, судя по всему, скажем, заставило В. А. Кучкина заключить, что текстуальные совпадения рассказа Новгородской первой летописи[16] о нашествии монголов с так называемым Поучением о казнях Божиих, помещенном составителем Повести временных лет под 1096 г.,

    представляют значительный интерес для суждений об источниках новгородского свода 30-х годов XIV в. или его протографов, но не для суждений о том, как понимал и оценивал иноземное иго новгородский летописец, поскольку детальный анализ цитаты вскрывает уже не мысли людей XIII–XIV вв., а идеи XI столетия[17].

    В отличие от такого подхода, представление о центонно-парафра-зовом характере древнерусской литературы переносит акцент как раз на содержательную сторону прямо или косвенно используемых в ней фрагментов предшествующих текстов. Пожалуй, лучшее определение центона дал в свое время С. С. Аверинцев, анализируя трактат Мефодия Патарского «Пир, или о девстве». Он обратил внимание на то, что даже в самом названии этого произведения содержится своеобразная ссылка на знаменитый диалог Платона «Пир, или о любви»:

    «...Мефодий, воспроизводя перипетии диалогического процесса, почти без изменений переносит в свой текст из платоновского готовые словечки, словосочетания, выражения и формулы, идущие как строительный материал для выстраивания скреп и переходов между речами.

    Такое инкорпорирование деталей старого художественного целого в состав нового встречается в самых различных областях позднеантичного и раннесредневекового творчества: так, поэзия знала практику так называемых центонов (centones) мозаик из стихов или полустиший старых поэтов, заново смонтированных для разработки какой-нибудь темы, о которой эти поэты и не думали, изобразительные искусства приучаются работать с разнообразными комбинациями простейших мотивов, а в архитектурные ансамбли христианских церквей входили колонны, извлеченные из развалин языческих храмов»[18].

    Тот же принцип пронизывает и средневековую музыкальную культуру. Как отмечает Т. Ф. Владышевская, в теории латинского григорианского хорала

    «...готовые мелодические формулы назывались центонами (от латинского centum сто, центами называли также мелкие монеты). Попевки, или центоны, соединялись последовательно, одна за другой в определенной последовательности, которая, впрочем, могла варьироваться в зависимости от текста и гласа песнопения»[19].

    На этом же основано использование системы так называемых подлинников канонизированных образцов древнерусской иконописи…

    По определению А. А. Гогешвили,

    «...во всей древнерусской литературе, духовной и светской, неискушенному читателю прежде всего бросаются в глаза не жанровые различия, не черты пресловутого…исторического монументализма или…монументального историзма, а все то же качество центонности, компилятивности, сборности…Слово Даниила Заточника может служить классическим хрестоматийным примером применения центонного метода в творчестве древнерусских авторов. Фрагменты, цитаты и парафразы из Псалтири, Притчей Соломоновых, Деяний и Посланий Апостольских соседствуют с грубоватой житейской мудростью, с поговорками и присловьями явно скоморошеского репертуара. Подчас эти элементы даже не связаны сколько-нибудь различимой логикой повествования, каким-то подобием сюжета, напоминая разнокалиберные бусины, нанизанные на нить желания автора снова оказаться в милости у своего князя. Однако этого нельзя сказать в отношении формы и настроения памятника: несомненно если не стилистическое, то экспрессивное единство и цельность этого уникального по яркости характеристики личности автора и, в то же время, типичное для русской действительности всех времен сочетание в этой личности своеобразной гордости и самоуничижения, льстивых просьб о помощи и нагловатой претенциозности, практической беспомощности и преувеличенного представления о своих возможностях. <…> Многочисленные переводные и самостоятельно перекомпонованные…Златоусты и…Пчелы…Луга духовные и…Измарагды…Торжественники и…Шестодневы…Физиологи и…Бестиарии с формальной точки зрения представляют по своему составу и композиции несомненно центонные компиляции, которые создавались по методу, определенному Даниилом Заточником:…Но быхъ аки пчела, падая по рознымь цветомъ, совокупляя медвеный соть; тако и азъ, по многимь книгамъ исъбирая сладость словесную и разумь, и съвокупихъ аки въ мехъ воды морскиа, хотя и не лишены были того или иного объединяющего тематического замысла».

    И далее:

    «...Поразительно это канонизированное мышление средневекового человека, даже конкретную, во многом специфическую ситуацию сводящего к библейскому прецеденту, описывающего…злобу дня в библейских оборотах, фразах и образах. Вот куда, а не к…феодальной действительности, восходит…этикетность стиля древнерусской письменности» [20].

    Другими словами, теория центона переносит акцент с формы на исходное содержание цитат, утраченный, но подразумеваемый контекст, из которого они вырваны. Новое же произведение, состоящее из центонов, больше напоминает не мозаику (как пишет С. С. Аверинцев и с которой Д. С. Лихачев сравнивает, скажем, летопись), а коллаж. Каждая составляющая его продолжает невидимо пребывать в прежнем знакомом читателю и узнаваемом им тексте и, одновременно, включается в новые семантические связи, образуя принципиально новый текст. Естественно, это не исключает присутствия в источнике того, что называется литературным этикетом. Но и он, как представляется, начинает выполнять еще одну указательную функцию. Помимо идеального обозначения того, к какому классу явлений общественной жизни относится описываемое явление (вспомним Д. С. Лихачева: этикет становится формой и существом идеализации), он еще и отсылает к текстам, в которых описывается существо и сущность происходящего. Этикетная формула становится знаком дорожного движения, помогая читателю ориентироваться не только в данном тексте, но и в том текстовом поле, которое его породило, окружает и, в значительной степени, раскрывает.

    Таким образом, произведение, основанное на центонном принципе, помимо буквального имеет несколько скрытых смысловых уровней, каждый из которых может быть восстановлен посредством текстологического анализа. При этом особое значение приобретает выявление цитат, формирующих текст, выяснение их происхождения и исходного контекста. Принципиально важным представляется то, что такая реконструкция смыслов произведения собственно, его понимание верифицируема. Этим она существенно отличается от постмодернистских интерпретаций интерпретаций, ничем не ограниченных и подчиненных чаще всего не столько логике самого анализируемого произведения, сколько потребностям концепции, которую исповедует интерпретатор.

    * * *

    Есть и еще одна очень важная особенность данного курса лекций. Некоторые из моих критиков совершенно справедливо обращали внимание на то, что при антропологической заявке в предшествующем курсе практически отсутствовали персоналии. К сожалению, это вполне естественно. Вплоть до XII в. мы практически не располагаем необходимой информацией даже, так сказать, о первых лицах нашей истории. Конечно, можно было бы остановиться на восприятии летописцами и нашими современниками ярких и достаточно часто вспоминаемых нами Владимира Святославича или, скажем, Владимира Мономаха. Однако я не счел для того времени это необходимым и возможным. Теперь же, приступая к новому периоду истории Руси, полагаю, появляется необходимость в некоторых случаях сконцентрировать внимание именно на личностях, деятельность которых привела к существенным поворотам в истории нашей родины.

    Говоря о процессах, которые оказались решающими для судеб целых регионов и народов, в традиционных учебных курсах истории как-то не принято останавливаться на одной отдельно взятой личности, ставить ее в центр изложения. Правда, это замечание больше относится как раз к рассматриваемому нами периоду. Когда же речь заходит о Новом или новейшем времени, историки, напротив, весьма склонны поговорить именно о личностях: Петре I, Наполеоне, Ленине, Сталине, Гитлере, etc. и их роли в истории. Исключения для более раннего времени весьма редки скажем, Иван Грозный, которому авторы большинства учебников и учебных пособий склонны выделять отдельные параграфы или даже главы (иногда и не одну).

    Тем не менее, в истории нашей страны XII–XIV вв. есть ряд общественных деятелей, которые, несомненно, являются знаковыми фигурами. Для наших современников это, прежде всего, Александр Невский. Во время социологического опроса в 1994 г. его единственного из персонажей отечественной истории до XVI в.! причислили к самым выдающимся людям всех времен и народов 8 % опрошенных соотечественников, родившихся во второй половине 60-х гг. уходящего века. Он занял в этом почетном перечне 19-е место сразу после А. И. Солженицына и непосредственно перед Л. И. Брежневым. (Любопытно отметить, что всего за пять лет до этого в подобный список никто из исторических лиц, действовавших на исторической арене Руси до XVIII в., вообще не попал.) Со значительным отрывом от него следовали в первой сотне имен Иван Грозный (5 %, 30-е место) и Дмитрий Донской (2 %, 60-е место)[21].

    Такие результаты вполне предсказуемы, поскольку в школьном курсе истории именно эти персонажи относятся к числу самых упоминаемых. Естественно, при современном обилии всевозможных по качеству и объему школьных учебников учет подобных количеств дело чрезвычайно трудоемкое. Поэтому сошлемся на результаты последнего (и, боюсь, первого) именного контент-анализа, проведенного в самом конце советской эпохи Валерием Храповым:

    Психологи утверждают, что прочное запоминание обеспечивается как минимум двадцатикратным повторением того или иного образа, понятия в различных сочетаниях. Примем число упоминаний свыше 20 за критерий отбора основных персонажей нашей истории и мы поймем, кого вольно или невольно дают учебники в герои нашим детям. Вот кто упомянут в сумме по пяти учебникам свыше двадцати раз (в скобках последовательно перечислено количество упоминаний в учебниках для четвертого, седьмого, восьмого, девятого и десятого классов):

    1. Ленин В. И. 844 (161 + 10+105+540+28) 185 (35+143+5+1 + 1)

    2. Петр I 185 (35+143+5+1+1)

    3. Суворов А. В. 93 (22+61+8+0+2)

    4. Наполеон Бонапарт 68 (0+0+68+0+0)

    5. Герцен А. И. 68 (0+0+68+0+0)

    6. Пугачев Е. И. 65 (15+47+2+0+1)

    7. Кутузов М. И. 58 (10+2+45+0+1)

    8. Ломоносов М. В. 49 (20+26+0+0+3)

    9. Белинский В. Г. 46 (0+0+46+0+0)

    10. Горький А. М. 46 (0+0+1+23+22)

    11. Пушкин А. С. 45 (8+8+24+1+4)

    12. Чернышевский Н. Г. 45 (0+0+45+0+0)

    13. Разин С. Т. 41 (7+32+2+0+0)

    14. Радищев А. Н. 41 (0+38+3+0+0)

    15. Хмельницкий Б. 50 (15+34+0+0+1)

    16. Екатерина II 34 (2+31+ 1+0+0)

    17. Карл XII (Швеция) 34 (9+25+0+0+0)

    18. Адмирал Колчак 36 (10+0+0+23)

    19. Николай I 33 (2+0+31 +0+0)

    20. Иван Грозный 31 (1+28+1+0+1)

    21. Сталин И. В. 31 (3+0+0+10+18)

    22. Маркс К. 29 (4+5+17+2+1)

    23. Князь Владимир Красное Солнышко 29 (2+27+0+0+0)

    24. Дмитрий Донской 29 (14+ 15+0+0+0)

    25. Генерал Деникин 29 (10+0+0+ 19+0)

    26. Фрунзе М. В. 28 (12+0+0+ 15+ 1)

    27. Александр Невский 26 (12+ 11+0+ 1+2)

    28. Ушаков Ф. Ф. 26 (1 +25+0+0+0)

    29. Алексеев Петр 25 (22+0+ 3+0+0)

    30. Энгельс Ф. 23 (3+3+14+2+1)

    31. Шевченко Т. Г. 22 (0+0+18+1+3)

    32. Князь Святослав 22 (2+20+0+0+0)

    33. Иван III 21 (4+ 17+0+0+0)

    Итого: на тридцать три имени и фамилии 2249 упоминаний из всех упоминаний по пяти учебникам[22].

    Не касаясь общего анализа приведенных подсчетов, остановимся лишь на наших персонажах. Итак, из 2249 всех упоминаний имен и фамилий исторических лиц в пяти учебниках по истории (тогда еще) СССР для IV и VI–IX классов (напомню, в советское время существовали нормативные, единые учебники, обязательные для всех школ) на долю Ивана Грозного пришлось всего 31 упоминание (20-е место), Владимира Святославича и Дмитрия Донского по 29 (соответственно, 23-е и 24-е места), Александра Невского 26 (27-е место), князь Святослав 22 (32-е место) и, наконец, Ивана III 21 упоминание (33-е место). При этом лишь двое из перечисленных персонажей Иван Грозный и Александр Невский имели честь быть упомянутыми сразу в четырех учебниках. Кроме пособий для IV и VII классов, в которых, как говорится, им сам Бог велел быть, имя царя Ивана IV называлось также по одному разу в учебниках для VIII и X классов, а имя князя Александра однажды в учебнике для IX и дважды для X классов (в последнем случае, подозреваю, в связи с учреждением ордена Александра Невского в 1943 г.). Конечно, в наши дни картина изменилась. Однако, поскольку создатели упомянутых учебников продолжают и по сей день писать и переиздавать учебную литературу для школы, а новые авторы учились именно по старым тем самым учебникам, полагаю, вряд ли для интересующего нас периода она изменилась кардинально.

    Имена Александра Невского и Дмитрия Донского (прочие персонажи за хронологическими рамками периода, которому посвящен данный курс лекций), вне всякого сомнения, образуют мощные смысловые узлы русской истории. Пьер Нора назвал бы их местами памяти:

    «…место памяти всякое значимое единство, материального или идеального порядка, которое воля людей или работа времени превратила в символический элемент наследия памяти некоторой общности[23].

    Сам этот термин, видимо, позаимствован из античных и средневековых трактатов об искусстве памяти. Те, в свою очередь, основывались на рассказе Цицерона о том, как

    «…на пиру, устроенном фессалийским аристократом по имени Скопас, поэт Симонид Кеосский исполнил лирическую поэму в честь хозяина, включавшую фрагмент, в котором восхвалялись также Кастор и Поллукс. Скопас, по скаредности своей, объявил поэту, что выплатит ему за панегирик только половину условленной суммы, а недостающее ему надлежит получить у тех божественных близнецов, которым он посвятил половину поэмы. Спустя некоторое время Симонида известили о том, что двое юношей, желающих его видеть, ожидают у дверей дома. Он оставил пирующих, но, выйдя за дверь, никого не обнаружил. Во время его недолгого отсутствия в пиршественном зале обвалилась кровля и Скопас со всеми своими гостями погиб под обломками; трупы были изуродованы настолько, что родственники, явившиеся, чтобы извлечь их для погребения, не могли опознать своих близких. Симонид же запомнил место каждого за столом и поэтому смог указать ищущим, кто из погибших был их родственником. Невидимые посетители, Кастор и Поллукс, щедро заплатили за посвященную им часть панегирика, устроив так, что Симониду удалось покинуть пир перед катастрофой. В этом событии поэту раскрылись принципы искусства памяти, почему о нем и говорится как об изобретателе этого искусства. Заметив, что именно удерживая в памяти места, на которых сидели гости, он смог распознать тела, Симонид понял, что для хорошей памяти самое важное это упорядоченное изложение.

    <…> Эту удивительную историю о том, как Симонид изобрел искусство памяти, рассказывает Цицерон в сочинении…Об ораторе, когда ведет речь о памяти как об одной из частей риторики. Этот рассказ содержит краткое описание мнемонических мест и образов (loci и images), которые использовались римскими риториками»[24].

    Итак, один из способов упорядочения материала, подлежащего запоминанию, Цицерон связывал с так называемыми местами памяти, использование которых облегчает запоминание больших массивов информации:

    «…Он [Симонид] пришел к выводу, что желающим развить эту способность [память] нужно отобрать места и сформировать мысленные образы тех вещей, которые они хотят запомнить, и затем расположить эти образы на местах, так что порядок мест будет хранить порядок вещей, а образы вещей будут обозначать сами вещи, и мы станем использовать эти места и образы, соответственно, как восковые таблички для письма и написанные на них буквы»[25].

    Вот такими восковыми табличками, которые позволяют нашим современникам записывать в своей памяти национальную историю, и являются Александр Невский и Дмитрий Донской. Хочу специально подчеркнуть, что речь здесь идет не о князьях Александре Ярославиче и Дмитрии Ивановиче, живших и действовавших, соответственно, в XIII и XIV вв. Те (сами вещи) не тождественны образам, которые их обозначают и которые представляются нашим современникам реальными персонажами российской истории. Естественно, в нашем дальнейшем изложении Александр Ярославич и Дмитрий Иванович (наряду с Александром Невским и Дмитрием Донским) должны по праву занять подобающее им место.

    Однако этими личностями мне не хотелось бы ограничить ряд исторических деятелей, которые могли бы в определенный момент быть помещенными в центр нашего внимания при рассмотрении общих вопросов отечественной истории.

    Дело в том, что, как отметила Л. П. Репина,

    «…включение механизмов личного выбора является необходимым условием построения новой интегральной модели, призванной соответствовать интеллектуальной ситуации дня сегодняшнего. Именно трудности решения этой задачи, которые становятся все более очевидными, стоят на пути создания комплексной объяснительной модели [истории], которая должна учитывать наряду с социально-структурной и культурной детерминацией детерминацию личностную и акцидентальную.

    В связи с этим представляется вполне закономерным новый поворот интереса историков от…человека типичного или…среднего к конкретному индивиду, и здесь, как правило, на авансцену вновь выходит индивид неординарный или, по меньшей мере, способный принимать в сложных обстоятельствах нестандартные решения. В результате этого поворота историческая биография, представляющая собой один из древнейших жанров историописания и пользующаяся непреходящей популярностью у самой широкой публики, получает как бы…второе рождение. В настоящее время некоторые проявившиеся в этой области тенденции дают определенные основания говорить о перспективе складывания нового направления со своими специфическими исследовательскими задачами и процедурами.

    Представляется целесообразным более пристально рассмотреть методологические установки, уже имеющиеся достижения, а также выявившиеся противоречия и различия в подходах между отдельными течениями, которые так или иначе соединяются в русле этого еще не оформившегося направления. Пока его можно условно назвать новой биографической историей, поскольку базовой задачей для всей совокупности сближающихся подходов является восстановление…истории одной жизни. В качестве самоназвания используются также такие понятия, как…индивидуальная и…персональная история.

    Если общий импульс к возрождению такого…персонального подхода несомненно дала неудовлетворенность многих историков тенденцией к дегуманизации и деперсонализации исторических субъектов не только в социологизированной, но и в антропологи-зированной истории, то в своей позитивной стратегии его сторонники ориентируются на принципиально различные образцы от микроистории до психоистории, от моделей рационального выбора до теорий культурной и гендерной идентичности.

    Тем не менее они имеют не только общий объект исследования человеческую личность, но и существенно важную общую характеристику. Отличие этого направления исследований от привычного жанра историй из…жизни замечательных людей и так называемых исторических портретов состоит в том, что в нем личная жизнь и судьбы отдельных исторических индивидов, формирование и развитие их внутреннего мира…следы их деятельности в разномасштабных промежутках пространства и времени выступают одновременно как стратегическая цель исследования и как адекватное средство познания включающего их и творимого ими исторического социума и таким образом используются для прояснения социального контекста, а не наоборот, как это практикуется в традиционных исторических биографиях»[26].

    Это дает нам право попытаться рассмотреть сквозь биографии некоторых исторических деятелей те ключевые для нашей истории моменты, которые, возможно, не видны с других точек зрения. Быть может, тогда, хотя бы отчасти, воплотятся слова апостола Павла, сказанные, правда, совсем по другому поводу:

    Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан[27]?

    Между тем личности, решения и поступки которых, как нам представляется, сыграли определяющую роль в исторических судьбах своего (а может быть, и не только своего) народа или государства, иногда (чаще всего, по скрытым для нас причинам) могли и не превратиться в места памяти, не стать символами исторического (или этнического, или какого угодно другого) самосознания. К числу таких деятелей, на мой взгляд, можно отнести Андрея Боголюбского (которому кстати, как до 1988 г. и Дмитрию Донскому, было даже отказано в общерусской канонизации как святого) и Ивана Калиту. Хоть они и не попадают в рейтинговые списки, их имена, как правило, хорошо известны нашим согражданам. Другой вопрос почему?

    Полагаю, в дальнейшем изложении именно эти четыре фигуры Андрей Боголюбский, Александр Невский, Иван Калита и Дмитрий Донской могут стать своеобразными биографическими узлами нашей обезличенной истории, обращенной к человеку. Быть может, они позволят приоткрыть некоторые (до сих пор почти незаметные) стороны нашей истории…

    В связи с этим хотелось бы отметить еще один важный момент. Обращаясь к местам памяти отечественной истории, мы не должны забывать справедливых слов Е. А. Мельниковой, характеризующих их как явление коллективного сознания:

    «…историческая память сохранялась и поддерживалась лишь в той ее части, которая была актуальна для общества и имела ценность в настоящем. Она актуализировала те элементы истории, права, миропонимания, которые были важны в настоящий момент. И это обусловливало фрагментарность и избирательность исторической памяти. Она сохраняет лишь отдельные, крайне немногочисленные события (имена и т. п.) прошлого. До сих пор неясны принципы отбора этих событий: незначительное с точки зрения современного историка происшествие (например, битва в Ронсевальском ущелье или поход князя Игоря в 1185 г. на половцев) может отложиться в исторической памяти, тогда как более…значительные события не оставят в ней ни малейшего следа.

    Сохранение исторической памяти предполагало также одобрение ее членами группы, и в этом отношении она являлась хранилищем социальных и этических ценностей, которые подтверждались каждый раз при воспроизведении определенной ее части. Тем самым она выполняла важную для социума морально-этическую функцию. При этом поскольку каждый член группы разделял заложенную в ней систему ценностей, то и в этом отношении она способствовала формированию социальной и культурной самоидентификации коллектива» [28].

    В данном случае для нас особый интерес будут представлять случаи совпадения мест памяти наших предков и наших современников. Что стоит за подобным тождеством: единство ценностных структур и ориентаций, обеспечивающих, скажем, нашу этническую самоидентификацию? Или сугубо формальное совпадение, за которым кроется принципиальное переосмысление собственной истории? Не менее любопытны будут и моменты принципиальных расхождений. А что за ними? Наша (или их) инаковость? А может быть, таким образом тождество кроется от взгляда непосвященного?

    Как бы то ни было, видимо, прав был Поль Рикр, подчеркивавший

    «…глубинное требование герменевтики: всякая интерпретация имеет целью преодолеть расстояние, дистанцию между минувшей культурной эпохой, которой принадлежит текст, и самим интерпретатором. Преодолевая это расстояние, становясь современником текста, интерпретатор может присвоить себе смысл: из чужого текста он хочет сделать его своим, собственным; расширение самопонимания он намеревается достичь через понимание другого. Таким образом, явно или неясно, всякая герменевтика выступает пониманием самого себя через понимание другого»[29].

    Собственно, в таком герменевтическом ракурсе мы и пытаемся увидеть историю Руси в данном курсе лекций.

    Разговор обо всех этих проблемах, так или иначе, был начат в первой книге. Очевидно, не во всем он тогда удался. Сейчас мне (и, естественно, моим читателям) предоставляется возможность пройти по этому пути чуть дальше… Быть может, увидеть чуть больше…

    Лекция 1: ОТ КИЕВСКОЙ РУСИ К РУСИ УДЕЛЬНОЙ

    В отечественной историографии в качестве рубежа существования того самого зыбкого и довольно аморфного объединения, которое громко именуется Киевской Русью или Древнерусским государством, принято считать рубеж первой-второй четвертей XII в. Между тем рассыпаться на составляющие эта эфемерная конструкция начала гораздо раньше:

    «…Уже в конце княжения Владимира появилась угроза целостному существованию Киевского государства. Конечно, о целостности этого государства даже и в более раннюю пору можно говорить только относительно, но не замечать или отрицать ее нельзя.

    В год смерти Владимира совершенно четко проявились признаки, угрожающие государству распадом. Речь идет о поведении Новгорода, где в качестве посадника, подручника киевского князя, сидел в это время сын Владимира Ярослав. Долго живя здесь, он ясно видел большие задачи, стоявшие перед Новгородом. Неудивительно, что у Ярослава, хотя и подручного отцу, возникли политические планы, навеянные общей обстановкой новгородской жизни. Ярослав идет не с отцом, а с новгородскими боярами. В этом отношении он не представлял собой исключения. Его братья Глеб Муромский,

    Святослав Древлянский и Мстислав Тмутороканский каждый в своей области были, по-видимому, солидарны с ним.

    В 1015 г., незадолго до смерти Владимира, новгородцы вместе с князем Ярославом прекратили платеж дани Киеву. Киевское правительство оценило поведение новгородцев как первый шаг к отделению от Киева»[30].

    Конечно, и до экономического демарша Ярослава политической целостности Древнерусского государства был нанесен весьма ощутимый удар. Как мы помним, еще в самом начале XI в. из состава Киевской Руси, т. е. из состава земель, номинально управлявшихся киевским князем через своих сыновей-посадников, незаметно (потому что по правилам) выпало Полоцкое княжество. Связано это было со смертью Изяслава Владимировича, видимо, предшествовавшей кончине Вышеслава, самого старшего из братьев-соправителей. Вторая известная нам попытка связана с именем Ярослава Владимировича, отказавшегося в 1014 г. выплачивать дань из Новгорода в Киев и тем самым поставившего под сомнение всю систему межкняжеских отошений, на которых зижделось это объединение. Адекватным ответом Владимира Святославича стала подготовка войны с новгородским князем. Но, как мы помним, Бог не вдаст дьяволу радости[31]: кончина князя-отца предотвратила его столкновение с сыном. Последовавшая братоубийственная резня расчистила путь к единоличной власти Ярославу. Своеобразный итог борьбы Владимировичей подводит Б. А. Рыбаков:

    «…Из 12 сыновей Владимира I многих постигла трагическая судьба: князь Глеб Муромский был убит на корабле под Смоленском. Его зарезал собственный повар, подкупленный Святополком, только что вокняжившимся в Киеве и стремившимся устранить братьев-соперников.

    Князь Борис, любимец отцовской дружины и поэтому наиболее опасный соперник для других братьев, был убит во время возвращения из похода на печенегов. По летописи, убийство было совершено двумя варягами, посланными Святопол-ком, а по скандинавским сагам, его убили уже знакомые нам по Новгороду союзники Ярослава, варяги Эймунд и Рагнар. Эймунд ночью ворвался в княжеский шатер и убил Бориса (Бурислейфа). Отрубленную голову молодого князя он преподнес Ярославу.

    Святослав Древлянский бежал из Киевской Руси в Чехию, землю своей матери, но убийцы Святополка настигли его в Карпатах и убили.

    Всеволод Волынский погиб не в усобице, но тоже трагически. Согласно саге, он сватался к вдове шведского короля Эрика Сигриде-Убийце и был сожжен ею вместе с другими женихами на пиру во дворце королевы. Этот эпизод саги напоминает рассказ летописи о княгине Ольге, сжегшей посольство своего жениха Мала Древлянского.

    Князь Святополк, прозванный Окаянным, приводивший на Русь то поляков, то печенегов, проиграв третью решительную битву за Киев, заболел тяжелым психическим недугом… Князя-убийцу мучила мания преследования, и он, проехав Брест, быстро проскакал через всю Польшу и где-то вдали от Русской земли умер в неизвестном летописцу месте в 1019 г.

    Судислав Псковский, один из самых незаметных князей, по клеветническому доносу был засажен своим братом Ярославом в поруб, просидел там 24 года, и лишь спустя четыре года после смерти Ярослава племянники выпустили его из тюрьмы с тем, чтобы немедленно постричь в монахи. В одном из монастырей он и умер в 1063 г., пережив всех своих братьев. Как видим, значительная часть сыновей Владимира стала жертвой братоубийственных войн, заговоров, тайных убийств.

    В 1036 г., разболевшись на охоте в черниговских лесах, скончался князь-богатырь Мстислав, победивший в свое время в единоборстве северокавказского князя Редедю. После Мстислава не осталось наследников, и все левобережные земли снова соединились под властью Киева:…перея власть его всю Ярослав, и бысть самовластец Русской земли.

    «…Самовластец укрепил свою власть в северных форпостах Руси Новгороде и Пскове, дав Новгороду в князья своего старшего сына и поставив нового епископа, а в Пскове арестовав Судислава. На юге Ярославу удалось разбить печенегов и отогнать их от рубежей Руси.

    Разбогатев и укрепившись на престоле, князь Ярослав затратил большие средства на украшение своей столицы, взяв за образец столицу Византии Царьград»[32].

    Не менее впечатляющую картину последствий выяснения братских отношений между Ярославичами после смерти их отца дает В. Л. Янин:

    «…Можно почти безошибочно утверждать, что смерть Бориса, Глеба или каких-то других братьев была предопределена. Последние годы Владимир управлял Киевским государством руками своих двенадцати сыновей, посаженных в разные русские города от Новгорода до Тмутаракани и от Полоцка до далекой Мерянской земли. Его смерть вела или к распаду государства, за которым последовала бы братоубийственная война, или же к его новой концентрации путем той же братоубийственной войны.

    Но вот погиб братоубийца Святополк. Киев достался Ярославу. А на Руси воцарился мир. Хотелось бы добавить: и любовь. Но любить Ярославу было уже некого. Давайте посчитаем.

    Борис и Глеб пали от руки Святополка. Подосланные Святополком убийцы, как сообщает летопись, убили в Карпатах еще одного брата Святослава. Умер сам Святополк. Всеволод отправился свататься к вдове шведскою короля Эрика и был сожжен ею на пиру вместе с другими претендентами на ее руку. Сигрида-Убийца так звали эту женщину. Вышеслав и Изяслав умерли еще при жизни отца. О Станиславе и Позвизде летопись вообще только упоминает, их судьба неизвестна. Псковский князь Судислав был оклеветан и посажен Ярославом в заточение, где просидел 24 года, пережив Ярослава, а потом племянники постригли его в монахи. Только Мстислав Тмутараканский и Черниговский…Красный Мстислав, владел землями при Ярославе, но и он в 1036 г. внезапно заболел на охоте и умер…Прея власть его всю Ярослав и бысть самовластец Русской земли.

    Так, в высшей степени благополучно, сложились для Ярослава обстоятельства, давшие ему в руки безраздельное господство на Руси»[33].

    Избавившись от братьев, которые могли претендовать на киевский престол и подданные ему территории, киевский князь восстанавливает нормальную систему управления государством: в крупнейшие древнерусские города садятся Ярославичи… Наступает относительное затишье в родственных сварах. Именно это дает основания многим поколениям историков довольно оптимистично характеризовать время правления Ярослава. Чаще всего этот период называют наивысшим подъемом Древнерусского государства. Так, раздел популярной книги, посвященный правлению Владимира Святославича, Ярослава Владимировича и его ближайшим потомкам, Б. А. Рыбаков прямо именует Расцвет Киевской Руси[34]. Еще М. С. Грушевский считал, что

    «…вообще…единовластьство Ярослава было дальнейшим очень сильным движением в эволюции внутренних связей, внутреннего единства земель Древнерусского государства, основанного Владимиром»[35]

    Не менее позитивно характеризует это время Н. Ф. Котляр:

    «…Письменный свод законов [имеется в виду создание Русской Правды]… повышал авторитет государства и лично князя. Княжеская власть все больше стабилизировалась и укреплялась. Этому благоприятствовала также внутриполитическая деятельность Ярослава Владимировича: укрепление рубежей и защита их от кочевников, приведение в систему международных связей, расстраивание и укрепление стольного града Руси. Все это означало укрепление государственности»[36].

    Да, это, видимо, действительно, был расцвет, за которым следовал неминуемый распад…

    Естественно, возникает вопрос: могло ли Древнерусское государство существовать и дальше, либо его исчезновение с политической карты Европы XII в. вполне закономерное явление? Вот как отвечал на него Б. Д. Греков, чей авторитет был практически непререкаемым для нескольких поколений советских историков:

    «…Мы знаем, что Киевское государство не было монолитным ни в смысле этническом, ни в смысле стадиального культурного развития своих частей, ни в смысле организации власти, осуществляемой из Киева. Это государство лоскутное в подлинном смысле этого слова, сходное с огромным государством Карла Великого. Обязателен ли распад варварского государства теоретически? В истории европейских и неевропейских варварских государств распад явление обычное, но мы имеем случай, когда этот распад в сколько-нибудь заметной форме не произошел. История Англии не знала такого периода, который вполне соответствовал бы периоду феодальной раздробленности материковых государств. <…>

    Этот случай, однако, единичен, обычно же варварские государства неминуемо распадались. Чем же объяснить это повторяющееся явление распада? Очевидно, тут есть какая-то закономерность. Если мы продумаем процесс распада, то придем к выводу, что для некоторых стран он был, действительно, неизбежен. В частности, Киевское государство не могло долго существовать в таком виде, в каком мы его до сих пор изучали. <…>

    Отдельные части, включенные в его состав, в силу своих особых причин, экономических и политических, достигли такой ступени развития, что зависимость от Киева делалась для них не только не нужной, как раньше, но даже тягостной. <…>

    Киев помог созреть этим новым организмам, но, созрев в недрах Киевского государства, эти организмы разваливают его, как скорлупу, в которой им становится тесно.

    Это справедливо и относительно других варварских стран[37].

    Основу нового строя заложил, как свидетельствует летопись под 1054 г., сам Ярослав:

    «…В год 6562 (1054). Преставился великий князь русский Ярослав. Еще при жизни дал он наставление сыновьям своим, сказав им: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск». И так разделил между ними города, запретив им переступать пределы других братьев и изгонять их, и сказал Изяславу: «Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают». И так наставлял сыновей своих жить в любви»[38].

    Завещание это довольно точно охарактеризовал В. О. Ключевский:

    Оно отечески задушевно, но очень скудно политическим содержанием; невольно спрашиваешь себя, не летописец ли говорит здесь устами Ярослава[39].

    Естественно, что касается политического содержания, то его трудно различить не вооруженным вполне определенной концепцией глазом в источнике, написанном в то время, когда самого понятия политика, видимо, не существовало. Что же касается оговорки, что здесь мы слышим, скорее, голос не Ярослава, а летописца, то она, как говорится, дорогого стоит. В свое время английский исследователь С. Фрэнклин подчеркнул, что перед нами текст безусловно позднейшего, сугубо литературного происхождения, а вовсе не подлинная грамота Ярослава[40] (мысль, впрочем, вполне тривиальная, но от этого не менее справедливая).

    Сменив таким образом собеседника, мы меняем и свое отношение к тексту, так сказать перспективу его изучения. Слова, обращенные умирающим отцом к своим детям, исчезают либо уходят на второй план. На авансцену же выходит сам летописец, обращающийся к своей аудитории. О чем же он говорит ей?

    И здесь, пожалуй, один из самых сложных вопросов состоит в следующем, как воспринимали современники то состояние, которое нынешние историки характеризуют как период феодальной раздробленности, удельный период, время самостоятельных княжеств или суверенных феодальных земель? Парадокс ведь заключается в том, что ни у кого ни из наших предков, ни из наших современников судя по всему, не возникает никаких сомнений, что Русь как единое целое даже в таком лоскутном состоянии как-то умудряется сохраняться. Мало того, именно в период раздробленности процессы этнической и культурной консолидации явно нарастают, вплоть до того, что

    в XIII–XIV вв. замечается постепенная нивелировка диалектных особенностей [севера и юга русских земель, установленных А. А. Зализняком для XI–XII вв.] на основе активного взаимодействия с соседними (прежде всего, суздальскими) диалектами[41]

    * * *

    Любопытно, что в младшем изводе Новгородской первой летописи наряду с только что приведенным сообщением[42] есть запись, противоречащая ему. Она включена в перечень киевских князей под 989 г., составленный, видимо, в Новгороде в середине XII в.:

    «…И преставися Ярославъ, и осташася 3 сынове его: вятшии Изяславъ, а среднии Святославъ, меншии Всеволод. И разделиша землю, и взя болшии Изяславъ Кыевъ и Новъгород и иныи городы многы киевьскыя во пределех; а Святославъ Черниговъ и всю страну въсточную и до Мурома; а Всеволод Переяславль, Ростовъ, Суздаль, Белоозеро, Поволожье»[43].

    Как видим, здесь число сыновей Ярослава сокращено с пяти до трех; раздел производит не Ярослав, а сами его наследники; наконец, делятся не грады, а земля. В определенном смысле, сообщение Новгородской первой летописи о разделе Русской земли самими сыновьями Ярослава может быть соотнесено с уже знакомым нам известием о Любечском съезде:

    «…Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславич, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и собрались на совет в Любече для установления мира, и говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут воины. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк — Киевом, Изяславовой отчиной, Владимир — Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав — Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду — Владимир, Ростиславичам же: Володарю — Перемышль, Васильку — Теребовль». И на том целовали крест: «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская». И, попрощавшись, пошли восвояси»[44]

    И в этом сообщении братья как будто по своей инициативе делят Русскую землю: завещание Ярослава даже не упоминается, речь идет только об отчине своей. Так что, на первый взгляд, подобные изменения могут показаться незначительными: по сути дела, с точки зрения современного исследователя, они практически ничего не меняют. Однако для летописца они могли носить (и, скорее всего, носили) принципиальный характер. Нужно было иметь достаточные основания для того, чтобы отредактировать текст своего предшественника (сохранив при этом оригинальное известие). Как подчеркнул А. А. Гиппиус, обративший внимание на странное сообщение,

    «…реальная историческая ситуация здесь явно искажена… и составитель перечня князей не мог не знать об этом»[45].

    Оставим за скобками вопрос о том, возможно ли в принципе существование источника, который бы явно не искажал историческую ситуацию. К тому же, сокращение числа братьев, к которым обращается Ярослав, может и не восприниматься как искажение реальности. Во всяком случае, именно так понял такую замену В. О. Ключевский. Он обратил внимание на один из вариантов Сказания о Борисе и Глебе, в котором также упоминаются лишь три наследника Ярослава:

    «…И яко приближася время ко Господу отшествия его, призва [Ярослав] сыны своа и рече им:…Чядя моя — Изяславе, Святославе и Всеволоде — послушаите мене отца вашего. Имеите мир межу собою. И Бог будет в вас и покорит вам противныя ваша. И будете мирно живуще. Аще ли в ненависти и распри боудите живущи, то сами погибните и погубите землю отец и дед своих, юже сблюдоша трудом великим и тако погибнет память ваша. Но пребываите мирно, послушающе брат брата по глаголу Господню: Сиа заповедую вам. Да любите друг друга! И сиа изрек и предасть блаженную душу в руци Божии в лето 6562 [1054 г.][46]

    Однако вывод, к которому пришел великий русский историк, радикально отличался от заключения А. А. Гиппиуса:

    «…В сказании о Борисе и Глебе уже известного нам монаха Иакова читаем, что Ярослав оставил наследниками и преемниками своего престола не всех пятерых своих сыновей, а только троих старших. Это известная норма родовых отношений, ставшая потом одной из основ местничества. По этой норме в сложной семье, состоящей из братьев с их семействами, т. е. из дядей и племянников, первое, властное поколение состоит только из трех старших братьев, а остальные, младшие братья отодвигаются во второе, подвластное поколение, приравниваются к племянникам: по местническому счету старший племянник четвертому дяде в версту, причем в числе дядей считался и отец племянника. Потом летописец, рассказав о смерти третьего Ярославича Всеволода, вспомнил, что Ярослав, любя его больше других своих сыновей, говорил ему перед смертью:…Если бог даст тебе принять власть стола моего после своих братьев с правдою, а не с насилием, то, когда придет к тебе смерть, вели положить себя, где я буду лежать, подле моего гроба. Итак, Ярослав отчетливо представлял себе порядок, какому после него будут следовать его сыновья в занятии киевского стола: это порядок по очереди старшинства»[47].

    Так что, как видим, даже, казалось бы, очевидные искажения того, как это было на самом деле, могут получать вполне логичные (для человека Нового (или новейшего) времени) объяснения. Другой вопрос, насколько подобные рациональные интерпретации текста соответствовали представлениям автора анализируемого текста и его правомочных читателей. Быть может, поэтому более продуктивным представляется несколько иной подход к подобным несоответствиям текста тому, что нам известно из других источников. Имеется в виду ориентация не на наши здравые представления, а на логику средневекового автора насколько она может быть реконструирована при нынешнем состоянии источниковой базы и методического аппарата современного источниковедения.

    Один из возможных вариантов такого подхода и демонстрирует А. А. Гиппиус:

    «…Причина, побудившая автора перечня сократить число Ярославичей до трех, одновременно отступив и в других моментах от рассказа ПВЛ, может быть указана со всей определенностью: сообщение о разделе земли сыновьями Ярослава построено им по образцу открывающего ПВЛ рассказа о разделе земли сыновьями Ноя. Ориентация на этот образец проявляется не только в названных содержательных моментах, но и на стилистическом уровне в заимствовании отдельных характерных оборотов (…разделиша землю…. всю страну восточную)»[48]

    Впрочем, аналогия между сыновьями Ноя и Ярославичами, которую проводил не только новгородский автор XII в., но и его предшественник составитель Повести временных лет, уже неоднократно отмечалась исследователями. Действительно, на первых же страницах «Повести» читаем:

    «…По потопе трое сыновей Ноя разделили землю — Сим, Xaм, Иaфeт. И достался восток Симу…Хаму же достался юг…Иафету же достались северные страны и западные… Сим же, Хам и Иафет разделили землю, бросив жребий, и порешили не вступать никому в долю брата, и жили каждый в своей части»[49].

    Тот же мотив присутствует и в статье 1073 г.:

    «…В год 6581 (1073). Воздвиг дьявол распрю в братии этой — в Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава. Ушел Изяслав из Киева, Святослав же и Всеволод вошли в Киев месяца марта 22-го и сели на столе в Берестовом, преступив отцовское завещание.<…>А Святослав сел в Киеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отца, а больше всего Божью. Велик ведь грех — преступать заповедь отца своего: ибо в древности покусились сыновья Хамовы на землю Сифову, а через 400 лет отмщение приняли от Бога; от племени ведь Сифова пошли евреи, которые, избив хананейское племя, вернули себе свою часть и свою землю. Затем преступил Исав заповедь отца своего и был убит, не к добру ведь вступать в предел чужой[50].

    Несомненно, рассказы о распределении русских земель между сыновьями Ярослава создавались и закреплялись летописцем как параллель к библейскому сюжету вполне сознательно. Остается лишь выяснить, для чего это понадобилось.

    Знаменательно, что сам рассказ Повести временных лет начинается не с сотворения мира (или от Адама), как можно было бы ожидать, а именно с Потопа и разделения земли после него. Потоп стал концом старого человечества. За ним последовало появление новых людей (Иларион «Слово о Законе и Благодати») христиан[51]. Их-то земля и призвана стать богоизбранной, недаром первые русские летописцы намеревались поведать о том,

    «…како избра Бог страну нашю на последнее время»[52]

    Вся дальнейшая история, рассказанная летописцем, в принципе сводится к уточнению (в буквальном смысле этого слова) границ земли Обетованной. От земли, доставшейся в удел Иафету, повествование переходит к земле славян, просвещенной крещением. При этом пределы избранной земли, в которой обитают люди, подлежащие спасению на Страшном Суде, то сужаются, то несколько расширяются, прежде чем принять конфигурацию, которую летописец и именует Русской (Русьской) землей. При этом сама Русская земля может делиться на некие уделы, не теряя, однако, своей целостности. Вопрос о гаранте этого единства мы пока оставим за скобками, а основное внимание обратим на проблему возможных, с точки зрения летописца и его читателей, принципов и пределов деления нераздельной Русской земли.

    Вернемся, однако, к предложенному А. А. Гиппиусом истолкованию показанного выше текстуального и судя по всему семантического повтора:

    «…летописная аналогия между сыновьями Ноя и сыновьями Ярослава, проходящая сквозной темой через повествование ПВЛ, возникает из наложения двух текстологических пластов Начальной летописи и…устроена в русской летописи довольно нетривиально. В новгородском перечне киевских князей рассказ о разделе Русской земли Ярославичами построен по образцу библейского зачина ПВЛ. В рамках самой ПВЛ, рассматриваемой в синхронном плане, с точки зрения читателя ее как цельного текста, рассказ о сыновьях Ноя также является образцом, по которому осмысляются отношения между Ярославичами и к которому восходит их главный принцип:…не преступати предела братня. Между тем в плане истории текста Начальной летописи сам этот библейский сюжет оказывается…подстроенным к повествованию о русских князьях и смоделированным, с одной стороны, с оглядкой на статьи 1054 и 1073 гг., а с другой с учетом тех изменений, которые претерпела система межкняжеских отношений в конце XI начале XII в.»[53].

    При этом любопытно, что

    «…рассказ ПВЛ о разделе земли Симом, Хамом и Иафетом построен по совершенно иному…сценарию, чем тот, который предполагается библейской реминисценцией в статье 1073 г. Там аналогия с сыновьями Ноя возникает в связи с нарушением Святославом отцовской заповеди; предполагается, таким образом, что аналогичная заповедь была дана своим сыновьям Ноем, разделившим между ними землю. Между тем в начале ПВЛ сыновья Ноя делят землю сами, по жребию, без участия отца»[54].

    Чтобы понять мотивы составителя Повести, избравшего именно такой сценарий раздела земли сыновьями Ноя, необходимо было найти непосредственный источник летописного рассказа. Но установить его до сих пор не удается. Дело в том, что этот сюжет присутствует едва ли не во всех основных источниках Повести временных лет. Однако в каждом из них он имеет свои особенности… не совпадающие с деталями, которые упоминает древнерусский летописец!

    Собственно в библейской книге Бытия не уточняется, как именно был проведен раздел земли: после краткого сообщения о кончине Ноя, в 10-й главе просто перечисляется родословие его сыновей с упоминанием земель, которые населили потомки Сима, Хама и Иафета, завершающееся фразой:

    «…Вот племена сынов Ноевых, по родословию их, в народах их. От них распространились народы на земле после потопа»[55].

    Согласно Хронике Георгия Амартола, которой пользовался летописец, сыновья Ноя раздали своим потомкам земли согласно разделу, произведенному самим Ноем:

    «…По размешении убо [языков] и столпоу разрушении призваша 3-е сынове Ноеви вся родившаяся от них и дадят им написание страноу свою имена им, ихже от отца прияша откоуде соуть кождо их и комоуждо свое колено и старостьство место и ветви и страны, и острови и рекы, комоуждо что прилежит»[56]

    О том, что ни кто иной как Ной разделил земли между своими сыновьями, сообщается и в Исторической Палее:

    И раздели Ной часть от мира сего трём сынам своим, якоже в писании Иосифове имать се о разделении[57].

    Зато в Хронике Иоанна Малалы землю делят уже даже не сыновья Ноя, а их колена.

    Ближе всего к рассказу Повести, по наблюдению А. А. Гиппиуса, текст «Толковой Палеи». В ней, в частности, читаем:

    «…Жить же Нои по потопе лет 300 и бысть же всих днии Ноев лет 9 сот, и оумрет. Посем же оубо 3-е сынове Ноевни Сим, Хам и Афет разделиша землю. И яшася Симове всточьныя страны… яко же есть рещи от встока даже и до полудьня, толкоуеться тепло и красно. Хамови же вся полуоденьская часть… Афетоу же яшася полоунощные и западня страны…» [58].

    Правда, исследователь вслед за А. А. Шахматовым полагает:

    «…не исключено, что в данном случае именно текст Палеи восходит к ПВЛ, а не наоборот»[59].

    Между тем такая направленность выявленной параллели не очевидна. Скорее, текст Повести повторяет Палею. Об этом, в частности, может свидетельствовать уже отмечавшееся текстуальное заимствование именно летописцем фразеологизма «временные лета» Толковой Палеи (обратная зависимость просто невероятна, поскольку в Палее это выражение плотно связано с контекстом, что, кстати, подтверждается наблюдениями самого А. А. Гиппиуса, а также М. Ф. Мурьянова и X. Г. Ланта над оборотом «времянные лета»)[60].

    Наконец, чрезвычайно близкий текст находим и в Летописце Еллинском и Римском:

    «…жить же Нои по потопе лет 300, бысть же всех днии Ноеве лет 900 и умре. По сем же сыне Ноеви разделишя себе землю: Симу вынеся всточьныя страны, а Хаму полуденьныя, а Афету полунощныя и западныя»[61]

    Как видим, и здесь нет прямого упоминания, как происходил раздел земли. Тем не менее именно в Летописце Еллинском и Римском присутствует мотив жребия. После описания частей Сима, Хама и Афета уточняется любопытная деталь:

    «…Си же есть имя стране, ли острова вчинено в жребии иного, или по бывших на времена от селных, или по насилию Хамову: насилова бо и вся части Симовы. Сим убо языком сице от треи сынов бывшим и натрое миру трем сыном разделену, якоже рекохом клятву им повеле дати отец, яко никомуже поступити на братень жребии. Преступающему же клятвеное заповедание погубити, рекша, вступающего на землю брата своего, насилие творяще брату своему»[62]

    По мнению А. А. Гиппиуса, в данном тексте

    «…принцип…не поступати в жребий братень упоминается [только] в качестве клятвы, которую Ной повелел дать своим сыновьям, что лишь оттеняет расхождения с ПВЛ»[63]

    Тем не менее полагаю, что текстологическое совпадение выражений: «не преступати никому же в жребии братень» (вводная часть Повести временных лет) и «никомуже поступити на братень жребии» (вводная часть Летописца Еллинского и Римского), скорее всего, противоречит источниковедческому в данном случае вспомогательному выводу А. А. Гиппиуса, будто

    «…прямое упоминание в ПВЛ о жребии как способе раздела земли между потомками Ноя вообще не находит себе соответствия в хронографической литературе»[64].

    Кроме того, в анализе возможных источников данного мотива отсутствовал текст, на который указывал выше упоминавшийся С. Франклин: греческий фрагмент 28-го вопрошания Анастасия Синаита, который мог быть известен летописцу через посредство какого-то произведения, близкого Изборнику 1073 г. В нем тоже говорится о богоустановленности и нерушимости разделения земель между братьями, братского жребия[65].

    Впрочем, мотив разделения земли (уделов) между братьями (коленами) по жребию один из распространенных в Библии (см.: Чис 26,5256; 33,5354; 34,115; Нав 14,12; 18,128; 19,151).

    Так что для нас в данном случае гораздо более важным представляется даже не абсолютно точное установление протографа данного сюжета, а его смысл. В этом отношении вполне убедительным выглядит предположение А. А. Гиппиуса, что

    «…причины различной трактовки авторами Начальной летописи рассматриваемого библейского мотива следует, как кажется, искать в эволюции древнерусской политической ситуации в конце XI начале XII в. Автор статей 1054 и 1073 гг. (входивших, вероятно, еще в свод 70-х гг. XI в.) работал в период, когда ситуация эта определялась взаимоотношениями трех старших Ярославичей, идеальным фундаментом которых было…завещание Ярослава. Библейская параллель в статье 1073 г. возникает поэтому в связи с идеей подчинения воле отца. Нарушивший завет Ярослава Святослав уподобляется сыновьям Хама…преступившим предел Сима вопреки завещанному Ноем.

    В совершенно иной обстановке работал составитель библейско-космографического введения ПВЛ. В начале XII в. ни одного из сыновей Ярослава уже не было в живых; на исторической сцене действовало уже другое поколение князей, отношения между которыми строились на иных основаниях. Рубеж XI–XII вв. — эпоха княжеских съездов. На Любечском съезде 1097 г. впервые формулируется новый принцип наследования:…каждый да держит отчину свою. На этом этапе…горизонтальные отношения договаривающихся между собой братьев приобретают самодовлеющий характер, не будучи связаны с…вертикальными отношениями исполнения сыновьями воли отца.

    Роль старейшего в роде, специально оговоренная завещанием Ярослава, при этом заметно ослабевает. В этой ситуации важнейшим средством разрешения княжеских споров оказывается жребий. Жребием, в частности, был разрешен спор между Мономахом и Олегом, возникший при перенесении мощей Бориса и Глеба в 1115 г. (одна из возможных дат составления ПВЛ). Этот новый порядок межкняжеских отношений, вероятно, и наложил отпечаток на рассказ библейского введения ПВЛ о сыновьях Ноя: принцип…не преступати в жребий братень формулируется здесь уже не как заповедь отца, а как договор братьев, разделивших землю по жребию»[66].

    Напомню, что горизонтальные связи между братьями-князья-ми действительно занимали летописцев едва ли не более всех прочих вопросов, связанных с межличностными отношениями: по числу упоминаний существительные брат, братья занимают в Повести временных лет второе место после слова лето (в среднем, 4,6 упоминания на каждую тысячу слов текста).

    Реализацией новых принципов междукняжеских отношений стало расчленение той территории, которую мы обычно именуем Древнерусским государством, на уделы, закрепленные за потомками того или иного Ярославича:

    «…Девять земель управлялись определенными ветвями древнерусского княжеского рода Рюриковичей: столы внутри земли распределялись между представителями ветви. Ранее всех обособилось в династическом отношении Полоцкое княжество: еще в конце X в. Полоцкая волость была передана киевским князем Владимиром Святославичем своему сыну Изяславу и закрепилась за его потомками. В конце XI в. за сыновьями старшего внука Ярослава Мудрого Ростислава Владимировича были закреплены Перемышльская и Теребовльская волости, позже объединившиеся в Галицкую землю (в правление Владимира Володаревича, 11241153 гг.). С вокняжения в Ростове сына Владимира Мономаха Юрия (Долгорукого) в начале XII в. берет начало обособление Ростово-Суздальской земли, где стали княжить его потомки. 1127 годом можно датировать окончательное обособление Черниговской земли. В этом году произошло разделение владений потомков Святослава Ярославича, закрепленных за ними Любецким съездом князей 1097 г., на Черниговское княжество, доставшееся сыновьям Давыда и Олега Святославичей (с 1167 г., после прекращения ветви Давыдовичей, в нем княжили только Ольговичи), и Муромское, где стал править их дядя Ярослав Святославич. Позже Муромское княжество разделилось на два Муромское и Рязанское под управлением разных ветвей потомков Ярослава: потомки Святослава Ярославича княжат в Муромской земле, его брата Ростислава в Рязанской. Смоленская земля закрепилась за потомками Ростислава Мстиславича, внука Владимира Мономаха, вокняжившегося в Смоленске в 20-х гг. XII в. В Волынском княжестве стали править потомки другого внука Мономаха Изяслава Мстиславича. Во второй половине XII в. за потомками князя Святополка Изяславича закрепляется Турово-Пинское княжество»[67].

    Такой порядок, однако, установился не во всех вновь появившихся княжествах. Как отмечает А. А. Горский:

    «…четыре земли не закрепились в XII в. за какой-то определенной княжеской ветвью. Одним из них было Киевское княжество. Номинально киевский стол продолжал считаться…старейшим, а Киев столицей всей Руси. Ряд исследователей полагает, что Киевское княжество стало объектом коллективного владения: князья всех сильнейших ветвей имели право на…часть (владение частью территории) в его пределах. Другим…общерусским столом был новгородский. Если в XI вв. его занимал, как правило, сын киевского князя, то в XII столетии усилившееся новгородское боярство стало оказывать решающее влияние на выбор князей, и ни одной из княжеских ветвей не удалось закрепиться в Новгороде. По-видимому, аналогичная система сложилась к середине XII в. в Пскове, ранее входившем в Новгородскую волость; при этом Псков сохранял элементы зависимости от Новгорода (ее характер и степень являются предметом дискуссии). Не стало отчиной определенной ветви и Переяславское княжество. Им на протяжении XII в. владели потомки Владимира Мономаха, но представлявшие разные ветви (Ярополк и Андрей Владимировичи, Всеволод и Изяслав Мстиславичи, сыновья Юрия Долгорукого Ростислав, Глеб и Михалко, Мстислав Изяславич, Владимир Глебович)»[68].

    Любопытно отметить, что среди этих центров по крайней мере два Киев и Новгород были сакральными столицами Руси.

    Полагаю, что в отношении Киева этот тезис не вызывает никакого сомнения. Город, который в современной историографии принято именовать столицей Древнерусского государства, как мы помним, воспринимался современниками скорее всего как центр мира, богоспасаемой, православной земли Русской земли в широком смысле слова. Основой для этого, в частности, была одна деталь, точно подмеченная А. В. Назаренко. Говоря о столичности Киева, исследователь подчеркивает:

    «…источники знают применительно к Киеву два термина такого рода:…старейшинствующий град и…мати городов, оба они весьма поучительны. Первый недвусмысленно увязывает проблему столицы с более общей проблемой сеньората-старей-шинства как особого государственно-политического устройства. Так, в…Слове на обновление Десятинной церкви (которое мы склонны датировать серединой второй половиной XII в.) Киев назван…старейшинствующим во градех, как киевский князь…старейшинствующим во князех, а киевский митрополит…старейшинствующим во святителех. Второй, являясь калькой с греческого μητροπλιζ, одного из эпитетов Константинополя, указывает на значение для столичного статуса Киева цареградской парадигмы. Это выражение встречается в источниках неоднократно (в ПВЛ, стихирах святому Владимиру), но наиболее показательно его упоминание в службе на освящение церкви святого Георгия в Киеве (середина XI в.):…от первопрестольного матери градом, Богом спасенего Киева. Здесь Киев назван еще и…первопрестольным: калькированная с греческого терминология усугубляется специфически церковным определением, употреблявшимся по отношению к первенствующим кафедрам προεδρος, πρωτοθρονος. Тем самым становится очевидной важность еще одного момента наличия в Киеве общерусского церковного центра, Киевской митрополии…всея Руси (титул митрополитов, проэдров, архиепископов…всея Руси с 60-х гг. XII в. неизменно присутствует на митрополичьих печатях)»[69].

    Действительно, наличие в Киеве резиденции митрополита всея Руси факт, значение которого для древнерусского общества трудно переоценить.

    Другое дело, казалось бы, Новгород. Однако и здесь мы имеем некоторые черты, которые позволяют догадываться, что древнерусская северная столица вполне могла ощущать себя соперником Киева не только в качестве политического, но и сакрального центра Русской земли (впрочем, для рассматриваемого нами времени, кажется, понятия политический и сакральный чрезвычайно близки, если не тождественны…). Во всяком случае, на такие размышления наводят и строительство в Новгороде храма святой Софии, и вполне серьезные претензии новгородских архиереев на независимость от киевского митрополита, и колоссальная роль архиепископов и архимандритов в государственных делах Новгорода. Вот, к каким выводам приходит А. С. Хорошев крупнейший специалист в области изучения места и роли церкви в новгородских государственных структурах:

    «…Историю новгородской церкви невозможно рассматривать в отрыве от истории Новгородской республики в целом. <…> Этапные моменты истории новгородской церкви хронологически совпадают с коренными преобразованиями новгородской государственности. Установление местного представительства на софийской кафедре неизбежный итог борьбы Новгорода за…вольность в князьях. Относительная церковная независимость епархии от митрополита была подготовлена в ходе борьбы за автономию республики. Усиление роли владыки в светском государственном аппарате явление, ставшее возможным лишь в ходе коренных преобразований республиканских органов управления в конце XIII середине XIV в. Изменение структуры посадничества подготовило почву для внедрения владыки в светское судоустройство республики и дальнейшей эмансипации новгородской церкви от митрополита. Ликвидация новгородских республиканских органов в 1478 г. повлекла за собой уничтожение автокефалии новгородского святителя и переход его на положение рядового иерарха в системе русской церковной организации.<…> Усиление роли новгородского владыки постоянно вызывало серьезные опасения боярской олигархии. Именно этим можно объяснить те защитные действия, которые были предприняты боярством перед лицом усиливающейся власти церковного князя. <…> Возросшая роль владыки в органах управлений республики стимулировала боярство на создание особой, во главе с архимандритом, организации черного духовенства, тесно связанной с городскими концами, с одной стороны, и стоящей вне юрисдикции новгородского иерарха с другой. <…> Подобные мероприятия новгородского боярства… неизбежно… вели… к сращению государственных органов с церковными. Однако этот процесс был остановлен крестоцеловальной грамотой 1478 г., превратившей вольную республику в… отчину московского великого князя»[70].

    Кстати, в полном объеме роль новгородского архимандрита в городском управлении была установлена сравнительно недавно трудами В. Л. Янина. В частности, выяснилось, что

    «…новгородскую архимандритию следует представлять себе в виде особого государственного института, независимого от архиепископа, подчиняющегося вечу и формируемого на вече, опирающегося на кончанское представительство и экономически обеспеченного громадными монастырскими вотчинами. В системе новгородских республиканских органов архимандрития была прогрессирующим институтом, поскольку процесс увеличения ее богатств был необратим»[71].

    Неудивительно, что многие исследователи считают Новгород теократической республикой, во главе которой фактически стоял новгородский владыка (частным основанием для этого служило то, что новгородского архиепископа де Ланнуа называл сеньором города[72]). Тем не менее, уже упоминавшийся А. С. Хорошев категорически возражает против такого определения:

    «…Экономическое и политическое могущество новгородского Дома святой Софии безусловно; однако вся его политика в основе своей отвечала замыслам новгородского боярства»[73].

    Впрочем, даже такой жесткий вывод не снимает вопроса об особом сакральном статусе Новгорода (а впоследствии и выделившегося из состава Новгородских земель Пскова) в Русьской земле.

    Что же касается Переяславского княжества, то его особый статус, скорее всего, можно было объяснить все-таки тем, что им владели потомки лишь одного из отпрысков Ярославова рода Владимира Мономаха, который сам приобрел особое место в числе наследников великого князя киевского.

    Во всяком случае, вопрос о том, почему эти города, так сказать, выпали из нормальной системы управления русских земель, нуждается в серьезном исследовании.

    * * *

    Итак, основные итоги нашего анализа сводятся к следующим положениям:

    1. Новая модель существования единой Русьской земли, представлявшей теперь систему множества суверенных государств, была найдена и легитимирована.

    2. Прежняя государственная идея была сохранена: все князья отныне держали отчину свою, но при этом над Русьской землей была рука Божия, даровавшая им единое сердце, чтоб исполнить повеление царя и князей, по слову Господню[74].

    3. Связующим звеном при этом, несомненно, выступала церковная организация, глава которой носил титул митрополита Киевского и всея Руси.

    Лекция 2 РУСЬ И СТЕПЬ

    Касаясь понимания летописцем того, что представляла собой Русская земля в широком смысле этого словосочетания, я уже упоминал довольно странный, на первый взгляд, вывод одного из лучших отечественных специалистов в области исторической географии В. А. Кучкина. Напомню, о чем шла речь.

    Под 6653/1145 г. в Новгородской первой летописи старшего извода упоминается поход на Галич:

    «…Томь же лете ходиша вся Русска земля на Галиць и много попустиша область ихъ, а города не възяша ни одиного, и воротишася, ходиша же и из Новагорода помочье кыяномъ, съ воеводою Неревиномь, и воротишася съ любъвью»[75].

    Тот же поход описывается и в Ипатьевской летописи, но гораздо подробнее:

    В лето 6654[Год указан по ультрамартовскому стилю.] Всеволод съвкоупи братью свою. Игоря и Святослава же остави в Киеве а со Игорем иде к Галичю и съ Давыдовичима, и с Володимиромъ, съ Вячеславом Володимеричем, Изяславъ и Ростислав Мьстислалича сыновча его и Святослава поя сына своего и Болеслава Лядьскаго князя зятя своег̑о, и Половце дикеи вси. И бысть многое множество вои, идоша к Галичю на Володимирка[76]

    Сопоставление приведенных текстов позволило В. А. Кучкину вполне резонно заключить:

    «…Если новгородский летописец имел в виду всех участников похода, тогда под его Русской землей нужно разуметь еще поляков и половцев»[77].

    И если присутствие в числе представителей Русской земли польского князя Болеслава автор известия Ипатьевской летописи хоть как-то оправдывает (уточняется, что тот зять Всеволода), то дикие половцы выглядят в приведенном перечне действительно дико… Правда, если забыть так называемое этнографическое введение к Повести временных лет, в котором половцы стоят в одном ряду с восточнославянскими племенами:

    «…Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывали, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон.<…>Так вот и при нас теперь половцы держатся закона отцов своих: кровь проливают и даже хвалятся этим, едят мертвечину и всякую нечистоту — хомяков и сусликов, и берут своих мачех и невесток, и следуют иным обычаям своих отцов»[78]

    Как видим, летописца вовсе не смущает такое соседство. Оно странно для нас. Мы даже не замечаем, как срабатывает стереотип: половцы извечные враги Руси. Другого просто не могло быть.

    Чтобы разобраться с подобными недоразумениями, попытаемся понять, кто такие половцы для автора и читателя XII на-

    Под 6569/1061 г. в Повести временных лет имеется запись:

    «…В лето 6569 (1061). Впервые пришли половцы войною на Русскую землю; Всеволод же вышел против них месяца февраля во 2-й день[Дата выделена киноварью: первое сражение с половцами пришлось на праздник Сретения Господня.]. И в битве победили Всеволода и, повоевав землю, ушли. То было первое зло от поганых и безбожных врагов. Был же князь их Искал»[79].

    Правда, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это вовсе не первое появление половцев не только на страницах летописи, но и в пределах Русской земли. Еще под 6562/1054 г. встречаем сообщение о событиях, непосредственно последовавших за смертью Ярослава Владимировича:

    «…Начало княжения Изяслава в Киеве. Придя, сел Изяслав на столе в Киеве, Святослав же в Чернигове, Всеволод в Переяславле, Игорь во Владимире, Вячеслав в Смоленске. В тот же год зимою пошел Всеволод на торков к Воиню и победил торков. В том же году приходил Болуш с половцами, и заключил мир с ними Всеволод, и возвратились половцы назад, откуда пришли»[80].

    Однако настоящая опасность, исходящая от половцев, стала ясна лишь через несколько лет, когда в начале осени 1068 г. объединенные силы русских князей не смогли противостоять им в битве на Альте:

    «…В лето 6576 (1068). Пришли иноплеменники на Русскую землю, половцев множество. Изяслав же, и Святослав, и Всеволод вышли против них на Альту. И ночью пошли друг на друга. Навел на нас Бог поганых за грехи наши, и побежали русские князья, и победили половцы»[81].

    Следствием поражения на Альте стал переворот в Киеве: место изгнанного киевлянами Изяслава занял сидевший до того в порубе Всеслав. Однако торжество половцев оказалось недолгим:

    «…Впоследствии, когда половцы воевали по земле Русской, а Святослав был в Чернигове, и когда половцы стали воевать около Чернигова, Святослав, собрав небольшую дружину, вышел против них к Сновску. И увидели половцы идущий полк, и приготовились встретить его. И Святослав, увидев, что их множество, сказал дружине своей: «Сразимся, некуда нам уже деться». И стегнули коней, и одолел Святослав с тремя тысячами, а половцев было 12 тысяч; и так их побили, а другие утонули в Снови, а князя их взяли в 1-й день ноября. И возвратился с победою в город свой Святослав»[82].

    * * *

    Кто же эти новые враги Русской земли, которых летописец (пока!) лаконично характеризует иноплеменниками, погаными и безбожными?

    Вот предельно краткая и в то же время достаточно емкая история этого этноса в изложении В. Я. Петрухина и Д. С. Раевского: Господствующее положение в степях [Восточной Европы] вплоть до монголо-татарского нашествия XIII в. заняли кипчаки (шары или сары восточных источников, куманы или команы западноевропейских, половцы русских летописей), кочевья которых к середине X в. простирались до Поволжья, в XI до Дуная: сама евразийская степь стала именоваться Дешт-и-Кипчак, Половецкое…

    «…Само имя кипчак означает, видимо, неудачливый, злосчастный, пустой человекы: по гипотезе С. Г. Кляшторного, таким презрительным именем победители-уйгуры стали именовать одно из тюркских объединений сиров, — некогда занимавших наряду с тюрками-ашина главенствующее положение в разгромленном уйгурами Тюркском каганате. Это парадоксальное для народа наименование вместе с тем характерно для исторической ономастики раннего средневековья… Несмотря на презрительное наименование, потомки сиров кипчаки смогли возродиться после разгрома: их этноним в героическом эпосе тюркских (огузских) народов возводится уже к одному из соратников Огуз-кагана, эпического правителя и культурного героя тюрков, беку по имени Кывчак (прочие беки также получили имена, ставшие эпонимами огузских племен). Имя кипчак сохранилось в этнонимии многих современных тюркских народов (алтайцев, киргизов, казахов, узбеков) как родовое или племенное название кипчаки приняли участие в их этногенезе, равно как и в этногенезе народов Северного Кавказа ногайцев, кумыков, карачаевцев и др. Русское наименование кипчаков половцы связано с характерными для тюрков цветовыми этническими и географическими классификациями: цветовое обозначение…половый, светло-желтый, видимо, является переводом тюркского этнонима сары, шары— желтый»[83].

    Сама этимология этого этнонима породила в среде исследователей самые разные толкования его происхождения:

    «…Многие историки (Д. А. Расовский, М. И. Артамонов, Л. Н. Гумилев и др.), исходя из того, что самоназвание половцев означало…светлые…желтые, предполагали, что половцы-кипчаки были светловолосым народом. Мнение это, однако, данными письменных источников не подтверждается. Ни русские, ни венгерские, ни византийские источники ничего не говорят о подобных внешних особенностях половцев. Также и путешественники Петахья, Плано Карпини, детально описавшие быт половцев, ничем не выделяют их среди прочих тюркских народов, которым…белокурость вовсе не была свойственна. Скорее, это самоназвание может быть связано с тюркскими географическими представлениями, согласно которым термин…желтый мог означать…центральный…срединный. Действительно, на своей прародине половцы проживали в самом центре кочевого мира Евразии. К западу от них кочевали карлуки, торки, печенеги, к востоку киргизы, монгольские племена»[84].

    Такая точка зрения не противоречит наблюдениям антропологов, обследовавших черепа из половецких погребений:

    «…немногочисленные антропологические определения скелетов поздних кочевников дали интересную информацию: черепа печенежского периода почти не отличаются от болгарских черепов так называемого зливкинского типа это те же брахикранные европеоиды с незначительной примесью монголоидности. Что же касается половецкого времени, то черепа половцев нередко бывают монголоидными, хотя наряду с ними попадаются и совершенно…зливкинские черепа»[85].

    Появление половцев у южных и юго-восточных границ Руси было связано с миграционными процессами, охватившими всю Центральную Азию и степи Восточной Европы. В 1048 г. господствовавшие в Северном Причерноморье печенеги были вытеснены из южнорусских степей в пределы Византийской империи своими давними соперниками торками (гузами). Однако всего через несколько лет торки сами вынуждены последовать за печенегами под давлением народа, называвшегося сары. По сообщению сельджукского историка Марвази, причиной движения саров на запад стало переселение некоего народа кунов:

    «…Их преследовал народ, который называется каи. Они многочисленнее и сильнее их. Они прогнали их с тех новых пастбищ. Тогда куны переселились на земли сары, а сары ушли в земли Туркмен. Туркмены переселились на восточные земли гузов, а гузы ушли в страну печенегов поблизости от берегов Армянского [Черного] моря»[86].

    Этническая принадлежность кунов до сих пор вызывает разногласия. Если одни исследователи (И. Маркварт, И. Г. Добродомов) считают их половцами, то другие (Б. Е. Кумеков, С. М. Ахинжанов) полагают, что это самостоятельный народ, который с кипчаками смешивать не следует. Любопытную гипотезу по этому поводу выдвинул И. О. Князький:

    «…На наш взгляд, есть достаточно оснований полагать, что куны никто иные как восточная ветвь половцев, западной же ветвью были половцы-сары.

    В пользу этого мнения говорят следующие факты: то, что половцы получили в Западной Европе известность под именем кунов, едва ли может быть случайным совпадением; в древнетюркском языке слово…кун имеет такое же значение, как и… сары светлый, желтый. Следовательно, это могли быть названия двух ветвей одного народа; в… Слове о полку Игореве половцы фигурируют и под именем… хинов. Лингвистический анализ, проведенный И. Г. Добродомовым, показал тождественность наименований кун-хын-хин; в русских летописях половцы порой именуются… саракине……сорочины. Эти названия могли произойти от слияния слов…сары и…кун, поскольку русские рассматривали половцев как один народ; в пользу того, что половцы пришли в степи Северного Причерноморья двумя волнами, говорит и факт деления Половецкой земли на две части: Белую Куманию к западу от Днепра и Черную Куманию к востоку. Исходя из этого, представляется обоснованным мнение, что половцы пришли в южнорусские степи двумя волнами: первая волна половцы-сары, вторая половцы-куны»[87].

    Оставим пока без комментариев догадку о слиянии слов…сары и…кун: к ней мы вернемся чуть позже, поскольку она связана с рассуждениями автора о восприятии половцев древнерусским летописцем. В данный момент для нас важна как раз сама фактическая сторона дела: происхождение и расселение половцев, их социальная структура и организация, культура. Однако, повторяю, все эти вопросы будут интересовать нас лишь поскольку они дают объектную основу для предмета нашего рассмотрения: как воспринимали своих южных соседей наши предки и насколько их точка зрения отличается от нашей.

    Итак, предоставим слово археологам:

    «…Несмотря на большое количество раскопанных в настоящее время кочевнических курганов, все они разбросаны на такой огромной территории, что делать какие-либо выводы о расселении народов в степях, а тем более об их передвижениях по степи представляется нам преждевременным. По ним можно получить только самые общие сведения о географии, этнических особенностях, быте и оружии кочевников того времени. Неизмеримо больший материал дает для решения всех этих вопросов изучение каменных статуй, или, как их называли долгое время…каменных баб. <…>

    Картографирование половецких статуй по районам дало картину расселения половцев в восточноевропейских степях, поскольку естественно предположить, что они ставили статуи в память умерших предков только на землях своих постоянных кочевий, в собственно Половецкой земле. Центр Половецкой земли находился в междуречье Днепра и Донца (включая приазовские степи). Там обнаружено было подавляющее большинство изваяний. Там же сосредоточены и все ранние типы статуй, что свидетельствует о первоначальном заселении этого района степи половцами и расселении их на другие территории именно отсюда, с берегов среднего Донца и Таганрогского залива. Расселение это шло последовательно на средний Днепр и верхний Донец, в низовья Днепра, в Предкавказье, в Крым и, наконец, уже в XIII в., в междуречье Дона и Волги…

    О последовательности расселения дает нам возможность заключить картографирование различных типов статуй и построение эволюционных рядов этих типов… <…>

    Половецкие изваяния интересны нам и потому, что на них изображено большое количество предметов от костюма, украшений, оружия и разного бытового инвентаря… Многие из деталей костюма и украшений не были бы известны, если бы не изображения их на статуях. Таковы, например, сложные женские прически-шляпы, мужские косы-прически, детали женской прически…рога. Остатки этих…рогов находим иногда в могилах, но они не были бы понятны без материала, полученного при изучении изваяний. Это войлочные валики с нашитыми на них полукруглыми выпуклыми серебряными пластинками. Покрой кафтанов, воротов рубах, фасон сапог, ремни, подтягивающие голенища, нагрудные ремни и бляхи, панцири из длинных, видимо металлических, пластин, вышивки на одежде все это мы знаем только благодаря древним скульпторам, умело и точно изображавшим их на своих произведениях.

    Картографирование отдельных деталей прически и костюма показало, что в различных половецких группировках они распространены не равномерно. Это наблюдение весьма важно для выявления этнографического своеобразия различных половецких объединений. Правда, сложение такого своеобразия только еще начиналось в половецком обществе и было прервано нашествием монголо-татар»[88].

    Письменные источники дают нам совсем иной объектный материал. Это, прежде всего, огромное количество более или менее подробных описаний столкновений русских и половецких войск. Видимо, именно такие рассказы, дополненные гениальным Словом о полку Игореве, сформировали стереотип восприятия половцев в научной и научно-популярной исторической литературе, а тем более в современном обыденном сознании. Создается впечатление, что заветной мечтой половцев, действительно, было, как пишет Д. С. Лихачев,

    «…прорвать оборонительную линию земляных валов, которыми Русь огородила с юга и с юго-востока свои степные границы, и осесть в пределах Киевского государства»[89].

    Образ чрного ворона — поганого половчина стал своеобразным символом доордынской Степи. Однако, вопреки широко бытующему мнению, рассказы о русских набегах на кочевья половцев, пожалуй, ничуть не реже сообщений о разорении русских земель номадами. Достаточно вспомнить хотя бы самый знаменитый поход Игоря Святославича, совершенный в 1185 г. новгород-северским князем на оставленные без прикрытия половецкие вежи. Нередки были и случаи совместных походов русских князей с половецкими ханами. Мало того, поведение коварных, хищных, злобных и алчных (какими обычно рисует их наше воображение) половцев сплошь и рядом вызывает недоумение именно потому, что оно радикально не соответствует клишированному образу исконного врага Русской земли.

    Напомню некоторые наблюдения Б. А. Рыбакова по поводу такого ненормального поведения хана Кончака в заключительном акте драмы, разыгравшейся на берегах загадочной Каялы:

    «…Прибыв к окруженному стану Игоря, Кончак был, скорее, зрителем, чем предводителем разгрома.

    Ни в летописи, ни в…Слове ничего не говорится не только о главенствующей роли Кончака в этом разгроме, но даже имя его ни разу не упоминается при описании хода битвы…

    Кончак выступает как повелитель лишь после окончания битвы и направляет свои войска не на земли Игоря, а на Переяславль, на город врага Игоря, князя Владимира Глебовича, с которым Игорь воевал в прошлом году.

    Может показаться, что часто повторяемые мною сведения о союзнических отношениях Кончака и Игоря теряют силу при сопоставлении с рассказом о разгроме Игоря у Каялы. Однако следует учесть, что в той ситуации, когда половцы Поморья, Предкавказья и Волгодонья, проскакавшие по 200–400 километров и окружившие (без ведома Кончака) русский стан близ Сюурлия и Каялы, уже ощущали этот неукрепленный, оторванный от мира стан своей законной добычей (ведь в стане Игоря были и половецкие пленницы, и половецкое золото).

    В такой ситуации Кончак не мог приостановить, даже если бы и хотел, естественной, с точки зрения половцев, расправы.

    <…>

    Если подытожить признаки дружественных отношений в 1185 г. между Кончаком и Игорем, то мы получим следующее.

    Игорь не нападал на юрт Кончака. Кончак не организовывал окружения Игоря.

    Кончак прибыл к Каяле одним из последних, когда русский лагерь был уже обложен.

    На поле битвы Кончак…поручился за плененного тарго-ловцами Игоря (выкупил его?), как за своего свата, отца жениха Кончаковны.

    После победы над северскими полками Кончак отказался участвовать в разгроме обезоруженного Северского княжества.

    Кончак предоставил Игорю вольготную и комфортабельную жизнь в плену.

    После побега Игоря из плена Кончак отказался расстрелять его сына как заложника.

    Уговор о женитьбе Владимира Игоревича на Кончаковне воплотился в жизнь; у Игоря и Кончака к 1187 г. появился общий внук. Вероятно, для этой свадьбы и предварительного крещения язычницы Кончаковны и понадобился Игорю-плен-нику священник с причтом»[90].

    Создается полное впечатление, что прав был A. Л. Никитин, полагавший, что целью поездки Игоря в Степь был вовсе не военный поход, а подготовка к свадьбе.

    Другой вопрос, как этот поход мог восприниматься современниками, в том числе теми из них, кому половцы были, действительно, чужими. По мнению А. А. Горского, само появление сразу трех литературных произведений (Слова о полку Игореве и двух летописных повестей), посвященных тривиальному факту похода 1185 г., свидетельствует о том, что

    «…с точки зрения ментальности конца XII в. оно [видимо, происшедшее в 1185 г.; в предыдущей фразе речь идет только о походе и факте] было более чем неординарным.

    События 1185 г. содержали в себе шесть уникальных элементов: 1) сепаратный поход князя в степь в условиях координированных действий против половцев остальных южнорусских князей; 2–3) солнечное затмение во время похода и пренебрежение князя этим затмением; 4) гибель всего войска в степи; 5) пленение половцами четырех князей (ранее известен только один факт пленения половцами одного русского князя, и то на русской территории); 6) побег князя из плена. Вместе взятые, эти элементы содержали небывалую доселе возможность осмысления события в рамках христианской морали: грех (сопровождаемый отвержением Божья знамения) Господня кара наказание прощение. Такое осмысление прослеживается во всех трех памятниках Игорева цикла. Эпопея Игоря стала для относительно недавно христианизированной страны необычайно ярким проявлением воли Творца»[91].

    К сожалению, исследователь не уточняет, на чем основываются его выводы о смысле текстов, посвященных походу 1185 г. Поэтому далеко не все в предлагаемых оценках достаточно ясно (например, в чем состоял грех Игоря или почему в сепаратном походе участвовало такое количество князей). Тем не менее данная точка зрения представляет определенный интерес как гипотеза, требующая развития и доказательства.

    Вернемся, однако, к нетривиальной гипотезе А. Л. Никитина. В таком предположении нет ничего странного хотя бы уже потому, что первое известие о браке русского князя на половецкой хатунь мы находим еще в Повести временных лет под 1094 г.:

    «…В лето 6602 (1094). Сотворил мир Святополк с половцами и взял себе в жены дочь Тугоркана, князя половецкого»[92].

    Кстати, сразу же за этим сообщением следует отчет о совместных боевых действиях русских князей и половцев против… русских же князей (кстати, не в первый раз!):

    «…В тот же год пришел Олег с половцами из Тмутаракани и подошел к Чернигову, Владимир же затворился в городе. Олег же, подступив к городу, пожег вокруг города и монастыри пожег. Владимир же сотворил мир с Олегом и пошел из города на стол отцовский в Переяславль, а Олег вошел в город отца своего. Половцы же стали воевать около Чернигова, а Олег не препятствовал им, ибо сам повелел им воевать. Это уже в третий раз навел он поганых на землю Русскую, его же грех да простит ему Бог, ибо много христиан загублено было, а другие в плен взяты и рассеяны по разным землям»[93].

    Впечатляющая картина…

    Не менее впечатляет, впрочем, и легенда, записанная в Ипатьевской летописи под 1201 г., об отце того же самого Кончака… не желавшем, оказывается, в молодости возвращаться в родную степь из Русской земли:

    «…По смерти же великаго князя Романа [Галицкого] приснопамятнаго самодержьца всея Роуси одолевша всимъ поганьскымъ языком оума моудростью, ходяща по заповедемь Божимъ оустремил бо ся бяше на поганыя яко и левъ, сердитъ же бысть яко и рысь, и гоубяше яко и коркодилъ, и прехожаше землю ихъ яко и орел, храбор бо бе яко и тоуръ, ревноваше бо дедоу своемоу Мономахоу, погоубившемоу поганыя Измалтянъы, рекомыя Половци, изгнавшю Отрока во Обезы, за Железная врата. Сърчанови же оставшю оу Доноу, рыбою оживъшю. Тогда Володимерь и Мономахъ пилъ золотом шоломомъ Донъ, и приемшю землю ихъ всю, и загнавшю оканьнъыя Агаряны. По см[е]рти же Володимере jставъшю оу Сырьчана единомоу гоудьцю же Ореви посла и во Обезы река: Володимеръ оумерлъ есть, а воротися брате поиди в землю свою молви же емоу моя словеса пои же емоу песни Половецкия. Оже ти не восхочеть даи емоу пооухати [понюхать] зелья именемь є̑вшанъ[94]. Ономоу же не восхотевшю обратитися ни послоушати. И дасть емоу зелье ономоу же обоухавшю и восплакавшю рче. Да лоуче есть на своеи земле костью лечи и не ли на чюже славноу быти. И приде во свою землю. От него родившюся Кончакоу»[95].

    К этой трогательной истории остается, пожалуй, лишь добавить, что Русская земля для половца, если верить, конечно, данному преданию, оставалась все-таки, чужа

    Любопытно отметить и еще один очень существенный, на мой взгляд, момент, который не преминул подчеркнуть летописец, рассуждая об очередных походах на половцев и ответных половецких набегах под 6618/1110 г.:

    «…Ко всимъ тваремъ ангели приставлени. Тако же ангелъ приставленъ къ которои оубо земли да соблюдають куюжьто землю, аще суть и погани. Аще Божени гневъ будеть на кую оубо землю, повелевая ангелу тому на кую оубо землю бранью ти, то енои земле ангелъ не вопротивится повеленью Божею. Яко и се бяше и на ны навелъ Богъ грехъ ради нащихъ, иноплеменникы поганыя и побежахуть ны повеленьемъ Божьимъ ени бо бяху водимн аньеломъ по повеленью Бжью<…>Тако и сı погании попущени грехъ ради нашихъ се же ведомо буди яко въ хрестьянехъ единъ ангелъ, но елико крестишася паче же къ благовернымъ княземъ нашимъ; но противу Божью повеленью не могуть противитися, но молять Бога прилежно за хрестьяньскыя люди якоже и бы молитвами святыя Богородица и святыхъ ангеловъ оумилосердися Богъ и посла ангелы в помощь Русьскимъ княземъ на поганыя»[96].

    Оказывается, у половцев есть такой же ангел-хранитель, как и у Русской земли! Просто у нас ангелов больше. Но и они не могут противиться Божиему повелению, если согласно ему «иноплеменники поганыя вяху водими своим ангелом Согласитесь, признание такого факта древнерусским книжником тоже о чем-то говорить…

    * * *

    Другими словами, отношения между Русью и Степью складывались не столь трагично, а, может быть, даже и не столь драматично, как может показаться на первый взгляд. Вооруженные столкновения сменялись мирными годами, ссоры свадьбами. При внуках и правнуках Ярослава Мудрого половцы уже были нашими. Многие русские князья: Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, Андрей Владимирович, Олег Святославич, Святослав Ольгович, Владимир Игоревич, Рюрик Ростиславич, Мстислав Удатной и другие женились на половчанках либо сами были наполовину половцами. Не был исключением из этого ряда и Игорь Святославич: в его роду пять поколений князей подряд были женаты на дочерях половецких ханов. Кстати, уже из этого следует, что поход Игоря был не простой местью или попыткой, говоря современным языком, нанести превентивный удар потенциальному противнику…

    Причиной столь неровных отношений была, судя по всему, специфика экономики кочевого общества. Проблема состояла лишь в том, чтобы понять эту специфику. А вот здесь мнения исследователей расходились и весьма существенно. Подборку основных точек зрения на этот счет приводит Н. Крадин:

    «…наверное, самый интригующий вопрос истории Великой степи это причина, толкавшая кочевников на массовые переселения и разрушительные походы против земледельческих цивилизаций. По этому поводу было высказано множество самых разнообразных суждений. Вкратце их можно свести к следующему: 1) разнообразные глобальные климатические изменения (усыхание по А. Тойнби и Г. Грумм-Гржимайло, увлажнение по Л. Н. Гумилеву); 2) воинственная и жадная природа кочевников; 3) перенаселенность степи; 4) рост производительных сил и классовая борьба, ослабленность земледельческих обществ вследствие феодальной раздробленности (марксистские концепции); 5) необходимость пополнять экстенсивную скотоводческую экономику посредством набегов на более стабильные земледельческие общества; 6) нежелание со стороны оседлых торговать с номадами (излишки скотоводства некуда было продать); 7) личные качества предводителей степных обществ; 8) этноинтегрирующие импульсы (пассионарность по Л. Н. Гумилеву).

    В большинстве перечисленных факторов есть свои рациональные моменты. Однако значение некоторых из них оказалось преувеличенным»[97].

    Зарубежные и отечественные исследования последних лет (прежде всего труды выдающегося американского социоантрополога О. Латгимора), судя по всему, позволили вплотную подойти к решению этой проблемы:

    «…Чистый кочевник вполне может обойтись только продуктами своего стада, но в этом случае он оставался бедным. Номады нуждались в изделиях ремесленников, оружии, шелке, изысканных украшениях для своих вождей, их жен и наложниц, наконец, в продуктах, производимых земледельцами.

    Все это можно было получить двумя способами: войной и мирной торговлей. Кочевники использовали оба способа. Когда они чувствовали свое превосходство или неуязвимость, то без раздумий садились на коней и отправлялись в набег. Но когда соседом было могущественное государство, скотоводы предпочитали вести с ним мирную торговлю. Однако нередко правительства оседлых государств препятствовали такой торговле, так как она выходила из-под государственного контроля. И тогда кочевникам приходилось отстаивать право на торговлю вооруженным путем»[98].

    Кочевники вовсе не стремились к завоеванию территорий своих северных соседей. Они предпочитали (насколько это было возможно) совместно с оседлым населением близлежащих земледельческих регионов получать максимальную выгоду из мирной эксплуатации степи. Именно поэтому, по наблюдению И. Коноваловой:

    «…разбой в степи был довольно редким явлением, не нарушавшим ход степной торговли. Ведь в ее стабильности были равно заинтересованы как русские, так и половцы.

    Половцы получали значительные выгоды, взимая с купцов пошлины за транзит товаров по степи. <…> Очевидно, что и русские князья, и половецкие ханы были заинтересованы в…проходимости степных путей и совместными усилиями отстаивали безопасность перевалочных торговых центров. Благодаря этой заинтересованности Половецкая степь не только не служила барьером, отгораживавшим Русь от стран Причерноморья и Закавказья, но сама являлась ареной оживленных международных торговых связей»[99].

    * * *

    Итак, появление половцев на южных рубежах Русской земли создало новую ситуацию, которая требовала от древнерусского книжника осмысления и оценки с точки зрения ее, так сказать, сущности и существенности для того, что мы сегодня назвали бы

    Уже первые столкновения с половцами дали летописцу основание для пространных рассуждений, носящих довольно любопытный характер. После сообщения о поражении на Альте он приводит обширное «Поучение о казнях Божиих». Начало его как будто непосредственно связано с бедой, постигшей объединенное русское войско:

    «…Наводит Бог, в гневе своем, иноплеменников на землю, и тогда в горе люди вспоминают о Боге; междоусобная же война бывает от дьявольского соблазна, Бог ведь не хочет зла людям, но блага; а дьявол радуется злому убийству и крови пролитию, разжигая ссоры и зависть, братоненавидение, клевету»[100].

    Однако основной пафос Поучения сводится к обличению того, что можно условно назвать двоеверием, точнее несоблюдением христианских заповедей:

    «…но возлюбим Господа Бога нашего, постом, и рыданием, и слезами омывая все прегрешения наши, не так, что словом только называемся христианами, а живем, как язычники»[101]

    И лишь в самом конце своего поучения автор вспоминает повод, по которому он завел разговор о казнях Божиих:

    «…Потому и казни всяческие принимаем от Бога и набеги врагов; по Божьему повелению принимаем наказание за грехи наши»[102]

    По определению А. А. Шахматова, источником «Поучения» стало

    …«Слово о ведре и о казнях Божиях», читающееся в списках Златоструя, сборника, составленного в Болгарии при царе Симеоне и содержавшего главным образом сочинения Иоанна Златоуста, его проповеди[103].

    При этом великий исследователь не исключал, что само Слово было составлено непосредственно в Киеве, именно в связи с поражением 1068 г. Ссылаясь на такую датировку текста, а также на то, что в одном из Торжественников XV в. оно приписано Феодосию Печерскому («месяца майя в 3 поучение блаженаго Феодосия игуменя Печерскаго о казнях Божьих»), А. А. Шахматов счел

    «…отнести это произведение к числу…Слов, составленных Феодосием, бывшим в 1068 г. игуменом и выдвинувшимся уже тогда своими духовными трудами и подвигами. Вполне естественно, что летопись, составленная в Печерском монастыре, включила в свой состав…Поучение, связанное письменным свидетельством или живою традицией с памятным историческим событием»[104].

    Как видим, смысла вставки Слова в текст летописи исследователь так и не указал: все было сведено, так сказать, к злобе дня. Действительно, в Слове присутствует тема греха, однако не дается никаких определений ратных, которые были наведены за эти самые грехи. Отсутствуют даже традиционные в таких случаях эпитеты безбожные и поганые

    Пока, видимо, время для осмысления того, кто же такие новые соседи Русьской земли, еще не наступило. Но оно приближалось, и это чувствуется по всему тексту летописи. Момент для таких размышлений настал, видимо, в 1095 г. Эта ничем не примечательная для человека конца XX в. дата имела для древнерусского книжника особое значение. По апокрифам, 25 марта был создан человек, 25 же марта было дана Благая весть о рождении Спасителя, на это же число пришелся (напоминаю, только по апокрифам!) конец земной жизни Спасителя: он был распят на Пасху, совпавшую с датой Благовещения (так называемая кириопасха).

    Здравый смысл средневекового человека подсказывал: грядущее светопреставление тоже должно прийтись на кириопасху! Вот такое совпадение Пасхи и Благовещения впервые после 1022 г. пришлось на 1095 г. Ситуация усугубилась тем, что в самом конце сентября 6603/1095 г. Русь посетила саранча еще один предвестник Конца Света (она, кстати, указывается в числе казней Божиих в уже упоминавшемся Поучении под 1068 г.):

    «…В то же лето пришла саранча, [месяца августа] в 28-й день, и покрыла землю, и было видеть страшно, шла она к северным странам, поедая траву и просо»[105].

    Видимо, все эти предзнаменования заставили приступить к составлению в Киевском Печерском монастыре очередного так называемого Начального летописного свода[106]. И в этот самый момент произошли события, побудившие летописца незамедлительно взяться за решение вопроса: кто же такие половцы? Дело в том, что половцы оказались непосредственно в стенах монастыря:

    «…И пришли к монастырю Печерскому, когда мы по кельям почивали после заутрени, и кликнули клич около монастыря, и поставили два стяга перед вратами монастырскими, а мы бежали задами монастыря, а другие взбежали на хоры. Безбожные же сыны Измаиловы вырубили врата монастырские и пошли по кельям, высекая двери, и выносили, если что находили в келье; затем выжгли дом святой владычицы нашей Богородицы, и пришли к церкви, и зажгли двери на южной стороне и вторые — на северной, и, ворвавшись в притвор у гроба Феодосиева, хватая иконы, зажигали двери и оскорбляли Бога нашего и закон наш. Бог же терпел, ибо не пришел еще конец грехам их и беззакониям их, а они говорили:»Где есть Бог их? Пусть поможет им и спасет их!». И иные богохульные слова говорили на святые иконы, насмехаясь, не ведая, что Бог учит рабов своих напастями ратными, чтобы делались они как золото, испытанное в горне: христианам ведь через множество скорбей и напастей предстоит войти в царство небесное, а эти поганые и оскорбители на этом свете имеют веселие и довольство, а на том свете примут муку, с дьяволом обречены они на огонь вечный. Тогда же зажгли двор Красный, который поставил благоверный князь Всеволод на холме, называемом Выдубицким: все это окаянные половцы запалили огнем. Потому-то и мы, вслед за пророком Давидом, взываем: «Господи, Боже мой! Поставь их, как колесо, как огонь перед лицом ветра, что пожирает дубравы, так погонишь их бурею твоею; исполни лица их досадой». Ибо они осквернили и сожгли святой дом твой, и монастырь матери твоей, и трупы рабов твоих. Убили ведь несколько человек из братии нашей оружием, безбожные сыны Измаиловы, посланные в наказание христианам»[107]

    Уже в этом описании мы впервые сталкиваемся с весьма своеобразным определением половцев как сынов Измаиловых или Измаильтян. Более подробная характеристика половцев дана в последующих рассуждениях и объяснениях, нарушенных в Лаврентьевском списке вставкой так называемого «Поучения Владимира Мономаха»:

    «…Вышли они из пустыни Етривской между востоком и севером, вышло же их 4 колена: торкмены и печенеги, торки, половцы. Мефодий же свидетельствует о них, что 8 колен убежали, когда иссек их Гедеон, да 8 их бежало в пустыню, а 4 он иссек. Другие же говорят: сыны Амоновы, но это не так: сыны ведь Моава — хвалисы, а сыны Амона — болгары, а сарацины от Измаила, выдают себя за сыновей Сары, и назвали себя сарацины, что значит: «Сарины мы». Поэтому хвалисы и болгары происходят от дочерей Лота, зачавших от отца своего, потому и нечисто племя их. А Измаил родил 12 сыновей, от них пошли торкмены, и печенеги, и торки, и куманы, то есть половцы, которые выходят из пустыни. И после этих 8 колен, при конце мира, выйдут заклепанные в горе Александром Македонским нечистые люди.

    Теперь же хочу поведать, о чем слышал 4 года назад и что рассказал мне Гюрята Рогович новгородец, говоря так: «Послал я отрока своего в Печору, к людям, которые дань дают Новгороду. И пришел отрок мой к ним, а оттуда пошел в землю Югорскую, Югра же — это люди, а язык их непонятен, и соседят они с самоядью в северных странах. Югра же сказала отроку моему: «Дивное мы нашли чудо, о котором не слыхали раньше, а началось это еще три года назад; есть горы, заходят они к заливу морскому, высота у них как до неба, и в горах тех стоит клик великий и говор, и секут гору, стремясь высечься из нее; и в горе той просечено оконце малое, и оттуда говорят, но не понять языка их, но показывают на железо и машут руками, прося железа; и если кто даст им нож ли или секиру, они взамен дают меха. Путь же до тех гор непроходим из-за пропастей, снега и леса, потому и не всегда доходим до них; идет он и дальше на север». Я же сказал Гюряте: «Это люди, заключенные <в горах> Александром, царем Македонским», как говорит о них Мефодий Патарский: «Александр, царь Македонский, дошел в восточные страны до моря, до так называемого Солнечного места, и увидел там людей нечистых из племени Иафета, и нечистоту их видел: ели они скверну всякую, комаров и мух, кошек, змей, и мертвецов не погребали, но поедали их, и женские выкидыши, и скотов всяких нечистых. Увидев это Александр убоялся, как бы не размножились они и не осквернили землю, и загнал их в северные страны в горы высокие; и по Божию повелению окружили их горы великие, только не сошлись горы на 12 локтей, и тут воздвиглись ворота медные и помазались сунклитом; и если кто захочет их взять, не сможет, ни огнем не сможет сжечь, ибо свойство сунклита таково: ни огонь его не может спалить, ни железо его не берет. В последние же дни выйдут 8 колен из пустыни Етривской, выйдут и эти скверные народы, что живут в горах северных по велению Божию»[108].

    Концу Света должно было непосредственно предшествовать несколько волн нашествий иноплеменников. И от того, насколько точно удасться установить, с кем именно пришлось христианам столкнуться сейчас, непосредственно зависело решение проблемы, когда же именно начнется светопреставление и следующий за ним Страшный Суд. В качестве основного определителя, как это давно уже установлено текстологически и подтверждается прямыми ссылками летописца, для древнерусского книжника стало так называемое Откровение Мефодия Патарского. Это произведение было, видимо, одним из самых популярных в Древней Руси, начиная с рубежа XI–XII вв., хотя ни одного списка, современного древнейшим летописным сводам не сохранилось. Обычно оно приписывается епископу Патарскому, жившему во второй половине III начале IV в. н. э., либо константинопольскому патриарху (842–846 гг.). В связи с этим некоторые исследователи рекомендуют (для большей точности) именовать автора Откровения Псевдо-Мефодием. Такое уточнение, полагаю, в данном случае ничего не дает по существу, поскольку, независимо от нашей атрибуции этого произведения, в Древней Руси оно все равно было освящено авторитетом Мефодия Патарского кем бы он ни был на самом деле.

    «Откровение» имеет сложный состав и включает фрагменты из нескольких самостоятельных произведений (о царстве Антихриста, о последних днях, о царе Михаиле, о трех нечестивых царях, о безбожной царице Маймоне)[109], что привело к некоторым повторам и противоречиям в тексте[110]. Именно поэтому пользование им как своеобразным справочником для определения сакрального имени иноплеменников было существенно затруднено (впрочем, это, думаю, мало занимало древнерусского книжника, вовсе не ждавшего от текста, которым он пользовался, строгого следования правилам формальной логики и строго научной системы доказательств, подкрепленной экспериментальными данными). Мало того, в приведенных нами текстах присутствуют косвенные ссылки на тексты и сюжеты, отсутствующие во всех известных на сей день списках Откровения Мефодия Патарского: видимо, автор этих рассуждений располагал также иными текстами, пока не установленными или нам вообще неизвестными.

    Тем не менее приведем некоторые фрагменты Откровения, имеющие параллели в тексте Повести временных лет:

    «…И приде [Приор] в пустныю Саввы и сече род чад Измаилов. Сего Измаила Авраам приживе от рабы своея Агары, а Исаака от Сары. Измаил же пребываше с матерью своею [в пустыне]. И расплодишася. И Приор царь изби я, а инии разбегошася и бежа оттоле в пустыню Етрива, и паки расплодишася, и исполниша пустыню ту от племени своего. Бяху мнози аки плузи, нази хожаху и ядяху вельбужияв боку варена и пияху кровь скотию и млеко [кобылиц]. Оттоле прияша землю сынове Израилови: Орив и Зив, и Салмон. И начаша воевати [с другими народами], и доидоша до Ефранта и от Ефранта до Тигра, от Тигра до Саддукия великия, да иже и до Рима. И вземши Рим, царстововаше 7 лет. И начаша строити себе корабли, и начаша яко птица парити по морю. Оттуду же ставше, поидоша на Израиля. И Израильтяне же, слышавши Измаиловичи, все разбегошася в пустыни и горы, и в пропасти земныя. Гедеон же еще на тоце своем веяше пшеницу, и прииде к нему ангел Господень, глаголя: Стражеши ли? Он же рече:…Хощоу скрытися от лица Измаиловичь. И рече ему ангел:…Не скрыися, но стани противоу им и здолееши их ты. <…> И оубив Гедеон, наступив, Орива и Зива, и оугнав Зива и Салмана, и оуби всю силу их. И оста их 8 племен. И тех разгнав в ту же пустыню и Етрива, откоуду же пришли суть. Суть тамо ныне расплодишася. И выити им еще единою на последних летех 7 тясящи, и попленити им вся земля… Рече Господь Бог Израилю: любя ввожу тя в землю обетованную. Но грех ради ваших, видите, яко не любя вас, сыном Измаиловым дах вас над вами силу: да приимут землю христианьскую грех же ради беззакония их, тако им творити. <…> И будут Измаиловичи яко прутове [саранча] мнози. И беседовати начнут высоце на Бога до времени, оуставнаго им и до царства, и до числа лет, и до 7-ми месяцев. Владети начнут до исхода северскаго и до запода. И будут вси властию их человеци… И возвеселит сердце [измаильтян] оубивающих их. Толми без милости [измаильтяне] будут просити: имут дани оу сирот и оу вдовиц и оу черньцев, и всякого страх стужает оубогих. Ругатися начнут ходящим по закону Божию. И будут оужасти и в скорби живущии на земли. И осквернится вся земля кровию, и оудержит земля плод свои. Послание бо суть на опустение земли скверни, бо суть скверну целуют. И кождо изыдут ис пустыни, оружия своя калят в чрева [женщин], и младенцы имуть разбивати, истергати из рук матерних. А со своими женами начнут блуд творити во святых местех, рекше в цырквах. А пеленами святых икон кони покрывати. Кони же и скоти начнут в цырквах затворяти… Будут бо сынове Измаиловичи злы зело. И престанет служба Божия в цырквах святых и пение, дондеже скончается число царство их, им же предаша всю землю. Скончается печаль в человецех, и будут глади и смерти, и изможжают человеци: рассыплются по всеи земли, яко персть. И ина казнь от Богу будет праведным и верным»…<…>

    «…От Измаильтян же печали тои бывши. И яко честь приимут вси человеци. Не имети начнут спасения Божия и избавления его от рук Измаильтян. И отверзет Бог горы западныя, яко заключи Александр Македонскии. Сеи бе Александр шед на восток и оуби Дария Медянина, царя Перскаго. И оттоле шед оуби царя Пора Индеиска и поплени многи земли, грады и поиде, воюя, до земля, и еже нарицается»

    «…иде же видя нечитстыя человеки, иже есть Афетовы внуци. И видя Александр нечистоту их, и чюдися. Ядяху во всяко животно жупеличен твари. Гнусно бо есть, и скаредно комары, мыши, кошки и змеи, и мертвых плоти, и скоты нечистыя, изворги женския, и дети своя мертвыя, и всяку тварь, животных, гад. И се все видеве, Александр бывающая в них скверны и нечистота их, и оубояся, глаголя: И егда когда доидут сии места святаго и земли святыя и осквернят ю от скверн своих яди. И нача молитися Богоу зело. И повеле собирати вся мужи, и жены и дети их. И погони их. А сам поиде во след их дондеже вниидоша мимо скверн. И не бе лзе внити к ним, ниж паки излести от них. Тогда же Александр помолися Богу со страхом великим. И повеле Господь Бог горам Северским оступитися об них. Повелением Божием оступишася об них горы и не ступишася 12 лакот. Александр же закова железными враты несоступившееся место, и замазаша суньклитом. И егда ж хотят разсещи секирами своими врата, то не будет им лзе, или огнем хотят жеци, то ни тем лзе будет. Вещь бо есть такова: соуньклитом замазано, то ни железо его иметь, ни огонь жжет, но ту абие оугаснет. В последния же дни на скончание мира Гог и Магог выидета на землю Израилтескую и еже суть цари язычестии, яже запечата царь Александр об ону страну севера. И по Михаилови царствие за беззаконие людии тех отвезет Бог горы западные. И выскочиста из них Гог, Магог и Оунога, и Анег, а инех 20 царей подвижатся по земли. И от лица их смятутся человеци и начнут бегати, и крытися в горах и пещерах, и во гробех измирати от страха их. И не будет кому погребая их телес грешных. И шедши бо человеци от Севера, ясти начнут плоть человеческую и кровь пити аки воду. И вся ясти начнут нечистаи грусная: змия и скорпия, и иныя гады, и звери всякие, и мертвечину всякоу. И заклати имут младенцы и пекуще ясти. И истлят землю и осквернят ю. И не будет терпящего на ней. Прорекут вси люди в 3 лета, да иж и до Иерусалима. И полеть Господь Бог архистратига своего Михаила, и посечёт их нощию на оудоле Асафатове»[111]

    Как видим, обнаружить прямые параллели в текстах «Повести» и «Откровения» непросто. Тем не менее некоторые аналогии вполне очевидны. Прежде всего, следуя Мефодию Патарскому, летописец несколько раз называет половцев сынами Измаиловыми или Измаильтянами. Впервые это определение прозвучало в статье 6601/1093 г. (кстати, не об этой ли дате вспоминает летописец, указывая несколько странный хронологический ориентир: Се же хощу сказати, я же слышах преже сих 4 лет? Повествуя о половецком набеге на Южную Русь, летописец завершает свой рассказ пространными рассуждениями о смысле происшедшего:

    «…Наутро же 24-го, в день святых мучеников Бориса и Глеба, был плач великий в городе, а не радость, за грехи наши великие и неправды, за умножение беззаконий наших».

    «…Это Бог напустил на нас поганых, не их милуя, а нас наказывая, чтобы мы воздержались от злых дел. Наказывает он нас нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы, опомнившись, воздержались от злого пути своего. Для этого в праздники Бог посылает нам сетование, как в этом году случилось на Вознесение Господне первая напасть у Треполя, вторая — в праздник Бориса и Глеба; это есть новый праздник Русской земли. Вот почему пророк сказал: «Обращу праздники ваши в плач и песни ваши в рыдание». И был плач велик в земле нашей, опустели села наши и города наши, и бегали мы перед врагами нашими. Как сказал пророк: «Падете перед врагами вашими, погонят вас ненавидящие вас, и побежите, никем не гонимы. Сокрушу наглость гордыни вашей, и будет тщетной сила ваша, убьет вас захожий меч, и будет земля ваша пуста, и дворы ваши будут пусты. Так как вы дурны и лукавы, то и я приду к вам с яростью лукавой». Так говорит Господь Бог израилев. Ибо коварные сыны Измаила пожигали села и гумна и многие церкви запалили огнем, да никто не подивится тому: «Где множество грехов, там видим и всяческое наказание». Сего ради и вселенная предана была, сего ради и гнев распространился, сего ради и народ подвергся мучениям: одних ведут в плен, других убивают, иных выдают на месть и они принимают горькую смерть, иные трепещут, видя убиваемых, иных голодом умерщвляют и жаждою. Одно наказание, одна казнь, разнообразные несущая бедствия, различны печали и страшны муки тех, кого связывают и пинают ногами, держат на морозе и кому наносят раны. И тем удивительнее и страшнее, что в христианском роде страх, и колебанье, и беда распространились. Праведно и достойно, когда мы так наказываемы. Так будем веру иметь, если будем наказываемы: подобало нам «преданным быть в руки народа чужого и самого беззаконного на всей земле». Скажем громко: «Праведен ты, Господи, и правы суды твои». Скажем по примеру того разбойника: «Мы достойное получили по делам нашим». Скажем и с Иовом: «Как Господу угодно было, так и случилось; да будет имя Господне благословенно вовеки». Через нашествие поганых и мучения от них познаем Владыку, которого мы прогневали: прославлены были — и не прославили его, чествуемы были — и не почтили его, просвещали нас — и не уразумели, наняты были — и не поработали, родились — и не усовестились его как отца, согрешили — и наказаны теперь. Как поступили, так и страдаем: города все опустели; села опустели; пройдем через поля, где паслись стада коней, овцы и волы, и все пусто ныне увидим; нивы заросшие стали жилищем зверям. Но надеемся все же на милость Божию, справедливо наказывает нас благой Владыка, «не по беззаконию нашему соделал нам, но по грехам нашим воздал нам». Так подобает благому Владыке наказывать не по множеству грехов. Так Господь сотворил нам: создал нас и падших поднял. Адамово преступление простил, нетление даровал и свою кровь за нас пролил. Вот и нас видя в неправде пребывающими, навел на нас эту войну и скорбь, чтобы и те, кто не хочет, в будущей жизни получили милость; потому что душа, наказываемая здесь, всякую милость в будущей жизни обрящет и освобождение от мук, ибо не мстит Господь дважды за одно и то же. О неизреченное человеколюбие! ибо видел нас, поневоле к нему обращающихся. О безграничная любовь его к нам! ибо сами захотели уклониться от заповедей его. Теперь уже и не хотим, а терпим — по необходимости и поневоле терпим, но как бы и по своей воле! Ибо где было у нас умиление? А ныне все полно слез. Где у нас было воздыхание? А ныне плач распространился по всем улицам из-за убитых, которых избили беззаконные».

    «…Половцы повоевали много и возвратились к Торческу, и изнемогли люди в городе от голода, и сдались врагам. Половцы же, взяв город, запалили его огнем, и людей поделили, и много христианского народа повели в вежи к семьям своим и сродникам своим; страждущие, печальные, измученные, стужей скованные, в голоде, жажде и беде, с осунувшимися лицами, почерневшими телами, в неведомой стране, с языком воспаленным, раздетые бродя и босые, с ногами, исколотыми тернием, со слезами отвечали они друг другу, говоря: «Я был из этого города», а другой: «А я — из того села»; так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Вышнему, ведающему сокровенное.»

    «…Да никто не дерзнет сказать, что ненавидимы мы Богом! Да не будет! Ибо кого так любит Бог, как нас возлюбил? Кого так почтил он, как нас прославил и превознес? Никого! Потому ведь и сильнее разгневался на нас, что больше всех почтены были и более всех совершили грехи. Ибо больше всех просвещены были, зная волю Владычную, и, презрев ее, как подобает, больше других наказаны. Вот и я, грешный, много и часто Бога гневлю и часто согрешаю во все дни!»[112]

    Помимо уже упомянутого мною первого употребления словосочетания сыны Измаиловы для характеристики половцев, данное Слово о казнях Божиих любопытно появлением в нем идеи, которая впоследствии станет одной из ведущих при восприятии бед, лишений и главное мучений, обрушивающихся на жителя древней Руси:

    «…Так Господь сотворил нам: создал нас и падших поднял. Адамово преступление простил, нетление даровал и свою кровь за нас пролил. Вот и нас видя в неправде пребывающими, навел на нас эту войну и скорбь, чтобы и те, кто не хочет, в будущей жизни получили милость; потому что душа, наказываемая здесь, всякую милость в будущей жизни обрящет и освобождение от мук, ибо не мстит Господь дважды за одно и то же. О неизреченное человеколюбие!»[113]

    Вернемся, однако, к определению половцев как Измаильтян.

    Само по себе оно достаточно любопытно, поскольку такая характеристика несколько снимает напряжение ожидания Конца Света. Из приведенных фрагментов текста Откровения следует, в частности, что потомки Измаила при всех их отрицательных характеристиках лишь предшествуют нечистым человекам, после освобождения их заклепанных Александром Македонским в горах явится Антихрист, и лишь после него состоится Второе Пришествие Спасителя. Пока же последние времена еще не наступили, хотя и неумолимо приближаются: где-то далеко на севере рвутся на свободу людье заклепанни Александром, Македоньскым царем. И лишь сункулит, который распадется только по Божиему повелению, спасает еще человечество (и, прежде всего, Русскую землю), погрязшее в грехах…

    Один из молодых исследователей интересующего нас текста И. В. Гарькавый совершенно справедливо заметил:

    «…приведенный выше фрагмент обладает высшей значимостью, т. к. становится связующим звеном между текстом ПВЛ и той эсхатологической моделью, которую читатель хорошо знал по ОМП[114]. Летописец…открывает истинное имя половцев и их соседей. Это как бы завершало имятворческий процесс:…кумане…половци…сыны Измаила. Первым идет эндоэтноним, вторым экзоэтноним, третьим имя, через которое раскрывается сущность и предназначение данного этноса… С…исхождения Измаильтян должен начаться отсчет…последних времен перед Концом Света.

    …Появление…семени Измаилова в последнюю…серечь в седьмую тысячу лет открывало поток катастроф, знаменующих окончание истории мира сего. Через такое соотнесение текст получал выраженное религиозное содержание, позволявшее оценивать события, описываемые в нем. Необходимо было только правильно сориентироваться в…большом времени при помощи особых знамений, которые постоянно были в поле зрения средневекового книжника.

    …Введением двух важнейших признаков (появлением сынов Измаила и обнаружением…нечистых народов) летописец определяет смысл, имя времени, в котором он живет. Автор летописного рассказа привязывает его к самому началу последних времен, обладающих ощутимой длительностью. Тем самым устанавливается граница времени, отпущенного для покаяния Земле Русской…»[115].

    Если в целом такая оценка летописного текста, касающегося половцев, верна, то детали характеристики безбожных народов, приведенные летописцем, несомненно, нуждаются в специальном анализе. В последнее время они были рассмотрены И. В. Ведюшкиной, отметившей беспрецедентное сведение данных обо всех известных из авторитетных источников ветвях…нечистых народов (хотя и с разной степенью и формами актуализации книжной информации) в одном сравнительно небольшом отрывке текста:

    «…Из этого пояснения становится ясно, что из известных летописцу не по книгам народов к потомкам Измаила, помимо половцев, относятся торкмены, печенеги и торки. Кроме того, летописцу хорошо известна еще одна версия происхождения половцев от дочерей Лота, но ее он категорически отвергает, причем не просто так, а потому, что точно знает, какие народы на самом деле произошли от дочерей Лота хвалисы и болгары. Рассуждение о родословной хвалисов и болгар разорвано небольшой вставкой, содержащей генеалогию и народную этимологию сарацин. Этимология примечательна не столько своей легендарностью, сколько попыткой выдать ее за автохтонную и тем самым приписать измаилитам своеобразный…комплекс бастардов, заставляющий их выдавать себя за потомков Сарры, а не Агари. Таким образом иллюстрируется позорность происхождения от Измаила, которого стыдятся даже его прямые потомки. Повторив свои сведения о наиболее близкой и хорошо ему знакомой части измаилитов, летописец готов перейти к данным своих источников о другой ветви нечистых народов: потомству Иафета…заклепанному в горе Александром Македонским. Но здесь он прибегает к другому способу актуализации книжной информации, не отождествляя прямо соседей летописных югры и самояди из рассказа отрока Гюряты Роговича ни с одним из известных ему народов и не уточняя их генеалогию среди иафетитов. <…> Как нам представляется, в статье 1096 г. ПВЛ выстроена своеобразная иерархия…нечистых народов в зависимости от их происхождения, параллелей которой мы не обнаружили ни в одном из доступных нашему рассмотрению источников»[116].

    В этом свете выглядит несколько наивной попытка библеизации уже упоминавшейся гипотезы о происхождении изредка встречающегося у летописцев наименования половцев саракине или сорочины как результата слияния этнонимов сары и кун:

    «…Тот факт, что первой волной половцев в южнорусских степях были половцы-сары, возможно, отразился в библейской версии происхождения половцев в русской летописи. О происхождении сарацын (половцев) летописец сообщает:…а Срацини от Измаила и творяться Сарины и прозваша имя собе Саракине, рекше Сарины есмы. Название появившегося в 1055 г. у рубежей Руси народа сары и могло вызвать у русского летописца, стремившегося найти библейское обоснование происхождения половцев, ассоциацию с…Сариными детьми. Как потомки Измаила, половцы еще дважды фигурируют в летописи. В первом случае как…безбожнии сынове Измаилевы, лущении на казнь християном. Во втором случае воздается хвала победителю половцев великому князю киевскому Владимиру Мономаху…погубившему поганыя Измальтяни, рекомыя Половци»[117].

    Подведем некоторые итоги.

    1. Отношения Руси со Степью складывались довольно сложно прежде всего, из-за различий в образе жизни, языке, культуре. Тем не менее сформировавшиеся в последние два столетия стереотипы восприятия степняков как исконных врагов Руси не вполне отвечают представлениям о южных соседях, которые бытовали в Древней Руси.

    2. Для древнерусского книжника в отличие от нашего современника была не столь важна собственно этническая или языковая характеристика того или иного народа незнаемого, сколько уяснение его правильного имени с точки зрения, прежде всего, эсхатологической перспективы. Кажется, даже конфессиональная принадлежность чужого или не вполне своего народа выступала при этом лишь как дополнительный, но вовсе не принципиально важный признак.

    3. Впоследствии эти вечные этнические определения будут играть существеннейшую роль в самоидентификации древнерусских книжников XIII–XVI вв. и в установлении сути происходящего вокруг них.

    Лекция 3 АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ: У ИСТОКОВ ДЕСПОТИЗМА

    «НЕИЗВЕСТНЫЙ»

    В 1934 г. сотрудник Института истории феодального общества (Институт археологии) археолог Н. Н. Воронин прислал в ленинградскую рентгено-антропологическую лабораторию Государственного рентгенологического института неполный скелет неизвестного. Рентгенологи-антропологи Д. Г. Рохлин и В. С. Майкова-Строганова должны были обследовать останки и ответить на вопросы: чей это костяк (возраст, антропологический тип) и как умер человек? Археологи намеренно не сказали, где найден скелет и кому, по их мнению, он мог принадлежать. Это должно было уберечь экспертов от соблазна приблизить свои выводы к желаемому результату.

    И вскоре пришел ответ: хозяин костяка мужчина лет сорока пяти пятидесяти пяти, ростом приблизительно 170 сантиметров. Человек физически сильный и активный, несмотря на частично сросшиеся шейные позвонки, а также спондилез и остеохондроз, значительно ограничивавшие подвижность его позвоночника. Из-за особенностей эндокринной системы этот человек отличался живой фантазией, был легко возбудим и раздражителен. Даже незначительное событие могло вызвать у него самую бурную реакцию. Таким он был не только в конце жизни, но и в молодости, говорилось в заключении.

    Расовый тип его черепа был определен антропологом В. В. Гинзбургом: северный, близкий к курганным славянским при наличии несомненных монголоидных черт[118]. Слегка скошенный назад лоб, очевидно, придавал лицу жесткое, может быть даже свирепое выражение. Это должно было усугублять впечатление, которое на окружающих, вероятно, производили его резкая манера разговаривать и частые эмоциональные вспышки. А всегда гордо поднятая (из-за сросшихся позвонков) голова и мощная, выступающая вперед нижняя челюсть, скорее всего, воспринимались современниками как проявление непреклонности, высокомерия и жестокости. Это заключение было подтверждено несколько лет спустя. В 1941 г. выдающийся ученый-антрополог и скульптор М. М. Герасимов воссоздал неизвестного[119].

    Останки неизвестного свидетельствовали, по словам специалистов, что человек этот не избегал драк и сражений, оставивших многочисленные травматические изменения в скелете. Часть из них результат старых, заживших ран. Но были и свежие, полученные непосредственно перед смертью, собственно и послужившие ее причиной.

    Быть может, перед учеными скелет воина, павшего на поле сражения или в поединке с врагом?

    Но многочисленные повреждения костей черепа, левой руки, грудного отдела скелета и левой ноги были нанесены разным оружием рубящим (мечами, саблями) и колющим (копьями или кинжалами). Мало того. Только один удар обрушился на него спереди, все остальные со спины или сбоку. При этом основные удары были нанесены лежащему. Восстановленная экспертизой последовательность ударов показала, что большинство из них получил человек абсолютно беззащитный.

    Заключение экспертов гласило:

    «…Это, конечно, не было ни в единоборстве, ни в сражении. Это нападение нескольких человек, вооруженных разным оружием, с определенной целью не ранения, хотя бы и тяжелого, а убийства тут же, на месте, во что бы то ни стало»[120].

    Человек был жестоко и хладнокровно убит. И убийц было несколько.

    Протокол обследования скелета неизвестного довольно точно подтвердил предположения археологов. Они знали этого человека, но научная добросовестность требовала бесспорного доказательства их предположений, догадок. Останки эти неоднократно переносились из одной усыпальницы в другую, и не было полной уверенности, что во время посмертных путешествий один костяк случайно или намеренно не оказался подмененным другим такие случаи известны.

    Перед исследователями лежали останки великого князя владимирского Андрея Юрьевича, убитого в ночь с 29 на 30 июня 1174 г. в своем дворце в Боголюбове.

    ЖЕРТВА

    Андрей Боголюбский родился около 1112 г. в семье ростовского князя Юрия Владимировича, прозванного позже Долгоруким. Матерью Андрея была дочь половецкого хана Аепы (вот откуда яркие монголоидные черты его лица). Что касается заключения В. В. Гинзбурга относительно близости расового типа Андрея к славянскому, то это плод очевидного заблуждения. Оно основывалось на том, что Андрей наш князь. На самом деле, славянином его, пожалуй, назвать нельзя. По мужской линии (а она в наших представлениях, пожалуй, всегда доминирующая в определении этнической принадлежности человека) великий князь кажется вполне русским. Его дед Владимир Мономах, прадед Всеволод Ярославич, прапрадед Ярослав Мудрый, прапрапрадед Владимир Святославич (Святой), прапрапрапрадед Святослав Игоревич, прапрапрапрапрадед Игорь Рюрикович. Все эти князья воспринимаются обычно в литературе и в массовом сознании как вполне наши. Здесь единственный генеалогический прокол родоначальник династии, Игорь, который не только по летописному преданию, но и по имени больше, видимо, тянет не к славянам, а к скандинавам. Зато обращение к женской генеалогической линии обычно приводит непосвященных в легкое замешательство. Бабкой Андрея была Гида (Гита), дочь последнего англосаксонского короля Гаральда II Годвинсона, павшего в битве при Сенлаке, прабабкой дочь византийского императора Константина IX Мономаха (скорее всего, Мария), прапрабабкой Ирина-Ингигерда, дочь шведского короля Олафа Скотконунга, прапрапрабабкой полоцкая скандинавка Рогнеда (ее отец, Рогволод пришел и-морья), да и имя прапрапрапрапрабабки, псковитянки Ольги вполне скандинавское… Так что все предки князя, по крайней мере до пятого колена, были иноэтнического происхождения.

    Другое дело, как называет Андрея Дюгеревича В. О. Ключевский:

    «…В лице князя Андрея великоросс впервые выступает на историческую сцену…»[121].

    Речь здесь идет, однако, вовсе не об этнической принадлежности князя, а о его говоря современным языком ментальности. Заглядывая далеко в будущее, великий русский историк писал:

    «…Мы изучаем самые ранние и глубокие основы государственного порядка, который предстает пред нами в следующем периоде. Я теперь же укажу эти основы, чтобы вам удобнее было следить за тем, как они вырабатывались и закладывались в подготовлявшийся новый порядок. Во-первых, государственный центр Верхнего Поволжья, долго блуждавший между Ростовом, Суздалем, Владимиром и Тверью, наконец утверждается на реке Москве. Потом в лице московского князя получает полное выражение новый владетельный тип, созданный усилиями многочисленных удельных князей северной Руси: это князь-вотчинник, наследственный оседлый землевладелец, сменивший своего южного предка, князя-родича, подвижного очередного соправителя Русской земли. Этот новый владетельный тип и стал коренным и самым деятельным элементом в составе власти московского государя»[122].

    Что же собой, по мнению В. О. Ключевского, представлял первый этап в формировании новой великоросской системы отношений, становится ясно из отдельных характеристик, рассеянных по лекции, посвященной Андрею:

    «…Северный князь только что начинал ломать южные княжеские понятия и отношения, унаследованные от отцов и дедов, а глубокий перелом в жизни самой земли уже чувствовался больно, разрыв народности обозначился кровавой полосой, отчуждение между северными переселенцами и покинутой ими южной родиной было уже готовым фактом: за 12 лет до киевского погрома 1169 г., тотчас по смерти Юрия Долгорукого, в Киевской земле избивали приведенных им туда суздальцев по городам и по селам. <…>

    …В первый раз великий князь, названый отец для младшей братии, обращался не по-отечески и не по-братски со своими родичами. <…>…В первый раз произнесено было в княжеской среде новое политическое слово подручник, т. е. впервые сделана была попытка заменить неопределенные, полюбовные родственные отношения князей по старшинству обязательным подчинением младших старшему, политическим их подданством наряду с простыми людьми. <…> Таков ряд необычных явлений, обнаружившихся в отношениях Андрея Боголюбского к южной Руси и другим князьям. <…>

    Княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти. <…> Андрей, став великим князем, не покинул своей Суздальской области, которая вследствие того утратила родовое значение, получив характер личного неотъемлемого достояния одного князя, и таким образом вышла из круга русских областей, владеемых по очереди старшинства. Таков ряд новых явлений, обнаружившихся в деятельности Андрея по отношению к южной Руси и к другим князьям: эта деятельность была попыткой произвести переворот в политическом строе Русской земли. <…>

    Рассматривая события, происшедшие в Суздальской земле при Андрее и следовавшие за его смертью, мы встречаем признаки другого переворота, совершавшегося во внутреннем строе самой Суздальской земли. Князь Андрей и дома, в управлении своей собственной волостью, действовал не по-старому. По обычаю, заводившемуся с распадением княжеского рода на линии и с прекращением общей очереди владения, старший князь известной линии делил управление принадлежавшею этой линии областью с ближайшими младшими родичами, которых сажал вокруг себя по младшим городам этой области. <…> Но он не хотел делиться доставшейся ему областью с ближайшими родичами и погнал из Ростовской земли своих младших братьев как соперников, у которых перехватил наследство, а вместе с ними, кстати, прогнал и своих племянников. Коренные области старших городов в Русской земле управлялись, как мы знаем, двумя аристократиями, служилой и промышленной, которые имели значение правительственных орудий или советников, сотрудников князя. Служилая аристократия состояла из княжеских дружинников, бояр, промышленная из верхнего слоя неслужилого населения старших городов, который носил название лучших, или лепших, мужей и руководил областными обществами посредством демократически составленного городского веча. Вторая аристократия, впрочем, выступает в XII в. больше оппозиционной соперницей, чем сотрудницей князя…Андрей не поладил с обоими этими руководящими классами суздальского общества. По заведенному порядку он должен был сидеть и править в старшем городе своей волости при содействии и по соглашению с его вечем. В Ростовской земле было два таких старших вечевых города, Ростов и Суздаль. Андрей не любил ни того ни другого города и стал жить в знакомом ему смолоду маленьком пригороде Владимире на Клязьме, где не были в обычае вечевые сходки…

    <…> Точно так же не любил Андрей и старшей отцовой дружины. Он даже не делил с боярами своих развлечений, не брал их с собой на охоту, велел им, по выражению летописи…особно утеху творити, где им годно, а сам ездил на охоту лишь с немногими отроками, людьми младшей дружины. Наконец, желая властвовать без раздела, Андрей погнал из Ростовской земли вслед за своими братьями и племянниками и…передних мужей отца своего, т. е. больших отцовых бояр. Так поступал Андрей, по замечанию летописца, желая быть…самовластием всей Суздальской земли. <…>

    От всей фигуры Андрея веет чем-то новым; но едва ли эта новизна была добрая. Князь Андрей был суровый и своенравный хозяин, который во всем поступал по-своему, а не по старине и обычаю. <…> Прогнав из Ростовской земли больших отцовых бояр, он окружил себя такой дворней, которая в благодарность за его барские милости отвратительно его убила и разграбила его дворец. <…>

    Современники готовы были видеть в Андрее проводника новых государственных стремлений. Но его образ действий возбуждает вопрос, руководился ли он достаточно обдуманными началами ответственного самодержавия или только инстинктами самодурства»[123].

    Собственно, последний вопрос, поставленный В. О. Ключевским, и будет волновать нас в этой лекции более всего.

    БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

    Итак, мальчик родился и воспитывался в Ростово-Суздальской земле. В 1149 г., когда Юрию удалось захватить Киев, он отдал сыну в держание киевскую княжескую резиденцию Вышгород. Через год Андрей был переведен в западнорусские земли, где держал Туров, Пинск и Пересопницу. Но уже в 1151 г., с согласия отца, вернулся в родную Суздальскую землю, где, скорее всего, имел удел возможно, Владимир-на-Клязьме.

    В 1155 г. Юрий Долгорукий вновь, теперь уже окончательно, овладел киевским престолом и еще раз попытался перевести сына на княжение в Вышгород. Однако и эта попытка закончилась неудачей. Теперь уже без отне воле, вопреки желанию отца, Андрей ночью тайно покинул Киевскую землю, чтобы навсегда обосноваться во Владимире.

    После смерти Юрия Владимировича в 1157 г., Андрей, будучи старшим в роду, стал великим князем, однако в Киев, как того требовал обычай, не поехал. В том же году, по словам летописца,

    «…сдумавши Ростовцы и Суждальцы, и Володимерцы вси, пояша Андрея, сына Дюргева стареишаго, и посадиша и на отчи столе Ростове, и Суждали, и Володимири, зане бе прилюбим всим за премногоую его добродетель, юже имяше преже к Богу и к всим сущим под ним»[124]

    На миниатюре Радзивиловской летописи в сцене избрания на княжеский престол Андрей изображен сидящим на помосте с пятью ростовцами и суздальцами все на одной ступеньке, на одном уровне. Единственное отличие князя от простых горожан княжеская шапка, в то время как у тех головы обнажены. Пока он еще первый среди почти равных ему…

    Жители Ростова, Суздаля и Владимира избрали Андрея Юрьевича своим князем, что не лишило его титула великого, но зато отделило великое княжение от Киевского княжества. Впрочем, южные русские земли мало занимали князя. Пока. Гораздо больше его волновал родной северо-восток. Через некоторое время, в 1162 г., он изгнал из Ростово-Суздальской земли трех своих братьев, двух племянников и мачеху, а также многих приближенных отца:

    «…Том же лете выгна Андрей епископа Леона из Суждаля и братью свою погна: Мстислава и Василка, и два Ростиславича, сыновца своя, мужи отца своего переднии. Сежи створи хотя самовластец быти всеи Суждальской земли. Леона же епископа взврати опять, покаявся от греха того, но в Ростове, а в Суждали не да ему сидети. И держа и 4 месяцы в епископии»[125].

    Одновременно столица княжества была перенесена им в суздальский пригород Владимир-на-Клязьме. Здесь-то и разворачивается грандиозное строительство: новая столица должна внешне соответствовать своему новому статусу так решил великий князь. В центре города возводится грандиозный Успенский собор, поражающий современников роскошью. Дорогу к нему открывают Золотые ворота. Создатель Сказания об убиении Андрея Боголюбского прямо связывает это строительство со стремлением князя уподобить свою новую столицу Киеву. Во время перенесения тела Андрея из Боголюбова во Владимир

    …поча весь народ плача молвити:…Уже ли Киеву поеха, господине, в ту церковь, теми Золотыми вороты, ихже делать послал бяше тои церкви на велицем дворе на Ярославле, а река: Хочу создати церковь таку же, ака же ворота си Золота — да будет память всему отечеству моему![126].

    С неменьшей пышностью Андрей обставляет свою загородную резиденцию укрепленный город-замок Боголюбово-на-Нерли, сопоставляемый летописцем с киевским Вышгородом:

    Создал же бяшет город камен, именем Боголюбывыи, толь далече, якоже Вышегород от Кыева, тако же и Боголюбывыи от Володимеря. Сын благоверный и христелюбивый князь Адрей от млады верьсты Христа возлюбив и Пречистыю Его Матерь, смысле бо оставив и ум, яко полату красну душу украсив всеми добрыми нравы, уподобися цесарю Соломону, яко дом Господу Богу и церковь преславну святыя Богородица Рожества посреди города камену создав Боголюбом и удиви ю паче всих церквии: подобна то Святая Святых, юже бе Соломон цесарь премудрый создал, тако и сии князь благоверный Андрей. И створи церковь сию в память собе и украси ю иконами многоцветными, златом и каменьем драгым, и жемчугом великим бесценным, и устрой различными цатами и аспидными цатами украси и всякими узорочьи, удиви ю светлостью же, не како зрети, зане вся церкви бяше золота. И украсив ю и удивив ю сосуды златыми и многоценными (повеша), тако яко и всим приходящим дивитися; и вси бо видивши ю не могут сказати язрядныя красоты ея златом и финиптом и всякою добродетелью и церковным строеньем украшена и всякыми сосудами церковнымы, и ерусалим злате с каменьи драгими многоцветными каньделы различными издну церкви от верха и до долу, и по стенам, и по столпом ковано золотом, и двери же, и околодверье церкви златом же ковано и. Бяшеть же и сене златом украшена от верха и до деисиса и всею добродетелью церковною исполнена, измечтана всею хытростью[127]

    Каменный княжеский дворец, построенный немецкими мастерами, соединялся переходом с дворцовым храмом Рождества Богородицы, точное подобие храма Покрова-на-Нерли. Пол собора был выложен толстыми плитами меди, сверкавшими, по словам летописца, подобно солнцу. На хорах пол был сложен из майоликовых плиток, в зеркальной поверхности которых играли блики солнца и свечей. Обилие фресок, драгоценной утвари и тканей в сочетании с прекрасным интерьером изумляли каждого, кто видел это. Недаром Андрей не упускал случая показать сказочный собор послам и гостям. И народная память навсегда связала имя Андрея с пригородом

    В приведенных описаниях обращает на себя внимание особый символический смысл, который придается строительству и украшению храмов летописцем. Андрей прямо отождествляется с Соломоном, церковь в Боголюбове с ветхозаветным храмом Господним в Иерусалиме, а Владимир с Киевом как Новым Иерусалимом. Видимо, так было задумано самим Андреем, и так воспринималось современниками и свидетелями строительства.

    Даже детали убранства храма носят в описании явно символический характер, работая на формирование этих образов у читателя. Как обратила внимание И. А. Стерлигова, в перечне храмовой утвари неслучайно упоминание иерусалимов (трех из известных на сей день одиннадцати иерусалимов XI–XV вв.!) специальных литургических моделей храмов, выполненных из не подверженных тлению материалов (золота, серебра, драгоценных камней и жемчуга) и предназначенных для помещения в них евхаристического хлеба:

    «…Во всех источниках иерусалимы фигурируют как особо священные, но традиционные и даже необходимые в соборных храмах предметы (несомненно, что Андрей Боголюбский, создавая утварь Успенского собора, ориентировался на киевские образцы), устройство и назначение которых не требовало разъяснений. <…> Помимо глубокого литургического смысла, драгоценные сосуды-иерусалимы имели и церковно-государственный. <…> Обряд перенесения даров, согласно византийским толкованиям литургии той эпохи, был прежде всего напоминанием о голгофской жертве, встречей Христа…которого сейчас выводят, идущего на страсти, и одновременно триумфальным входом…царя и победителя смерти в Иерусалим. <…> Сосуд для евхаристического хлеба в виде храма Гроба Господня и одновременно новозаветного Иерусалима как нельзя лучше соответствовал многообразной символике перенесения и поставления даров. <…> Создание драгоценной храмовой утвари наравне с возведением самих храмов становится государственным делом, идеологической программой. <…> Процесс возведения храма являлся для человека той эпохи устроением не только здания, но и честных сосудов, крестов, богослужебных книг и икон. <…>…Устроение в русской митрополии сначала в киевской, а затем и в новгородской и полоцкой Софиях, а позднее в Успенских соборах Владимира и Москвы драгоценных иерусалимов было, несомненно, актом не только духовной преемственности, но и политической жизни, стремлением подчеркнуть значение каждой новой церковной общины. <…> Итак…иерусалимы церковные были знаками преемственности соборной церкви княжества от Матери церквей и одновременно ее государственной самостоятельности.

    Создание московских иерусалимов связано и с превращением Москвы в духовный и политический центр Руси, и с новым этапом в развитии православия в целом. <…>…Создание богослужебного Иерусалима, несомненно, первоначально входило в замысел нового [московского] Успенского собора, так как, по словам летописца, князь и митрополит…въсхотеша бо въздвигнути храм велик зело в меру храма Пресвятыя Богородица иже во Владимири, еяже съезда великий князь Андрей Боголюбский Юрьевич внук Манамашь. <…> Устроение драгоценных иерусалимов всегда было прерогативой светских, а не церковных иерархов. В контексте средневековой культуры эта акция расценивалась как ритуальное воспроизведение действий Константина Великого создателя храма Гроба Господня и выражала попечение христолюбивого государя о церкви…»[128].

    Таким образом, строительная деятельность Андрея Боголюбского и ее описание должны были придать новой столице, судя по всему, вполне определенный статус: она должна была стать преемницей Киева в деле спасения Русьской (православной) земли, т. е. Новым Иерусалимом.

    Андрей Юрьевич, по всей видимости, хорошо осознавал великую политическую силу церкви и пытался использовать ее в борьбе за укрепление своей власти. Покидая в 1155 г. Вышгород, он увез с собой драгоценную киевскую реликвию икону Богородицы, которая, по преданию, была создана самим евангелистом Лукой. Впоследствии она стала одной из самых популярных русских святынь. Владимирская (так ее теперь называют) икона Богоматери на протяжении девяти веков почитается как преимущественно военная икона, благословлявшая победы русского оружия.

    Идея богоизбранности Владимиро-Суздальского княжества подкреплялась литературно-идеологической деятельностью Андрея Юрьевича. Именно он был инициатором установления на Руси новых государственных праздников Спаса (1 августа) и Покрова (1 октября). По распоряжению и при самом деятельном участии князя в 1164–1165 гг. во Владимирской земле создается целый цикл программных литературных произведений: «Слово Андрея Боголюбского о празднике 1 августа», «Сказание о победе над волжскими болгарами 1164 г. и праздновании 1 августа», а также «Житие Леонтия Ростовского», оказавших в свою очередь влияние на! Сказание о чудесах Владимирской иконы Богоматери» и «Слово на Покров».

    Решив политические проблемы в Ростово-Суздальской земле, Андрей Боголюбский обращает свои взоры на юг и на север. В 1169 1170 гг. ему удается временно подчинить своей власти Киев и Новгород. В древней столице Руси он сажает своего младшего брата Глеба, а в Новгород отправляет подручного князя Рюрика Ростиславича. После смерти Глеба Юрьевича Андрей назначает на киевский престол своего племянника, смоленского князя Романа Ростиславича, а его младших братьев, Давида и Романа, сажает в Вышгород и Белгород.

    Однако братья Ростиславичи вскоре перестали подчиняться своему властолюбивому дядюшке, обиженные тем, что он обращается с ними, как с подручниками.

    «…Мя тя до сих мест аки отца имели по любви. Аже еси с сякыми речами прислале, не аки к князю к подручнику и просту человеку, а что умыслил еси, а тое деи»

    заявили они великому князю[129].

    И тогда Андрей Юрьевич организует в 1173 г. грандиозный поход на Киев. Войско его состояло из ростовцев, суздальцев, владимирцев, переяславцев, белозерцев, муромцев, новгородцев и рязанцев. По приказу князя к нему присоединились дружины полоцкого, туровского, пинского, городеньского, черниговского, новгород-северского, путивльского, курского, переяславль-русско-го, торческого и смоленского князей. Тем не менее колоссальное войско под стенами Киева потерпело поражение и вынуждено было с позором уйти:

    «…И тако возвратишася вся сила Андрея, князя Суждальского, совокупил бо бяшет все земле, и множеству вои не бяше числа. Пришли бо бяху высокомысляще, а смирении отыдоша в дома своя»[130].

    На киевский престол (не без помощи Ростиславичей, естественно) сел впоследствии враг Андрея Боголюбского Ярослав Изяс-лавич Луцкий.

    Неизвестно, какой оборот приняли бы события в дальнейшем, но мученическая смерть подвела итог жизни Андрея Боголюбского. На миниатюрах, иллюстрирующих текст Радзивиловской летописи (они считаются копиями оригиналов XII в.), в сценах гибели Андрей изображен с нимбом над головой. Такой чести удостаивались, да и то не всегда, только канонизированные русские святые князья Владимир, Борис и Глеб. Однако официально к лику святых Андрей был причислен только в начале XVIII в. Останки его хранились в Успенском Владимирском соборе, а после революции переданы во Владимирский краеведческий музей. Здесь-то в 30-е гг. нашего века и обнаружил их Н. Н. Воронин и переслал в Ленинград.

    УБИЙСТВО

    Можно ли сегодня, спустя восемь столетий, узнать, как разворачивались события в трагическую ночь с 29 на 30 июня 1174 г. в северном крыле боголюбовского дворца? Видимо, да.

    В Ипатьевской и Лаврентьевской летописях сохранилась так называемая Повесть об убиении Андрея Боголюбского развернутый рассказ о последних часах жизни князя. Повесть эта была написана, что называется, по горячим следам. Автор ее, скорее всего, глава капитула Успенского Владимирского собора Микула (хотя называют и других возможных авторов упоминаемого в Повести некоего Кузьму Киянина и игумена Феодула), несомненно, современник этого события:

    Се же бысть вь пятницю наобеднии светъ лукавыи пагубо оубиистьвеныи. И бе оу него Якимъ слуга вьзлюблены имъ, и слыша от некого аже брата его князь велелъ казнить. И оустремися дьяволимь наоучениемь, и тече вопия кь братьи своеи кь злымъ светникамъ якоже Июдакъ Жидомъ тъсняся оугодити отцю своему сотоне и почаша молвити: Днесь того казнилъ а насъ завутра а промыслимы о князе семь. И свещаша оубииство на ночь якоже Июда на Господа.

    И пришедъши нощи они же оустремивьшеся поимавъше оружья поидоша на нь яко зверье сверьпии и идущимъ имъ к ложници его и прия е страхъ и трепетъ[131]. И бежаша сь сении шедше в медушю и пиша вино сотона же веселяшеть е в медуши и служа имъ невидимо поспевая и крепя е яко же ся ему обещали бяхуть и тако оупившеся виномъ поидоша на сени началникъ же оубиицамъ бысть Петръ Кучьковъ зять Анбалъ, Ясинъ ключникъ, Якимъ Кучьковичь, а всихъ неверныхъ оубииць 20 числомъ иже ся бяху сняли на оканьныи светъ томь дни оу Петра оу Кучкова зятя постигъши бо ночи суботнии на память святую апостолу Петра и Павла.

    Вземьше оружье яко зверье дивии[132] пришедшимъ имъ к ложници идеже блаженыи князь Андреи лежить. и рече одинъ. стоя оу дверии: Господине, госопдине. И князь рече: Кто еть? И онъ же рече: Прокопья. И рече князь: О паробьче не Проконья! Они же прискочивше кь дверемь. слышавше слово княже и почаша бити вь двери и силою выломиша двери . блаженыи же вьскочи хоте взяти мечь. И не бе ту меча бе бо томъ д҃и вынялы Амбалъ ключникъ его то бо мечь бяшеть святого Бориса. И вьскочиша два оканьная и ястася с нимь и князь поверже одиного подъ ся и мневше князѧ повержена и оуязвиша и свои другъ. и по семь познавша князя и боряху с нимь велми бяшеть бо силенъ. И секоша и мечи и саблями и копииныя язвы даша ему <…> Cе же нечестивии мевьша его оубьена до конца и вьземьше друга своего и несоша вонъ трепещющи отидоша онъ же в оторопе выскочивъ по нихъ и начатъ ригати и глаголати и вь болезни сердца иде подъ сени. Они же слышавше глас возворотишася опять на нь. И стоящимъ имъ. и рече одинъ стоя: Видихъ яко князя идуща сь сении доловъ. И рекоша: Глядаите его! И текоша позоровати его оже нетуть идеже его отошли оубивше и рекоша тоть: Есме погибохомъ! Вборзе ищете его! и тако вьжегъше свещи налезоша и по крови.

    Князь же оузревъ я идуща к собе и вьздевъ руце на небо помолися…<…> И то ему глаголавшю и моливьшюся о гресех своихъ к Богу и седящю ему за столпомъ вьсходнымь и на долзе ищющимъ его и оузреша и седяща яко агня непорочно. И ту оканьни прискочиша и Петръ же оття ему руку десную. Князь же вьзревъ на небо и рече: Господи, и в руце твои предаю тобе духъ мои — и тако оуспе. Оубьенъ же бысть в суботу на нощь[133].

    Детали этого рассказа могут быть проверены. За единственным исключением, к которому мы еще вернемся, они не противоречат наблюдениям и выводам Д. Г. Рохлина и В. С. Майковой-Строгановой. Дополнение летописного повествования сухими протокольными записями исследователей скелета Андрея Юрьевича позволяет эпизод за эпизодом восстановить преступление.

    Итак, 29 июня, видимо еще до того, как князь отправился спать, его слуга, ключник Анбал, потихоньку вынес из спальни хозяина его меч. Меч этот, по преданию, принадлежал еще ростовскому князю Борису Владимировичу, убитому во время борьбы за киевский престол после смерти Владимира I Святославича в 1015 г. Реликвия хранилась в семействе Мономаховичей и передавалась от одного ростовского князя другому, символизируя власть.

    Ночью убийцы перебили дворцовую стражу, но в княжескую опочивальню пойти сразу не решились, а отправились в винный погреб, где и напились для храбрости. Затем двое из них поднялись наверх и постучали в запертую дверь спальни. Проснувшийся князь спросил, кто его тревожит в неурочный час. Один из убийц назвался княжеским любимцем Прокопием. Голос своего князь, однако, хорошо знал и, заподозрив неладное, бросился искать меч. Его, как мы уже знаем, на месте не оказалось. В это время убийцы выломали дверь и ворвались в княжеские покои.

    В завязавшейся борьбе Андрею, который, несмотря на свой почтенный возраст, обладал недюжинной силой, удалось повалить одного из нападавших на пол. Потасовка происходила в темноте, и князь, конечно, лучше убийц ориентировался в собственных покоях, к тому же нападавшие были пьяны. В это время в спальню вбежали остальные, вооруженные мечами, саблями и копьями. Андрей получил несколько ударов. Один из них нанес стоявший лицом к князю. Это был сравнительно легкий удар, рубящим оружием спереди и чуть сбоку задевший левую ключицу. Следующие удары оказались значительно тяжелее. Среди нападавших был, очевидно, опытный боец. Он-то и нанес сзади страшный удар мечом. Профессионал-рубака (как определили его эксперты-криминалисты) одним махом отсек Андрею левое плечо, срезав часть лопатки и плечевой кости. Удар вызвал сильнейшее кровотечение. Скорее всего, князь потерял сознание и упал.

    В неразберихе, вызванной темнотой, многочисленностью нападавших и винными парами, убийцы приняли товарища, сбитого с ног князем, за свою жертву и набросились на него. Через некоторое время, убедившись, что тот мертв, они покинули комнату, унося труп с собой. Спустившись во двор, они поняли, что ошиблись. В этот момент послышался голос князя, звавшего на помощь. Срочно вернулись назад. Однако, к их удивлению, в покоях никого не было. При зыбком свете свечей убийцы разглядели кровавый след, тянувшийся за порог спальни. Видимо, очнувшийся князь, превозмогая боль и слабость, смог выползти из нее и, спустившись по лестнице, заполз под сени, пытаясь укрыться от преследователей. Однако стоны, которые несчастный не мог сдержать, выдали его. Наступила развязка.

    На лежавшего ничком князя обрушился град ударов. Первый из них, который удалось зафиксировать медикам, был нанесен мечом по затылку. Еще один был направлен в лицо, скорее всего, он и стал непосредственной причиной смерти: копье пронзило лобную кость над правым глазом. Князь завалился на правый бок. Его продолжали рубить мечами, колоть копьями, не замечая, что он уже не дышит…

    Напомню, однако, что данная реконструкция события основывается на буквальном понимании текста Повести. А тот, как мы помним, далеко не всегда является (точнее, практически никогда не является) протокольно точной фиксацией происходящего. Поэтому обратимся к некоторым деталям Повести, которые, видимо, не столько описывают, сколько характеризуют происходящее.

    ПРЕСТУПНИКИ

    Прежде всего попытаемся уяснить: кто же они, убийцы Андрея?

    В тексте упоминаются: Петр, Кучков зять; Анбал, ясин ключник; Яким Кучкович (или Кучковичи). В Радзивиловской летописи в числе заговорщиков упоминается также некий Ефрем Моизич. Всего же, как утверждает автор Повести, всихъ неверныхъ оубииць было 20 человек.

    Особого внимания заслуживает возможное участие в убийстве или в его подготовке жены Андрея Боголюбского. В частности, об этом говорится в поздней легенде, отразившейся в тексте Хронографа XVII в. Там же называется имя коварной женщины — Улита и ее отчество Кучковна! Она оказывается сестрой Петра и Акима детей первого владельца Москвы, боярина Стефана Ивановича Кучки, убитого якобы Юрием Долгоруким:

    В лето 6666[1158] великому князю Юрью Владимировичю грядущу из Киева во Владимир град к сыну своему Андрею Юрьевичю и прииде на место, идеже ныне царьствующий град Москва, оба пола москвы-реки села красныя, сими же села владающу тогда болярину некоему богату сущу, именем Кучку Стефану Иванову. Той же кучка возгорьдевся зело и не почте великого князя подобающею честию, яко же довлеет великим князем, но и поносив ему к тому ж. Князь великий Юрьи Владимирович, не стерпя хулы его той, повелевает того боярина ухватити и смерти предати. И сему тако бывшу, сыны же его, видев млады суще и лепы зело, именем Петр и Аким, и дщерь едину таковуж благообразну и лепу сущу, именем Улиту, отосла во Владимир, к сыну своему ко князю Андрею Юрьевичу. <…> И потом князь великий отходит во Владимир к сыну своему, ко князю Андрею Боголюбскому и сочетовает его браку со дщерью Кучковою, с нею же князь Андрей и сыны приживе, но млады отъидоша к Богу. <…> Сей убо благоверный великий князь Андрей все упование свое возложа на Господа Бога и на Пречистую Его Матерь, ни о чесом земном печашася, но токмо достизаше и яко орел ношашеся перием высокопарным и лехце возношашеся к добродетелем и во устех его глагол медоточный, и долу легание на жестокой посланей постеле и плотского смешения с женой до конца ошаяся, ниже во снех ему соблазны женская мечтахуся, паче же рещи, яко звездам уподобляшеся, всяким сладкодушевным, церкви созидаша и нищих удовляя, удаляясь убо удалися от нея и отбежа бегая и особяшеся назде бысть птица, и нощный вран на нырищи, но сия вся неугодная бысть жене его, требоваше бо пригорковения и плотского смешения. И присно преж помяным щурьям его Кучковичем возрастшим и живущим у великого князя Андеря Юрьевича в великой чести. С ними убо жена его совешащеся зломыслием на господина своего великого князя Андрея Юрьевича. И по некоем времени отай приведе их к ложу мужа своего и предаде в руце врагом супружника своего яко Далида Самшона и яко убивственная Тиндарида сожителя своего храброго Ироя или кая зловредная мечка сице содея? Вскочиша убо убийцы онии окоянии Кучковичи с оружием к нему, яко злейши пси, и обретают великого князя на худе лежаща долу легании. В лето 6683 [1175] июня в 29 день убивают его немилостивно[134].

    Но это лишь предание.

    Другое сказание о Кучковичах также связывает княгиню, но теперь уже Улиту Юрьевну, с красавцами сыновьями Кучки (кстати, только из этих преданий мы узнаем о первом владельце Москвы). Вступив в любовную связь с княгиней, Кучковичи убивают ее супруга. Причем сама княгиня принимает в преступлении самое деятельное участие. Правда, в данном предании князем оказывается вовсе не Андрей, а прямой потомок его брата Всеволода, князь Даниил Александрович Московский:

    Были… по Москве реке селы красныя, хорошие болярина Кучка Стефана Ивановича. И были у Кучки болярина два сына красны зело, не бысть таких красных юношей во всей Российской земли. И сведа про них княз Данил Суздальский и проси у Кучки болярина князь Данил сынов его к себе во двор с великим прением. И глагола ему:… Аще не отдашь мне сынов своих во двор мой, и аз на тя прииду с воинством и тебя велю мечу предати, а села твои красныя огню предам. И болярин Кучка Стефан Иванович, убояся страха князя Данила Александровича и отдаде сынов своих князю Даниилу Суздальскому. И те два брата князю Даниилу полюбилися, и нача их князь Даниил любить и жаловат, единого пожаловал в стольники себе, а другого пожаловал в чашники. Те же два брата полюбилися князя Даниила жене его княгине Улите Юрьевне, и уязви ю враг на тех юнош блудною страстию, возлюби бо красоту лица их, и диаволим разжением смесися с ними любезно. И умыслиша они с княгинию, како бы им предати князя Даниила смерти. И начаша звать князя Даниила в поле, еже обычай бывает ездити утешения ради, смотреть зверска лова зайцев. И бывше ему на поле и егда въехавшу в дебрии, и нача они, Кучковичи, предавать его злой смерти. И князь Даниил ускочив от них на коне своем в чашщу лесу, часты бо леса. И бежа от них подле Оки реки, оставя коня своего. Они же злии убийцы, акт волци люты напрасно хотя восхитити его. И сами быша ужаснии, много же искавшие его и не обретоша, но токмо нашедши коня его. <…>

    Князь же Даниил… не имея где прикрытися, но прилучаю найде в той дебрии струбец мал стоит, под ним же преже погребен бысть ту некоторый мертвы человек. Князь же влезе в струбец тот, закрывся в нем, забыв страх от мертваго. И почи ту нощь темную осенюю до утрия.

    Сынове же болярина Кучки Стефана выша в сетовании и великой печали, что упустиша князя Даниила жива от рук своих ранена. <…> И злая княгиня Улита, наполни ю диавол в сердце злые мысли на мужа своего князя Даниила Александровича, аки лютую змию ядовитую, распали ю сотона на возжделение блудныя тоя похоти, возлюбив бо окаянныя малодобрых наложников Кучковых детей и любовников своих, и поведа им все тайны мужа своего по ряду глаголя:…Есть де у мужа моего пес выжлец [гончий кобель]… И на утрия та окаянная княгиня Улита того тай дав тем своим любовником и твердо им приказывает: Где вы его с сим псом ни обрящете, и там его скоро смерти и предайте без милости. Они же злии убийци злаго ума тоя злоядницы княгини Улиты наполнившеся, взявше вскоре того пса и приехавше на место где князя Даниила ранили, и от того места наперед себя пустиша того пса. Скоро и набежал он струп, где ухоронился князь Даниил, увидел князя Даниила и нача опашию своею махати, радуяся ему. Те же исками его убийцы… скоро скочивше, скрывают покров струпца того и обретоша тут князя Даниила Александровича, и скоро князю смерть дают лютую, мечи и копии прободаша ребра ему и секоша главу ему и паки в том же струбце покрыша тело его. <…> Кучковыи же дети, приехавши во град Суздаль привезоша ризу кровавую великого князя Даниила Александровича и отдаше ю княгине Улите, жене его, князя Даниила, и живяху с нею те убойцы в том же беззаконии любодейном попрежнему[135].

    Довольно точную характеристику этой повести дал Н. С. Борисов:

    «…Биография первого московского князя послужила канвой для романтических легенд о коварстве и любви. Живая народная фантазия свободно ткала здесь свой причудливый узор шелковой нитью вымысла. В…Сказании об убиении Даниила Суздальского и о начале Москвы, возникшем в XVII столетии, благоразумный отец Ивана Калиты предстает в ореоле шекспировских страстей. Неверная жена Даниила княгиня Улита, сговорившись со своими любовниками, сыновьями московского боярина Степана Кучки, готовит убийство мужа. Чудом вырвавшись из рук убийц, Даниил скрывается в лесной хижине, поставленной над чьей-то безымянной могилой. Здесь он проводит ночь, а наутро убийцы по совету Улиты пускают по следу любимого княжеского пса. Поспешив вслед за собакой, они находят Даниила…и скоро князю смерть дают лютую.

    Но зло никогда не остается безнаказанным. Брат князя Даниила великий князь Владимирский Андрей идет войной на убийц, побеждает их и подвергает мучительной казни. После этого он берет к себе во дворец на воспитание малолетнего сына Даниила, княжича Ивана. Андрей любит Москву за ее живописность и подолгу живет здесь. Ради этого он даже снимает с себя великокняжескую корону и передает ее сыну Георгию.

    Некоторые подлинные факты (убийство великого князя Владимирского Андрея Боголюбского в 1174 г. его придворными, воспитание первого московского князя Даниила в доме великого князя Владимирского Ярослава Ярославича и др.) в…Повести смешаны и перетасованы самым невероятным образом. Однако в этой наивной игре воображения угадывается одна настойчивая и нешуточная мысль: у истоков Москвы измена, кровь, борьба между добром и злом. Таков был взгляд людей, живших в XVII в. и знавших трехвековой исторический путь…третьего Рима»[136].

    Вернемся, однако, к нашему персонажу.

    Интересно, что какая-то женщина изображена в сцене убийства Андрея Боголюбского и на миниатюре Радзивиловской летописи. Все это дает исследователям основания подозревать участие жены Андрея в злодейском его убийстве. Хотя трудно сказать, о которой из жен идет речь о первой, Кучковне, либо о второй, приведенной князем из похода в камскую Болгарию.

    Итак, круг злоумышленников в основном определился. Ядро заговора составили родичи полулегендарного владельца Москвы Стефана Ивановича Кучки: его сыновья, а также зять и, возможно, дочь. Причем, устанавливая родственные связи, лучше ориентироваться на летописную Повесть: она источник гораздо более надежный, нежели поздние предания. Кроме того, в подготовке убийства и в самом преступлении принимали участие слуги Андрея, его милостьники. Среди них выделяется алан (ясин) Анбал, управляющий княжеского дворца, которому Андрей надо всеми волю дал.

    Вероятно, заговор против князя созрел не в одночасье. Когда накануне убийства прибежал перепуганный Яким и стал кричать, что всех их вот-вот могут казнить, ни у кого из злоумышленников, судя по тексту Повести, не было ни малейшего сомнения, что такое развитие событий вполне возможно. Основанием для воплей Якима послужил слух, что Андрей приказал казнить Якимова брата. Видимо, Яким, которого называют любимым слугой князя, посчитал это знаком того, что заговор раскрыт. Судьба Андрея Боголюбского была решена: он должен был умереть этой же ночью…

    Но что заставило злодеев решиться на такой шаг? В источниках нет прямого ответа (если, конечно, исключить сугубо интимные мотивы Улиты, о которых речь идет в поздних легендах). Тем не менее можно попытаться реконструировать эти причины.

    Прежде всего напрашивается самая банальная версия грабеж. По свидетельству Повести, еще тело князя не успело остыть, как оканьные бросились в княжеские палаты, собрали золото, драгоценные камни, жемчуг и всякое узорочье, тут же, до света, погрузили награбленное на лучших коней Андрея и отправили по своим домам.

    Однако предположение, что именно драгоценности стали причиной гибели князя, опровергается любопытным диалогом между убийцами и жителями Владимира:

    Сами [убийцы], воземьше на ся оружье княже милостьное, почаша совокупити дружину к собе, ркуче: Ци жда на нас приедуть дружина Володимиря? — и скупиша полк и послашак Володимерю:…Ти что помышляете на нас? А хочем ся с вами кончати [договориться], не нас бо одних дума, но и о вас суть же в том же думе! И рекоша Володимерци:…Да кто с вами в думе, то буде вам, а нам не надобе, — и разиидошася, и вьлегоша грабить, страшно зрети[137].

    Оказывается, заговорщики полагали, что, убивая князя, они выполняют общественно полезное дело. Владимирцы заверили их, что это вовсе не так, и… бросились грабить дома княжеских людей посадников и управителей, перебив их самих и их слуг. Начались массовые грабежи и в Боголюбове. На помощь горожанам подоспели грабители из окрестных деревень. Так что к банальной уголовщине дело не сведешь. Грабежи действительно были, но лишь как приложение к убийству князя, а не как основная цель.

    Другое объяснение может крыться в личной неприязни к князю. Это тем более вероятно, что внешний облик Андрея Боголюбского (всегда надменно поднятая голова, презрительно оттопыренная губа) в сочетании со вспыльчивостью и грубостью, мягко говоря не вызывали у окружающих симпатии. И все же вряд ли Андрей Боголюбский был таким чудовищем, что мог породить желание избавиться от него у такого числа людей. Возможно, личная антипатия и сыграла свою роль, но быть причиной убийства она, конечно, не могла.

    Быть может, убийцами руководило чувство мести? Если опираться на весьма зыбкие основания легенд, действия клана Куч-ковичей можно было бы объяснить стремлением отомстить сыну убийцы своего отца. Хотя почему мстить надо было сыну обидчика своего отца, да еще через столько лет? Это тем более странно, что к семейству Кучковичей Андрей относился, вроде бы, вполне доброжелательно. Кажется, никто из отпрысков Стефана Ивановича не мог пожаловаться на притеснения со стороны князя. Да и казнь Якимова брата следствие, а не причина заговора.

    Чувством мести могла руководствоваться и любая из жен князя Андрея. Первая могла мстить за отца или брата, другая за своих сородичей, пострадавших, надо думать, во время похода Андрея на Болгарию. Но это лишь ни на чем, кроме здравого смысла, не основанная догадка…

    А как быть со слугами, обласканными князем (милостьники!) и обогатившимися за годы службы у него? Киевлянин Кузмище, разыскавший утром 30 июня раздетый труп Андрея Юрьевича, который убийцы бросили в огороде, упрекает Анбала:

    …Амбале, вороже! Сверзи коверт ли, что ли, что постьлати или чим прикрыти господина нашего. И рече Амбал:…Иди прочь! Мы хочем выверече псом. И рече Кузмище:…О еретиче! уже псом выверече! Помнишь ли, жидовине, в которых портех пришел бяшеть? Ты ныне в оксамите стоиши, а князь наг лежит! Но молю ти ся: сверзи ми что любо! — и сверже ковер и корзно. И обертев и, и несе, и в церковь[138].

    Да, местью, кажется, тоже всего не объяснишь.

    Еще один вариант объяснения происшедшего, получивший широкое распространение в специальной литературе, заключается в том, что князь вступил в конфликт со своими боярами и поплатился за это:

    «…Новый князь сразу решительно поставил себя не рядом с боярством, а над ним. <…> Первым актом князя было изгнание младших братьев (они со временем могли превратиться в его соперников) и старой дружины отца, которая всегда в таких положениях вмешивалась в управление. <…> С этого времени Андрею приходилось остерегаться бояр; по некоторым сведениям, он даже запретил боярам принимать участие в княжеских охотах ведь мы знаем случаи, когда князья не возвращались с охоты… <…> По всей вероятности, конфликты с боярством вызывались и внутренней политикой Андрея Боголюбского, пытавшегося прибрать боярство к рукам. <…> Все эти события свидетельствовали о крайней напряженности взаимоотношений между…самовластцем-князем и боярством… <…> 1174 год, год безуспешного и бесславного похода на Киевщину, ускорил трагическую развязку. Группа бояр, руководимых Кучковичами, составила в 1174 г. (по другим летописям, в 1175 г.) заговор против Андрея. <…> Неудивительно, что это княжение завершилось вооруженным выступлением боярской верхушки и независевшим от него проявлением народного гнева в отношении представителей княжеской администрации»[139].

    В таком объяснении, однако, смущает немаловажная деталь: мы помним, что в начале своего самостоятельного княжения Андрей изгнал старшую отцовскую дружину, т. е. тех самых бояр, с которыми, по мнению Б. А. Рыбакова, и происходит конфликт, трагически завершившийся для князя. Убийцы Андрея Боголюбского вовсе не бояре, а его милостьники представители служебной организации, дворня, дворяне… Даже если назвать их боярами, это вовсе не бояре Киевской Руси, среди которых князь первый среди равных. Новые бояре суть княжеские холопы. Так что, при всей соблазнительности такой трактовки событий 1174 г., от нее придется отказаться либо существенно уточнить диспозицию…

    Тогда, быть может, каждый из убийц руководствовался своим мотивом? Один жадностью, другой личной обидой, третий местью… Скорее всего, так и было. Но что их объединяло? Этот вопрос самый интересный, но и самый трудный. И все-таки попытаемся ответить на него.

    РАССКАЗ ОБ ОТРУБЛЕННОЙ РУКЕ

    Ключ к разгадке преступления часто кроется в малозаметной, на первый взгляд, детали. Об этом знает любой поклонник детективного жанра. Есть, как нам представляется, такая деталь и в нашей истории.

    Напомню, что результаты экспертизы все-таки не полностью совпали с деталями летописного повествования. Самым серьезным и пока необъяснимым отличием было то, что в Повести об убиении Андрея Боголюбского в самом финале трагедии главарь убийц, Петр, отсекает десную (правую) руку князя, после чего тот умирает. Однако при изучении останков Андрея Боголюбского медики отметили, что

    «…на правой конечности не было обнаружено ранений, тогда как левая верхняя конечность была рассечена во многих местах и в области плечевого сустава, и в среднем отделе плечевой кости, и в среднем и в нижнем отделах предплечья, и в области пястных костей»[140].

    Другими словами, все удары саблями и мечами пришлись именно на левую руку. Правая же не пострадала. Эксперты предположили, что рассказ об отсечении у князя правой, а не левой руки плод ошибки летописца, либо художественный прием, чтобы сгустить краски и усилить эффект (хотя мне неясно, почему отсечение правой руки более эффектно, чем левой).

    Сами ранения левой руки объяснялись тем, что удары наносились, когда беспомощный князь завалился на правый бок и уже не мог подняться с пола. Иное, хотя и не менее удовлетворительное, на наш взгляд, объяснение предложил этому факту историк М. Г. Рабинович. Он предположил, что

    «…искушенный в боях князь, не найдя на привычном месте ни меча, ни щита, бросился навстречу нападавшим, обмотав левую руку плащом или еще чем-нибудь, чтобы иметь возможность хоть как-то отражать удары»[141].

    Как бы то ни было, убийцы отрубили Андрею именно левую руку. И это хорошо знали современники. На уже упоминавшейся миниатюре Радзивиловской летописи, иллюстрирующей рассказ о финале трагедии, женщина, стоящая подле поверженного князя, держит его отрубленную руку именно левую, а не правую. Почему же в «Повести об убиении Андрея Боголюбского» автор пишет о десной руке? Быть может, именно в этой ошибке и кроется ключ к разгадке?

    Как известно, для средневекового человека, хотя бы мало-мальски образованного, окружающий мир представлялся насыщенным символами, раскрывающими сущность явлений. Фундаментом подобных построений и толкований для авгора-христианина было прежде всего Священное Писание. В Евангелии от Матфея сказано:

    И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну[142].

    Каким же образом правая рука могла соблазнять Андрея? Мотив отрубленной правой руки присутствует еще в одном эпизоде, связанном с Андреем Боголюбским:

    Том же лете [6680/1172]чюдо сътвори Бог и святая Богородица новое Володимири городе. Изъгна Бог и святая Богродица Володимирьская злаго и пронырьлнваго и гордаго лестьца лживаго владыкуку Федорьца нз Володимиря от святой Богородицы церкви Златоверхои и от тои вся земля Ростовьская не въсхоте благословения оудалися от него. И тако и сын нечьтивыи не въсхоте послушати христолюбиваго князя Андрея, велящю ему ити ставиться къ митрополиту Киеву не въсхоте. Паче же Богу не хотящю его и святой Богородицы извьрже его изъ земли Ростовьское. Бог бо егда хочеть показнити человека отиметь оу него оумъ. Тако же и надъ симъ сътвори Бог оття оу него оумъ. Князю же от немъ добро мыслящю. И добра хотя ему. Сь же не токмо не въсхоте поставления от митрополита, но и церкви вси Володимири затвори. И ключе церковные взя. И не бы звонения ни пения, но всему граду. И въ зборнеи церкви в неиже чюдотвореная Матерь Божия. пна вся святыя ея, к неиже вси крестьяне страхомъ пририщють оутеху и заступницу имуще, тя ицеления от нея приемлюще душемъ и теломъ своимъ, и ту церковь дьрьзну затворити. И тако Бога разъгневи и святую Богородицу. Томъ бо дни изъгнанъ быть месяца мая въ 8 день на память святого Ивана Богословьца. Много пострадаша человеци от него въ держание его. И селъ изнебыша оружья и конь друзии же роботы добыша заточенья же и грабления не токмо простьцемъ но и мнихомъ игуменомъ и ереемъ. Безмилостив сын мучитель другымъ человеком головы порезывая и бороды, а другымъ очи выжигаше и языкы вырезывая, другыя же распиная по стене и муча немилостивне хотя въсхытити отвсих имение. Имения бо не бе сыть яко адъ. Посла же его Андреи к митрополиту Киеву. Митрополитъ же Костянтинъ обини его всими винами. И повеле его вести в Песии островъ. И тамо его осекоша, и языка оурезаша яко злодею еретику, и руку правую отсекоша, и очи ему выняша, зане хулу измолви на святую Богородицу. И потребятся грешници от земля яко не быти им. И сбысться слово еоуангельское на немъ глаголющее: Еюже мерою мерите възмерится вамъ. Имже судомъ судите судится вамъ. Суд бо безъ милости не створшему милости. Другое же слово молвить: Аще кто незаконно мученъ будет не венцается. Грешныи бо и зде по греху мучится, а на суде въ муку осудится. Тако же и сии бес покоя пребысть и до последняго издыхания, оуподобився злымъ еретиком, не кающимся погубит душю свою и с теломъ. И погибе память его с шюмом. Такоже чтут беси чтущая их. Якоже и сего доведоша беси възнесъше мысль его до облакъ оустроиша в нем вторага Сотонаила, и сведоша и въ адъ. Обрати бо ся болезнь на главу его и на верхъ его неправда сниидет. Ровъ издры ископа ему и впадеся в ню. То бо зле испроверже животъ свои а хрестьяне избавлени Богом и святою Богородицей радующеся, глаголаху и веселящеся. Благословен еси Христе Боже, яко тобою проидохомъ сквозе огнь и воду и придохомъ во оутеху благу изволениемь благим спасающа насъ. Ты бо страшенъ кто противиться тобе противу. (Мышца) величью мышца твоя кто равниться? Ты всемощенъ еси оубожа и богатя. оумршвляя и оживяя, творяи вся премудрено, творя от нощи деньь а от зимы весну, а от буря тишину, а от суша тучю. И воздвизая кроткая на высоту и смиряе грешникы до земля. Видя бо виде озлобление людии своихъ сихъ кроткых Ростовскыя земля от звероядиваго Федорьца погибаюши, от него посетивъ. Спасе люди своя рукою крепкою мышцею высокою рукою благочествою, царскою правдиваго благовернаго князя Андреа. Се же писахомь да не наскакають неции на святительскыи санъ но его же позоветь Бог. Всякъ бо даръ свыше исходить и от тебе отца светомъ. Его же благословять человеци на земли будеть благословленъ а его же прокленуть человеци и будеть проклятъ. Тако и сесь Федорець: не вьсхоте благословения и оудалися от него. Злыи бо зле побибнеть[143].

    Столь пространная цитата потребовалась для того, чтобы показать отношение летописца к Федорцу. Дело в том, что едва ли не все претензии к епископу могут (и, видимо, должны) быть адресованы Андрею. Федорец его ставленник. Именно его князь желал видеть во главе новой Владимирской митрополии, которую он задумал учредить, отделившись от митрополии Киевской и всея Руси. Как пишет митрополит Макарий,

    «…великий князь владимирский Андрей Боголюбский… желая сделать свой любимый город Владимир на Клязьме первопрестольным городом земли Русской и возвысить его над всеми другими городами, расширив и украсив его разными зданиями, в особенности церквами и монастырями, князь Андрей хотел возвысить его и в церковном отношении, возвесть на степень митрополии. С этою целию по совету с боярами своими он отправил (ок. 1162 г.) посла Якова Станиславича к Константинопольскому патриарху Луке Хрисовергу, прося его отделить Владимир от Ростовской епархии, учредить в нем кафедру особой митрополии и поставить митрополитом какого-то Феодора, находившегося во Владимире. Вместе с тем писал о епископе своем Ростовском Несторе, которого он изгнал из епархии за разные вины и который удалился к патриарху искать суда и оправдания. Патриарх велел прочитать оба послания Боголюбского на Соборе, на котором между прочими присутствовали епископ Ростовский Нестор и посол Киевского митрополита Феодора. После соборных совещаний патриарх написал ответное послание к нашему князю… <…> Патриарх просил князя снова принять Нестора на епархию Ростовскую, а оклеветавшего его Феодора, льстивого и пронырливого, удалить от себя и отослать к его епархиальному епископу… Таким образом, попытка Боголюбского, первая в своем роде, разделить Русскую Церковь на две независимые митрополии не удалась, к крайнему прискорбию князя и особенно любимца его Феодора, домогавшегося митрополитского сана.

    Но эта неудача не осталась без горестных последствий. Через несколько лет (1168) был большой Собор в Киеве… На этот Собор от князя Андрея Боголюбского прислан был не кто другой, как тот же Феодор, или Феодорец, уже игумен суздальский. Чрез него Боголюбский писал к князю киевскому Мстиславу, чтобы митрополита Константина, которым тогда были не совсем довольны, лишить кафедры, а на место его поставить нового митрополита Собором русских епископов, да и вообще на Соборе рассудить беспристрастно, как много происходит вреда и напрасных убытков для России от власти над нею патриархов. Мстислав, однако ж, несмотря на все хлопоты Феодорца, на это не решился из опасения произвесть новые волнения в Церкви и государстве. Феодорец избрал другой путь к своей цели. С богатыми дарами он отправился в Царьград: неизвестно, с согласия или без согласия князя Андрея. В Царьграде стал уверять патриарха, что в Киеве митрополита нет, и просил произвесть его самого в митрополита. Патриарх не согласился. Тогда Феодор начал умолять, чтобы патриарх поставил его хоть епископом в Ростов, так как в России без митрополита некому ставить епископов. Патриарх уступил. И новопоставленный епископ, не заезжая в Киев за благословением своего митрополита, прибыл прямо в Ростов и сел на епископской кафедре. Андрей Боголюбский хотя был недоволен митрополитом Киевским Константином и весьма сильно любил Феодора, но убеждал его сходить в Киев и принять там благословение от русского первосвятителя ради порядка церковного. Феодор не послушался… Между тем митрополит, узнав о всем происходившем, писал к игуменам и пресвитерам епархии Ростовской, чтобы они, пока Феодор не примет благословения у святой Софии киевской, не признавали его за епископа и не служили с ним. Послание митрополита произвело свое действие: не только духовные, но и миряне не стали брать благословения у Феодора. Это еще более раздражило непокорного…»[144].

    Конец этой истории нам уже известен.

    Представить себе, чтобы все злоупотребления, в которых обвинялся Федорец, могли совершаться без ведома Андрея Юрьевича, невозможно. Соответственно, все потенциальные обвинения Андрея приобретают дополнительные основания. Но в то же время они находятся в явном противоречии с общим апологетическим тоном Повести об убиении Андрея Боголюбского. Это серьезный контрдовод, но не бесспорный.

    Известно, что все тексты, связанные с князем Андреем, после его гибели были подвергнуты редакционной правке. Исправленные места отражают резко враждебную ему позицию и содержат самые злобные выпады против него. Быть может, фраза об отрубленной руке след такой редакционной работы, обличающей князя и реабилитирующей в какой-то степени его убийц? Тогда тот, кому это понадобилось (если, конечно, наша гипотеза верна), солидарен с заговорщиками.

    К подобным поновлениям можно отнести и замечание о том, что Андрей изгнал из своей земли родственников и отцовскую дружину, хотя самовластець быти. Дело в том, что само определение явно свидетельствует о непомерных (по тем временам) амбициях князя. Ведь самовластець едва ли не претензия на богоравность:

    «Аще ли хощеши разумети, что есть самовластець, что ли под властию, то разумеи: апостоли под властию, а Спас — властелин»[145].

    В таком контексте, кстати, стало бы понятным, почему летописец считал, что Андрей кровью мученичьскою умывся прегрешении своих[146], т. е. мученический конец как бы искупил грехи князя.

    И все-таки…

    КТО ВЫНЕС ПРИГОВОР?

    Повесть об убиении Андрея Боголюбского довольно просто решает проблему истоков ненависти к своему герою:

    «Всякыи бо держася добродетели, не может бо безо многих враг быти»[147].

    Конечно, можно порадоваться за своих предков и сказать, что уже в XII в. было очевидно: живущий добродетельно обязательно наживает себе врагов!

    Но так ли безупречен сын Юрия Долгорукого, как хочет представить его автор Повести?

    Надо признать, что Повесть не жалеет красок для того, чтобы убедить читателя в безгрешности Андрея. В ход идут и подробные описания роскошных храмов, построенных по приказанию князя во Владимире и его окрестностях, и рассказы об основании им новых монастырей, и о щедрых пожалованиях чернецам и черницам, и убогым, и всякому чину, и о регулярных раздачах милостыни больным и обездоленным, и рассказы о ночных бдениях Андрея, когда он подолгу молился в храме,

    «смиряя образ свои скрушеном сердцем и уздыханье от сердца износя, и слезы от очью испуская, покаянье Давидово принимая, плачесе о гресех своих, взълюбив нетлененая паче тлененых и небесная паче времененных и царство с святыми у Вседержителя паче притекущаго сего царства земльног, и всею добродетелью бе украшен, вторый мудрый Соломон бяшет же»[148]

    Кажется, и нам остается только уронить слезу умиления.

    Но что за грехи замаливает Андрей? Если еще раз окинуть мысленным взором бурную и многотрудную его жизнь, оснований для раскаяния найдется более чем достаточно.

    Он систематически нарушал права своих ближайших родственников братьев, племянников и дядьев, мачехи, наконец. А как не вспомнить жестокость к окружающим? А жестокость к врагам? И хотя в те времена, прямо скажем, гуманизм не был в моде, многие поступки князя производили сильное впечатление даже на непривычных к мягкости современников. Чего стоит один только трехдневный погром Киева в 1164 г., сопоставимый разве что с ужасами монгольского нашествия, ведь войска Андрея не щадили никого и ничего: ни женщин, ни стариков, ни детей, ни храмов!

    Всячески демонстрируя свою набожность, Андрей самым бесцеремонным образом вмешивался в дела церкви, что вызывало самую отрицательную реакцию со стороны высших иерархов православной церкви, вплоть до константинопольского патриарха Луки Хризоверга. И все делалось с одной целью укрепить любой ценой собственную власть.

    Уже сам отъезд из Вышгорода во Владимир в 1155 г. показателен. Андрей стремился уйти как можно дальше от древнерусской столицы, где власть великого князя находилась под контролем вечевого собрания. На северо-востоке, колонизированном сравнительно недавно, вечевые порядки не имели столь глубоких корней, как в Киеве. Однако их было достаточно, чтобы ростовцы и суздальцы, вопреки своей клятве Юрию Долгорукому, избрали князем Андрея Юрьевича. Но, будучи избранным волей народа, князь тут же этот народ подчиняет себе, вводя диктаторские порядки. А для начала переносит столицу в пригород, где своего веча вообще нет.

    Изменяется и окружение князя. Андрей изгоняет из Ростово-Суздальской земли не только родственников, но и всех отцовских передних мужей, бояр. Князь меняет личную преданность дружины, где он был первым среди равных, на рабскую преданность милостьников, подручников, холопов, которые полностью зависят от господина, а потому его боятся и ненавидят, несмотря на все его милости:

    «…По источникам XI–XIII вв., слой служилых людей связан исключительно с княжеской властью, и лишь в результате княжеских пожалований отдельные группы служилых могли появиться в составе населения частнофеодальных владений»[149].

    Андрей был, кажется, первым русским правителем, который назвался царем и великим князем, тем самым противопоставив себя не только вечу, другим князьям, но и самому византийскому императору…

    Андрея погубило желание стать самовластьцем. Оно противопоставило его всем: родным и чужим, близким и далеким, светским и духовным, знатным и неродовитым, богатым и бедным. И даже те, кто шел радом с Андреем или за ним, делали это с оглядкой. Этим, в частности, объясняются неудачи его последних походов против Новгорода и Киева: дело было не в бездарности полководца, а в нежелании его войска выступать против традиции.

    А традиции в средневековом обществе сила огромная. Пренебрежение ими или, того хуже, попытки расшатать их и стали причиной изоляции Боголюбского.

    Но есть и еще одна причина, непреодолимо влекшая князя к гибели. Анализируя деятельность Андрея на Северо-Востоке, В. Б. Кобрин и A. Л. Юрганов пришли к весьма важному выводу:

    «…Именно в этом регионе и в это же время возникают первые симптомы кризиса дружинных отношений и появляются монархические черты в княжеской власти. При Андрее Боголюбском все большее значение приобретает не старшая дружина, а реальный административный аппарат, рекрутировавшийся из младшей дружины…детьцких. Этот слой находился в жесткой служебной зависимости от князя. Вряд ли случайно, что этот слой с конца XII в. получает название дворян, т. е. людей княжеского двора, личных слуг князя, а не его друзей и соратников (…дружина). Отсюда вытекает и отмеченное А. А. Горским резкое падение частоты употребления термина…дружина в XIII в., вытеснение его термином…двор[150].

    «…Внешним выражением этого процесса было убийство Андрея Боголюбского. Убийство князя приближенными это придворный заговор, дворцовый переворот, что свидетельствует об усилении княжеской власти, приобретающей первые деспотические черты. При…нормальных отношениях между князьями и вассалами недовольство князем приводит к его изгнанию. Невозможность изгнания провоцирует убийство. Тем самым эпизод сигнализирует о том, что на смену отношениям…князь дружина начинают приходить отношения…государь подданные. Отсюда понятно возмущение южною летописца поведением Андрея Боголюбского, изгнавшего своих братьев и племянников из Северо-Восточной Руси и желавшего…самовластец быти всей Суждальской земли. Соответственно начинаются изменения и в менталитете. Неслучайно, что именно в XII–XIII вв. и как раз в Северо-Восточной Руси возникают…«Моление» и…«Слово Даниила Заточника» подлинный гимн княжеской власти»[151].

    Остается лишь добавить, что Моление и (или) Слово Даниила Заточника гимн не только княжеской власти, но и холопскому состоянию.

    Остро переживая состояние несчастья, некий Даниил (персонаж, от лица которого ведется повествование) формулирует свое представление о счастье[152]. В основу рассуждений на эту тему он, видимо, кладет общепринятые сценарии счастливой жизни. Их оказывается не так уж много, поначалу всего два: 1) служба у князя и 2) счастливая женитьба у богата тестя чти [чести] великия ради: ту пии и яжь. Чуть позже (в первой половине XIII в., в так называемом «Молении») к ним добавляются еще два: 3) уход в монастырь и, наконец, 4) служба у боярина. Однако все они за исключением первого для Даниила суть несчастье. Собственно, едва ли не все Слово сводится к своеобразному объяснению, почему это так. Если в варианте с женитьбой Даниила более всего беспокоит опасность нарваться в качестве приложения к богатому тестю на злую или, того хуже, на злообразную жену, а в пострижении в монахи смущает, видимо, обычный для того времени похабный образ жизни черньцов и черниц, то в случае со службой у боярина ему явно недостает княжеской грозы. Причиной последнего является статус самого ширмам. Его Даниил косвенно определяет следующим образом:

    «Глаголят бо ся в мирских притчах:…Ни птица во птицах сычь; ни в зверез зверь еж; ни рыба в рыбах рак; ни скот в скотех коза; ни холоп в холопех кто у холопа работает, ни муж в мужех, кто жены слушает»[153].

    Пройдут десятилетия, даже столетия; потребуется монгольское нашествие, фактически истребившее старые дружинные порядки вместе с самими дружинниками, чтобы в Русской земле вновь появились самовластные цари и великие князья, окруженные дворянами и боярами-холопами (как они будут именовать себя при обращении к государю) и учреждающие на Руси не только новые епископии и митрополии, но и патриаршество. Но все это будет потом. Пока еще не время.

    Подведем итоги.

    1. Во второй половине XII в. в Северо-Западной Руси начинают складываться новые общественные отношения подданства, которые отличаются от западноевропейских вассально-сюзеренных.

    2. По определению В. Б. Кобрина и A. Л. Юрганова,

    «…подданство-министериалитет это служба, в которой отсутствует договорная основа, т. е. слуга находится в прямой и безусловной зависимости от господина»[154].

    3. Этот тип отношений впоследствии становится господствую щим и создает основу деспотической системы правления в русских землях.

    Лекция 4 ПРЕДВЕСТИЕ КАТАСТРОФЫ

    «ПРИДОША ЯЗЫЦИ НЕЗНАЕМИ»: БИТВА НА КАЛКЕ В ДРЕВНЕРУССКИХ ЛЕТОПИСЯХ

    В 1223 г. Русь столкнулась с новым опасным врагом: к границам славянских земель вплотную подошли монгольские отряды. Первые древнерусские упоминания о них связаны с описанием разгрома русско-половецкого войска на реке Калка. Событие это, несомненно, произвело большое впечатление на современников: трудно найти летописные памятники, описывающие события второй четверти XIII в., которые бы обошли вниманием битву на Калке. Наиболее ранние повести об этом сражении сохранились в Новгородской первой, Лаврентьевской и Ипатьевской летописях. Пространная редакция, возникшая на их основе, а также включившая внелетописные тексты (скажем, рассказ об Александре Поповиче и 70 храбрах), была создана приблизительно только в начале XV в. Она читается в Тверском сборнике, Московском своде конца XV в., а также Софийской первой и Никоновской летописях. Краткий ее вариант сохранился в составе Рогожского летописца, Новгородской четвертой летописи и др.[155].

    Даже самые ранние рассказы об интересующем нас событии (при всей их схожести) заметно разнятся. Так, в Лаврентьевской летописи читаем:

    «…Того же лета [6731/1223]. Явишася языци ихже никтоже добре ясно не весть: кто суть и отколе изидоша, и что языкъ ихъ, и которого племени суть и что вера ихъ. И зовуть я Татары а инии глаголют Таумены, а друзии Печенези. Ини глаголют яко се суть о нихже Мефодии Патомьскыи епископ сведетельствует яко си суть ишли ис пустыня Етриевьскы суще межю востоком и севером. Тако бо Мефодии рече яко къ скончанью временъ явитися тем яже загна Гедеонъ и попленять всю землю от востока до Ефранта и от Тигръ до Понетьскаго моря кроме Ефиопья. Бог же единъ весть ихъ кто суть и отколе изидоша. Премудрые мужи ведять я добре кто книгы разумно умееть. Мы же их не вемы: кто суть, но сде вписахом о них памати ради Русских князии беды, яже бысть от них. И мы слышахом яко многы страны поплениша: Ясы, Обезы, Касогы, и Половець безбожных множество избиша. А инехъ загнаша и тако измроша оубиваеми гневом Божьимь и Пречистыя Его Матери. Много бо зла створиша ти оканнии Половци Рускои земли. Того ради всемилостливый Бог хотя погубити и наказати безбожныя сыны Измаиловы Куманы яко да отмьстять кровь хрестьянскую. Еже и бысть над ними безаконьными. Проидоша бо ти Таурмению всю страну Куманьску и придоша близь Руси, идеже зовется валъ Половечьскыи. Т слышавше я Русстии князи Мстиславъ Кыевьскыи, и Мстиславъ Торопичскыи, и Черниговьскыи и прочии князи, здумаша итии на ня мняще яко ти поидут к ним и послашася в Володимерь к великому князю Юргю сыну Всеволожю, прося помочи у него. Он же посла к ним благочтиваго князя Василька сыновца своего, Костянтиновича с Ростовци. И не оутяну Василко прити к ним в Русь. А князи Русстии идоша и бишася с ними. И побежени быша от них. И мало ихъ избы от смерти. Ихже остави судъ жити то ти оубежаша. А прочии избьени быша: Мьстиславъ старыи добрыи князь ту оубьєнъ бысть, и другыи Мстиславъ, и инех князии 7 избьено бысть а боляръ и прочих вои много множество. Глаголют бо тако яко Кыянъ одинех изгыбло на полку том. 10 тысяч. И бысть плачь и туга в Руси, и по всеи земли слышавшимсию беду се же ся зло сключи месяца мая въ 30. на память святого мученика Еремиа. Се же слышавъ Василко приключьшееся в Руси възвратися от Чернигова схраненъ Богомь и силою креста честнаго, и молтвою отца своего Костянтина, и стрыя своего Георгия, и вниде в свои Ростовъ славя Бога и святую Богородицу»[156].

    Несколько по-иному то же событие выглядит в Новгродской первой летописи:

    В лето 6732<…> по грехомъ нашимъ, придоша языци незнаеми, их же добре никто же не весть, кто суть и отколе изидоша, и что языкъ ихъ, и котораго племене суть, и что вера ихъ; а зовуть я Татары, а инии глаголють Таурмены, а друзии Печенези; инии же глаголють, яко се суть, о них же Мефодии, Патомьскыи епископъ, съведетельствуеть, яко си суть ишли ис пустыня Етриевьскыя, суще межи въстокомь и северомъ. Тако бо Мефодии глаголеть, яко скончанию временъ явитися темъ, яже загна Гедеонъ, и попленять всю земьлю от въстокъ до Ефранта и от Тигръ до Поньскаго моря, кроме Ефиопия. Богъ единъ весть, кто суть и отколе изидоша; премудрии мужи ведять я добре, кто книгы разумееть; мы же ихъ не вемы, кто суть; нъ сде въписахомъ о нихъ памяти ради рускыхъ князь и беды, яже бысть от нихъ имъ. Слышахомъ бо, яко многы страны поплениша, Ясы, Обезы, Касогы, и Половьчь безбожьныхъ множьство избиша, а инехъ загнаша, и тако измроша убиваеми гневомь божиемь и пречистыя его матере; много бо зла створиша ти оканьнии Половчи Русьскои земли, того ради всемилостивыи богъ хотя погубити безбожныя сыны Измаиловы Куманы, яко да отмьстять кръвь крестьяньску, еже и бысть над ними безаконьными.

    Проидоша бо ти Таурмени всю страну Куманьску и придоша близъ Руси, идеже зоветься валъ Половьчьскы. И прибегоша оканьнии Половчи, избьеныхъ избытъкъ, Котянь с ынеми князи, а Данилъ Кобяковиць и Гюрги убьена быста, с нимь множьство Половьчь; сь же Котянь бе тьсть Мьстиславу Галицьскому. И приде съ поклономь съ князи Половьцьскыми къ зяти въ Галичь къ Мьстиславу и къ всемъ княземъ русьскымъ, и дары принесе многы: кони и вельблуды и буволы и девкы, и одариша князь русьскыхъ, а рекуче тако: «нашю землю днесь отъяли, а ваша заутро възята будеть»; и възмолися Котянь зяти своему. Мьстислав же поця молитися княземъ русьскымъ, братьи своеи, рекя тако: «оже мы, братье, симъ не поможемъ, тъ си имуть придатися к нимъ, тъ онемъ больши будеть сила». И тако думавъше много о собе, яшася по путь, и поклона деля и молбы князь. половьчьскыхъ. И начаша вое пристраивати, кожьдо свою власть; и поидоша, съвъкупивъше землю всю Русскую противу Татаромъ, и быша на Днепре на Зарубе. Тъгда же уведавъше Татари, оже идуть русстии князи противу имъ, и прислаша послы, къ русскымъ княземъ: «се слышимъ оже идете противу насъ, послушавше Половьць; а мы вашеи земли не заяхомъ, ни городъ вашихъ, ни селъ вашихъ, ни на васъ придохомъ, нъ придохомъ богомь пущени на холопы и на конюси свое на поганыя Половче; а вы възмите с нами миръ; аже выбежать къ вамъ, а биите ихъ оттоле, а товары емлите к собе: занеже слышахомъ, яко и вамъ много зла створиша; того же деля и мы биемъ». Того же русстии князи не послушаша, нъ послы избиша, а сами поидоша противу имъ; и не дошьдъше Ольшья, Вперёднепре. И прислаша к нимъ второе послы Татари, рекуще тако: «а есте послушали Половьчь, а по/л.98./слы наша есте избили, а идете противу нас, тъ вы поидите; а мы васъ не заяли, да всемъ богъ»; и отпустиша прочь послы ихъ. Тъгъда же Мьстислав перебродяся Днепрь, преиде в 1000 вои на сторожи татарьскыя, и победи я, а прокъ ихъ въбеже съ воеводою своимь Гемябегомь въ курганъ Половьчьскыи, и ту имъ не бы мочи, и погребоша воеводу своего Гемябега жива въ земли, хотяще животъ его ублюсти; и ту и налезоша, испросивъше Половьци у Мбстислава, и убиша и. Слышавъше же то князи русстии, поидоша за Днепрь и поидоша вси въкупе, по нихъ же идоша 9 днии, и заидоша за Калакъ реку, и послаша въ сторожихъ Яруна с Половьци, а сами станомь сташа ту. /л.98об./ Тъгда же Ярунъ съступися с ними, хотя битися, и побегоша не успевъше ничтоже Половци назадъ, и потъпташа бежаще станы русскыхъ князь, не успеша бо исполчитися противу имъ; и съмятошася вся, и бысть сеця зла и люта. Мьстиславъ же, Кыевьскыи князь, видя се зло, не движеся съ места никамо же; сталъ бо бе на горе надъ рекою надъ Калкомь, бе бо место то камянисто, и ту угоши городъ около себе въ колехъ, и бися с ними из города того по 3 дни. Ини же Татари поидоша по русскыхъ князихъ, бьюче до Днепря; а у города того оста 2 воеводе Цьгырканъ и Тешюканъ на Мьстислава и на зяти его на Андрея и на Ольксандра Дубровьцьскаго: бе ста бо 2 князя съ Мьстиславом. Ту же и бродници съ Татары быша, и воевода Плоскына, и тъ оканьныи воевода целовавъ крестъ честьныи къ Мьстиславу и къ обема князема, око ихъ не избити, нъ пустити ихъ на искупъ, и сълга оканьныи: преда ихъ, извязавъ, Татаромъ; а городъ възяшь, и люди исекоша, и ту костью падоша; а князи имъше, издавиша, подъкладъше подъ дъскы, а сами верху седоша обедати, и тако животъ ихъ концяша. А иныхъ князь до Днепре гоняче, убиша 6: Святослава Яневьскаго, Изяслава Ингворовиця, Святослава Шюмьскаго, Мьстислава Церниговьскаго съ сыномь, Гюргя Невежьскаго. Тъгда же Мьстислав Мьстислалиць переже перебе гъ Днепрь, отрея от берега лодье, да не идуть Татари по нихъ, а самъ одвд убежа; а прочии вои десятыи приде кождо въ свояси; а иныхъ Половци побиша ис коня, а иного ис порта. И тако за грехы наша богъ въложи недоумение въ нас, и погыбе много бещисла людии; и бысть въпль и плачь и печяль по городомъ и по селомъ. Си же злоба сътворися месяця маия въ 31, на святого Еремья. Татари же възвратишася от рекы Днепря; и не съведаемъ, откуду суть пришли и кде ся деша опять: богъ весть, отколе приде на нас за грехы наша[157]

    Наконец, в Ипатьевской летописи повесть о Калкской битве имеет следующий вид:

    «…В лето 6732. Приде неслыханая рать, безбожнии Моавитяне, рекомы и Татаръве, придоша на землю Половецькоую. Половцемь же ставшимъ Юрьгии Кончакович бе болиише всихъ Половецьне може стати противоу лицю их бегающи же емоу. И мнози избьени быша до рекы Днепра. Татаром же возвратившися идоша в вежа своя. Прибегшимъ же Половцемь в Роускоую землю глаголющимъ же имъ Роускимъ княземь: Аще не поможета намъ мы ныне исечени быхомъ, а вы наоутрее исечени боудете.

    Бывшю же светоу всих князеи во граде Кыеве створиша светъ сице: Лоуче ны бы есть прияти я на чюжеи земле, нежели на своеи. Тогда бо беахоуть Мьстиславъ Романовичь в Кыеве, а Мьстиславъ в Козельске и в Чернигове, а Мьстиславъ Мьстиславичь в Галиче. То бо беахоу стареишины в Роускои земли Юрья же князя великого Соуждальского не бы в томъ свете. Се же паки млади князи Данилъ Романовичь, Михаилъ Всеволодичь, Всеволодъ Мьстиславичь Кыевьскыи инии мнозии (мнозии) князи. Тогда же великыи князь Половецкыи крестися Басты. Василка же не бе бе бо в Володимере млад.

    Оттоудоу же придоша месяца априля и придо к реце Днепроу ко островоу Варѧжькомоу. И приеха тоу к ннмъ вся земля Половецкая и Черьниговцемь приехавшимъ и Кияномъ и Смолняномъ, инемь странам всянамъ по соухоу же Днепръ перешедшимъ, яко же покрыти воде быти от множества людии. А Галичане и Вол(ы)нци киждо со своими князьми, а Коуряне и Троубчяне и Поутивлици, и киждо со своими князьми придоша коньми. А выгонци Галичькыя придоша по Днепроу и воиидоша в море бе бо лодеи тысяща, и воидоша во Днепръ, и возведоша порогы и сташа оу рекы Хорьтице на бродоу оу Протолчи, бе бо с ними Домамеричь Юрьгıи и Держикраи Володиславичь.

    Пришедши же вести во станы яко пришли соуть видетъ олядıи Роускыхъ. Слышавъ же Даиилъ Романовичь и гна вседъ на конь видети невиданьноя рати. И соущии с ними коньници, и инии мнозии князи с нимь гнаша видити невиденое рати. Онем же отшедшимъ Юрьги же имъ сказываше яко: Стрелци соуть. Инии же молвяхоуть яко: Простии людье соуть поущеи Половець. Юрьги же Домамиричь молвяшеть: Ратници соуть и добрая вои.

    Приехавъше же сказаша Мьстиславоу Юрьиги же все сказа. И рекшимъ молодымъ княземь: Мьстиславе, и дроугии Мьстиславе не стоита. поидемь противоу имъ. Переидоша же вси князи Мьстиславъ и дроугии Мьстиславъ Черниговьскыи рекоу Днепръ инии князи прıдоша, и поидоша в поле Половецкое, переидоша же Днепръ во день во вторникъ. И оусретоша Татареве полкы Роускыя. Стрелци же Роускыи победиша, и и гнаша в поле далеце секоуще. И взяша скоты ихъ, а со стады оутекоша, яко всимъ воемъ нанолнитися скота.

    Оттоудоу же идоша 8 дней до рекы Калкы стретоша и сторожьеве Татарьскыи. Сторожемъ же бившимъся с ними, и оубьенъ бысть Иванъ Дмитреевичь, иная два с нимъ. Татаром же отехавшимъ.

    На прочьне реце Калъке оустретоша и Тотарове Половецкыя полкы Роускыя. Мьстиславъ же Мьстиславличь повеле впередъ переити рекоу Калкоу Данилови с полкы, инемь полкомъ с нимъ, а самъ но немь переиде еха же самъ во стороже. Видившоу же емоу полкъ Татарьскыя приехавъ рече: Вороужитеся. Мьстиславоу же и дроугомоу Мьстиславоу седящема во станоу не ведоущема. Мьстиславъ же не поведа има зависти ради бе бо котора велика межю има.

    Съразившимся полкомъ на место. Данилъ же выеха на передъ и Семьюнъ Олюевичь, и Василко Гавриловичь поткоша в полкы Тотарьскыя. Василкови же сбоденоу бывшю, а самомоу Данилоу боденоу бывшю в перси младъства ради и боуести не чюяше ранъ бывшихъ на телеси его бе бо возрастомъ 18 летъ бе бо силенъ. Данилови же крепко борющисz избивающи Тотары. Видивъ то Мьстиславъ. Немыи мневъ яко Данилъ сбоденъ бысть потче и сам в не бе бо моужь и тъ крепокъ, понеже оужика сын Романоу от племени Володимеря прирокомъ Маномаха. Бе бо великоу любовь имея ко отцу его. Емоу же пороучивше по смерти свою волость, дая князю Данилови.

    Татаром же бегающимъ Данилови же избивающи ихъ своимъ полкомъ, и Олгови Коурьскомоу крепко бившимся инемъ полкомъ сразившимся с ними. Грехъ ради нашихъ Роускимъ полкомъ побеженымъ бывшıмъ. Данилъ видивъ яко крепцеиши брань належить в ратных стрельцемъ ихъ стреляющимъ крепце обрати конь свои на бегъ оустремления ради противныхъ. Бежащю же емоу и вжада воды. Нивъ почюти раноу на телеси своемь: во брани не позна ея крепости ради моужьства возраста своего, бе бо дерзъ и храборъ от главы и до ногоу его, не бе на немь порока.

    Бысть победа на всı князи Роускыя, тако же не бывало никогда же. Татаром же победившимъ Роусьскыя князя за прегрешение крестньяское пришедшимъ и дошедшимъ до Новагорода Святополчьского. Не ведающим же Роуси льсти ихъ исходяхоу противоу имъ со кресты. Они же избиша ихъ всих.

    Ожидая Бог покаяния крестьяньскаго и обрати и воспzть на землю восточноую. И воеваша землю Таногоустьскоу и на ины страны. Тогда же и Чаногизъ кано ихъ Таногоуты оубьенъ бысть. Их же прельстивше и последи же льстию погоубиша, иные же страны ратми наипаче лестью погоубиша»[158].

    ОПИСАНИЕ БИТВЫ НА КАЛКЕ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

    Именно эта тексты повести легли в основу практически всех научных реконструкций первой встречи русских отрядов с монголами. При этом чаще всего дело ограничивается более или менее подробным пересказом летописной повести обычно сводного: те или иные детали летописного изложения, избранного в качестве основы историографического нарратива, дополняются живописными деталями, заимствованными из других как правило, поздних и не заслуживающих доверия летописных сводов. Характерным образчиком такого рода является, скажем, описание Калкской битвы С. М. Соловьевым:

    «…В 1224 году двое полководцев Чингисхановых, Джебе и Субут, прошли обычные ворота кочевников между Каспийским морем и Уральскими горами, попленили ясов, обезов и вошли в землю Половецкую.

    Половцы вышли к ним навстречу с сильнейшим ханом своим Юрием Кончаковичем, но были поражены и принуждены бежать к русским границам, к Днепру. Хан их Котян, тесть Мстислава галицкого, стал умолять зятя своего и других князей русских о помощи, не жалея даров им, роздал много коней, верблюдов, буйволов, невольниц; он говорил князьям:…Нашу землю нынче отняли татары, а вашу завтра возьмут, защитите нас; если же не поможете нам, то мы будем перебиты нынче, а вы завтра. Князья съехались в Киеве на совет; здесь было трое старших: Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский, Мстислав Мстиславич галицкий, из младших были Даниил Романович Волынский, Всеволод Мстиславич, сын князя киевского, Михаил Всеволодович племянник черниговского. Мстислав галицкий стал упрашивать братью помочь половцам, он говорил:…Если мы, братья, не поможем им, то они предадутся татарам, и тогда у них будет еще больше силы. После долгих совещаний князья наконец согласились идти на татар; они говорили:…Лучше нам принять их на чужой земле, чем на своей.

    Татары, узнавши о походе русских князей, прислали сказать им:…Слышали мы, что вы идете против нас, послушавшись половцев, а мы вашей земли не занимали, ни городов ваших, ни сел, на вас не приходили; пришли мы попущением Божиим на холопей своих и конюхов, на поганых половцев, а с вами нам нет войны; если половцы бегут к вам, то вы бейте их оттуда и добро их себе берите; слышали мы, что они и вам много зла делают, потому же и мы их отсюда бьем. В ответ русские князья велели перебить татарских послов и шли дальше; когда они стояли на Днепре, не доходя Олешья, пришли к ним новые послы от татар и сказали:…Если вы послушались половцев, послов наших перебили и все идете против нас, то ступайте, пусть нас Бог рассудит, а мы вас ничем не трогаем. На этот раз князья отпустили послов живыми. Когда собрались все полки русские и половецкие, то Мстислав Удалой с 1000 человек перешел Днепр, ударил на татарских сторожей и обратил их в бегство; татары хотели скрыться в половецком кургане, но и тут им не было помощи, не удалось им спрятать и воеводу своего Гемябека; русские нашли его и выдали половцам на смерть. Услыхав о разбитии неприятельских сторожей, все русские князья переправились за Днепр, и вот им дали знать, что пришли татары осматривать русские лодки; Даниил Романович с другими князьями и воеводами сел тотчас на коня и поскакал посмотреть новых врагов; каждый судил о них по-своему: одни говорили, что они хорошие стрельцы, другие, что хуже и половцев, но галицкий воевода Юрий Домамерич утверждал, что татары добрые ратники. Когда Даниил с товарищами возвратились с этими вестями о татарах, то молодые князья стали говорить старым:…Нечего здесь стоять, пойдем на них. Старшие послушались, и все полки русские перешли Днепр; стрельцы русские встретили татар на половецком поле, победили их, гнали далеко в степи, отняли стада, с которыми и возвратились назад к полкам своим. Отсюда восемь дней шло войско до реки Калки, где было новое дело с татарскими сторожами, после которого татары отъехали прочь, а Мстислав галицкий велел Даниилу Романовичу с некоторыми полками перейти реку, за ними перешло и остальное войско и расположилось станом, пославши в сторожах Яруна с половцами. Удалой выехал также из стана, посмотрел на татар, возвратившись, велел поскорее вооружаться своим полкам, тогда как другие два Мстислава сидели спокойно в стане, ничего не зная: Удалой не сказал им ни слова из зависти, потому что, говорит летописец, между ними была большая распря.

    Битва началась 16 июня; Даниил Романович выехал наперед, первый схватился с татарами, получил рану в грудь, но не чувствовал ее по молодости и пылу: ему было тогда 18 лет; и был он очень силен, смел и храбр, от головы до ног не было на нем порока. Увидавши Даниила в опасности, дядя его Мстислав Немой луцкий бросился к нему на выручку; уже татары обратили тыл перед Даниилом с одной стороны и пред Олегом курским с другой, когда половцы и здесь, как почти везде, побежали пред врагами и потоптали станы русских князей, которые по милости Мстислава Удалого не успели еще ополчиться. Это решило дело в пользу татар: Даниил, видя, что последние одолевают, оборотил коня, прискакал к реке, стал пить и тут только почувствовал на себе рану. Между тем русские потерпели повсюду совершенное поражение, какого, по словам летописца, не бывало от начала Русской земли.

    Мстислав киевский с зятем своим Андреем и Александром дубровицким, видя беду, не двинулся с места, стоял он на горе над рекою Калкою; место было каменистое, русские огородили его кольем и три дня отбивались из этого укрепления от татар, которых оставалось тут два отряда с воеводами Чегирканом и Ташуканом, потому что другие татары бросились в погоню к Днепру за остальными русскими князьями. Половцы дали победу татарам, другая варварская сбродная толпа докончила их дело, погубив Мстислава киевского: с татарами были бродники с воеводою своим Плоскинею; последний поцеловал крест Мстиславу и другим князьям, что если они сдадутся, то татары не убьют их, но отпустят на выкуп; князья поверили, сдались и были задавлены татары подложили их под доски, на которые сели обедать.

    Шестеро других князей погибло в бегстве к Днепру, и между ними князь Мстислав черниговский с сыном; кроме князей, погиб знаменитый богатырь Александр Попович с семьюдесятью собратьями.

    Василько ростовский, посланный дядею Юрием на помощь к южным князьям, услыхал в Чернигове о Калкской битве и возвратился назад. Мстиславу Галицкому с остальными князьями удалось переправиться за Днепр, после чего он велел жечь и рубить лодки, отталкивать их от берега, боясь татарской погони; но татары, дошедши до Новгорода Святополчского, возвратились назад к востоку; жители городов и сел русских, лежавших на пути, выходили к ним навстречу со крестами, но были все убиваемы; погибло бесчисленное множество людей, говорит летописец, вопли и вздохи раздавались по всем городам и волостям. Не знаем, продолжает летописец, откуда приходили на нас эти злые татары Таурмени и куда опять делись? Некоторые толковали, что это, должно быть, те нечистые народы, которых некогда Гедеон загнал в пустыню и которые пред концом мира должны явиться и попленить все страны»[159].

    При этом летописные рассуждения о происхождении татар принимаются историками как непосредственная фиксация летописцем представлений его современников. Таково, например, завершение рассказа о Калкской битве у Н. М. Карамзина:

    «…Россия отдохнула: грозная туча как внезапно явилась над ея пределами, так внезапно и сокрылась…Кого Бог во гневе Своем насылал на землю Русскую? говорил народ в удивлении:…откуда приходили сии ужасные иноплеменники? Куда ушли? Известно одному Небу и людям искусным в книжном учении. Селения, опустошенные Татарами на восточных берегах Днепра, еще дымились в развалинах; отцы, матери, друзья, оплакивали убитых; но легкомысленный народ совершенно успокоился, ибо минувшее зло казалось ему последним»[160].

    И в этом пассаже нетрудно рассмотреть буквальный пересказ летописи: ее текст понят чуть ли не как стенографическая запись разговоров, которые велись в русских землях после внезапного исчезновения иноплеменников.

    Почти так же, хотя и менее подробно, рассказывается о битве на Калке и в Очерках истории СССР, на несколько десятилетий определивших генеральную линию развития советской исторической науки. Пожалуй, единственным существенным отклонением от приведенных выше текстов здесь стали концептуальные уточнения. Так, пересказав речь Мстислава Удатного перед князьями, автор соответствующего раздела (А. Ю. Якубовский) добавляет от себя:

    «…Но некоторые русские князья мало думали о судьбах Руси, их больше интересовали внутриполитические распри. Поэтому далеко не все князья откликнулись на призыв Удалого… В поход двинулись киевские, галицкие, смоленские, волынские и другие русские полки, а также половцы. Войско было значительным по размерам, но феодально-раздробленным по организации: не было единого командира, каждый князь сражался сам по себе, а любой феодал мог по своей воле покинуть поле боя. Это привело к роковым последствиям… Произошло кровопролитное сражение, в котором междоусобная вражда князей и трусость половцев помешала русским войскам, несмотря на их доблесть, одержать победу… Татары, было, двинулись вверх по Днепру, но, не доходя до Переяславля, повернули обратно. Их силы были подорваны битвой на Калке, на обратном пути они понесли серьезное поражение от волжских болгар. Через степи нынешнего Казахстана монголы вернулись в…коренной юрт, т. е. в Монголию»[161].

    Но и при таком подходе текст летописи представляется неким подобием протокольной записи. Так, начиная свой рассказ о битве на Калке, Б. Д. Греков пишет:

    «…Первая встреча русских и половецких дружин с ханским войском произошла в 1223 г. на реке Калке. До этого времени русские ничего не знали о татарах. Какое впечатление произвели татары на русских, лучше всего выразил в своем произведении летописец… [следует прямая цитата из начальной части приведенного выше текста НIЛ].

    Летописец передает здесь только слухи и толки. Точного он решительно ничего сказать не может, скромно исключая себя из среды…премудрых мужей, разумеющих книги, и отводя себе роль простого протоколиста бедственного события.

    Но и протокол этот интересен, так как запротоколированное событие было очень крупным. Согласно русским летописным данным, дело представляется в следующем виде»[162].

    Затем следует уже знакомый нам объединенный пересказ летописных сообщений, сопровождающийся рассуждениями о чисто феодальной организации объединенных русско-половецких сил, ставшей главной причиной поражения, нанесенного татарами. Любопытно, что здесь протокольное понимание летописного текста присутствует буквально. Описание событий, происшедших на берегу Калки в 1223 г., завершается выводом:

    «…Казалось бы, что русские князья должны были из этого первого столкновения с татарским войском извлечь для себя урок на будущее, но они этого не сделали и не могли сделать, поскольку не могли при данных условиях преодолеть феодальную разобщенность, противоречивость интересов феодальных владетелей, делавшую неизбежными бесконечные бессмысленные войны, не прекращавшиеся даже тогда, когда внешний враг находился в стране. Общественные элементы, которые могли бы положить конец этому положению вещей, были еще слишком слабы»[163].

    Порой на первый план выступают именно концептуальные построения того или иного автора, в то время как само летописное сообщение (заметим попутно, произвольно выбранное!) становится своеобразным фоном для развития исследователем своих идей. Ярким примером такого рода могут быть рассуждения Л. Н. Гумилева:

    «…На Дону монголы обрели союзников. Это был этнос бродников… Благодаря помощи бродников монголы ударили по половецким тылам и разгромили Юрия Кончаковича, а хана Котяна, тестя Мстислава Удалого, отогнали за Днепр.

    Половцы стали умолять русских князей о помощи. Хотя у Руси не было повода для войны против монголов и, более того, те прислали посольство с мирными предложениями, князья, собравшись…на снем (совет), решили выступить в защиту половцев и убили послов.

    Остальное было описано неоднократно: русско-половецкое войско численностью около 80 тыс. ратников преследовало отступавших монголов до р. Калки, вынудило их принять бой, было наголову разбито, после чего монголы пошли на восток, но при переправе через Волгу потерпели поражение от болгар. Немногие смогли вырваться из окружения и вернуться домой. Разведка боем дорого стоила монголам.

    Причины поражения русско-половецкого войска также выяснены. Оказывается, у русских не было общего командования, потому что три Мстислава Галицкий (Удалой), Черниговский и Киевский находились в такой ссоре, что не могли заставить себя действовать сообща. Затем отмечена нестойкость половцев, кстати давно известная. Наконец, в предательстве обвинен атаман бродников Плоскиня, уговоривший Мстислава Киевского сдаться монголам, чтобы те его выпустили за выкуп. Допустим, князь выкупился бы, а его воины, у которых денег не было?! Что стало бы с ними? Их бы непременно убили, что в действительности и произошло.

    Но для характеристики фазы этногенеза важны детали, на которые не было обращено должного внимания. Об убийстве послов историки, кроме Г. В. Вернадского, упоминают мимоходом, точно это мелочь, не заслуживающая внимания. А ведь это подлое преступление, гостеубийство, предательство доверившегося! И нет никаких оснований считать мирные предложения монголов дипломатическим трюком. Русские земли, покрытые густым лесом, были монголам не нужны, а русские, как оседлый народ, не могли угрожать коренному монгольскому улусу, т. е. были для монголов безопасны. Опасны были половцы союзники меркитов и других противников Чингиса. Поэтому монголы искренне хотели мира с русскими, но после предательского убийства и неспровоцированного нападения мир стал невозможен»[164].

    При всех достоинствах такого использования летописного текста, оно имеет, по крайней мере, один явный недостаток: в рассказе, который рождается под пером историка, решающая роль принадлежит селекции материала, осознанно или неосознанно произведенной исследователем. Достаточно вспомнить опущенные факты, чтобы усомниться в полученных выводах…

    В данном случае, во-первых, можно, допустим, привести рас-

    сказ Ибн-ал-Асира (Изз-ад-дина Абу-ль-Хасан Али). В своей Полной истории, доведенной до 1231 г. и опирающейся на письменные источники, рассказы очевидцев, а также на собственные наблюдения, арабский историк современник первых завоевательных походов монгольских ханов в частности пишет:

    «…О том, что они [татары] сделали с аланами и кипчаками. Перебравшись через Ширванское ущелье, татары двинулись по этим областям, в которых много народов, в том числе аланы, лезгины и (разные) тюркские племена. Они [татары] ограбили и перебили много лезгин, которые были (отчасти) мусульмане и (отчасти) неверные. Нападая на жителей этой страны, мимо которых проходили, они прибыли к аланам, народу многочисленному, к которому уже дошло известие о них. Они [аланы] употребили все свое старание, собрали у себя толпу кипчаков и сразились с ними [татарами]. Ни одна из обеих сторон не одержала верха над другою. Тогда татары послали кипчакам сказать: “Мы и вы одного рода, а эти алане не из ваших, так что вам нечего помогать им; вера ваша не похожа на их веру, и мы обещаем вам, что не нападем на вас, а принесем вам денег и одежд, сколько хотите; оставьте нас с ними”. Уладилось дело между ними на деньгах, которые они принесут, на одеждах и пр.; они [татары] действительно принесли им то, что было выговорено, и кипчаки оставили их [алан]. Тогда татары напали на алан, произвели между ними избиение, бесчинствовали, грабили, забрали пленных и пошли на кипчаков, которые спокойно разошлись на основании мира, заключенного между ними, и узнали о них только тогда, когда те нагрянули на них и вторгнулись в землю их. Тут стали они [татары] нападать на них раз за разом и отобрали у них вдвое против того, что (сами) им принесли. Услышав эту весть, жившие вдали кипчаки бежали без всякого боя и удалились; одни укрылись в болотах, другие в горах, а иные ушли в страну русских»[165].

    Как видим, мирные предложения монголов половцам, вопреки мнению Л. Н. Гумилева (и, добавим, ожиданиям самих кипчаков), оказались как раз-таки дипломатическим трюком. Так что никаких оснований полагаться на искренность ордынцев в нашем случае, видимо, нет.

    Во-вторых, многочисленные источники, в том числе и те, которые вышли, так сказать, из недр Монгольской империи, а следовательно, вполне лояльные монголам, неоднократно сообщают о покорении оседлых народов, которые как и Русь явно не могли представлять какой бы то ни было угрозы коренному монгольскому улусу. Тем не менее они тоже были завоеваны:

    Итак, приступив к завоеванию областей Ирака, они [монголы] сперва взяли [города] Хар и Семнан, а оттуда пришли к городу Рею

    и произвели избиения и грабеж. Потом они отправились в Кум, перебили там поголовно всех взрослых, а малолетних забрали в плен. Оттуда они пошли в Хамадан, (правитель которого) сейид Медж-ад-дин Ала-ад-дауле изъявил покорность, прислал подарки верховыми животными и одеждами и принял шихне [монгольского управляющего]. Затем, услышав, что в Седаасе собрался большой отряд воинов султана во главе с Битикином Салахи и Кучбука-ханом, они [монголы] двинулись оттуда [из Хамадана] против них и уничтожили всех. Оттуда они пришли в Зендежан, произвели резню вдвое большую, чем в других городах, и никого в той стране не оставили (в живых), затем отправились в Казвин, вступили с казвинцами в жестокий бой и взяли город. <… В большинстве местностей и земель области Ирак они [монголы] произвели еще большие избиения и грабежи. <… В том же году… они [монголы] отправились в Азербайджан, совершая по прежнему обыкновению избиения и грабеж во всяком месте, которое попадалось на пути[166].

    Полагаю, приведенных примеров вполне достаточно, чтобы концепция Л. Н. Гумилева оказалась менее доказательной, чем это могло представляться на первый взгляд. Но дело не только (а может быть, и не столько) в этом. Самое главное при таком подходе к источнику теряется значительная часть той самой информации о прошлом, которая интересует историка в первую очередь. В частности, из сферы внимания исследователя выпадает чрезвычайно важный аспект: как сам летописец (а следовательно, и его «актуальные» потенциальные читатели) воспринимал и понимал происходящее!

    Чтобы разобраться в этих вопросах, обратимся сначала к истории приведенных летописных текстов.

    ИСТОРИЯ РАННИХ ЛЕТОПИСНЫХ ТЕКСТОВ О СОБЫТИЯХ 1223 г.

    Итак, приведенные выше рассказы о событиях, произошедших на Калке в 1223 г., самые ранние. При этом каждая из летописей содержит значительное количество оригинальной, независимой друг от друга информации. Вместе с тем часть информации кочует из рассказа в рассказ. Все совпадения и разночтения этих текстов должны получить текстологическое объяснение. Без такого анализа использование информации источников волей-неволей сведется к произвольному заимствованию того или иного сообщения (либо его части, какой-нибудь детали описания), необходимого для подтверждения концепции того или иного исследователя (или, напротив, для опровержения построений оппонента). К сожалению, пренебрежение к подобным текстологическим обоснованиям, а иногда и прямое улучшение источников путем реконструкции их первоначального вида (если реальный текст историку непонятен либо не соответствует его представлениям о том, как это должно было быть на самом деле) не является исключением в практике работы даже вполне авторитетных исследователей (см. Приложение 2: «Источниковедческие уроки Петра Бориславовича»).

    История текстов Повести о битве на Калке теснейшим образом связана с литературной судьбой содержащих это произведение летописных памятников.

    По мнению большинства исследователей, повесть, читающаяся в составе Лаврентьевской летописи, имеет ростовское происхождение. Так, по мнению А. В. Эммаусского,

    «изучаемая статья Лавр.[167] была составлена первоначально в Ростове под живым непосредственным впечатлением от событий 1223 г.»[168].

    Более осторожны в оценках Д. С. Лихачев, М. Б. Свердлов и другие исследователи, полагающие, что летописная статья

    «…представляет собой ростовскую обработку первоначального южнорусского известия»[169].

    Близкую точку зрения высказывал и М. Д. Приселков, развивавший наблюдения А. А. Шахматова. В целом, его выводы свелись к следующему:

    «…Лаврентьевская летопись на пространстве от 1193 г. и до 1239 г. едва ли не труднейшая для анализа часть этой летописи… Начиная с 1206 г… идет ряд летописных записей, связанных с личностью и судьбой Константина Всеволодовича… а после его смерти в 1218 г. продолжающихся как летописание его сыновей… <…> Этот Константинов Летописец, потом становящийся Летописцем ростовским, идет в составе известий этой части Лаврентьевской летописи как непрерывная и сильнейшая струя. <…> После смерти Константина этот Летописец имеет продолжение как Летописец ростовских князей, сыновей Константина, хотя и ведется при епископской кафедре города Ростова.

    Другая струя в материале текста Лаврентьевской летописи от 1206 до 1239 г. должна быть отнесена к великокняжескому владимирскому своду Юрия Всеволодовича. Она отчетливо выступает для нас сразу же после описания смерти Всеволода (под 1212 г.), тянется до описания смерти Юрия Всеволодовича в 1237 г. и оканчивается некрологом Юрию, помещаемым теперь под 1239 г. и связываемым с описанием перенесения тела Юрия из Ростова во Владимир. К сожалению, этот великокняжеский владимирский Летописец князя Юрия использован для материала текста Лаврентьевской летописи 12061239 гг. далеко не с той полнотой, как Ростовский летописец Константина и его сыновей, а с явными сокращениями изложения, в виде выборок, всегда уступая в случаях столкновения в руках сводчика двух версий в описании одного и того же события версии этого великокняжеского юрьева Летописца и версии Летописца ростовского Константина последней версии. Причем в 1228 г. во Владимире при составлении великокняжеского свода был привлечен Летописец Переяславля Русского»[170].

    Итак, судя по всему, рассказ о событиях 1223 г., сохранившийся в Лаврентьевской летописи, был создан в Переяславле Русском между 1223 и 1228 гг., откуда в составе переяславского Летописца попал во Владимирскую великокняжескую летопись 1228 г., а уже оттуда в руки составителя ростовской летописи. Последний переработал текст повести, включив в нее рассказ о действиях своего князя Василька Константиновича, реально в битве не участвовавшего.

    Исследователи давно обратили внимание на сходство начальной части (до слов: проидоша бо ти Таурмению всю страну Куманьску и придоша близ Руси, идеже зовется вал Половечскыи) летописных статей Лаврентьевской и Новгородской первой летописей, посвященных описанию битвы на Калке[171]. Речь в ней (как и в уже известной нам истории с половцами) идет, в первую очередь, о происхождении татар в контексте эсхатологической этнографии Мефодия Патарского. Кстати, здесь же сообщается об избиении татарами множества безбожных половцев.

    Причины такого совпадения могут быть самые разные.

    Прежде всего, напрашивается вывод об общем источнике. В качестве такового А. А. Шахматов называл гипотетический По-лихрон начала XIV в.[172] (реальность существования которого другими исследователями была подвергнута сомнению). В. Л. Комарович полагал, что наиболее обстоятельный рассказ о первом нашествии татар на Русскую землю и битве на Калке был составлен в Рязани. По мнению исследователя, текст, наиболее близкий к его первоначальному виду, читается в Новгородской первой летописи,

    «…которая из старшего рязанского свода извлекла версию, еще не подвергшуюся ростовской переработке, какую находим в Лавр.»[173].

    Практически этот же вывод повторил Д. С. Лихачев. Отметив отсутствие в данной части Новгородской первой летописи следов ростовского и владимиро-суздальского летописания и не исключив при этом влияния рязанского источника, он предположил, что совпадения могли быть результатом обращения к гипотетическому Летописцу Переяславля Русского. При этом подчеркивалось, что рассказ Новгородской первой летописи

    «…более полный и лучше сохранился, чем подвергшийся значительному сокращению в Ростове рассказ Лавр.»

    Здесь, по мнению исследователя,

    «…мы имеем наиболее полную и точную передачу впечатлений южнорусского летописца, работавшего между 1223 и 1228 гг.»[174].

    Рассуждая об указанных совпадениях, Я. С. Лурье писал:

    «…Видимо, общий источник Лавр. и Новгородской I не был новгородским… Может быть, это, действительно, следы рязанского летописания, которые искал В. Л. Комарович?»

    И добавлял:

    «…Очевидно, что при недостатке данных вопрос об этом дополнительном источнике остается пока открытым»[175].

    С другой стороны, общий отрывок может являться более поздней вставкой. В свое время И. У. Будовниц высказал предположение, что

    «…вводное рассуждение о татарах как о народе, предвещающем…конец мира, было вставлено во владимирскую [Лаврентьевскую] и новгородскую [первую] летописи значительно позднее битвы на Калке, когда и северная Русь сделалась добычей кровожадных завоевателей. Ибо о каком…конце света может быть речь в 1223 г., когда произошел всего лишь обыкновенный набег… [Вскоре] все успокоились, причем высказывалось даже удовлетворение, что их [татар] руками были поражены…безбожные половцы»[176].

    Следует обратить внимание, что это едва ли не единственный исследователь, подчеркнувший, что в отрывке идет речь именно о Конце Света. Другой вопрос, что он не считал возможным отнести появление эсхатологически окрашенного текста к периоду до Батыева нашествия. Однако в данном случае И. У. Будовниц, видимо, просто высказывал общепринятое представление о том, что и когда могло быть, а чего быть не могло без специального анализа, так сказать, духа текстов, современных самому событию или достаточно близких ему по времени.

    Как бы то ни было, сравнение интересующей нас повести в Лаврентьевской и Новгородской первой летописях дает некоторые основания для относительной датировки текстов. В статье 6731/1223 г. Лаврентьевской летописи сообщается о сохранении Божьим промыслом князя Василька Константиновича от зла (так характеризуется битва, в которой он не принял участия). Трудно предположить, что в подобном тоне мог писать человек, знавший о гибели князя от рук поганых в 1237 г. Поэтому, скорее всего, лаврентьевский отрывок о происхождении татар появился до нашествия Батыя. До 1237 г. попал в один из сводов, предшествовавших Лаврентьевской летописи, и рассказ о битве на Калке. До этой даты он был вставлен и в Новгородскую первую летопись. Результатом подобных рассуждений стал вывод В. Н. Рудакова:

    «…При ближайшем рассмотрении оказывается, что рассказ Лавр, несет в себе гораздо больше следов серьезной редакторской правки, нежели рассказ HIЛ: об этом свидетельствуют и лаконичность повествования Лавр., являющаяся, скорее, результатом краткого пересказа какого-то более объемного предшествующего текста; и наличие резких переходов от одной темы к другой не случайно рассказ Лавр, сравнительно легко поддается…расслоению на отдельные сюжеты; и, наконец, явные вставки о ростовском князе Васильке Константиновиче, отсутствующие в НIЛ и напрямую не относящиеся к событиям, реально произошедшим на Калке. Кроме того, рассказ НIЛ, в отличие от Лавр., носит более законченный характер: начинаясь с рассуждений о происхождении татар, об их пришествии…за грехи наши, он заключается авторской ремаркой на ту же тему. Автор же Лавр., начиная повествование с отрывка о происхождении татар и о их появлении…к скончанию времен, завершает свой рассказ на вполне мажорной и довольно отвлеченной от начального сюжета теме чудесного избавления князя Василька. Таким образом, общий для обеих повестей отрывок в случае с НIЛ оказывается более уместным, чем в Лавр. Указанное чтение в НIЛ является одним из проявлений рефлексии автора по поводу произошедшего разгрома русских войск. Идеи, заключенные в этом отрывке, находят развитие и в других частях летописного рассказа. Наличие подобного вступления в соответствующей статье Лавр, в контексте дальнейшего повествования носит, скорее, искусственный, рудиментарный характер: присутствие в тексте указанного отрывка не дает практически никакой дополнительной информации ни о татарах, ни об отношении к ним летописца, ни о характере произошедших событий, более того не соответствует общей идее повествования. Отрывок, по объему занимающий ровно половину всей летописной статьи Лавр., оказывается воистину…оторванным от последующего повествования. Исходя из вышеперечисленного, представляется правильным рассматривать вступление о происхождении татар в качестве органичной части именно рассказа НIЛ, а не Лавр.»[177].

    Наиболее полный отчет о битве на Калке дошел в составе Ипатьевской летописи[178]. Однако именно в вопросе о происхождении этой версии точки зрения исследователей радикально расходятся. Как отметил В. К. Романов,

    «…противоречивые мнения исследователей не позволяют установить памятник, впервые включивший в свой текст данную статью о битве, впоследствии отразившуюся в Ипат.»[179]

    Время создания разбираемой редакции повести, по его мнению,

    «…следует относить ко второй половине 40-х первой половине или середине 50-х гг. XIII в.»[180].

    Текст соответствующей статьи отразил галицко-волынский источник, соединенный с источником киевским, созданным, вероятно, вскоре после битвы. В то же время, по мнению В. К. Романова,

    «…последний этап летописной работы над повествованием о битве, помещенном в Ипат., приходится уже на вторую половину XIII в.»[181].

    Для нас во всех этих наблюдениях важнее всего то, что независимость рассказа Ипатьевской летописи от сообщений других источников не вызывает никаких сомнений.

    * * *

    Итак, первые рассказы о битве на Калке, отразившиеся в Новгородской первой и Лаврентьевской летописях, были составлены, видимо, во второй половине 20-х первой половине 30-х гг. XIII в. Редакция же, отразившаяся в Ипатьевской летописи, возникла двумя-тремя десятилетиями позже. Во всяком случае, указанные тексты появились не позже конца XIII самого начала XIV в.: соответствующая часть Синодального списка Новгородской первой летописи (старший извод) написана почерком XIII в.[182], а рассказ, находящийся в Лаврентьевском списке, судя по всему, достаточно точно передает текст свода 1305 г.[183]. Что же касается интересующего нас текста Ипатьевской летописи, то он, как установил А. Н. Ужанков, был составлен в 60-е гг. XIII в.[184]. Таким образом, рубеж XIII–XIV вв. является terminus ante quem для текстов, которые мы рассматриваем в данной лекции.

    ИСТОЧНИКИ СМЫСЛА ЛЕТОПИСНЫХ СООБЩЕНИЙ О БИТВЕ НА КАЛКЕ

    Однако решение вопроса об истории летописных текстов еще не позволяет вопреки широко распространенному убеждению понять сами эти тексты. Результаты текстологического анализа лишь создают необходимые условия, фундамент для того, чтобы как можно ближе подойти к самому автору источника, чтобы интерпретация самих этих текстов не превратилась в произвольное, сугубо субъективное толкование, устраивающее данного исследователя (и, естественно, его читателей). Пожалуй, только в текстологии можно найти опору для верифицируемого комментария, перевода исходного текста на язык современной культуры, на ныне общепринятый (если он, конечно, есть) код исторического исследования.

    Вернемся еще раз ко мнению И. У. Будовница, утверждавшего, что появление татар, отождествленных с Измаильтянами, должно было означать Конец Света. Как мы помним, Измаильтяне лишь одно из предшествующих светопреставлению знамений. Естественно, подобный взгляд на появившийся неведомый народ мог сформироваться и до Батыева нашествия. Сама аргументация И. У. Будовница строится на явном недопонимании. Согласно Ме-фодию Патарскому, между нашествием Измаильтян (Орива, Зива, Зевея и Салмана) и светопреставлением должно произойти еще несколько событий: освобождение нечистых народов (Гога, Магога, Унога, Анога и иных 20 царей) заключенных Александром Македонским, пришествие Антихриста и, наконец, само Второе Пришествие Иисуса Христа. Таким образом, с исхождения Измаильтян должен лишь начаться отсчет…последних времен перед Концом Света[185].

    Судя по всему, именно этот текст как и (в свое время) в случае с определением генеалогии половцев лег в основу смысловых структур летописных описаний битвы на Калке. Именно Откровение Мефодия Патарского и подобные ему пророчества[186] имел в виду летописец, когда упоминал книги, разумея которые премудрые мужи могли наконец-таки понять, с кем пришлось столкнуться христианам на этот раз…

    Сегодня нам хорошо известно, что летописный рассказ под 1223 г. был посвящен описанию незаурядного приграничного сражения, пусть и с неведомым доселе противником. Речь шла о первом столкновении Руси с силой, которая впоследствии долгие десятилетия будет определять жизнь русских земель. Естественно, летописцы не могли знать этого точно, но, уж несомненно, догадывались (во второй-то половине XIII в.!), что контакты с неведомым тогда, в 1223 г. народом, видимо, будут весьма продолжительными, а последствия их будут чрезвычайно серьезными… Следуя задачам, которые перед ними стояли, создатели летописного текста должны были сориентировать своих читателей в происходящем, раскрыть смысл случившегося, наконец попытаться связать воедино факт появления монголо-татар с дальнейшими событиями. По сути, рассказы о битве на Калке должны были стать своеобразным прологом ко всему дальнейшему летописному повествованию, вплоть до его завершения при непосредственном наступлении последних времен.

    По традиции, сложившейся в историографии, основное внимание историк обращает на общий ход дела. Реконструируя его, он волей-неволей пытается согласовать информацию, полученную из разных источников. При этом он вполне искренне полагает, что восстанавливает истинный ход событий. Естественно, противоречия в источниковой информации, которые неизбежно встречаются, он стремится сгладить при помощи различных объяснений. В лучшем случае такие реконструкции опираются на серию логических умозаключений. В худшем те сведения, которые по тем или иным причинам не устраивают историка, попросту игнорируются. Следовать лучшему из этих путей бывает не всегда просто, поскольку источники сплошь и рядом предоставляют взаимоисключающие сведения. Тогда если неискоренимое противоречие не удается нейтрализовать с помощью логики и эрудиции приходится прямо говорить о том, что в настоящий момент (имея в виду уровень развития науки, степень разработанности методического или источниковедческого арсенала и т. п.) данная проблема решена быть не может. Читатель в таком случае волен сам выбирать приглянувшийся ему вариант объективной истории…

    Есть, однако, и другой путь. Его, в частности, при анализе интересующих нас сообщений избрал В. Н. Рудаков. Он обратил внимание не на общие места трех ранних летописных повестей о битве на Калке, а на индивидуальные особенности этих рассказов, которые как раз так досаждают традиционным историкам. Результаты, к которым он пришел, сводятся к следующему.

    «НОВГОРОДСКИЙ» ОБРАЗ БИТВЫ НА КАЛКЕ

    Для автора статьи в Новгородской первой летописи главным объектом анализа стала та сила, тот народ, знакомство с которым произошло при столь драматичных для русских обстоятельствах. По словам В. Н. Рудакова,

    «…важнейшим отличием рассказа HIЛ от соответствующего рассказа Лавр., является пристальное внимание, с которым автор повествования присматривается к татарам. Именно под его пером риторические для того времени вопросы…кто суть?…отколе изидоша?…что языкь ихъ?…которого племени суть?…что вера ихъ? приобретают тревожную остроту, и вместе с тем надежду на разрешение»[187].

    Первый по значимости вывод, к которому приходит летописец: причиной появления татар стала греховность Руси:

    по грехом нашим, придоша языци незнаемы… И тако за грехи наши Бог вложи недоумение в нас… И не сведаем, откуду суть пришли и где деша опять; Бог весть, отколе приде на нас за грехи наши[188].

    Очевидно, урок, преподанный читателям «Повести временных лет» в свое время автором статьи, повествующей о половцах как о Божьем батоге, не пошел впрок… Поскольку сами грехи не упоминаются, видимо речь идет о стандартном наборе земных прегрешений, не требующих подробного перечисления, известных читателям и не связанных напрямую с теми или иными конкретными событиями.

    Второй вывод автора повести касается вопроса о сакральной сущности пришельцев: кто такие татары, почему и зачем они появились именно в данный момент. Тут-то книжник и прибегает к авторитету Мефодия Патарского.

    Это обращение к авторитету единственно логичное для средневекового человека, пытающегося что-либо понять или доказать, довольно своеобразно воспринимается большинством исследователей. Если они и замечают эти цитаты, то необходимость их объясняют традицией. Недоумение же летописца воспринимается буквально. Так, один из лучших современных знатоков древнерусской литературы В. В. Кусков пишет:

    «…Повесть обстоятельно излагает ход событий… Она хорошо передает настроение русского общества при известии о появлении монголо-татарских полчищ. Весть эта была встречена с крайним недоумением:…Явились народы, которых как следует никто не знает, кто они, откуда пришли, каков язык их, какого они племени, какой веры, и зовут их татары, а иные говорят таурмены, а другие называют их печенегами. Автор…Повести ссылается на философско-исторический труд Мефодия Патарского…Откровение. На его основе и дается религиозно-моралистическая трактовка события»[189].

    При этом остается без должного внимания довольно любопытная подробность. С одной стороны, в повести прямо говорится, что о татарах ничего не известно. С другой автор повести замечает, что премудрые мужи ведять я добре, кто книги разумеет, мы же их не вемы, кто суть[190]. Другими словами, автор противоречит сам себе. Противоречие это, видимо, может быть разрешено путем обращения к неким книгам. Видимо, именно такой книгой (или, точнее, одной из таких книг) и представляется летописцу Откровение Мефодия Патарского. Правда, чтобы понять его, требуются премудрые мужи, которые эти самые книги разумеют. Интересно, что самого себя автор повести, как следует из его собственных слов (мы же их не вемы, кто суть), не относит. Тем не менее он предлагает несколько возможных решений, исходя, прежде всего, из текста Мефодия. Итак, кто же такие, на взгляд древнерусского книжника, неизвестные-известные (как выразился В. Н. Рудаков) татары?

    Итак, летописец предлагает на выбор различные варианты идентификации незнаемых языцей:

    а зовут я Татары, а инии глаголют Таурмены[191], а друзии Печенези

    Однако ему самому ближе иная версия:

    …инии же глаголют, яко се суть, о них же Мефодии, Патомскыи еписокп, свидетельствует, яко си суть ишли ис пустыня Етриевьская, суще межи востоком и севером. Такоже Мефодий глаголет, яко скончанию времен явится тем, яже загна Гедеон и попленяет всю землю от востока до Ефранта и от Тигр до Поньскаго моря, кроме Ефиопия[192]

    По вполне справедливому заключению В. Н. Рудакова,

    «…в данном случае летописец вводит в повествование не рациональное знание о татарах как о реально существующем этносе, а иррациональное представление о них, носящее, прежде всего, явно оценочный характер… На первый взгляд, для летописца пришедшие татары это Измаильтяне, некогда загнанные Гедеоном в Етривскую пустыню и вышедшие оттуда в преддверии Конца Света»[193]. Используя столь яркую аналогию, автор повести как бы сообщает читателям об их вероятной миссии для Руси и мира, тем самым давая информацию о том, что от них можно ожидать в дальнейшем. <…> Однако неверным было бы полагать, что книжник точно знает о татарах, что именно они и есть те самые легендарные Измаильтяне…Косвенно называемые Измаильтянами татары противопоставляются совершенно явно называемым…безбожными сынами Измаиловыми куманами половцами. При этом сами татары четко определяют свой статус по отношению к половцам. Обращаясь к русским князьям с призывом не откликаться на просьбы половцев о помощи, татары заявляют, что…мы вашей земли не заяхомъ, ни городь вашихъ, ни селъ вашихъ, ни на васъ придо-хомъ, нъ придохомъ Богом пущени на холопы и на конюси свое на поганыя Половче. Таким образом, можно говорить о том, что под пером летописца автора того отрывка, который впоследствии стал общим для HIЛ и Лавр, одновременно сливаются (в образе… Измаильтян) и разводятся (одни являются…холопами других, между ними не ставится знак равенства) два разных этноса татары и половцы[194].

    Во всяком случае, автор текста не называет татар прямо Измаильтянами, пользуясь косвенными ссылками на авторитет Мефодия (се суть, о них же Мефодии, Патомьскыи епископ, свидетельствует, яко си суть). Сложность ситуации, в которой оказался летописец XIII в., объясняется не в последнюю очередь тем, что его предшественник конца XI в. в свое время слишком точно определил как Измаильтян основных в данном случае противников монголов. Автор Повести о битве на Калке оказался в двойственном положении: с одной стороны, пришельцы вели себя именно так, как должны были поступать сыны Измаиловы, с другой их противниками оказывались половцы, для которых аналогия с Измаильтянами стала выполнять функцию едва ли не настоящего названия (вспомним рассуждения И. В. Гарькавого по этому поводу, приведенные во второй лекции).

    Нельзя при этом, однако, не отметить, что рассказ в Новгородской первой летописи носит явно антиполовецкий характер. Судя по всему, его автор вполне солидарен с татарами, когда те вспоминают, что половцы безбожные, окаянные, беззаконные, много зла створиша… Русьской земли, проливая кровь крестьяньску. За это и хочет всемилостливый Бог погубити безбожные сыны Измаиловы Куманы… руками татар!

    После первого столкновения с ордынцами половцы избьены избыток во главе с Котяном обратились за помощью к русским князьям, прежде всего к Мстиславу Удатному (летописец не упускает случая подчеркнуть при этом: се же Котян ье тесть Мстиславу Галицкому). Обращение было подкреплено богатыми подношениями: русских князей одариша кони и вельблуды и буволы и девки. Учитывая роль даров в средневековом обществе, эти подношения ко многому обязывали северо-западных соседей. Мало того, свою просьбу о помощи половцы сопровождают сильным аргументом, который больше похож на угрозу:

    …а рекуче тако:…Нашу землю днесь отняли, а ваша заутро взята будет[195]

    Однако политическая дальновидность половецких послов, обращение которых может рассматриваться чуть ли не как призыв к объединению русских князей, приобрела в интерпретации Мстислава Галицкого (а точнее, летописца!) несколько иную окраску. На совете с другими князьями он якобы ни словом не обмолвился об опасности, исходящей собственно от татар. Мстислав, как пишет автор рассказа Новгородской первой летописи,

    «…поця молитися князем русьским, браты своея рекя тако: Оже мы, братья, сим не поможем, тъ си имут придадися к ним, тъ онем больши будет сила»[196]

    Оказывается, главная беда состоит в том, что сами половцы могут перейти на сторону противника! Как справедливо отмечает В.Н. Рудаков,

    «…по сути дела Мстислав, развивая…агитацию в пользу половцев, переходит от…давления к…шантажу. Видимо, поэтому автор рассказа довольно критически относится к фигуре Мстислава, он явно не одобряет поведение князя, сыгравшего роль связующего звена в столь трагичной для Руси цепочке…половцы — русские. Князь отправляется в путь…думавъше много о собепоклона деля и молбы князь половьчьскыхъ»[197].

    Одной из отличительных черт новгородской версии Повести о битве на Калке является активность татарской стороны, направленной на то, чтобы избежать столкновения с русскими князьями. Правда, оценка этой активности у разных исследователей кардинально различается. Так, по мнению А. Ю. Якубовского,

    «…князья отвергли мирное предложение татаро-монгольских воевод, направленное на раскол русско-половецкого союза, и решили выступить против врага…»[198].

    Чрезвычайно близка к этой точке зрения позиция И. О. Князького:

    «…Хитроумнейшие речи монголов не провели русских князей. От половецких ханов они уже знали, что подобные слова монголы уже говорили, обращаясь к половцам и натравливая их на алан. Тогда эта хитрость монголам удалась, и они, разгромив алан, обрушились затем и на половцев»[199].

    Исследователь, правда, умалчивает, откуда ему известно о том, что русские князья уже знали… Очевидно, перед нами, с одной стороны, буквальное понимание текста, с другой его вольное додумывание с помощью информации, почерпнутой из других источников.

    В данном случае в летописный рассказ, видимо, встроено (в снятом виде) сообщение Рашид-ад-дина (1247–1318), одного из крупнейших историков Великой монгольской империи, служившего при дворе монгольского правителя Газан-хана и пользовавшегося его архивами:

    «…Когда они [монголы] пришли в область алан, а жители тамошние были многочисленны, то они [аланы] сообща с кипчаками сразились с войском монголов; никто из них не остался победителем. Тогда монголы дали знать кипчакам: «Мы и вы — один народ и из одного племени, аланы же нам чужие; мы заключим с вами договор, что не будем нападать друг на друга и дадим вам столько золота и платья, сколько душа ваша пожелает, (только) предоставьте их [алан] нам». Они прислали много добра; кипчаки ушли обратно, и монголы одержали победу над аланами, совершив все, что было в их силах по части убийства и грабежа. Кипчаки, полагаясь на мирный договор, спокойно разошлись по своим областям. Монголы внезапно нагрянули на них, убивая всякого, кого находили, и отобрали вдвое больше того, что перед тем дали. Некоторые из кипчаков, оставшиеся в живых, убежали в страну русских, а монголы зимовали в этой области, сплошь покрытой лугами[200].

    Насколько правомерны подобные реконструкции сказать трудно: князья действительно могли знать, как, впрочем, могли и не знать… Никаких надежных оснований для того, чтобы утверждать, что первый или, напротив, второй вариант соответствует тому, как все было на самом деле, у исследователя нет. Поэтому в данном случае (как и во множестве других, подобных ему) речь идет о достаточно произвольных построениях.

    С другой стороны, историк не имеет права и игнорировать ни одного из дошедших до нашего времени известий, как поступает, скажем, с тем же самым сообщением Рашид-ад-дина Л. Н. Гумилев:

    «…Хотя у Руси не было повода для войны против монголов и, более того, те прислали [накануне битвы на Калке] посольство с мирными предложениями, князья, собравшись…на снем (совет), решили выступить в защиту половцев и убили послов. <…> Это подлое преступление, гостеубийство, предательство доверившегося! И нет никаких оснований считать мирные предложения монголов дипломатическим трюком. Русские земли, покрытые густым лесом были монголам не нужны, а русские, как оседлый народ, не могли угрожать коренному монгольскому улусу, т. е. были для монголов безопасны. <…> Поэтому монголы искренне хотели мира с русскими, но после предательского убийства и неспровоцированного нападения мир стал невозможен»[201].

    К тому же, хорошо известно, что мирные переговоры, которые затевали монголы, в подавляющем большинстве случаев оказывались, несмотря на заверения историка, как раз дипломатическим трюком. И если свидетельство Плано Карпин и о том, что монголы

    «…не заключают мира ни с какими людьми, если только те случайно не предаются в их руки»,

    а когда

    «…стоят против укрепления, то ласково говорят с его жителями и много обещают им с той целью, чтобы те предались в их руки; а если те сдадутся им, то говорят: “Выйдите, чтобы сосчитать вас согласно нашему обычаю”. А когда те выйдут к ним, то Татары спрашивают, кто из них ремесленники, и их оставляют, а других, исключая тех, кого захотят иметь рабами, убивают топором»[202],

    можно счесть злостным наветом монголофоба-европейца, то рассказы самих монголов или их союзников об аналогичных случаях, подобных процитированному сообщению Рашид-ад-дина, полностью рассеивают недоверие к традиционной точке зрения.

    К тому же достаточно вспомнить историю монгольских походов, чтобы понять: большинство государств, завоеванных ими, подобно Руси, при всем желании не могли представлять ни малейшей угрозы коренному монгольскому улусу. Тем не менее, вопреки рассуждениям Л. Н. Гумилева, монголы на них напали и завоевали, независимо от того, скрывали они кого-либо из врагов Монгольской империи или нет и убивали ли вражеских послов. Да и сами монголы не особенно церемонились с послами противника. В качестве примера такого подлого преступления, предательства доверившегося монголами можно привести историю, связанную с завоеванием Закавказья:

    Так как проход через Дербенд был невозможен, то они [монголы] послали к Ширван-шаху (сказать): “Пришли несколько человек, чтобы нам заключить мирный договор”. Он прислал 10 человек из старейшин своего народа; одного они убили, а другим сказали: “Если вы укажете нам дорогу через это ущелье, то мы пощадим вам жизнь, если же нет, то вас также убьем”. Те из страха за свою жизнь указали (путь), и они [монголы] прошли[203].

    Конечно, дело здесь не в злостной недобросовестности автора, а, скорее, в увлеченности собственной теорией, а также в установках, которыми (иногда явно, иногда подспудно) определяются направление и содержание его работ. Будучи евразийцем по убеждениям, Л. Н. Гумилев всеми средствами к сожалению, порой вопреки свидетельствам источников и здравому смыслу доказывал благотворность восточных веяний в экономике, культуре и политике нашей страны, жестко критикуя любую апелляцию к Западу.

    Всякая теория неизбежно спрямляет материал, который составляет ее основу и на который эта теория впоследствии проецируется. Волей-неволей автору любого обобщения приходится обрубать побочные ветви и побеги (как тут не вспомнить строчки из Гете, открывавшие старый учебник обществоведения: Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет). Тем не менее теория должна объяснять как можно большее число живых фактов, не искажая их. Это касается, несомненно, и теорий исторического процесса. Если же данные источников систематически противоречат обобщающим построениям, стуит, видимо, всерьез задуматься над тем, насколько удовлетворительно данное объяснение, или… Если историка больше волнует не истина насколько она вообще достижима (хотя бы в плане установления того, как было на самом деле), а его собственные представления о том, каким должно быть прошлое, он начинает переписывать источники и историю в угоду своей теории.

    К сожалению, дедуктивный метод, который избрал Л. Н. Гумилев для своих исторических штудий, создает определенную предрасположенность именно ко второму способу работы с источниками. Декларируемое Л. Н. Гумилевым стремление вырваться из прокрустова ложа заданной схемы невозможно без мелочеведения, от которого он, однако, категорически отказывается[204]. Только тщательный анализ мелочей, из которых, собственно, и складывается жизнь как одного человека, так и целых государств, может разрушить заранее заданную схему и оживить историческое построение. В противном случае итогом разрушения одного прокрустова ложа становится создание другой мебели, которая хоть и имеет иную конфигурацию, но по-прежнему слишком жестка для информации, которую историк получает из источников. Другими словами, подход, избранный Л. Н. Гумилевым, неизбежно вел к новым теоретическим конструкциям, быть может внешне более изящным и экзотическим, однако столь же императивным, как и общепринятые в недалеком прошлом схемы.

    Вернемся, однако, к нашему тексту.

    Летописец объясняет действия ордынцев, приписывая первому посольству следующие слова:

    «…Мы вашей земли не заяхом, ни горд ваших, ни сел ваших, ни на вас придохом, нъ придохом Богом пущени на холопы и на конюсе свое на поганыя Половче»

    Таким образом, по словам летописца, татары якобы сами осознают, что являются своеобразным бичом Божьим для поганых половцев. Конечно, перед нами точка зрения самого летописца. Именно поэтому она совпадает с позицией, изложенной составителем повести от собственного лица: татары пришли на половцев, движимые гневом Господним.

    Летописец же устами татарских послов предлагает русским князьям принять участие в наказании Божественном! половцев:

    …а вы взмите с нами мир; аже выбежат [половцы] к вам, а биите их оттоле, а товары емлите к собе: занеже слышахом, яко и вам много зла створиша; того же для и мы бием

    Виновникам возможного в будущем кровопролития татарские послы а точнее, все тот же летописец называют все тех же половцев:

    се слышим оже идете против нас, послушавше Половець

    Еще одно указание автора на ту неблаговидную роль, которую сыграли половцы в возникшем конфликте, представляется неслучайным: книжник убежден сам в пагубности согласия русских, поддавшихся на половецкие уговоры, и убеждает в этом своих читателей.

    Реакция русских князей на мирные предложения монголов (того же… не послушаша, и послы избиша, а сами поидоша против им), видимо, не могла восприниматься нейтрально не только советским историком, но и самим древнерусским книжником или его читателями. Убийство посла в Древней Руси (а не только у монголов, как считал Л. Н. Гумилев) воспринималось как тяжкое преступление:

    «…А оже убьют новгородца посла за морем или немецкой посол Новгроде, то за ту голову 20 гривен серебра»;

    «…А убьют новродского посла за морем, то платить за него 20 марок серебра, также и за немецкого посла в Новгроде»[205];

    «…Аже убьют посла или попа, то двое того дати за голову»[206].

    Сам факт вероломства, проявленного русскими, заставлял читателя по иному взглянуть на тех, против кого это вероломство было направлено. Летописец усиливал позиции татар и рассказом о втором монгольском посольстве. Правда, в данном случае татары прибегают к угрозе. Однако сам ее характер не мог не вызвать если не солидарности, то уж, во всяком случае, сочувствия читателей повести:

    Есте послушали Половьчь, а послы наша есте избили, а идете противу нас, тъ вы поидите; а мы вас не заяли, да всем Бог.

    Поразительно: татары угрожают русским… Божьим гневом! И неудивительно: соотечественники летописца решили помогать тем, кого Бог собирается наказать, а следовательно, выступили против Божьей воли. По точному замечанию В. Н. Рудакова,

    «…автор повести тем самым допускает восприятие татар как в равной степени с русскими подотчетных перед Богом. Видимо, здесь мы имеем дело с отражением определенной позиции по данному вопросу: татары оказываются “немного своими ” они, их судьба, возможно, как и судьба русских, зависит от Божьего промысла, и они, как и русские, это понимают. Таким образом, один из аспектов восприятия русскими монголо-татар заключается в том, что татары не воспринимались как “безбожные ”. Важен и еще один нюанс ситуации, подчеркиваемый книжником: русские предупреждены о возможных последствиях своего поведения, им предоставляется возможность выбора, которой они (автор об этом явно сожалеет, в отличие от менее впечатлительного составителя рассказа Лавр.) не воспользовались, выступив все-таки против татар. Результатом такого поступка явилось наказание русских…за грехи, за неверный выбор, за помощь, оказанную тем, кого наказывает сам Господь»[207].

    Итак, в «Повести о битве на Калке» из Новгородской первой летописи характеристика монголо-татар выстраивается на фоне их противопоставления половцам и русским. Главная проблема, которую решает летописец определение сущности прихода татар. Они для него языци незнаемые. Но в то же время летописец хорошо осведомлен относительно описываемого им народа. Книжник не решается прямо отождествить их с Измаильтянами: конечно, само приближение татар напоминает поведение сынов Измаиловых, но они посланы Богом против общепризнанных Измаильтян ранних русских летописей половцев. Можно сказать, что при этом новгородский книжник принимает сторону татар: они явно выигрывают и по сравнению с половцами (что во многом естественно), и по сравнению с русскими (что, на первый взгляд, кажется парадоксальным). Именно поэтому представляется вполне логичным вывод В. Н. Рудакова:

    «…Симпатии книжника к…неведомому народу связаны в первую очередь с тем, что татары посланы Богом для наказания…безбожных половцев. При этом татары вовсе не…безбожные: они ссылаются на авторитет Бога, призывая русских отказаться от неправого дела. Кроме того, татарам свойственно достойное поведение: они пытаются отговорить русских от неблаговидных поступков, они заявляют о своем миролюбии по отношению к Руси, они активны их посольства дважды уговаривают русских князей отказаться от помощи половцам (а не от борьбы вообще!). Положительные стороны восприятия татар усиливаются на фоне описания недостойных действий русских, поддавшихся на уговоры, подкуп и шантаж…безбожных половцев и убивших татарских послов, и половцев, по сути, соблазнивших русских на явно не богоугодный поступок»[208].

    «ЛАВРЕНТЬЕВСКИЙ» ОБРАЗ БИТВЫ НАКАЛКЕ

    Не менее любопытен анализ довольно лаконичного рассказа о событиях на Калке, сохранившегося в Лаврентьевской летописи. Его автора в основном волнуют три темы: происхождение татар и кара Господня, коей они являются по отношению к безбожным половцам (этот отрывок, как уже отмечалось, текстуально совпадает с начальной частью Новгородской первой летописи); краткий рассказ о походе южнорусских князей и их поражении; и, наконец, сохранение Богом ростовского князя Василька Константиновича, не принявшего участия в сражении.

    Знакомство с текстом показывает, что автора больше всего занимал вопрос, почему русских князей постигла неудача:

    …мы же их [татар] не вемы: кто суть, но сде вписахом о них памяти ради Русскых князии беды, яже бысть от них

    Как видим, летописец концентрирует внимание читателя на бедах, постигших русских князей, а не на памяти о самих павших русских князьях, как это довольно часто представляется в научной литературе. Характерным примером подмены акцента является, скажем, перевод этого фрагмента Д. М. Буланиным:

    «…Мы же не знаем, кто они такие, а написали здесь о них на память о русских князьях и бедах, которые были от этих народов»[209]

    Нетрудно убедиться, что данный перевод текстуально соответствует старшему изводу Новгородской первой, а не Лаврентьевской летописи (в ней, как и в младшем изводе Новгородской первой летописи союз и отсутствует)

    Дух лаврентьевского повествования настолько противоречит современным стереотипам восприятия битвы на Калке, что вызывает полное недоумение у исследователей. Так, И. У. Будовниц подчеркивает удивительный цинизм, с которым автор данной статьи

    «…выражает свою радость по поводу того, что ростовский князь Василько Константинович не участвовал в Калкской битве, приписывая его благополучие силе честного креста и благочестивым молитвам»

    Создается впечатление что,

    «…когда в южной Руси плакали и тужили, во Владимире и Ростове бурно выражали свою радость, славя Бога и святую Богородицу»[210].

    Такое впечатление вполне основательно. Летописец явно дистанцируется от самого факта гибели русских князей. Его волнует судьба лишь одного князя Василька Ростовского. Причем, как отмечает В.Н. Рудаков,

    «…из текста следует, что благодарность Богу воздается даже не столько за избавление Василька от гибели, сколько за недопущение самого его участия в битве»[211]

    Проростовская обработка текста, которой обычно объясняют ученые интерес к судьбе своего князя, не дает ответа на вопрос, почему автор столь равнодушен к судьбе Руси в целом. И. У. Будовниц предполагал, что причины этого следует искать в

    «…настроении всеобщей растерянности, которое новгородский летописец определил метким словом…недоумение в людех»[212].

    При этом, правда, исследователь полагал, что катастрофический характер поражения русских князей особенно подчеркивался летописцем[213]. Однако, по справедливому мнению В. Н. Рудакова,

    «…сравнение рассказов Лавр., НIЛ и Ипат. позволяет утверждать, что автор первого рассказа был абсолютно свободен от драматизации сложившейся ситуации: его повествование в принципе не затрагивает темы…наказания за грехи наши. Не добавлял ощущений трагичности произошедшего даже рассказ автора о…неведомых народах, описываемых со ссылкой на…Откровение Мефодия Патарского. Полное отсутствие упоминаний о татарах на протяжении оригинальной (нетождественной с НIЛ) части летописной статьи существенно снижало провидческую ценность ссылки на…Откровение»[214].

    Действительно, в Лаврентьевской летописи происшедшее на Калке не описывалось как нечто выходящее за рамки обыкновенного военного столкновения. Все повествование ведется в спокойных тонах, без излишних эмоций. Как и в Новгородской первой, рассказу Лаврентьевской летописи присуще вполне лояльное отношение к татарам. Это, как отмечает В. Н. Рудаков,

    «…отчетливо заметно на фоне тех негативных оценок, которые даются…безбожным…беззаконным…окаянным половцам. Именно половцы проливали кровь христианскую, много зла…створиша Русской земле. Татары же, мало того что лишены в повести каких-либо уничижительных эпитетов (как уже отмечалось, они почти не называются явно), они еще и приходят для того, чтобы наказать…безбожных половцев. Татары действуют в качестве орудия Божьей мести по отношению к проливавшим христианскую кровь…безбожным сынам Измаиловым»[215].

    Автор анализируемой статьи явно не воспринял поражение русских на Калке в качестве общерусской катастрофы. Дело, видимо, в том, что он точно знает, кто воюет с татарами. На первый взгляд, ордынцам противостоят русские князья вообще. Именно так чаще всего и интерпретируется указанный текст. Между тем это не совсем так. Дело в том, что в Лаврентьевской летописи в отличие от Новгородской первой и Ипатьевской летописей под Русью или Русской землей обычно имеется в виду только то, что принято называть Русской землей в узком смысле слова, т. е. исключительно южные княжества. Для данного рассказа это, видимо, вполне справедливо. Хотя вряд ли стоит упрекать его автора в отсутствии патриотизма: он как раз выступает как ярый патриот в средневековом, так сказать, смысле этого слова.

    «…Таким образом, вопреки расхожему мнению, книжник совершенно отчетливо заявляет, что сражаются только южнорусские как бы…не совсем свои князья;…свои же (и Юрий Всеволодович, к которому обратились за помощью киевский и черниговский князья, и Василько Константинович…с ростовци) в битве участия не принимают»,

    вполне, на мой взгляд, логично заключает В. Н. Рудаков[216].

    Отношение летописца к южнорусским князьям не просто нейтральное. Судя по косвенным оценкам составителя повести, они как бы сами навлекают на себя беду:

    …слышавше я [о татарах] Рустии князи… задумаша итии на ня, мняше [т. е., воображая (вопреки действительности)] яко ти поидут к ним…

    В отличие от них

    …не оутяну [нe успел, не сподобился] Василко прити к ним в Русь

    Однако это лишь одна из причин неодобрительного отношения летописца к князьям, выступившим на Калку. Половцы в конфликте 1223 г. представляются ему неправой стороной. И южнорусские князья выступают именно на этой стороне против тех, кто наказал безбожных половцев, выступил в роли бича Божиего по отношению к окаянным куманам. Подобные оценки приобретают особую остроту, поскольку в Лаврентьевской летописи вообще отсутствует какая бы то ни было информация о том, что половцы обращались к русским князьям за помощью.

    Негативные характеристики южнорусских князей лишь в какой-то степени смягчаются упоминаниями о том, что в сражении

    Мстислав старый, добрый князь… оубиен бысть,

    а также, что после гибели русских полков,

    бысть плач и тута в Руси и по всеи земли, слышавшим сию беду

    Итак, как и составитель рассказа Новгородской первой летописи, лаврентьевский автор убежден, что появление татар и их победа обусловлены Божьим Промыслом. Именно Он руками ордынцев карает безбожных и проклятых половцев. Однако, в отличие от

    Новгородской первой летописи, в данной повести образ татар (они лишь однажды называются прямо) несколько смазан. Автор их даже никак не характеризует. Все внимание сконцентрировано на осуждении князей, участвовавших в неправедном деле, а также на радости по поводу того, что Василько Константинович был от этого схранен Богом и силой креста честнаго.

    «ИПАТЬЕВСКИЙ» ОБРАЗ БИТВЫ НА КАЛКЕ

    Наиболее подробно обстоятельства битвы на Калке описаны в Ипатьевской летописи. Судя по всему, этот рассказ составлен лет через 20–30 после самого события. Он имеет сложную структуру: в нем насчитывают до нескольких десятков отрывков не менее чем из трех летописных источников[217]. В нем мы находим подробный перечень русских князей, участвовавших в походе против ордынцев, с точным указанием, кто из них где находился во время сражения (либо не принял в нем участия), а также наиболее важные, с точки зрения летописца, даты.

    Общая оценка этого рассказа В. Н. Рудаковым не вызывает сомнения:

    «…Автор подчеркивает масштабность произошедшего. Для него поражение на Калке отнюдь не рядовое событие:…быс победа на вси князи Роускыя, тако же не бывало никогда же. При этом русские, как и в рассказе НIЛ, действуют против татар не по собственной инициативе, а по просьбе половцев»[218].

    При общих чертах рассказов Новгородской первой и Ипатьевской летописей, в последней из них ситуация излагается в более жестких тонах. В частности, обращает на себя внимание то, что в призыве о помощи половцев речь идет уже не просто о земле, которая может быть захвачена, а о том, что

    «…аще не поможета нам, мы ныне иссечени выхом, а вы наутрее иссечени боудете».

    Несколько иначе выглядит и мотивация выступления русских князей. Речь уже не идет о том, что половцы могут переметнуться на сторону нового противника. Просто

    «…лоуче… бы есть прияти я [татар] на чужеи земле, нежели на своеи».

    При этом негативные характеристики половцев отсутствуют. Зато их противники определяются как

    «…неслыханая рать безбожнии Моавитяне, рекомыи Татареве»

    Таким образом татары приобретают конфессиональную (добавим, негативную) характеристику. В других летописях такие определения появятся лишь при описании монгольского нашествия. Возможно, это связано с поздним происхождением текста. Среди негативных характеристик пришельцев появляется и упоминание их лести. В частности, поражение новгородцев (из Новагороду Святопольчьского) объясняется тем, что

    …не ведающим же Роуси лести их, исходяху противу им же со кресты. Они же избиша их всих

    После разгрома Новгорода Бог, давая возможность христианам встать на путь исправления, уводит татар: те

    …воеваша землю Таногоустьскоу и ины страны <…> Их же прельстивше и последи же льстю погубиша иные же страны, ратми наипаче лестью погубиша.

    Вместе с тем основной отличительной чертой Ипатьевского рассказа о Калкской битве является уточнение, что поражение русско-половецкого войска является, по словам В. Н. Рудакова,

    «…не просто Божием наказанием за грехи, но и своего рода предупреждением русским, главная цель которого дать последним еще один шанс избавиться от грехов, сознательно встать на путь покаяния и исправления. Летописец объясняет уход татар тем, что Бог…ожидая покаяния крестьяньскаго и обрати и (их татар. В.Р.) вспять на землю восточноую. Нашествие воспринимается как…последнее предупреждение…еще один шанс исправиться (к большому сожалению книжников, шанс не использованный) погрязшим в грехах русским»[219].

    При этом, однако, летописец, видимо, не считает участие русских князей в противостоянии пришельцам бесперспективным. Иногда им даже, кажется, сопутствует удача. Противника, пришедшего по Божьему попущению, можно и побеждать:

    …победиша и [их, татар] и гнаша в поле далеце, секоуще. И взяша скоты их, татаром же бегающим, Данилови же избивающи их своим полком.

    Как отметил В. Н. Рудаков,

    «…подобные оптимистические нотки повествования практически отсутствуют в рассказах НIЛ и Лавр. Судя по всему, указанный феномен определенный оптимизм по поводу возможной победы над…безбожными связан с бескомпромиссным неприятием татар, характерным для политики Галицко-Волынской Руси в период правления Даниила Романовича Галицкого, при котором и была составлена разбираемая часть летописи»[220].

    Такое отличие южных летописных текстов, несомненно, связано с целым радом факторов. Прежде всего, следует вспомнить, что именно для южных князей половцы вовсе не были чужими. Постоянные матримониальные связи, закреплявшие многочисленные политические союзы, создавали совершенно специфический фон для описания событий, связанных с нападением на половцев. К тому же, как явствует из последующих событий, именно южные Русские земли стали в XIII в. оплотом борьбы с ордынцами и их влиянием на Руси. Именно Даниил Романович Галицкий возглавит коалицию русских князей, не пожелавших ордынским цесарям служити. Судя по всему, это и стало основой для нестандартного (для своего времени) освещения событий на Калке в Ипатьевской летописи (и, добавим, стандартного для большинства современных нам характеристик)…

    Подведем итоги.

    1. Прежде всего, внимание летописцев, первыми описавших появление монголов на границах Руси, сконцентрировалось на вопросах о том, кто такие татары и чем вызвано их появление именно в данный момент. При этом древнерусских книжников (и их читателей) интересовала прежде всего не этническая, а символическая идентификация языцев незнаемых. Основой для идентификации служили, видимо, апокрифические произведения эсхатологического характера, в первую очередь Откровение Мефодия Патарского.

    2. Второй вопрос, волновавший летописцев, смысл произошедшего с русскими несчастья. Поражение на Калке однозначно расценивалось как наказание русских: либо как уже состоявшаяся расплата за грехи (Лаврентьевская и Новгородская первая летописи); либо как своеобразное предупреждение о необходимости исправиться (Ипатьевская летопись).

    3. Особенностью рассмотренных рассказов Новгородской первой и Лаврентьевской летописей является то, что в них союз русских князей с погаными половцами оценивается крайне отрицательно, в то время как татары еще не воспринимаются как безбожные. Видимо, поэтому поражение на Калке не представляется катастрофой, а действия южнорусских князей оцениваются критически. Однако, в отличие от подавляющего большинства современных исследователей, летописцы осуждают не столько разобщенность русских сил, сколько неблаговидность самого участия в противодействии бичу Божиему.

    Справедлив вывод В. Н. Рудакова:

    «…Принципиально иное восприятие татар возникает лишь после нашествия Батыя. Под воздействием…вновь открывшихся обстоятельств стремительности, масштабов, характера нашествия древнерусские книжники пытаются переосмыслить сформировавшееся до этого во многом нейтральное отношение к татарам. Именно в этот период появляются окрашенные в эсхатологические тона оценки произошедшей…погибели Русской земли»[221].

    Пока же время для таких оценок не наступило…

    Лекции 5~6 НАШЕСТВИЕ

    ИСТОЧНИКИ

    Прошло всего полтора десятилетия после сражения на Калке и судьбы русских земель резко переменились. Монгольское нашествие стало прологом к почти четвертьвековому периоду сосуществования двух различных и, в то же время, в чем-то совпадающих сообществ. Итоги этого сосуществования мы ощущаем на себе до сих пор.

    Несомненно, проблема восприятия этого события является одной из ведущих тем, которые нам предстоит рассмотреть в данном курсе лекций. С одной стороны, оценка, характеристика нашествия относится к числу важнейших составляющих в национальном сознании современного россиянина, в частности русского человека. С другой как раз в силу принципиальной важности для этнической самоидентификации наших современников эта тема давно уже стала полем оживленных пропагандистских игр[222]. Именно поэтому тема восприятия ордынского нашествия представляет для нас особый интерес.

    По справедливому замечанию В. Н. Рудакова,

    «…практически во всех памятниках, созданных вскоре после нашествия, появление монголо-татар и поражения русских князей рассматриваются в неразрывной связи с той…духовной ситуацией, которая сложилась на Руси в предшествующий период. Таким образом, восприятие монголо-татар, осуществляемое в рамках саморефлексии книжников, являлось важным элементом тех морально-нравственных и интеллектуальных исканий, которые и определяли основные векторы духовного развития русского общества в рассматриваемый период»[223].

    При освещении нашествия в исторической литературе (прежде всего, учебной) широко привлекаются более поздние древнерусские произведения, описывающие нашествие задним числом (в частности, Повесть о Евпатие Коловрате, дополнившая Повесть о разорении Рязани Батыем, и др.) и при этом переосмысливающие его в свете более поздних событий. Мы же сконцентрируем внимание на летописных сообщениях, созданных, что называется, по горячим следам.

    Наиболее ранние варианты повести о нашествии Батыя сохранились в составе Ипатьевской, Лаврентьевской и Новгородской первой летописях. Естественно, в каждой из них рассказы о трагических событиях существенно расходятся как в том, что именно описывается, так и в оценках и характеристиках. Это, прежде всего, следствие, так сказать, пространственного фактора (подверглась ли непосредственно разорению местность, где создавалась летопись, или нет) и отношений, которые сложились между местными князьями и Ордой. Несомненно, самое существенное влияние на общее освещение событий, связанных с нашествием, оказывали время появления текста повести (непосредственно после нашествия или спустя некоторый иногда достаточно продолжительный период), степень осведомленности того или иного автора и ее источники (личные переживания, слухи и т. п.). В то же время все три варианта повести имеют весьма сложный состав, что затрудняет датировку их текстов, а также выявление общего протографа.

    Наиболее полный анализ текстов Повести предпринят А. Ю. Бородихиным. По мнению исследователя, все три ранних летописных рассказа

    «…характеризуются некоторой обособленностью внутри летописного окружения… Это обстоятельство позволяет говорить о…вставном характере ранних повестей и, следовательно, об относительной независимости их от всего целого»[224].

    При этом А. Ю. Бородихин полагает, что для всех трех ранних редакций Повести существовал общий источник (источники):

    «…связь ранних редакций… должна определяться только через прямое или опосредованное восхождение к этому источнику и независимое друг от друга отражение его»[225].

    Попытки обнаружить его предпринимались неоднократно. В свое время В. Л. Комарович обратил внимание на то, что большинство дошедших до нас летописных рассказов о нашествии Батыя начинаются с описания татарского взятия Рязани. По мнению исследователя,

    «…нигде голос непосредственного наблюдателя и даже участника изображенных событий не слышится более внятно, чем в рязанском эпизоде рассказа»[226].

    Помимо Новгородской первой и Лаврентьевской летописей, следы рязанского источника, как считал В. Л. Комарович, обнаруживаются в Ипатьевском и близких ему списках. Это позволило утверждать, что первоначальный рассказ о нашествии Батыя был составлен в 3040-х гг. XIII в. и включен в какой-то недошедший рязанский летописный свод. Он повествовал не только о собственно рязанском эпизоде татарского нашествия, но также и об осаде татарами Владимира и Козельска[227]. Позднее этот рассказ был приспособлен ростовскими и новгородскими летописцами. Мнение В. Л. Комаровича о рязанском происхождении начальной части статьи Новгородской первой летописи поддержал (хотя и очень осторожно) А. Н. Насонов[228], в то время как Д. С. Лихачев настаивал на том, что

    «…рассказ Ипат. о нашествии татар на Рязанскую землю не имеет ничего общего с рассказом НIЛ»[229].

    Кроме того, по мнению А. Ю. Бородихина, составители всех трех ранних вариантов Повести так или иначе использовали владимирский великокняжеский свод Ярослава Всеволодовича. Причем, как полагает исследователь, составители Ипатьевского и новгородского вариантов рассказов располагали материалами этого свода, еще не соединенными с ростовской летописной традицией[230].

    Новгородский вариант повести. Так или иначе, на возможность использования рязанского происхождения начальной части статьи о нашествии, сохранившейся в Новгородской первой летописи, обращали внимание не только А. Н. Насонов, но и Д. С. Лихачев[231], А. Г. Кузьмин[232], В. А. Кучкин[233]. Кроме того, по мнению Д. С. Лихачева (которое, впрочем, не разделяет В. А. Кучкин), в состав новгородской версии вошел также ростовский рассказ о взятии Владимира. Как считают Дж. Феннел и В. А. Кучкин, рязанский рассказ был дополнен в Новгороде каким-то местным текстом[234]. В отличие от них А. Ю. Бородихин полагает, что рассказ Новгородской первой летописи основывается на компиляции владимирского, ростовского и какого-то южнорусского источников[235].

    Появление Повести о нашествии Батыя в составе Новгородской первой летописи исследователи относят ко времени не ранее середины XIII первой половины XIV в.[236]. Рассказ о нашествии находится во второй части Синодального списка летописи, написанной почерком первой половины XIV в.[237]. Точнее установить время появления текста не представляется возможным, поскольку все

    «…датировки основываются на времени появления гипотетически выявленных источников данной статьи. Одна из самых ранних датировок предложена А. Ю. Бородихиным: ок. 1255 г.»[238].

    Установление источников Лаврентьевской версии рассказа о Батыевом нашествии представляет особые трудности. Дело в том, что текст в пределах 1193–1239 гг., по словам М. Д. Приселкова, едва ли не труднейшая для анализа часть этой летописи[239].

    По мнению исследователя, поддержанному А. Н. Насоновым, данный фрагмент носит сводный характер и основывается на двух летописных источниках: ростовском (свод Константина и его сыновей) и владимирском (свод великого князя Юрия Всеволодовича)[240]. При этом

    «…во всех случаях, когда сводчику 1239 г. нужно было выбирать между ростовским изложением и изложением владимирским, он без колебаний и компромиссов передавал ростовскую версию. Но в одном случае сводчик отступил от этого приема и дал слитный рассказ по обоим источникам: это в описании Батыева нашествия под 1237 г., которое читалось в обоих источниках свода 1239 г. как последнее известие»[241].

    Доказательством сводного характера рассказа является, в частности, присутствие в нем фраз, прямо отсылающих читателя к новому источнику (но то оставим, но мы на передняя взидем и т. п.), а также то, что, по словам М. Д. Приселкова,

    «…герои этого рассказа умирают по два раза, и это на пространстве нескольких строк»[242].

    В целом соглашаясь с М. Д. Приселковым, Д. С. Лихачев полагал, что ростовская часть статьи 6745/1237 г. восходит к своду княгини Марьи дочери казненного в Орде князя Михаила Всеволодовича Черниговского и супруги замученного татарами князя Василька Константиновича Ростовского[243]. Кроме того, В. Л. Комарович высказал догадку, что ряд деталей Повести о нашествии Батыя принадлежит перу самого создателя Лаврентьевского списка:

    «…Все распространения, сокращения или замены в Лаврентьевской летописи) сравнительно с тем, что читалось о Батые — вой рати в Летописце 1305 г., могли быть сделаны только тем, кто этот Летописец в 1377 г. собственноручно переписывал, т. е. мнихом Лаврентием. Его авторский вклад в рассказ о Батые вой рати теперь может быть… легко обнаружен»[244].

    Впрочем, это предположение не получило развернутого текстологического подтверждения[245], несмотря на то, что ее поддержал Г. М. Прохоров, утверждавший, что «Повесть о Батыевом нашествии» произведение

    «…в какой-то мере писцов 1377 г.»[246].

    Если в определении состава источников лаврентьевского варианта Повести о нашествии Батыя исследователи проявляют известное единодушие, то датировка самой этой компиляции вызывает у них довольно серьезные разногласия. Так, по мнению М. Д. Приселкова, данный сводный текст был составлен в 1239 г. Д. С. Лихачев же считает, что компилятивный рассказ появился лишь в 60-70-х гг. XIII в. под влиянием антиордынских выступлений в Северо-Восточной Руси и поэтому

    «…был проникнут идеей необходимости крепко стоять за веру и независимость родины»[247].

    К более поздней, чем приселковская, дате склонялся и А. Н. Насонов[248]. Соединение этих двух источников свода 1305 г. (лежащего в основе Лаврентьевской летописи), как он считал, могло произойти лишь в 1281 г.[249]. Близок к такой точке зрения А. Ю. Бородихин: он датирует соединение владимирских и ростовских записей в Лаврентьевской летописи 60-ми гг. XIII началом XIV в.[250]. Не исключает позднего времени появления рассказа о нашествии Батыя (в период княжения Михаила Ярославича Тверского в 1305 г.) и Я. С. Лурье[251]. Доказательством позднего происхождения этого текста Г. М. Прохоров считает многочисленные вкрапления из предшествующей летописи (33 фрагмента, составляющих около трети объема произведения), что свидетельствовало, на взгляд исследователя, о том, что летописец сам этих деталей не знал, поскольку не был современником описываемых событий[252].

    В отличие от точки зрения этих исследователей Дж. Феннел полагает, что

    тон историй, содержащихся в Лавр., сухой, нерасцвеченный, явно указывает на их современное событиям происхождение 32.

    Компилятивной представляется повесть о нашествии Батыя и в составе Ипатьевской летописи. Она целиком состоит из фрагментов, различающихся по времени и месту возникновения, по степени полноты и достоверности передаваемой информации. Даже на первый взгляд она отображает впечатления южнорусского точнее, галицкого книжника[253]. С другой стороны, по справедливому замечанию Дж. Феннела, при том, что она

    «…последовательно отражает один из южнорусских источников, ей недостает подробностей, местами она туманна, неточна, путана и содержит лишь несколько фрагментов дополнительных сведений, происходящих, вероятно, из устных легенд, бытовавших в южной Руси в эпоху после нашествия»[254].

    Кроме того, под этим же годами летописец подробно повествует о событиях, произошедших вдалеке от южной Руси в землях русского Северо-Востока (об осаде Рязани, Владимира-на-Клязьме, Суздаля, Козельска, о сражении на Сити и np.)[255]. При этом один из самых глубоких исследователей «Летописца Даниила Галицкого» (составляющего первую часть Ипатьевской летописи за 1201–1250 гг.) А. Н. Ужанков подчеркивает:

    …Летописец изначально задумывался с четким конечным результатом, именно как княжеское жизнеописание, а не летопись. <…> Его невозможно было продолжать бесконечно, как любую летопись, поскольку он имел четкий хронологический предел смерть князя. В этом еще одно его коренное отличие от летописи. <…>…Летописец Даниила Галицкого построен по иным законам, нежели летопись. И методологический прием его исследования должен быть также иным[256].

    Источниками для галицкого летописца послужили, видимо, киевский и владимирский летописные своды, дополненные местными записями. При этом, как считает А. Ю. Бородихин,

    «…поразительная осведомленность автора-составителя в деталях описываемых событий заставляет видеть в нем современника»[257].

    В свою очередь, это позволяет исследователю датировать интересующий нас текст 1245–1249 гг.[258]. Близкую датировку предлагает и А. Н. Ужанков:

    «…первая редакция…Летописца Даниила Галицкого представляет собой повествование о жизни Даниила Романовича Галицкого с 1201 по начало 1247 г. Работа над этой частью жизнеописания была закончена в начале того же 1247 г. По хронологии…Ипатьевского летописного свода она заканчивается статьей под 1250 г.»[259].

    Во всяком случае, историки сходятся во мнении, что Летописец создавался еще при жизни Даниила (1201 1264). Так,

    А. А. Паугкин подчеркивал:

    «…Известие о кончине князя принадлежит уже волынскому автору»[260].

    Этот вывод полностью согласуется с наблюдением Л. В. Черепнина:

    «…С 6769 [1261] г. летописный рассказ начинает вращаться вокруг города Владимира- Волынского и его князя Василька Романовича»[261].

    Не расходится он и с замечанием И. П. Еремина:

    «…После слова Даниила сыновьям Льву и Шварну:…Аще вы будете у мене, вамъ ездити в станы к нимъ (татарам) аже ли аз буду уже отчетливо ощущается рука волынского летописца»[262].

    Таким образом, все три ранних рассказа о нашествии Батыя появились в летописных сводах не позднее начала XIV в. При этом старшим из них является, видимо, вариант, представленный Ипатьевским и близкими ему списками, датируемый серединой XIII в. Относительно точного времени появления рассказов Новгородской первой и Лаврентьевской летописей мнения исследователей расходятся, но написаны они были, безусловно, позднее.

    ОСОБЕННОСТИ ЮЖНОРУССКОГО ВАРИАНТА «ПОВЕСТИ О НАШЕСТВИИ БАТЫЯ»

    Остановимся сначала на тексте Ипатьевской летописи самом близком по времени к интересующим нас событиям:

    Побоище Батыево

    «…Въ лето [6745] Придоша безбожнии Измалтяне преже бивъшеся со князи Роускими на Калкохъ. Бысть первое приходъ ихъ на землю Рязаньскоую, и взяша град Рязань копьемь, изведше на льсти князя Юрья, и ведоша Прыньскоу: бе бо в то время княгини его Прыньскы. Изведоша княгиню его на льстн оубиша Юрье князя и княгини его. И всю землю избиша. И не пощадеша отрочатъ до соущихъ млека. Кюръ Михаиловичь же оутече со своими людми до Соуждаля. И поведа великомоу князю Юрьевı безбожных Агарянъ приходъ. Нашествіе то слышавъ великии князь Юрьи посла сына своего Всеволода со всими людми, и с нимъ кюръ Михаиловичь. Батыеви же оустремлешюся на землю Соуждальскоую. И срете и Всеволодъ на Колодне. И бившимся имъ и падъшимъ многимъ от нихъ от обоихъ. Побеженоу бывшоу Всеволодоу исповеда отцю бывшоую брань оустремленыхъ на землю и грады его. Юрьи же князь оставивъ сыне свои во Володимере и княгиню изииде изъ града. И совокоупляющоу емоу ѡколо себе вои. И не имеющоу сторожии. Изъеханъ бысть безаконьнымъ Боурондаема всь городъ изогна, и самого князя Юрья оубиша. Батыеви же стоящоу оу града борющоуся крепко о градъ, молвящимъ имъ льстью гражаномъ: где соуть князи Рязяньстии? Вашь град и князь вашь великии Юрьи не роука ли наша емши и смрети преда? И оуслышавъ о семь преподобный Митрофанъ епископ начатъ глаголати со слезами ко всимъ: Чада не оубоимся о прельщьньи от нечестивых, и ни приимемь си во оумъ тленьнаго сего и скоро миноующаго житья. Но ономь не скоро миноующемь житьи попечемься еже со ангелыи житье, аще и градъ нашь пленьше копиемь возмоуть, и смрерти ны предасть, азъ о томь чада пороучьникъ есмь, яко венца нетленьнаа от Христа Бога приимете. О сем же словеси слышавше вси начаша крепко боротися, Тотаромъ же порокы градъ бьющемь стрелами бещисла стреляющимъ. Се оувидевъ князь Всеволодъ, яко крепчее брань належить оубояся бе бо и самъ младъ. Самъ изъ града изииде с маломъ дроужины, и несы со собою дары многии, надеяше бо ся от него животъ прияти. Онъ же яко сверпыи зверь не пощади оуности его: веле предъ собою зарезати. И градъ всь избье. Еписокпу же преподобному во церквь оубегшоу со княгинею и с детми. И повеле нечестивыи огньмь зажещи. Ти тако душа своя предаша в роуце Богу. Град емоу избившоу Володимерь поплени град Соуждальскиие и приде ко граду Козельскоу боудоущоу в немь князю младу именемь Василью. Оуведавыни же нечестивии, яко оумъ крепкодушьныи имеють людье во град словесы лестьными не возможно бе град прияти. Козляне же светъ створше, не вдатися Батыю, рекше: яко аще князь нашь млад есть, но положимъ животъ свои за нь, и сде славоу сего света приимше, и тамъ небесныя венца от Христа Бога приимемь. Тотаром же бьющимся о град прияти хотящимъ град разбившимъ градоу стеноу. И возиидоша на валъ Татаре Козляне же ножи резахоуся с ними. Светъ же створиша изиити на полкы Тотарьскые. И исшедше изъ град исекоша праща ихъ нападше на полъкы ихъ. И оубиша от Татаръ 4 тысящи. И саме же избьени быша. Батыи же взя городъ изби вси. И не пощаде от отрочатъ до сосоущих млеко. О князи Васильи неведомо есть. И инии глагохоу яко во крови оутоноулъ есть, понеже оубо младъ бяше есть. Оттоудоу же воу Татарехъ не смеють его нарещи град Козлескъ, но град злыи, понеже бишася по семь недель, оубиша бо от Татаръ сыны темничи три. Татари же искавше и не могоша ихъ изнаити во множестве троупъ мертвых. Батыеви же вземшю Козлескъ и поиде в землю Пополовецькоую. Оттоуда же поча посылати на град Роусьскые. И взять град Переяславль копьемь, изби всь, и церквь архангела Михаила, скроуши и сосоуды церьковьныя бещисленыя златыа, и драгаго каменья взятъ. И епископа преподобного Семеона оубиша. В то же время посла на Черниговъ обьстоупиша град в силе тяжце. Слышавъ же Мьстиславъ Глебовичь нападение на град иноплеменьных приде на ны со всими вои. Бившимъся имъ побеженъ бысть. Мьстиславъ. И и множество от вои его избьенымъ бысть, и градъ взяша, и запалиша огньмь. Еписокопа оставиша жива и ведоша и во Глоуховъ. Меньгоуканови же пришедшоу сглядатъ град Кыева. Ставшоу же емоу на онои стране Днестра во градъка Песочного. Видивъ град оудивися красоте его и величествоу его, присла послы свои к Михаилоу и ко гражаномъ хотя е прельстити. И не послоушаша его.

    Въ лето[6746] Михаилъ бежа по сыноу своемь передъ Татары Оугры, а Ростиславъ Мьстиславичь Смоленьского седе Кыеве. Данилъ же еха на нь и я его и остави в немь Дмитра. И вдасть Кыевъ в роуце Дмитрови обьдержати противоу иноплеменьныхъ языкъ безбожьныхъ Татаровъ.

    Въ лето [6747]

    Въ лето [6748] Приде Батыи Кыевоу в силе тяжьце, многомь множьствомь силы своеи, и окроужи град, и остолпи си Татарьская. И бысть град во обьдержаньи велице. И бе Батыи оу города. И отроци его обьседяхоу град. И не бе слышати от гласа скрипания телегъ его множества ревения. вельблудъ его. и рьжания от гласа стадъ конь его. И бе исполнена земля Роускаӕ ратных. Яша же в них Татарина именемь Товроулъ, и тъ исповеда имъ всю силоу ихъ. Се бяхоу братья его силныи воеводы Оурдю, и Баидаръ, Бирюи Каиданъ, Бечакъ, и Меньгоу, и Кююкь иже вратися оуведавъ смреть кановоу и бысть каномь. Не от роду же его, но бе воевода его перьвыи Себедаи богатоуръ и Боуроунъдаии багатырь иже взӕ Болгарьскоую землю, и Соуждальскоую. Инехъ бещисла воеводъ ихже не исписахомъ зде. Постави же Баты порокы городоу подъле вратъ Лядьскьх. Тоу бобеахоу пришли дебри. Порокомъ же бес престани бьющимъ день и нощь, выбиша стены. И возиидоша горожаны на избыть стены, и тоу беаше видити ломъ копеины и щетъ скепание. Стрелы омрачиша светъ побеженым. И Дмитрови раненоу бывшоу взиидоша Татаре на стены и седоша того дьне и нощи. Гражане же создаша пакы дроугии град около святое Богородице. Наоутря же прıдоша на не, и бысть брань межи ими велика. Людем же оузбегшимъ и на церквь, и на комаръ церковныя и с товары своими. От тягости повалишася с ними стены церковныя. И приятъ бысть град сице воими. Дмитрея же изведоша язвена и не оубиша его, моужьства ради его.

    В то же время ехалъ бяше Данилъ Оугры королеви, и еще бо бяшеть не слышалъ прихода поганыхъ Татаръ на Кыевъ. Батыю же вземшю град Кыевъ, и слышавъшоу емоу о Даниле, яко Оугрехъ есть поиде самъ Володимероу. И приде к городу Колодяжьноу и постави порока 12 и не може разбити стены. И начатъ перемолъвливати люди. Они же послоушавше злого света его передашася и сами избити быша. И приде Каменцю Изяславлю взятъ я. Видивъ же Кремянець и градъ Даниловъ яко не возможно прияти емоу и отиде от нихъ. И приде к Володимироу и взя и копьемь, и изби и не щадя. Тако же и град Галичь иныи грады многы имже несть числа. Дмитрови же Кыевьскомоу тысяцкомоу Даниловоу рекшоу Батыеви: [Не] мози стряпати [мешкать] в земле сеи долго: время ти есть на Оугры оуже поити. Аще ли встряпаеши земля ти есть силна: сберуться на тя и не поустять тебе в землю свою. Про то же рече емоу види бо землю гибноущоу Роускоую. От нечестиваго Батыи же послоуша совета Дмитрова иде Оугры»[263]

    Текст этот не просто наиболее близкий во времени к происшедшим событиям. Он существенно отличается по содержанию и смыслу от других ранних повестей о нашествии Батыя. И, прежде всего, это касается восприятия летописцем ордынцев. Дело, по мнению В. К. Романова, заключается в том, что

    «…в этом памятнике отразились антиордынские настроения Даниила Романовича и его окружения»[264].

    Как считает И. У. Будовниц, известия Ипатьевской летописи о нашествии

    «…составлялись в то время, когда Даниил Романович не потерял надежды на создание союза западно-европейских государей для отпора монголо-татарам»,

    а летопись

    «…идеологическими средствами подготавливала читателя к грядущему отпору поработителям»[265].

    Подобно составителям двух других вариантов повести, автор ипатьевской версии характеризует Татар как беззаконных, поганых, нечестивых; они иноплеменьных язык безбожии Измаильтяне или Агаряне. По подсчету В. Н. Рудакова,

    «…среди перечисленных характеристик татар, наиболее отвечающими их сущности, по мнению книжника, являлись…безбожность и…нечестивость (соответственно: 7 и 4 упоминания). При этом важной отличительной чертой рассказа Ипат. является то, что, помимо негативных эпитетов в отношении татар вообще, книжник прибегает к достаточно резким характеристикам конкретных ордынцев, и, в первую очередь, ордынских ханов. Так, Батый назван в повести…нечестивым и…свирепым зверем»[266].

    Действительно, исследователи и прежде отмечали, что подобные нелестные эпитеты в отношении ордынских ханов свойственны всему повествованию Ипатьевской летописи[267]. Наряду с этими открытыми характеристиками в повествовании присутствуют и косвенные (скрытые от глаз непосвященного) определения пришельцев как уже знакомых нам Мадианитян и Амаликитян посредством немаркированного цитирования библейских текстов:

    Ибо они [Мадианитяне и Амаликитяне и жители востока] приходили со скотом своим и с шатрами своими, приходили в таком множестве, как саранча; им и верблюдам их не было числа, и ходили по земле Израилевой, чтоб опустошать ее[268];

    Мадианигяне же и Амаликитяне и все жители востока расположились на долине в таком множестве, как саранча; верблюдам их не было числа, много было их, как песку на берегу моря[269].

    Как видим, летописец неспроста особо подчеркивает многочисленность Татар, их силу, превосходство в вооружении и неутомимость: это не только (а может быть, и не столько) документальное описание, но и характеристика врага.

    НЕСКОЛЬКО СЛОВ О БУКВАЛЬНОМ ПОНИМАНИИ ЛЕТОПИСНЫХ ТЕКСТОВ

    Между тем буквальное понимание летописного текста во многом определило постоянно подчеркивающееся в современных историографических реконструкциях подавляющее превосходство противника как один из решающих факторов в довольно быстром продвижении монгольских войск и их побед на Русской земле. Приведу характерный пример:

    «…Осенью 1236 г. огромные полчища Батыя, насчитывавшие около 300 тысяч человек, обрушились на Волжскую Болгарию. Болгары мужественно защищались, но были подавлены огромным численным превосходством монголо-татар. Осенью 1237 г. войска Батыя вышли к русским рубежам. <…> Рязань была взята лишь тогда, когда ее уже некому было защищать. Погибли все воины во главе с князем Юрием Игоревичем, были перебиты все жители. <…> Великий владимирский князь Юрий Всеволодович, не откликнувшийся на призыв рязанских князей вместе выступить против монголо-татар, теперь сам оказался в тяжелом положении. Правда, он использовал время, пока Батый задержался на Рязанской земле, и собрал значительное войско. Одержав победу под Коломной, Батый двинулся к Москве…Несмотря на то, что монголо-татары имели подавляющее численное превосходство, они смогли взять Москву в пять дней. <…> Защитники Владимира нанесли монголо-татарам чувствительный урон. Но сказалось огромное численное превосходство, и Владимир пал. <…>…Войска Батыя двинулись от Владимира в трех направлениях. В Ростове не было военных сил, способных оказать вооруженное сопротивление завоевателям, и бояре сдали город. <…> В Ростове монголо-татарские войска разделились на две группы. <…> Защитники Переславль-Залесского мужественно встретили монголо-татарских захватчиков. В течение пяти дней они отбили несколько яростных приступов врага, имевшего многократное превосходство в силах. <…> Но сказалось огромное численное превосходство монголо-татар, и они ворвались в Переславль-Залесский»[270].

    Как видим, даже отдельные отряды, на которые неоднократно разделялось войско Батыя, по мнению авторов процитированной статьи, всегда имели многократное превосходство в силах по сравнению с гарнизонами даже крупных древнерусских городов. Действительно, известно, что монгольские военачальники старались не вступать в сражение, если не имели численного перевеса. Однако сказать, насколько велик был этот перевес в каждом конкретном случае, очень трудно: полностью доверять абсолютным цифрам (если таковые имеются) либо экспертным оценкам, приводимым древнерусскими источниками в таких случаях, опасно. Во всяком случае, следует осторожно относиться к оценочным суждениям на этот счет, широко распространенным в отечественной литературе (особенно краеведческой).

    В то же время вряд ли можно полностью игнорировать данные источников, касающиеся численности врага. Крайностью такого рода представляется точка зрения, высказанная Л. Н. Гумилевым. Он полагал, что численность всех монгольских войск в начале XIII в. не превышала 110 тыс. человек, из которых не более 4 % составляло войско Батыя:

    «…Древние авторы, склонные к преувеличениям, определяют численность монгольской армии в 300–400 тыс. бойцов. Это значительно больше, чем было мужчин в Монголии в XIII в.[271]. В. В. Каргалов считает правильной более скромную цифру: 120–140 тыс.[272], но и она представляется завышенной[273]…Реальна цифра Н. Веселовского 30 тыс. воинов[274]…С той же проблемой связано поступление подкреплений из Монголии, где из каждой семьи мобилизован был один юноша[275]. Переход в 5 тыс. верст с необходимыми дневками занимал от 240 до 300 дней, а использовать покоренных в качестве боевых товарищей это лучший способ самоубийства. Действительно, монголы мобилизовали венгров, мордву, куманов и даже…измаильтян (мусульман), но составляли из них ударные части, обреченные на гибель в авангардном бою, и ставили сзади заградительные отряды из верных воинов. Собственные силы монголов преувеличены историками»[276].

    Чуть ниже Л. Н. Гумилев вносит уточнение:

    «…Гуюк стал ханом, вождем 130 тыс. воинов, а у Батыя и его братьев было всего 4 тыс. всадников»[277].

    Итак, Л. Н. Гумилев пытается уверить своих читателей, что 4-тысячный отряд Батыя покорил 6-миллионную Восточную Европу, а после пятилетнего грабежа Волжской Булгарии, Руси и половецких кочевий наголову разбил объединенные польско-немецко-моравские войска в сражении у Легницы и 60-тысячную(!) венгерскую армию в битве на р. Шайо (хотя в этих сражениях монгольские войска выступали даже не в полном составе). Мало того, не потерпев ни единого поражения (широко бытующая легенда о поражении монгольских войск в Моравии, где они якобы были разбиты чешским войском во главе с Ярославом Штернбергом, не имеет под собой оснований), монгольские войска прошли территории Польши, Чехии, Венгрии и весной 1242 г. вышли к Адриатическому побережью. Конечно, представить себе столь фантастическую картину просто невозможно.

    Вопрос о численности завоевателей один из наиболее спорных и в то же время притягательных. Вот как его решает В. Г. Вернадский:

    «…Угэдэй приказал, чтобы все улусы Монгольской империи посылали свои войска на помощь Бату. Западная кампания, таким образом, стала панмонгольским делом.

    Бату оказался во главе совета князей, представлявших всех потомков Чингисхана. Среди них выделялись сыновья Угэдэя Гуюк и Кадан, сын Толуя Мункэ, а также Байдар и Бури соответственно сын и внук Чагатая. Каждый привел с собой значительный контингент отборных монгольских войск…Монгольское ядро армий Бату, вероятно, равнялось пятидесяти тысячам воинов. С вновь сформированными тюркскими соединениями и различными вспомогательными войсками общее количество могло составлять 120 000 или даже более того, но вследствие огромных территорий, подлежащих контролю и гарнизонному обеспечению, в ходе вторжения сила полевой армии Бату в его основной кампании едва ли была более пятидесяти тысяч в каждой фазе операций»[278].

    И далее:

    «…в случае мобилизации население каждого района поставляло по уведомлению свою часть людей и коней с полной экипировкой. Так, население каждой тысячи должно было дать во взаимодействии с низшими единицами тысячу воинов и две пять тысяч коней. Число солдат, которых должно было поставлять население района в целом, можно назвать лишь приблизительно, поскольку точные цифры отсутствуют. Предполагается, что все население Монголии к моменту смерти Чингисхана составляло около одного миллиона человек. Чтобы обеспечить существование армии общим числом 129000 воинов, а такой армией он обладал, каждый район должен был мобилизовать около 13 % своего населения Это число может быть сопоставлено с пропорцией воинов…ордо армий в Китае при династии Ляо (Ки-дан) в XI в. и в начале XII в. Согласно китайским источникам этого периода, максимальная общая численность этих армий составляла 101000 конников; они рекрутировались из 203000 хозяйств с мужским взрослым населением 408000 человек. Все взрослое население этих хозяйств должно было составлять около 800000 человек. Поэтому пропорция воинов ко всему взрослому населению была около 12,5 %.

    Цифра 129000 для монгольской армии представляла кульминацию национального прорыва в критический период экспансии. После того как главное завоевание состоялось, напряжение должно было спасть. Обычная суммарная сила чисто монгольских контингентов в императорских армиях едва ли превышала 100000 человек»[279].

    К близким выводам приходит и Дж. Феннел:

    «…Каким образом татарам удалось разгромить Русь так легко и быстро? Во-первых, необходимо, конечно, учесть размер и необычайную силу татарского войска. Завоеватели, несомненно, имели численное превосходство над своими противниками. Но насколько велико было это превосходство, сказать невозможно. Действительно, невероятно трудно дать даже самую приблизительную оценку численности войск, вторгшихся на Русь и в Европу. С одной стороны, мы имеем туманное…бесчисленные множества, упоминаемое в русских летописях, и гигантские числа, называемые западными источниками; с другой стороны, Рашид-ад-дин оценивает численность монгольского войска в момент смерти Чингис-хана в 129000 человек. Вероятно, приблизительно 120 000140 000 человек войска находились в распоряжении Батыя в начале его нашествия на Русь. Эта цифра предлагается советским историком В. В. Кар-галовым, и она кажется нам разумной, особенно если учесть, что татарские ханы обычно командовали отрядами численностью 10000 человек (тумен, или тьма по-русски) и что вместе с Батыем пришло от двенадцати до четырнадцати ханов»[280].

    Видимо, все-таки армия Батыя должна была насчитывать, по меньшей мере, несколько десятков тысяч человек. К этому также следует прибавить и неизвестное число воинов, влившихся в ее ряды из побежденных территорий. Вопреки сомнениям Л. Н. Гумилева, эти отрады, видимо, составляли довольно серьезную силу. Так, описывая завоевание монголами Приуралья в 1236 г., венгерский монах-доминиканец Юлиан отмечал:

    На укрепленные замки они не нападают, а сначала опустошают страну и грабят народ, и, собрав народ той страны, гонят на битву осаждать его же замок. О численности всего их войска не пишу вам ничего, кроме того, что изо всех завоеванных ими царств они гонят в бой перед собой воинов, годных к битве. <. Татары утверждают также, будто у них такое множество бойцов, что его можно разделить на 40 частей, причем не найдется мощи на земле, которая была бы в состоянии противостоять одной их части. Далее говорят, что в войске у них с собою 240 тысяч рабов не их закона и 135 тысяч отборнейших [воинов] их закона в строю. Далее говорят, что женщины их воинственны, как и они сами: пускают стрелы, ездят на конях и верхом, как мужчины; они будто бы даже отважнее мужчин в боевой схватке, так как иной раз, когда мужчины обращаются вспять, женщины ни за что не бегут, а идут на крайнюю опасность[281].

    Так что, судя по всему, численный перевес у монголов все-таки был. Однако вряд ли можно говорить о подавляющем превосходстве противника в живой силе. Во всяком случае, списывать все неудачи русских земель лишь на этот фактор, очевидно, не приходится.

    Конечно, одной из причин побед монгольских отрядов была разобщенность сил противника, связанная с недооценкой сил врага и с самими удельными порядками, царившими в то время на Руси. Впрочем, преувеличивать отрицательные последствия для обороноспособности страны в целом прогрессивной феодальной раздробленности русских земель как это обычно делалось (и делается по сей день) в отечественной историографии, ориентирующейся на доказательство любой ценой преимуществ крупных

    государств с жесткой системой организации вертикали власти, я бы тоже не стал. Удельная система вовсе не была неодолимым препятствием для организации совместных выступлений вооруженных сил нескольких княжеств. Примеров тому достаточно много, хотя вспоминать их, как правило, не любят.

    Так, в 1168 г.

    «…посла Ростислав к братьи своей и к сыном своим веля им всим совокупитися оу себе с всими полкы своими. И приде Мьстислав из Володимеря, Ярослав барт его из Лучьска, Ярополк из Бужьска, Володимер Андреевич, Володимер Мстиславич, Глеб Гюргевич, Рюрик, Давыд, Мьстислав, Глеб Городеньский, Иван Ярославич сын и Галичьская помощь. И стояша оу Канева долго время, дондоже взиде Гречник и Залозник. И оттоде взвратишася в свояси»

    Под 6678/1170 г. в той же Ипатьевской летописи фиксируется не менее впечатляющий совместный поход русских князей на половцев:

    «…В лето 6678. Вложи Бог в сердце Мстиславу Изяславичу мысль благу о Руской земли, занеже ее хотяше добра всим сердцем. И съзва братию свою, и нача думати с ними река им тако:…Братье! Пожальте си о Руской земли и о своеи отцине и дедине. Оже несут хрестьяны на всяко лето оу вежи свои. А с ними роту взимаюче, всегда переступаюче. А оуже у нас и Гречьскии путь изъоттимают, и Солоныи, и Залозныи. А лепо ны было братье, възряче на Божию помощь и на молитву святои Богородици, поискати отец своих и дед своих пути и своеи чести. И угодна бысть речь его преже Богу и всее братье, и мужем их. И рекоша ему братья вся:…Бог ти, брате, помози в том. Оже ти Бог вложил таку мысль в сердце, а нам даи Бог за крестьяны из за Рускую землю головы свои сложити и к мучеником причтеном быти. Посда же Чернигову к Олговичам всим и к Всеволодичема, веля им быти всим оу себе. Бяху бы тогда Олговичи в Мьстиславли воли, и вим оугодна бысть дума его, Мьстиславля. И съвъкупившеся вся братья Киеве: Рюрик и Давыд, полк весь… и Всеволодичя Святослав, и Ярослав, Олег Святославич, брат его Всеволод, Ярослав из Лоучьска, Ярополк, Мьстислав Всеволодович, Святополк Гюргевич, Глеб ис Переяславля, брат его Михалко и инии мнози, възревше на Божию помощь и на силу честнаго хреста, и на молитву святие Богородици. И поидоша ис Киева месяца марта в 2 день в день субботныи середохкрестьное недели»[282].

    В 1173 г. Андрей Боголюбский организовал грандиозный поход на попытавшийся выйти из-под его влияния Новгород:

    «…В лето 6681 Андреи…посла сына Мьстислава со всею дружиною и со всими полки Ростовьскыми и Суждальскими и Рязаньскые князи посла, и Муромьскыи князи посла с полки, и Бориса Жирославича, воеводу своего на Романа на Мьстиславича, к Великому Новугороду. И толико бысть множество и вои, яко и числа нетуть. И пришедше толко в землю их, много зла створиша: села взяша и пожгоша, и люди иссекоша, а жены и дети, имения взяша, и скоты поимаша. И придоша же к городу…»[283].

    Однако еще более яркий пример такого рода представляло собой нашествие русских князей под командованием того же Андрея Боголюбского на враждебный ему Киев в 1174 г.:

    «…Андреи… вьзострися на рать и бысть готов. И послав, собрав вои свое: Ростовьце, Суждальцы, Володимерци, Переяславьци, Белозерце, Муромце и Новгродце, и Рязаньце. И сочтав е, и обрете в них 8 тысяч. И посла с ними сына своего Юрья и Бориса Жидиславича воеводою, казав им Рюрика и Давыда, веля им изьгнати из очины своеи <…> Идущим же им мимо Смолнеск, казал бо бяшете Романови: Пусти сын свои Смолняны. Тако Роман нужею пусти сын свои Сьмолняны на братью, хотя ся обьявити, бяше бо тогда в руках его. И Полотьскымь князем поити повеле всим, и Туровьскымь, и Пиньскымь, и Городеньскымь. И пришедшим им ко Ольговичемь, и совокупившимся им обоим противу Кыеву. Ту же придоша к ним Дюрдевича Михалко, и Всеволод, и Ростиславича Мьстислав, Ярополк Глебовича, и Переяславьци вси»[284].

    Как видим, столь масштабные военные предприятия, в которых принимали участие буквально все русские земли (за исключением, естественно, той, на которую нападали), не были редкостью в период раздробленности.

    Нельзя не учитывать и того, что монгольская армия была блестяще организована и прекрасно вооружена. Следует помнить и о том, что западный поход Батыя обеспечивался всеми ресурсами Великой Монгольской империи, захватившей к тому времени Северный Китай, южную Сибирь, Среднюю Азию, Закавказье, Ближний Восток, значительную часть Индии.

    И все-таки главное, видимо, было в другом… Быть может, приблизиться к пониманию интересующих нас событий поможет образная система, сохранившаяся в летописных описаниях нашествия?

    Вернемся, однако, к тексту Ипатьевской летописи.

    СЕМАНТИКА ТЕКСТА ИПАТЬЕВСКОЙ ЛЕТОПИСИ

    В представлении южнорусского летописца Татары народ, наделенный многочисленными отрицательными качествами. Главное из них лесть. Как вполне справедливо отмечает В. Н. Рудаков,

    дважды при описании татарского взятия Рязанской земли книжник указывает, что ордынцы князя и княгиню…изведоша нальсти… и убиша, а…всю землю избиша; при осаде Владимира Батый с…льстью обращается к горожанам, а епископ Митрофан молится о том, чтобы паства не…убоялась прельщения нечестивых; рассказывая о мужестве обороняющих Козельск горожан, книжник подчеркивает, что…словесы лестьными не возможно бе град прияти; осадив Киев, татары…хотя прельстити горожан, но те их…не послушаша. Вообще, практически все военные победы достаются…татарам не столько благодаря их многочисленности, сколько за счет их…лести, за счет умения…прельстить. Подобное наблюдение позволяет исследователям делать вывод о том, что в восприятии летописца…успехи татар были вызваны не столько их силой, сколько коварством и вероломством[285].

    Упоминания льстивости ордынцев оборачивались в глазах автора и его потенциальных читателей в дополнительную негативную характеристику иноплеменных. Дело в том, что слова льстивый, лестный означали не только коварный, являющийся хитростью, имеющий целью обманы, лживый, обманчиво влекущий, таящий в себе опасность, пагубный, но и антихриста[286]. По наблюдению В. Н. Рудакова,

    в текстах Священного Писания, знакомство с которыми летописец демонстрирует столь охотно, льстивость, коварство суть неотъемлемые черты тех, кого называют…нечестивыми.

    Основанием для такого вывода служат соответствующие упоминания:

    уста его [нечестивого] полны проклятия, коварства и лжи; под языком его мучение и пагуба[287],

    во время прихода в город нечестивого

    обман и коварство не сходят с улиц его[288];

    человек лукавый, человек нечестивый ходит со лживыми устами[289];

    помышление праведных — правда, а замыслы нечестивых — коварство[290];

    нечестивый народ придет без шума и лестью овладеет царством, а поступающих нечестиво против завета привлечет к себе лестью[291].

    Число подобных примеров можно было бы продолжить.

    С такой трактовкой перекликаются слова Ефрема Сирина о том, что во времена, когда исполнится нечестие мира, антихрист духом мести будет искушать людей и обольщать мир своими знамениями и чудесами по попущению Божию. В этой ситуации, пишет В. Сахаров, великий подвиг нужен для верных, чтобы устоять против совершаемых обольщений[292].

    В то же время в Ипатьевской летописи отсутствуют популярные, как мы убедились ранее, характеристики нашествия безбожных как кары Господней за грехи наши. Недаром А. Ю. Бородихин отмечает, что в Ипатьевском варианте Повести о Батыевом нашествии отсутствуют

    развернутые объяснения всеобщей беды в духе религиозной дидактики, обращенной с призывом к покаянию[293].

    Рассказ о нашествии у южнорусского летописца (во всяком случае, на первый взгляд) предельно лапидарен и конкретен. Тем не менее в нем присутствуют вполне определенные этические характеристики. В частности, по наблюдению В. Н. Рудакова,

    в Ипат. борьба с ордынцами выглядит как наиболее предпочтительный способ поведения[294].

    Об этом, в частности, свидетельствуют эпизоды о взятии Татарами Владимира-на-Клязьме и Козельска, несомненно противопоставленные друг другу. Чтобы обеспечить себе не скоро миноующее житие, о котором говорил владимирцам епископ Митрофан, необходимо, по мнению автора Ипатьевского варианта, активно противостоять поганым. При этом, видимо, не случайно упоминание козлян как крепкодушных. В поучении Серапиона Владимирского (синхронного анализируемому протографу Ипатьевской летописи) утверждается, что

    «…враг наш дьявол, видя ваш разум, крепкодушье, и не възможет понудити вы на грех, но посрамлен отходит»[295].

    Таким образом, по мнению В. Н. Рудакова,

    «…можно предположить, что, по замыслу автора Ипат., жители Козельска не просто обладали мужеством, необходимым в борьбе с захватчиками, но и имели более важное для православных христиан качество, позволявшее им противостоять даже проискам дьявола»[296].

    Итак, в Ипатьевской летописи борьба с нашествием рассматривается как праведная, а гибель при сопротивлении монголам как христианский подвиг, обеспечивающий жизнь вечную[297] Завоевание Руси рассматривалось автором Ипатьевского варианта Повести не просто как военное поражение. Для него это погибель Русской земли. Совсем по-иному выглядит нашествие в Новгородской первой и Лаврентьевской летописях.

    ОПИСАНИЕ НАШЕСТВИЯ В НОВГОРОДСКОЙ ПЕРВОЙ ЛЕТОПИСИ

    Исследователи обычно подчеркивают резкую антитатарскую направленность рассказа новгородского летописца. Обычно это объясняется тем, что он не испытавший на себе кошмары нашествия, был более свободен в своих высказываниях, нежели книжники Северо-Востока[298]. Вместе с тем редко обращается внимание на то, что для новгородца татары зло не от мира сего.

    Чтобы подробнее разобраться в этом вопросе, приведем соответствующий текст летописи:

    «…В лето 6746 [299]… В то лето придоша иноплеменьници, глаголемии Татарове, на землю Рязаньскую, множьство бещисла, акы прузи; и первое пришедше и сташа о Нузле, и взяша ю, и сташа станомь ту. И оттоле послаша послы своя, жену чародеицю и два мужа с нею, къ княземъ рязаньскымъ, просяче у нихъ десятины во всемь: и в людехъ, и въ князехъ, и въ конихъ, во всякомь десятое. Князи же Рязаньстии Гюрги, Инъгворовъ братъ, Олегъ, Романъ Инъгоровичь, и Муромьскы и Проньскыи, не въпустяче къ градомъ, выехаша противу имъ на Воронажь. И рекоша имъ князи: «олна насъ всехъ не будеть, тоже все то ваше будеть». И оттоле пустиша ихъ къ Юрью въ Володимирь, и оттоле пустиша о Нухле Татары въ Воронажи. Послаша же рязаньстии князи къ Юрью Володимирьскому, просяче помочи, или самому поити. Юрьи же самъ не поиде, ни послуша князии рязаньскыхъ молбы, но самъ хоте особь брань створити. Но уже бяше божию гневу не противитися, яко речено бысть древле Исусу Наугину богомь; егда веде я на землю обетованую, тогда рече: азъ послю на ня преже васъ недоумение, и грозу, и страхъ, и трепетъ. Такоже и преже сихъ отъя господь у насъ силу, а недоумение, и грозу, и страхъ, и трепетъ вложи в нас за грехы наша. Тогда же иноплеменьници погании оступиша Рязань и острогомь оградиша и; князь же Рязаньскыи Юрьи затворися въ граде с людми; князь же Романъ Инъгоровичь ста битися противу ихъ съ своими людьми.

    Князь же Юрьи Володимирьскыи тогда посла Еремея въ сторожихъ воеводою, и сняся с Романомь; и оступиша ихъ Татарове у Коломны, и бишася крепко, и прогониша ихъ к надолобомъ, и ту убиша князя Романа и Еремея, и много паде ту съ княземь и съ Еремеемь. Москвичи же ничегоже не видевше. Татарове же взяша градъ месяца декабря въ 21, а приступили въ 16 того же месяца. Такоже избиша князя и княгыню, и мужи и жены и дети, черньца и черноризиць, иерея, овы огнемь, а инехъ мечемь, поругание черницамъ и попадьямъ и добрымъ женамъ и девицамъ пред матерьми и сестрами; а епископа ублюде богъ: отъеха проче во тъ годъ, егда рать оступи градъ. И кто, братье, о семь не поплачется, кто ся нас осталъ живыхъ, како они нужную и горкую смерть подъяша. Да и мы то видевше, устрашилися быхомъ и греховъ своихъ плакалися съ въздыханиемь день и нощь; мы же въздыхаемъ день и нощь, пекущеся о имении и о ненависти братьи. Но на предлежащая възвратимся. Тогда же Рязань безбожнымъ и поганымъ Татаромъ вземшемъ, поидоша къ Володимирю множство кровопролитець крестьяньскыя кръви. Князь же Юрьи выступи изъ Володимиря и бежа на Ярославль, а въ Володимири затворися сынъ его Всеволодъ съ матерью и съ владыкою и со всею областию своею. Безаконьнии же Измаильти приближишася къ граду, и оступиша градъ силою, и отыниша тыномь всь. И бысть на заутрье, увиде князь Всеволодъ и владыка Митрофанъ, яко уже взяту быти граду, внидоша въ церковь святую Богородицю, и истригошася вси въ образъ, таже въ скиму, от владыкы Митрофана, князь и княгыни, дчи и сноха, и добрии мужи и жены. И яко уже безаконьнии приближишася, поставивше порокы, взяша град и запалиша и огнемь, в пяток преже мясопустныя недели. И увидевше князь и владыка и княгыни, яко зажженъ бысть градъ, а людье уже огнемь кончаваются, а инии мечемь, вбегоша въ святую Богородицю и затворишася в полате. Погании же, отбивше двьри, зажгоша церковь, наволочивше леса, и издвушиша вся: ти тако скончашася, предавше душа своя господеви; инии же погнашася по Юрьи князи на Ярославль. Князь же Юрьи посла Дорожа въ просокы въ 3-хъ 1000-хъ; и прибежа Дорожь, и рече: «а уже, княже, обишли нас около». И нача князь полкъ ставити около себе, и се внезапу Татарове приспеша; князь же не успевъ ничтоже, побеже; и бы на реце Сити, и постигоша и, и животъ свои сконча ту. Богъ же весть, како скончася: много бо глаголють о немь инии. Ростовъ же и Суждаль разидеся розно. Оканьнии же они оттоле пришедше, взяша Москву, Переяславль, Юрьевъ, Дмитровъ, Волокъ, Тферь; ту же и сынъ Ярославль убиша.

    Оттоле же придоща безаконьнии, и оступиша Торжекъ на сборъ чистои недели, и отыниша тыномь всь около, якоже инии гради имаху; и бишася ту оканнии порокы по две недели, и изнемогошася людье въ граде, а из Новагорода имъ не бы помочи, но уже кто же собе сталъ бе в недоумении и страсе; и тако погании взяша градъ, и исекоша вся от мужьска полу и до женьска, иереискыи чин всь и черноризьскыи, а все изъобнажено и поругано, горкою и бедною смертью предаша душа своя господеви, месяца марта въ 5, на память святого мученика Никона, въ среду средохрестьную. Туже убьени быша Иванко, посадникъ новоторжьскыи, Якимъ Влоуньковичь, Глебъ Борисовичь, Михаило Моисиевичь. Тогда же ганяшася оканьнии безбожници от Торжку Серегерьскымъ путемь оли и до Игнача креста, а все люди секуще акы траву, за 100 верстъ до Новагорода. Новъгородъ же заступи богъ и святая великая и зборная апостольская церкы святая Софья и святыи Кюрилъ и святыхъ правоверныхъ архиепископъ молитва и благоверныхъ князии и преподобьныхъ черноризець иереискаго сбора. Да кто, братье и отци и дети, видевше божие попущение се на всеи Русьскои земли. Грехъ же ради нашихъ попусти богъ поганыя на ны. Наводить богъ, по гневу своему, иноплеменьникы на землю, и тако съкрушеномъ имъ въспомянутся къ богу. Усобная же рать бываеть от сважения дьяволя: богъ бо не хощеть зла въ человецехъ, но блага; а дьяволъ радуется злому убииству и кровопролитию. Земли же сгрешивши которои, любо казнить богъ смертью или гладомь или наведениемь поганыхъ или ведромь или дъждемь силнымь или казньми инеми, аще ли покаемся и в нем же ны богъ велить жити, глаголеть бо к намъ пророкомь: обратитеся ко мне всемь сердцемь вашимь, постомь и плачемь, да еще сице створимъ, всехъ грехъ прощени будемъ. Но мы на злая възврашаемся, акы свинья валяющеся в кале греховнемь присно, и тако пребываемъ; да сего ради казни приемлемъ всякыя от бога, и нахожение ратныхъ; по божию повелению, грехъ ради нашихъ казнь приемлемъ»[300].

    Первое, что бросается в глаза при чтении Повести в Новгородской первой летописи, вполне ощутимое безразличие летописца к, так сказать, видовому имени и признакам татар. Создается впечатление, что и автору, и читателям, для которых он пишет, давно и хорошо известно, кто они такие и чем занимаются на Русской земле. Описание нашествия лишено драматических подробностей. Перед нами довольно сухая констатация происшедшего. Главное для новгородского книжника в другом: они погании, безбожнии, беззаконьнии, окаяньнии иноплеменьници, беззаконьнии Измаильти, кровопроливцы крестьяньскыя крови. Это народ, обладающий вполне определенными и заранее известными качествами. Он действует согласно хорошо известному сценарию и, как ни странно, именно это волнует летописца. Как отмечает В. Н. Рудаков,

    стереотип их поведения для книжника обусловлен не набором их татар собственных (этнических, религиозных и иных) качеств, а той гаммой присущих…иноплеменникам вообще черт, которая, в свою очередь, продиктована ниспосланной им свыше миссией…карающего меча. Важно отметить, что используемые книжником в отношении татар эпитеты вполне перекликаются с эпитетами, которые используются в…Откровении Мефодия Патарского по отношению к народам, в…последние времена приходящим для наказания, рода человеческого: у Мефодия эти народы…племя Измаилево также называются…беззаконными и погаными[301].

    Потому-то рассказ о нашествии в Новгородской первой летописи переполнен этикетными характеристиками, которые нуждаются для современного нам читателя в дополнительных комментариях.

    СМЫСЛОВЫЕ СТРУКТУРЫ ТЕКСТА НОВГОРОДСКОЙ ПЕРВОЙ ЛЕТОПИСИ

    Говоря об особенностях рассказа о нашествии в южнорусском летописании, мы уже останавливались на проблеме точности количественных характеристик в древнерусской литературе. Как мы помним, они имеют не столько протокольный, сколько оценочный смысл. Так, упоминание, что Татарове бещисла, акы прузи, вновь отсылает нас к библейскому образу. Несомненно, прав В. Н. Рудаков, который полагает, что упоминание в новгородском варианте Повести саранчи имеет надежную параллель в уже знакомом нам Откровении Мефодия Патарского. Здесь именно Измаильтяне на земле хождахоу, пленяя землю и грады мнозы, яко проузи[302] Вставляя такой оборот в свой рассказ, древнерусский книжник явно для своих читателей указывает функцию иноплеменьных: они пришли для наказания Руси, как кара Господня. К тому же, нашествие Измаильтян должно непосредственно предшествовать, как мы помним, приходу нечистых народов, за которыми следует появление Антихриста и наступление последних времен. Для новгородского летописца в отличие от его предшественника, описывавшего битву на Калке, уже вполне очевидно, что татары и есть Измаильтяне.

    Именно в таком качестве неотвратимого, заранее предсказанного наказания Руси согласно воле Бога иноплеменники воспринимаются и описываются книжником. По мнению летописца, татары пришли для наказания Руси согласно Божьей воле. Видимо, именно поэтому он активно использует анализировавшийся уже нами текст Повести временных лет под 6576/1068 г. Весь рассказ о нашествии основывается на параллелях с Поучением о казнях Божиих. Текстуальные совпадения вплоть до заключительной фразы просто бросаются в глаза.

    Конечно, из таких совпадений можно делать разные выводы. Так, В. А. Кучкин, как мы помним, утверждает, что эти параллели

    представляют значительный интерес для суждений об источниках новгородского свода 30-х гг. XIV в. или его протографов, но не для суждений о том, как понимал и оценивал иноземное иго новгородский летописец… Детальный анализ цитаты вскрывает уже не мысли людей XIII–XIV вв., а идеи XI столетия[303].

    Между тем, как отмечает В. Н. Рудаков (и с ним трудно не согласиться),

    сам факт использования…идей XI столетия для описания, а, самое главное, для оценки произошедшего в XIII в. свидетельствует о схожести самих событий и о схожести данных этим событиям оценок[304].

    Основная идея Поучения о казнях (в том числе, и нашествии иноплеменных) как напоминании Господа о необходимости исправления вставших на путь греха, а также осуждение не отвратившихся после этого от нечестия явно просматривается в рассказе новгородского летописца.

    Наряду с Поучением летописец, как уже отмечалось, обильно цитирует также знакомое нам Откровение Мефодия Патарского. Любопытными и показательными в этом отношении являются некоторые детали новгородского описания нашествия: поругание черницам и попадьям и добрым женам, и девицам пред матерьми и сестрами, упоминание, что татары избивают овы огнем, а иных мечем, жвчшь, при взятии городов жители их огнем кончеваются, а инии мечем и т. п. Практически все они имеют соответствующие параллели в Откровении. Таково, скажем, упоминание Мефодия:

    «…осквернены боудут жены их от скверных сынов Измаилев»[305].

    Не менее интересными представляются библейские параллели к этим образам. В частности, именно так, огнем и мечем поражают своих противников потомки Дана, пятого сына Иакова:

    [сыны Дановы]… пошли в Лаис, против народа спокойного и беспечного, и побили его мечем, а город сожгли огнем. Некому было помочь, потому что он был отдален от Сидона и ни с кем не имел дела[306].

    Впрочем, не менее важной может быть и другая параллель, связанная с предсказанием человека Божиего Елисея сирийскому царю Азаилу:

    «…Я знаю, какое наделаешь ты сынам Израилевым зло; крепости их предашь огню, и юношей их мечем умертвишь, и грудных детей их побьешь, и беременных женщин у них разрубишь»[307].

    Наконец, в пророчестве Исаии упоминается, что именно так, огнем и мечом совершается суд Божий над неправедными:

    «…Господь с огнем и мечем Своим произведет суд над всякою плотью»[308].

    Вообще, сравнение действий поганых с мечом карающим характерно для произведений эсхатологической тематики. Так, рассказу Новгородской первой летописи современны Слова Сера-пиона Владимирского, в которых этот образ встречается регулярно:

    «…рече Бог:…Аще злобою озлобите вдовицю и сироту, взопьют ко мне, слухом услышю вопль их, и разневаюся яростью, погублю вы мечем. И ныне збысться о нас реченое: не от меча ли падохом? ни единою ли, ни двожды?»[309];

    «…святители мечю во яд быша»[310] и т. п.

    Как бы то ни было, детали рассказа новгородского летописца не столько описывают происшедшее, сколько характеризуют его в достаточно ясных (для своего читателя) эсхатологических тонах. Видимо поэтому, по словам В. Н. Рудакова,

    татары в рассказе новгородца действуют крайне успешно. Все, что они затевают, им удается. Поэтому рассказ летописца о военных удачах монголо-татар довольно монотонен; он просто перечисляет этапы движения татар к поставленным целям. <…> Победы татар происходят как бы сами собой, без каких бы то ни было усилий с их стороны. Та же ситуация наблюдается и в описании дальнейших событий, связанных… с осадой Владимира: татары…приближишася кь граду, и оступиша градъ силою, и отыниша тыномъ всь…Заутрие город оказывается уже взят (это замечают(!) князь Всеволод и владыка Митрофан, оставшиеся во Владимире) и разграблен. Татары поразительно, сверхъестественно удачливы и в борьбе с русскими за пределами городов. Бежавший из Владимира великий князь Юрий Всеволодович просто не успевает…ничтоже противопоставить…внезапу приспевшим татарам и погибает…на реце Сити[311].

    Собственно, иначе и быть не могло: ведь ордынцы (как, очевидно, считает летописец) действуют по Божиему попущению. Недаром автор рассматриваемого варианта повести о нашествии подчеркивает: невозможно противиться Божиему гневу. Именно поэтому противники Татар в недоумении и страсе.

    В рассказе о захвате Рязани новгородский летописец прямо говорит об этом:

    «…Но уже бяше Божию гневу не противися, яко речено быстьдревле Исусу Навину Богом: егда ведя я землю обетованную тогда рече:…Аз послю на ня преже вас недоумение, и грозу, и страх, и трепет. Такоже и преже сих отъя Господь у нас силу, а недоумение, и грозу, и страх, и трепет вложи в нас за грехы наши»[312].

    Из этого, между прочим, следует нетривиальный и вполне основательный вывод В. Н. Рудакова:

    «…Летописец был далек от того, чтобы рисовать картину героического сопротивления захватчикам»[313].

    Вместе с тем по меньшей мере спорной представляется мысль И. У. Будовница, будто,

    отдавая должное общепринятой церковной формуле о Божиих казнях, среди которых не последнее место занимает нашествие иноплеменников, новгородский летописец в то же время значительную долю вины за бедствия, постигшие Русскую землю, возлагает на политические нестроения, на…недоумения князей[314].

    Уж если новгородского книжника и волновали вопросы, которые можно сегодня назвать политическими, то они воспринимались им не иначе, как проявлениями все той же греховности своей земли. Конечно, можно еще раз вспомнить слова летописца об имении и ненависти братьи, которые обычно трактуются как осуждение княжеских усобиц. Однако в данном контексте это, видимо, лишь еще один пример греховности людей вообще, в том числе служителей церкви, пекущихся о дольнем и забывающих о горнем.

    Страх и трепет, о которых пишет летописец, связаны не только с нашествием как таковым, но, в гораздо большей степени, с тем, что оно предвещает в недалеком будущем:

    «…Осознанная вдруг греховность, греховность, факт которой стал очевиден благодаря ниспосланным Господом казням, вот внутренняя причина того…недоумения, которое приводит к невозможности противостоять…поганым»[315],

    заключает В. Н. Рудаков, с которым и в данном случае трудно не согласиться.

    «ЛАВРЕНТЬЕВСКИЙ» ВАРИАНТ ПОВЕСТИ О НАШЕСТВИИ

    Сообщение Лаврентьевской летописи о нашествии пожалуй, самое открытое в семантическом плане и, в то же время, наиболее сложное по составу. Наряду с оригинальными известиями, оно содержит множество заимствований из предшествующих летописных текстов, комментирующих и дополняющих его[316]. В нем мы находим, в частности, довольно любопытные цитаты из Повести временных лет, которые позволяют глубже уяснить авторский взгляд на нашествие. Обращают на себя внимание и некоторые текстуальные повторы, встречающиеся внутри самого лаврентьевского повествования: несомненно, повторяемые фрагменты и обороты были принципиально важны для авторской характеристики происшедшего.

    Обратимся, однако, к самому тексту Лаврентьевской летописи:

    «…В лето 6744. Бысть знаменье в солнци месяца августа въ 3, в неделю по обедех бысть видети всем акы месяц четырь дьни. Тое же осени. Придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии Татари, и взяша славныи Великыи город Болгарьскыи, и избиша оружьем от старца и до юнаго, и до сущаго младенца, и взяша товара множество, а город ихъ пожгоша огнем и всю землю ихъ плениша.

    В лето 6745. На зиму придоша от всточьные страны на Рязаньскую землю лесом безбожнии Татари, и почаша воевати Рязаньскую землю, и пленоваху и до Проньска. Попленивше Рязань весь и пожгоша и князя ихъ оубиша. Ихже емше овы растинахуть, другые же стрелами растреляху в ня, а ини опакы руце связывахуть. Много же святых церкви огневи предаша, и манастыре и села пожгоша, именье не мало обою страну взяша, потом поидоша на Коломну.

    Тое же зимы. Поиде Всеволодъ сынъ Юрьевъ внук Всеволожь противу Татаром, и сступишася оу Коломны. И бысть сеча велика, и оубища ю Всеволода воеводу Еремеӕ Глебовича и иных мужии много убиша оу Всеволода. И прибежа Всеволодъ в Володимерь. в мале дружине. А Татарове идоша к Москве.

    Тое же зимы. Взяша Москву Татарове, и воеводу убиша, Филипа Нянка за правоверную хрестьянскую веру. А князѧ Володимера яша руками сына Юрьева. А люди избиша от старьца и до сущаго младенца. А град и церкви святыя огневи предаша, и манастыри вси и села пожгоша, и много именья въземше отидоша.

    Тое же зимы. Выеха Юрьи из Володимеря в мале дружине, оурядивъ сыны своя в собе место: Всево[ло]да и Мстислава. И еха на Волъгу с сынвци своими, с Васильком и со Всеволодом, и с Володимером. И ста на Сити станом, а ждучи к собе брата своего Ярослава с полкы и Святослава с дружиною своею. И нача Юрьи князь великыи совкупляти вое противу Татаром. А Жирославу Михаиловичю приказа воєводьство в дружине своеи.

    Тое же зимы. Придоша Татарове к Володимерю месяца февраля. въ 3, на память святого Семеона во вторник преж мясопустза неделю. Володимерци затвориша в граде. Всеволо же и Мстиславъ бяста, а воевода Петръ Ослядюковичь. Володимерцем не отворящимся приехаша Татари к Золотым воротом, водя с собою Вододимера Юрьевича, брата Всеволожа, и Мстиславля. И начаша просити Татарове князя великого Юрья, ест ли в граде. Володимерци пустиша по стреле на Татары. И Татарове такоже пустиша по стреле на Золотаӕ ворота. И посем рекоша Татарове Володимерцем: не стреляите, они же умолчаша. И приехаша близь к воротом и начаша Татарове молвити: Знаете ли княжича вашего, Володимера? Бе бо унылъ лицем. Всеволодъ же и Мстиславъ стояста на Золотых воротех и познаста брата свояго Володимера. О оумиленое виденье! И слезъ достоино. Всеволодъ и Мстиславъ с дружиною своею и вси гражане плакахуся, зряще Володимера. А Татарове отшедше от Золотых воротъ, и обьехаша весь градъ, и сташа станом пред Золотыми враты назрееме множство вои бещислено около всего града. Всеволод же и Мстиславъ сжалистаси брата свояго деля Володимера и рекоста дружине своеи и Петру воєводе: братья, луче ны есть оумрети перед Золотыми враты за святую Богородицу и за правоверную веру хрестьяньскую! И не да воли ихъ быти Петръ Ослѧдюковичь. И рекоста оба князя:…Си вся наведе на ны Бог грех ради наших. Яко пророкъ глаголет: Несть человеку мудрости, ни е мужества, ни есть думы противу Господеви. Яко Гос̑подеви годе бысть тако и бысть. Буди имя Господне благословенно в векы.

    Cтворися велико зло в Суждальскои земли, якоже зло не было ни от крещенья, яко ж бысть ныне, но то оставим.

    Татарове станы свое оурядивъ оу города Володимеря, а сами идоша: взяша Суждаль, и святую Богородицу разграбиша, и дворъ княжь огнемь пожгоша, и манастырь святого Дмитрия пожгоша, а прочии разграбиша. А черньци и черници старыя, и попы, и слепые, и хромыя, и слукыя, и трудоватыя, и люди все иссекоша. А что чернець юных, и черниць, и поповъ, и попадии, и дьяконы, и жены ихъ, и дчери, и сыны ихъ, то все ведоша в станы свое. А сами идоша к Володимерю.

    В субботу мясопустную. Почаша наряжати лесы и порокы ставиша до вечера. А на ночь огородиша тыном около всего города Володимеря. В неделю мясопустную по заоутрени приступиша к городу, месяца февраля въ 7 на память святого мученика Феодора Стратилата. И бысть плачь велик в граде а не радость. Грехов ради наших и неправды за оумноженье безаконии наших попусти Бог поганыя не акы милуя ихъ, но нас кажа да быхом встягнулися от злых делъ. И сими казньми казнить нас Бог нахоженьем поганых: Се бо есть батогъ его да негли встягнувшеся от пути своего злаго. Сего ради в праздникы нам наводить Бог сетованье якож пророкъ глаголяще:…Преложю праздникы ваша в плачь и песни ваша в рыданье. И взяша град до обеда: от Золотых воротъ оу святого Спаса внидоша по примету чересъ город, а сюде от северныя страны от Лыбеди ко Орининым воротом и к Медяным, а сюде от Клязмы к Волжьскым воротом и тако вскоре взяша Новыи град. И бежа Всеволодъ, и Мстиславъ, и вси людье бежаша в Печернии городъ. А епископъ Митрофанъ и княгыни Юрьева съ дчерью и с снохами и со внучаты, и прочие княгини Володимеряя с детми, и множство много бояръ, и всего народа людии затворишася в церкви святые Богорордицы. И тако огнем безъ милости запалени быша… и тако скончашася.

    Татарове же силою отвориша двери церковныя и видеша овы огнем скончавшася овы же оружьем до конца смерти предаша святую Богородицю разграбиша, чюдную икону одраша оукрашену златом и серебром и каменьемь драгым. И манастыре все и иконы одраша, а иные исекоша, а ины поимаша. И кресты честныя, и сосуды священныя, и книгы одраша. И порты блаженных первых князии еже бяху повешали в церквах святыхъ на память собе то же все положиша собе в полонъ. Якож пророкъ глаголеть: Боже! Придоша языци в достоянье твое. Оскверниша церковь святую твою. Положиша Иерусалима яко овощноє хранилище, положиша трупья рабъ твоихъ брашно птицам небесным плоть преподобных твоих зверем земным прольяша кровь их акы воду. И оубьенъ бысть Пахоми архимандритъ манастыря Рождества святы Богродица да игуменъ Оуспеньскыи Феѡдосии Спасьскыи, и прочии игумени, и черньци, и черници, и попы и дьяконы, от оуного и до старца и сущаго младенца. И та вся иссекоша овы оубивающе овы же ведуще босы и безъ покровенъ въ станы свое издыхающа мразом.

    <…>

    Но ныне на предречная взидем. Татарове поплениша Володимерь и поидоша на великого князя Георгия. Оканнии ти кровопиици и ови идоша к Ростову, а ини к Ярославлю, а ини на Волгу на Городець. И ти плениша все по Волзе доже и до Галича Мерьскаго. А ини идоша на Переяславль и тъ взяша, и оттоле всю ту страну. И грады многы — все то плениша доже и до Торжку. И несть места ни вси ни селъ тацех редко идеже не воеваша на Суждальскои земли. И взяша городовъ 14 опрочь свободъ и погостовъ во одинъ месяц февраль кончевающюся 45 тому лету. Но мы на предняя взидем. Яко приде весть к великому князю Юрью: Володимерь взятъ и церквы зборъная и епископъ, и княгини з детми, и со снохами, и со внучаты огнемь скончашася. А стареишая сына Всеволодъ с братом вне града убита люди избиты, а к тобе идут. Он же се слышавъ възпи гласомь великым со слезами, плача по правовернеи вере хрестьяньстеи, преж ина[и]паче о церкви и епископа ради, и о людех бяше бо милостивъ нежели собе и жены, и детии. И въздохнувъ из глубины сердца рекъ:… Господи! Се ли бы годе Твоему милосердью новыи Иовъ бысть терпеньем и верою яже к Богу? И нача молитися глаголя: Оувы мне Господи! Луче бы ми оумрети нежели жити на свете семь. Ныне же что ради остах азъ единъ? И сице ему молящюсѧ со слезами, и се внезапу поидоша Татарове. Он же отложивъ всю печаль, глаголя: Господи, оуслыши молтву мою и не вниди в судъ с рабом своимъ яко не оправдится пред тобою всякъ живыи яко погня врагъ душю мою. И пакы второе помолися: Господи Боже мои! На тя оуповах и спас мя, и от всех гонящих избави мя.

    И поидоша безбожнии Татарове на Сить противу великому князю Гюргю. Слышав же князь Юрги с бротом своимъ Святославом и с сыновци своими Василком, и Всеволодом, и Володимером и с мужи своими поидоша противу поганым. И сступишася обои. И бысть сеча зла, и побегоша наши пред иноплеменникы. И ту оубьєнъ бысть князь Юрьи, а Василка яша руками безбожнии и поведоша в станы свое. Се же зло здеяся месяца марта въ 4 день, на память святою мученику Павла и Оульяны. И ту оубьенъ бысть князь великыи Юрьи на Сити на реце и дружины его много убиша. <…> А Василка Костянтиновича ведоша с многою нужею до Шерньского леса. И яко сташа станом нудиша и много проклятии безбожнии Татарове обычаю поганьскому быти въ их воли и воевати с ними. Но никакоже не покоришась ихъ безаконью и много сваряше я глаголя: О глухое царьство оскверньноє, никакоже мене не отведете хрестьяньское веры, аще и велми в велице беде есмъ. Богу же какъ ответъ дасте? Ему же многы душа погубили есте бес правды их же ради мучити вы. Имать Бог в бесконечныя векы и стяжет бо Господь душе те ихже есте погубили. Они же въскрежташа зубы на нь, желающе насытитися крове его. <…> И се рек абье безъ милости оубьєнъ бысть, и повержену на лесе.<…> Сего бо блаженаго князя Василка спричте Бог смерти подобно Андрееве кровью мучничьскою омывъся прегрешении своих[317] с братом и отцемъ Георгием с великим князем. Се бо и чюдно бысть, ибо и по смерти совкупи Бог телеси ею, принесоша Василка и положиша и в церкви святые Богородица в Ростове идеже и мати его лежить. Тогда же принесоша голову великаго князя Георгия и вложиша ю в гроб к своему телу»[318]

    Этот текст представляет собой определенный итог размышлений древнерусских летописцев о сути трагедии, постигшей русские земли. В нем присутствует прежде всего, в виде цитат хорошо знакомая нам тема Божиего наказания за грехи. По хорошо обоснованному мнению В. А. Кучкина, в Лаврентьевской летописи все фрагменты статьи 6745 г.,

    где… дается объяснение завоевания как наказании за грехи наши, оказываются литературными цитатами[319].

    И это не случайно. В них получила свое отражение точка зрения владимирского сводчика, расценивавшего монголо-татарское иго как тяжелое наказание, ниспосланное свыше за согрешения Руси[320].

    СЕМАНТИКА ОБРАЗОВ ЛАВРЕНТЬЕВСКОЙ ЛЕТОПИСИ

    Рассмотрим некоторые из таких прямых или косвенных цитат.

    Начнем с того, что под 6744/1236 г. упоминается, будто Татары в Волжской Болгарии избиша оружьем от старца и до унаго, и до сущаго младенца. Всего в рассматриваемой повести эта фраза повторяется трижды, что уже само по себе говорит о том, что перед нами цитата. Она отсылает нас к библейским текстам:

    «…Господь увидел [и вознегодовал], и в негодовании пренебрег сынов Своих и дочерей Своих, и сказал: сокрою лице Мое от них [и] увижу, какой будет конец их; ибо они род развращенный; дети, в которых нет верности; они раздражили Меня не богом, суетными своими огорчили Меня: и Я раздражу их не народом, народом бессмысленным огорчу их;…извне будет губить их меч, а в домах ужас — и юношу, и девицу, и грудного младенцу, и покрытого сединою старца»[321];

    «…Придите, сожители Сиона, и вспомните пленение сыновей моих и дочерей, которое навел на них Вечный. Ибо Он навел на них народ издалека, народ наглый и иноязычный, ибо не устыдились старца, и не сжалились над младенцем»[322]

    Как видим, даже такая нейтральная и даже, казалось бы, протокольная деталь в свете своего источника обретает вполне определенный оценочный смысл, ускользающий при внешнем прочтении. Здесь присутствует и характеристика Татар (народ бессмысленный, наглый и иноязычный), и объяснение причины нашествия (суетность, развращенность и неверность тех, на кого пришли иноплеменники)

    Рассказ о разорении Рязанской земли текстуально повторяет рассказы Повести временных лет о том, что якобы творили отрады Олега и Игоря под стенами Константинополя:

    «…В год 6415 (907). Пошел Олег на греков… И пришел к Царьграду: греки же замкнули Суд, а город затворили. И вышел Олег на берег, и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города грекам, и разбили множество палат, и церкви пожгли. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других замучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно делают враги»[323].

    «…В год 6449 (941). Пошел Игорь на греков… И пришли, и подплыли, и стали воевать страну Вифинскую, и попленили землю по Понтийскому морю до Ираклии и до Пафлагонской земли, и всю страну Никомидийскую попленили, и Суд весь пожгли. А кого захватили — одних распинали, в других же, перед собой их ставя, стреляли, хватали, связывали назад руки и вбивали железные гвозди в головы. Много же и святых церквей предали огню, монастыри и села пожгли и по обоим берегам Суда захватили немало богатств»[324]

    Д. С. Лихачев, обративший в свое время внимание на эту параллель подчёркивал, что

    «…в основной своей части это сообщение [Лаврентьевской летописи под 6745 г.] повторяет слова и выражения ПВЛ о мучениях, которым русские подвергали греческое население по обе стороны пролива Суд в 941 г. Рассказ Лавр, летописи 1237 г. настолько близок к ее же рассказу 941 г., что даже сохраняет детали, имеющие реальное значение лишь для 941 г»[325]

    В свою очередь, описания «Повести временных лет» являются компиляцией текстов Жития Василия Нового (откуда заимствованы почти все подробности пребывания Игоря на греческой земле) и Хроники Георгия Амартола (точнее, продолжателя Амартола)[326]. В Житии описывались картины последних времен. В частности, там повествовалось о том, как будут поступать язычники, пришедшие, по попущению Божию, на христиан в наказание за их грехи во времена, непосредственно предшествующие времяньным[327]. С этим описанием мы и имеем дело в нашем случае.

    В несколько измененном виде это же описание повторяется и при сообщении о взятии Москвы.

    Впрочем, эсхатологическое восприятие монголов было присуще не только древнерусским книжникам. Точно так же как народ, посланный Богом, чтобы наказать в последние дни грешников воспринимает тартар и, скажем, Матвей Парижский:

    «…Эта ужасная раса сатаны-татары… рванули вперед, подобно демонам, выпущенным из Тартара (поэтому их верно назвали “тар-тарами”, ибо так могли поступать только жители Тартара)»[328].

    То, что приведенные выше наблюдения верны, подтверждает уже упоминавшийся венгерский брат Юлиан:

    «…Сообщаю вам, отец, что один русский клирик, выписавший нам кое-что историческое из книги Судей, говорит, что татары — это мадианиты, которые, точно так же напавшие на Кетим, на сынов Израиля, были побеждены Гедеоном, как читается в книге Судей. Бежав оттуда, сказанные мадианиты поселились близ некой реки, по имени Тартар, почему и названы татарами»[329].

    Не исключено, что даже такие детали повествования, как перечисление награбленного или ограждение Татарами осаждаемых городов тыном, могли рассматриваться как косвенные характеристики пришельцев и того, что же собственно произошло в результате их появления на Русской земле. Достаточно любопытной параллелью в этом отношении является библейское описание захвата корнем греха, сирийским царем Антиохом IV Епифаном, Иерусалима:

    «…Антиох… пошел против Израиля, и вступил в Иерусалим с сильным ополчением; вошел во святилище с надменностью и взял золотой жертвенник, светильник и все сосуды его, и трапезу предложения, и возлияльники, и чаши, и кадильницы золотые, и завесу, и венцы, и золотое украшение, бывшее снаружи храма, и все обобрал. Взял и серебро, и золото, и драгоценные сосуды, и взял скрытые сокровища, какие отыскал. И, взяв все, отправился в землю свою и совершил убийства, и говорил с великою надменностью. Посему был великий плач в Израиле, во всех местах его. Стенали начальники и старейшины, изнемогали девы и юноши, и изменилась красота женская. <…> По прошествии двух лет послал царь начальника податей в города Иуды, и он пришел в Иерусалим с большою

    толпою; коварно говорил им слова мира, и они поверили ему; но он внезапно напал на город и поразил его великим поражением, и погубил множество народа Израильского; взял добычи из города и сожег его огнем, и разрушил домы его и стены его кругом; и увели в плен жен и детей, и овладели скотом. Оградили город Давидов большою и крепкою стеною и крепкими башнями, и сделался он для них крепостью. И поместили там народ нечестивый, людей беззаконных, и они укрепились в ней; запаслись оружием и продовольствием и, собрав добычи Иерусалимские, сложили там, и сделались большою сетью. И было это постоянною засадою для святилища и злым диаволом для Израиля. Они проливали невинную кровь вокруг святилища и оскверняли святилище. Жители же Иерусалима разбежались ради них, и он сделался жилищем чужих и стал чужим для своего рода, и дети его оставили его. Святилище его запустело, как пустыня, праздники его обратились в плач…»[330]

    Еще одна любопытная деталь, упоминаемая летописцем: князей Владимира Юрьевича и Василька Константиновича безбожнии яша руками. Этот оборот традиционно считается едва ли не классическим примером литературного этикета. Между тем за ним может стоять довольно глубокий и главное точно вписывающийся в наше описание смысл. Как мне представляется, это словосочетание отсылает нас к пророчеству Иезекииля, к стихам, которые закрепляют и развивают транслируемый летописцем образ нашествия и его участников:

    «…Посему так говорит Господь Бог: так как вы сами приводите на память беззаконие ваше, делая явными преступления ваши, выставляя на вид грехи ваши во всех делах ваших, и сами приводите это на память, то вы будете взяты руками. И ты, недостойный, преступный вождь Израиля, которого день наступил ныне, когда нечестию его положен будет конец!»[331]

    Смысловую нагрузку, видимо, несет и расширение датировки взятия Татарами Владимира. Если в Новгородской первой летописи указано, что это произошло в пяток преже мясопутсные недели[332], то в Лаврентьевской летописи указана несколько иная дата: в неделю мясопустную[333]. А. Ю. Бородихин, заметивший этот нюанс, истолковал его следующим образом: поскольку мясопустная неделя в православной традиции называется еще и неделей о Страшном Суде, можно полагать

    неслучайным стремление составителя Лавр, соединить в сознании читателей эти два события: Страшный Суд и…наказание Божие земле Русской нашествием татар[334].

    Принципиально новым моментом, введенным составителем Лаврентьевской летописи в Повесть о Батыевом нашествии, является конфессиональный мотив борьбы против Татар. Так, при штурме Москвы за правоверную хрестьянскую веру погибает воевода Филипп Нянка[335], за нее же собираются постоять и оставленные во Владимире князья Всеволод и Мстислав; великий князь Юрий Всеволодович, узнав о захвате Владимира и гибели своих родственников, горюет правовернеи вере хрестьяньстьеи; схваченного в плен ростовского князя Василька Константиновича проклятии безбожнии Татарове пытаются отвести от христианской веры и т. п. По наблюдению В. Н. Рудакова,

    появление…антиправославия как одной из характеристик…безбожных следует относить к элементам более позднего восприятия монголо-татар: вероятно, приписываемое татарам…антиправославие явилось результатом размышлений не столько современника описываемых событий, сколько его ближайшего потомка составителя повести, дошедшей в составе Лавр[336]

    Своеобразным продолжением этого мотива служит мысль составителя Лаврентьевского варианта Повести о том, что Татары должны ответить перед Богом за совершенные преступления и подвергнуться вечным мукам. По словам В. Н. Рудакова,

    это, несомненно, новый аспект восприятия татар: под пером составителя Лавр, они из пассивного орудия Господнего гнева превращаются в субъектов, не только наделенных личными негативными качествами, но несущими ответственность перед Богом за совершенные злодейства[337].

    Как видим, наряду с уже хорошо знакомыми нам мотивами наказания за прегрешения, Божиего попустительства поганым и т. п. в Лаврентьевской летописи рассказ о нашествии приобретает новые черты. Трагическая картина завоевания Руси монголами, написанная древнерусскими книжниками, обретает завершенность и досказанность. Именно здесь, в Лаврентьевской летописи, появляются новые тексты, многое объясняющие в логике поведения наших предков.

    Так, сразу после рассказа о взятии Владимира следуют рассуждения, которые я намеренно выпустил в большой цитате. Это, с одной стороны, позволило несколько сократить ее, а с другой уделить данному фрагменту особое внимание, которого он заслуживает:

    «…И бе видети страх и трепет, яко на хрестьяньске род страх и колебанье, и беда оупространися — согрешихом кознимы есмы яко же ны видетие бедно пребывающе. И се нам сущюю радость скорбь, да и не хотяще всяк в будущии век обрящем милость: душа бо зде казнима всяко, в будущии суд милость обрящет, и лгыню от мукы. О, неиздреченьному Ти человеколюбью! И тако подобает благому Владыци казати. И се бо, и аз грешныи много и часто Бога прогневаю и часто согрешаю по все дьни»[338].

    В этих словах целая программа отношения к происходящему. Ответ на вопрос, можно ли сопротивляться ордынцам, которые, сами того не ведая, являются орудием Божиего гнева, составитель Повести решает вполне однозначно: противодействие такое греховно и обречено на поражение. Лучший выход в этой ситуации принять мученическую смерть и, тем самым, обеспечить себе вечное спасение.

    То, что это не было простой декларацией, становится ясно, когда читаешь, скажем, описание смерти Михаила Черниговского, составленное не летописцем (лицом в нашем случае заинтересованным), а очевидцем папским легатом Плано Карпини. Особый интерес представляют слова, которые, если верить минориту, произнес один из… воинов, который стоял тут же (имеется в виду, судя по всему, боярин Федор, упоминаемый русскими летописями):

    Недавно случилось, что Михаила, который был одним из великих князей русских, когда он отправился на поклон к Бату, они заставили раньше пройти между двух огней; после они сказали ему, чтобы он поклонился на поддень Чингисхану. Тот ответил, что охотно поклонится Бату и даже его рабам, но не поклонится изображению мертвого человека, так как христианам этого делать не подобает. И после неоднократного указания ему поклониться и его нежелания вышеупомянутый князь передал ему через сына Ярослава, что он будет убит, если не поклонится. Тот ответил, что лучше желает умереть, чем сделать то, чего не подобает. И Бату послал одного телохранителя, который бил его пяткой в живот против сердца так долго, пока тот не скончался. Тогда один из его воинов, который стоял тут же, ободрял его, говоря: “Будь тверд, так как эта мука недолго для тебя продолжится и тотчас воспоследует вечное веселие”. После этого ему отрезали голову ножом, и у вышеупомянутого воина голова была также отнята ножом[339].

    Идеальным воплощением именно такого правильного, по мнению летописца, поведения служит описание им обороны Владимира. Как справедливо отмечает В. Н. Рудаков,

    Книжником нарисована картина полного отказа от какого бы то ни было сопротивления. Характерно то, что именно князья потенциальные руководители обороны первыми отказываются от сопротивления, готовые или на жертвенную смерть, или смиренное в молитве ожидание гибели, или бегство, но никак не на защиту стольного града от…поганых. Так же настроены и рядовые защитники максимум, что под силу жителям гибнущего города вознесение молитвы к Господу. <…> Подавляющее большинство персонажей по вести… предпочитает гибель от рук…поганых какому-либо противостоянию с захватчиками[340].

    По словам Г. Подскальски, с которыми трудно не согласиться, именно новый Иов, а не князь-защитник является

    идеалом человека в понимании автора Лавр.[341]

    Смысл повествования Лаврентьевской летописи о нашествии настолько прозрачен, что почти ни у кого из исследователей (даже тех, кто придерживается вполне традиционных взглядов на характер событий конца 30-х начала 40-х гг. XIII в.) не остается сомнений относительно того, что у его составителя не существовало

    «…цельной антиордынской политической концепции»[342],

    а потому

    «…едва ли можно говорить об…активной антитатарской тенденции рассказа 1237–1240 гг.; основная его тема отчаяние…страх и трепет и покорность перед Божьими казнями и…напастями, дающими право…внити в царство небесное»[343].

    Итак, судя по ранним летописным повестям о нашествии Батыя, на русских землях, завоеванных ордынцами, преобладали настроения, которые никак не могли способствовать организации сколько-нибудь масштабного отпора захватчикам. Широкое распространение эсхатологических ожиданий, видимо, сыграло далеко не последнюю роль в снижении обороноспособности страны. Во всяком случае, представляется, что именно этот фактор (а не только пресловутые отрицательные последствия феодальной раздробленности) мог существенно помочь монгольским военачальникам в покорении северо-западных русских земель.

    Однако это не последняя проблема, которую хотелось бы затронуть в данной теме.

    НЕКОТОРЫЕ КОНСТРУКТЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ БАТЫЕВА НАШЕСТВИЯ

    Всякий раз разговор о нашествии, так или иначе, сводится к ряду проблем, которые очень живо воспринимаются нашими современниками. Несмотря на то, что они как будто стоят в стороне от тематики данного лекционного курса, позволю себе задержать на них внимание. Дело в том, что они являются своего рода символами того, как мы воспринимаем монгольское завоевание русских земель.

    Прежде всего, это касается вопроса о той роли, которую сыграла Русь в прекращении продвижения монгольских полчищ на запад. Идеальным воплощением общепринятой точки зрения звучит знаменитое письмо А. С. Пушкина П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 г.:

    У нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех.

    Итак, татары не посмели…оставить нас в тылу… Приятно, конечно, так представлять свою роль в европейской истории. К сожалению, проанализированные тексты не дают достаточных оснований для такого заключения. Русские города оказывали монгольским войскам сопротивление не менее, но и не более героическое, чем, скажем, грузинские, или иранские, или иракские, или китайские, или азербайджанские, или тангутские, или хорезмийские… Перечень этот можно продолжать довольно долго, поскольку в результате завоевательных походов под властью монгольских каанов оказалась колоссальная территория, почти вдвое превосходящая по площади бывший Советский Союз. Почему же их монголы не побоялись оставить у себя в тылу?

    К тому же наши западные границы они благополучно перешли. К весне 1242 г. Субедей, не потерпевший за всю свою жизнь ни одного поражения, дошел, как мы помним, до Адриатики. У Западной Европы были все основания для серьезного беспокойства: Италия и даже Англия готовились к отражению высадки монгольского десанта.

    И вдруг враг исчез. Монгольские отряды повернули на восток и, как говорится, растворились в бескрайних степях Азии…

    Что же заставило монгольских полководцев отказаться от мысли о завоевании Европы?

    Довольно широко бытует представление, что ослабевшие в

    многолетних войнах монгольские войска были просто не в состоянии продолжать затянувшийся поход. На курултае 1286 г. поход в Западную Европу не планировался. Батый предпринял его по собственной инициативе и, видимо, не рассчитал сил…

    С другой стороны, известно, что в 1240 г. великий каан Угедей послал приказ своему сыну Гуюку и племяннику Менгке вернуться в Монголию вместе с отрядами, воины которых составляли их личный улус и были лишь на время приданы в помощь Батыю. Причин для такого приказа могло быть несколько. Во-первых, инициатива Батыя захватить территории Центральной, а возможно, и Западной Европы могла вызвать вполне законное недовольство дяди[344]. Во-вторых, к тому моменту Батый успел серьезно поссориться с Гуюком, которого он обвинял в излишней жестокости при завоевании русских земель. По мнению Батыя, это затруднило продвижение монгольских войск на запад. Дело дошло до того, что Гуюк отказался признавать старшинство Батыя, за что по доносу самого Батыя получил основательный нагоняй от отца. Вот как об этом повествует «Сокровенное сказание монголов» — источник, который, по словам Н. В. Устюгова, передает аромат эпохи, рисует живую картину степной жизни [345]:

    § 275. Из Кипчакского похода Батый прислал Огодай-хану следующее секретное донесение: “Силою Вечного Неба и величием государя и дяди мы разрушили город Мегет и подчинили твоей праведной власти одиннадцать стран и народов и, собираясь повернуть к дому золотые поводья, порешили устроить прощальный пир. Воздвигнув большой шатер, мы собрались пировать, и я, как старший среди находившихся здесь царевичей, первый поднял и выпил провозглашенную чару. За это на меня прогневались Бури с Гуюком и, не желая больше оставаться на пиршестве, стали собираться уезжать, причем Бури выразился так: “Как смеет пить чару раньше всех Бату, который лезет равняться с нами? Следовало бы протурить пяткой да притоптать ступнею этих бородатых баб, которые лезут равняться!” А Гуюк говорил: “Давай-ка мы поколем дров на грудях у этих баб, вооруженных луками! Задать бы им!” Эльчжигидаев сын Аргасун добавил: “Давайте-ка мы вправим им деревянные хвосты!” Что же касается нас, то мы стали приводить им всякие доводы об общем нашем деле среди чужих и враждебных народов, но так все и разошлись непримиренные под влиянием подобных речей Бури с Гуюком. Об изложенном докладываю на усмотрение государя и дяди”.

    § 276. Из-за этого Батыева доклада государь до того сильно разгневался, что не допустил (старшего своего сына) Гуюка к себе на прием. Он говорил: “У кого научился этот наглец дерзко говорить со старшими? Пусть бы лучше сгнило это единственное яйцо. Осмелился даже восстать на старшего брата. Вот поставлю-ка тебя разведчиком-алгинчином да велю тебе карабкаться на городские стены, словно на горы, пока ты не облупишь себе ногтей на всех десяти пальцах! Вот возьму да поставлю тебя танма-чином-воеводой да велю взбираться на стены крепко кованые, пока ты под корень не ссучишь себе ногтей со всей пятерни! Наглый ты негодяй! А Аргасун у кого выучился дерзить нашему родственнику и оскорблять его? Сошлю обоих: и Гуюка и Аргасуна. Хотя Аргасуна просто следовало бы предать смертной казни. Да, скажете вы, что я не ко всем одинаков в суде своем. Что касается до Бури, то сообщить Батыю, что он отправится объясняться к (своему отцу) Чаадаю, нашему старшему брату. Пусть его рассудит брат Чаадай!”

    § 277. Тогда приступили к нему с докладом царевич Мангай, нойон Алчидай-Хонхортай-цзанги и другие нойоны и сказали: “По указу твоего родителя, государя Чингисхана, полагалось полевые дела и решать в поле, а домашние дела дома и решать. С вашего ханского дозволения сказать, хан изволил прогневаться на Гуюка. А между тем дело это полевое. Так не благоугодно ли будет и передать его Батыю?” Выслушав этот доклад, государь одобрил его и, несколько смягчившись, позвал Гуюка и принялся его отчитывать: “Говорят про тебя, что ты в походе не оставлял у людей и задней части, у кого только она была в целости, что ты драл у солдат кожу с лица. Уж не ты ли и Русских привел к покорности этою своею свирепостью? По всему видно, что ты возомнил себя единственным и непобедимым покорителем Русских, раз ты позволяешь себе восставать на старшего брата. Не сказано ли в поучениях нашего родителя, государя Чингисхана, что множество — страшно, а глубина — смертоносна? То-то вы всем своим множеством и ходили под крылышком у Субеетая с Бучжеком, представляя из себя единственных вершителей судеб. Что же ты чванишься и раньше всех дерешь глотку, как единый вершитель, который в первый раз из дому-то вышел, а при покорении Русских и Кипчаков не только не взял ни одного Русского или Кипчака, но даже и козлиного копытца не добыл. Благодари ближних друзей моих Мангая да Алчидай-Хонхортай-цзангина с товарищами за то, что они уняли трепетавшее сердце, как дорогие друзья мои, и, словно большой ковш, поуспокоили бурливший котел. Довольно! Дело это, как полевое дело, я возлагаю на Батыя. Пусть Гуюка с Аргасуном судит Батый!” И с этими словами он отослал его, а Бури передал в распоряжение старшего брата Чаадая[346].

    Однако самой серьезной причиной возвращения монгольских войск из Европы, очевидно, должно было стать событие, которое произошло в далеком Каракоруме в декабре 1241 г. Вот что писал по этому поводу Плано Карпини очевидец происходившего в ставке великого каана:

    Была схвачена тетка нынешнего императора [Гукжа], убившая ядом его отца, в то время когда их войско было в Венгрии, откуда вследствие этого удалилось вспять войско, бывшее в вышеупомянутых странах. Над ней и очень многими другими был произведен суд, и они были убиты[347].

    Развивая этот сюжет, В. Г. Вернадский заключает:

    Запад был неожиданно спасен событием, произошедшим в далекой Монголии. Великий хан Угэдэй умер 11 декабря 1241 г. Когда новость достигла Бату весной 1242 г., он не только отложил всю подготовку к походу, но и повел свою армию через Северную Сербию и Булгарию назад в Южную Русь. Причина этого шага была чисто политической: Бату хотел повлиять на выбор нового великого хана, в особенности потому, что сам считался потенциальным кандидатом. Более того, в ходе венгерской кампании он поссорился с сыном Угэдэя Гуюком и внуком Чагатая Бури, которые оба вернулись в глубоком возмущении в Монголию. По жалобе Бату Угэдэй сделал суровый выговор обоим князьям. Теперь, после смерти Угэдэя, можно было ожидать, что они будут мстить, интригуя против Бату. Бату был, очевидно, обеспокоен; борьба за власть в монгольской политике казалась ему более важной, нежели завоевание Европы.

    Угэдэю должно было быть пятьдесят один год ко времени его смерти. Он, кажется, подорвал свое здоровье неумеренным пьянством. Незадолго до своей кончины, оценивая свои достоинства и грехи, он отметил с похвальной открытостью, что имел два основных порочных увлечения: вино и развратные женщины. Как отмечает отец Мостерт, портрет Угэдэя в серии династии Юань обнаруживает, разумеется, черты хронического пьяницы. Можно сомневаться, однако, что он умер естественной смертью. Согласно Иоанну де Плано Карпини, он был отравлен…теткой его сына Гуюка. Кем бы ни была эта женщина, ее следует рассматривать как спасительницу Западной Европы[348].

    Ряд исследователей при анализе ситуации старается учесть все эти факторы. Характерным примером такого рода является фундаментальное исследование В. Л. Егорова:

    После почти пятилетнего опустошения (с осени 1236 по весну 1241 г.) земель Волжской Булгарии, Руси и половецких кочевий полчища монгольских завоевателей удалились в Западную Европу, где прошли территории Польши, Чехии, Венгрии, и весной 1242 г. вышли к Адриатическому побережью. Именно отсюда началось отступление их армий на восток, в причерноморско-каспийские степи. Причины ухода монгольских войск из Западной Европы до настоящего момента служат предметом споров в исторической науке. Все исследователи довольно единодушно считают, что определенную роль в этом сыграла смерть каана (великого хана) Угедея, последовавшая в декабре 1241 г. в Монголии. Многие западноевропейские и русские историки предполагали, что смерть Угедея была не поводом, а непосредственной причиной монгольского отступления, так как находившиеся в армии царевичи-чингизиды обязательно должны были принимать участие в курултае по выборам нового каана, для участия в котором они и поспешили вернуться в Монголию. Рассматривая этот вопрос, советские исследователи справедливо обращают внимание на то, что монгольские войска понесли значительные потери при завоевании Руси. Это, конечно, не могло не сказаться на общем ослаблении армии завоевателей. Однако нельзя не учитывать и того факта, что на протяжении всего времени пребывания монголов в Западной Европе они не потерпели ни одного поражения… Все это наводит на размышления о том, что продвигавшиеся в глубь Европы завоеватели пополняли свои таявшие в бесчисленных сражениях тьмы насильно привлекаемым покоренным населением. Именно такая тактика применялась монголами во время походов на Китай и государство хорезмшаха.

    Усложнило положение войска Бату в Европе и то, что Угедей приказал вернуться из действующей армии в Монголию своему сыну Гуюку и племяннику Мунке (тюркский вариант его имени Менгу). Рашид ад-дин сообщает, что они покинули армию Бату и в 1241 г. пришли в Монголию, где…расположились в своих ордах. Несомненно, что они ушли в сопровождении своих отрядов, воины которых составляли их личный улус и были лишь на время приданы в помощь Бату. Такой приказ каана может свидетельствовать о том, что на курултае 1235 г. не планировался поход в Западную Европу и Бату предпринял его по собственной инициативе. Эту мысль подтверждает и сообщение Рашид ад-дина о том, что объединенная армия под командованием Бату была послана для завоевания территорий Сибири, Волжской Булгарии, Дешт-и-Кипчака, Башкирии, Руси и Черкесии до Дербента.

    Известие о смерти Угедея Бату получил лишь в марте 1242 г., когда передовые отрады монголов безуспешно штурмовали укрепленные города на побережье Адриатики. Новость эта, безусловно, усугубила трения между царевичами-чингизидами, всегда болезненно воспринимавшими любые вопросы, связанные с престолонаследием. О существовании в этот период крупных разногласий в сфере высшего командования монгольской армии, связанных с ее общим и значительным ослаблением, сообщает Карпини. В связи с этим Бату, воспользовавшись смертью каана в качестве подходящего предлога для прекращения похода, начал отступление на восток. Уход монгольских армий не был поспешным по территории Западной Европы завоеватели шли к причерноморским степям более полугода. Лишь зимой 1242 г. монгольские отрады сосредоточились в низовьях Дуная и отсюда ушли в причерноморские степи. Медленный отход армий Бату лишний раз подтверждает, что у него и в мыслях не было торопиться на выборы нового каана в Монголию. Изрядно потрепанные и ослабевшие в многолетних войнах, войска были просто не в состоянии продолжать затянувшийся поход[349].

    Итак, монгольские царевичи вместе со своими воинами отправились во Внутреннюю Монголию для участия во всемонгольском курултае, на котором им предстояло избрать нового великого каана. Лишь Батый не поехал в Каракорум, сославшись на разыгравшийся радикулит. Видимо, ему стало известно о мерах, которые были предприняты вдовой Угедея и матерью Гуюка, ханшей Туракиной для сохранения монгольского престола за своим сыном. Батый не спеша добрался до Волги. Здесь хан и остановился, чтобы обосноваться со своим потомством на два с половиной века…

    Еще один больной вопрос нашей историографии: что принесли монгольские орды на Русь?

    Обычно речь идет об уничтожении городов, упадке городской культуры и т. п.[350]. Лишь в последние годы историки обратили внимание на менее заметные, но не менее существенные социальные и социокультурные последствия нашествия. Так, В. Б. Кобрин и А. Л. Юрганов заметили, что одной из существенных причин установления в северо-восточных русских землях деспотической системы властвования стала гибель в ходе ордынского нашествия основной массы дружинников. Так, среди основных родов московского боярства, за исключением Рюриковичей, Гедиминовичей и выходцев из Новгорода, нет ни одной фамилии, предки которых были бы известны до Батыева нашествия. Конечно, точно определить количество дружинников, убитых в 1237–1238 гг., невозможно. Приходится опираться на косвенные данные. Процент потерь дружинников едва ли был меньше доли погибших среди князей. В Рязанской земле погибло девять князей из двенадцати. Из трех ростовских князей двое. Из тех девяти суздальских князей, что были к этому времени взрослыми и находились в своих землях, было убито пятеро. Внезапная почти полная смена состава дружинников привела под власть князей Северо-Восточной Руси сразу большое количество новых людей, вышедших из непривилегированных слоев населения, привыкших к повиновению и готовых быть слугами, а не боевыми товарищами князей[351].

    Тем самым была создана самая благоприятная социальная почва для закрепления министериальных отношений, зародившихся на Северо-Востоке еще при Андрее Боголюбском. К тому же, на Русь были перенесены жесткие формы вертикального подчинения, характерные для Монгольской империи. Суть их, видимо, точно подметил Плано Карпини:

    «…Император же этих татар имеет изумительную власть над всеми. Никто не смеет пребывать в какой-нибудь стране, если где император не укажет ему. Сам же он указывает, где пребывать вождям, вожди же указывают места тысячникам, тысячники сотникам, сотники же десятникам. Сверх того, во всем том, что он предписывает во всякое время, во всяком месте, по отношению ли к войне, или к смерти, или к жизни, они повинуются без всякого противоречия. Точно так же, если он просит дочь-девицу или сестру, они дают ему без всякого противоречия; мало того, каждый год или по прошествии нескольких лет он собирает девиц из всех пределов татар и, если хочет удержать каких-нибудь себе, удерживает, а других дает своим людям, как ему кажется удобным. <…> Ту же власть имеют во всем вожди над своими людьми, именно люди, то есть татары и другие, распределены между вождями. <…> Как вожди, так и другие обязаны давать императору для дохода кобыл, чтобы он получал от них молоко, на год, на два или на три, как ему будет угодно; и подданные вождей обязаны делать то же самое своим господам, ибо среди них нет никого свободного. И, говоря кратко, император и вожди берут из их имущества все, что ни захотят и сколько хотят. Также и личностью их они располагают во всем, как им будет благоугодно»[352].

    Несомненно, русские князья вынуждены были принять такую модель отношений с ханами, получая из их рук ярлыки на княжение. По наблюдению В. Б. Кобрина и A. Л. Юрганова,

    «…положение русских князей под властью Орды было близко к вассальному… но формы, в которых проявлялась зависимость, были значительно более суровы и уже напоминали подданство. Так, хан не только мог приговорить русского князя к смертной казни, но и привести приговор в исполнение самым унизительным образом… Внешние формы почтения, которые русские князья были обязаны демонстрировать ордынским князьям, достаточно далеки от западноевропейского оммажа…

    Едва ли под властью Орды могли свободно развиваться дружинные отношения, ведь князья сами были…служебниками монгольских ханов. Русские князья, обязанные в новых условиях беспрекословно выполнять волю Орды, не могли уже примириться с независимостью старшей дружины, с ее былыми правами.

    Существенна и политика ордынских ханов, которые переносили на Русь отношения жесткого подчинения, характерные для Монгольской империи. Так, А. Н. Насонов обратил внимание на то, что хан Менгу-Тимур пытался утвердить в положении служебной зависимости от ярославского князя Федора Ростиславича не только бояр, но и князей:…Ему же вдасть князи и боляре русь на послужение»[353].

    Расцвет на Руси самых крайних форм деспотизма при таких условиях становился делом времени.

    Наконец, последнее очень короткое замечание. В отечественной историографии принято подчеркивать, что установление монголо-татарского ига вовсе не означало вхождения русских земель в состав Монгольской империи, поскольку, де, они сохраняли черты прежней автономии в виде своих правителей, а также не принимали якобы участия в монгольских походах. Приведу лишь один пример характеристику Н. В. Устюговым улуса Джучи,

    большую часть которого составила Золотая Орда, формально входившая в состав Монгольской империи, но фактически самостоятельное государство. Восточной границей улуса Джучи был Иртыш, западная или, точнее, юго-западная доходила до низовьев Дуная. На севере и северо-западе в Золотую Орду входило Булгаре кое ханство. Южная граница доходила до Крыма включительно и Дербента. Степи Дешт-и-Кипчак составляли основную часть Золотой Орды, Русская земля не входила в ее основную территорию. Она были вассальным владением, сохранившим правителей из старой княжеской династии[354].

    В такой точке зрения прогладывает, на мой взгляд, некое патриотическое лукавство. Известно, что монголы далеко не везде в обязательном порядке стремились местную знать заменить своими представителями. Как отмечает Т. Д. Скрынникова,

    «…Рубеж XII–XIII вв. период перестройки потестарного организма монгольского этноса, вызванной политической активностью процесса укрупнения этнопотестарных образований. Обладатели власти предыдущего периода стабильности главы линиджа, рода, конического клана, чей статус был в течение длительного периода незыблемым и определялся положением в генеалогии, теряют ее, она переходит в руки военных предводителей, победителей в войне. При этом, конечно, часть традиционных родовых лидеров, способная отвечать требованиям времени, сохранила свои позиции. <…>

    Если раньше родоплеменная структура была основой хозяйственной жизнедеятельности общества, то и сейчас, раздавая уделы своим сподвижникам, хан ориентируется не на территориальный принцип учета своих владений, а на раздачу людей по родо-племенным единицам. Изменение состояло в том, что последняя теперь не всегда и необязательно управлялась его родовым главой (часто уже убитым в процессе завоевания), а инородцем. Закрепленная за последним собственность становилась наследственной, передавалась его потомкам, клан которых в свою очередь разрастался, и властные отношения опять приобретали форму традиционных, фиксированных в генеалогии. То есть один из трех признаков государственности принцип территориального деления еще не имел места в монгольской средневековой потестарно-политической культуре. Указание территории, на которой могли располагаться выделенные в удел люди, было приблизительным и носило больше ориентационный характер. <…>

    То же самое можно сказать и о другом признаке государственности установлении постоянных податей и создании специального аппарата по их сбору. И так же, как когда-то Чингис-хан готов был сам служить Сэчэ-бэхи с реорганизацией его улуса на принципах военной демократии и военной иерархии, его сподвижники обещали… отдавать военную добычу и часть облавной охоты… Ничего нового в даннические отношения не привнесла вторая интронизация Чингис-хана в 1206 г.

    И последняя черта государственности создание управленческого аппарата, публичной власти, отделенной от народа, также не была реализована в ходе реформ Чингис-хана первой и второй интронизации. Кажется, суть распределения должностей состояла в закреплении их за определенными лицами, т. е. в утверждении статуса лиц, обслуживавших ханскую ставку… Я бы затруднилась назвать этот акт частью процесса создания административных институтов, даже с учетом последующих мероприятий, как это сделал В. В. Трепавлов [355], считающий, что по…Сокровенному сказанию можно проследить динамику развития административных институтов. Все перечисленное, как и более поздние (1206 г.) мероприятия, просто фиксирует функции лиц, выражавших личную преданность хану и оказывавших ему услуги в борьбе за власть»[356].

    Так что наличие своих правителей напомню, полностью лично зависящих от монгольского хана, даровавшего им право управлять их же собственной территорией и народом, на ней обитающим, систематически подтверждающих свою зависимость в виде ордынских выходов и поставки войск для совместных военных действий, вряд ли может служить хоть сколько-нибудь веским основанием для признания автономии русских земель в рамках если не Монгольской империи, то уж, во всяком случае, так называемой Золотой Орды (улуса Джучи).

    Подведем итоги:

    1. Ранние описания ордынского нашествия в русских летописях наполнены эсхатологическими аллюзиями. Осмысление летописцем происходящего как кары Господней, ниспосланной за грехи, определило отбор сюжетов и средств описания, а также отношение к самим завоевателям и самое главное возможности сопротивления им. При этом различия в летописных версиях

    Повести о Батыевом нашествии зависели, видимо, от того, насколько данный летописный центр пострадал от захватчиков и какую модель отношений с иноплеменными принял тот или иной князь.

    2. Судя по всему, последний фактор оказал самую существенную роль в развитии событий 1237–1240 гг. Во всяком случае, вряд ли можно согласиться с широко распространенным мнением, будто главной причиной произошедших на Руси несчастий стали княжеские усобицы.

    3. Летописные тексты, описывающие нашествие, легитимируют вполне определенный тип поведения и взаимоотношений с завоевателями. В представлении авторов рассказов Новгородской первой и Лаврентьевской летописей спасение виделось в смиренном принятии Божией кары и покаянии. Борьба с иноземцами воспринималась как заранее обреченное дело и не могла стать эталоном поведения христианина. Автор же Ипатьевской летописи выступал за активное противостояние безбожным, поскольку полагал, что

    только сопротивление им является условием спасения на Страшном Суде. При этом, однако, он был уверен, что сам по себе отпор завоевателям обречен на поражение.

    4. Едва ли не общепринятое представление, будто ведущей темой летописания этого периода становится тема борьбы с иноземными захватчиками[357], основывается на заблуждении. Авторы повествований о нашествии Батыя на Русь были далеки от того, чтобы изображать беззаветное мужество народа[358]. Гораздо более обоснованным представляется мнение В. В. Каргалова, заметившего, что для летописцев в первые полтора века после нашествия Батыя свойственно примирительное отношение к татарскому владычеству[359].

    Александр Невский: Русь и Орден

    «Солнце земли Суздальской».

    Именно так называется князь Александр Ярославин в финале «Жития Александра Невского»:

    «…И так [Александр] Богови дух свои предасть с миром месяца ноября в 14 день, на память святого аппостола Филиппа. Митрополит же Кирилл глагоше: Чада моя, разумеите, яко уже заиде солнце земли Суздальскои! Иереи и диаконы, черноризцы, нищии и богатии и вси людие глаголааху: …Уже погыбаем! <…> Бысть же вопль, и кричание, и туга, яко же несть была, яко и земли потрястися[360].

    Приведенный текст, судя по всему, является скрытой цитатой из пророчества Амоса:

    «…Клялся Господь славою Иакова: поистине во веки не забуду ни одного из дел их! Не поколеблется ли от этого земля, и не восплачет ли каждый, живущий на ней? Взволнуется вся она, как река, и будет подниматься и опускаться, как река Египетская. И будет в тот день, говорит Господь Бог: произведу закат солнца в полдень и омрачу землю среди светлого дня. И обращу праздники ваши в сетование и все песни ваши в плач… Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, — не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня и не найдут его»[361].

    Как видим, в Житии речь идет, скорее всего, не только собственно о кончине князя, но и о связанной с ней утрате слова

    Впрочем, быть может, мы имеем дело в данном случае и с цитатой из книги пророка Иеремии:

    «…Ты оставил Меня, говорит Господь, отступил назад; поэтому Я простру на тебя руку Мою и погублю тебя: Я устал миловать. Я развеваю их веялом за ворота земли; лишаю их детей, гублю народ Мой; но они не возвращаются с путей своих. Вдов их у Меня более, нежели песку в море; наведу на них, на мать юношей, опустошителя в поддень; нападет на них внезапно страх и ужас. Лежит в изнеможении родившая семерых, испускает дыхание свое; еще днем закатилось солнце ее, она постыжена и посрамлена. И остаток их предам мечу пред глазами врагов их, говорит Господь»[362].

    Однако самой близкой параллелью к приведенному тексту, несомненно, является фрагмент из все того же Откровения Мефодия Патарского:

    «…В последняя дни взыдет крест с венцем на небо всем людем видящим. И царь Михаил предаст дух свои в руце Господеви и уснет сном вечным. И тогда воскричат вси людие, горце вопиюще:… Горе нам, братие, яко оуже погибохом! Днесь заиде полуденьное солнце! И тогда разрушится всяка власть и стареишинство, тогда обличится сын, родивыися от племени Данова по пророчеству Якова патриарха, и еже рече:…Видя змея лежаща на пути имающиа коня за пятоу. И падеся конь на ногу заднюю, ждыи избавления от Господа»[363]

    Царь Михаил, с которым, видимо, отождествляется в Житии Александр, отсылает нас к библейскому пророчеству Даниила. Согласно ему, непосредственно перед концом времени восстанет Михаил князь великий[364]. Впрочем, образ царя Михаила присутствует, как мы помним, и в знакомом нам Откровении Мефодия Патарского. Сын от племени Данова, который обличится сразу после смерти Михаила — Антихрист[365]. Так что кончина Александра ассоциировалась у агиографа с наступлением последних времен. Во всяком случае, смерть князя, по мнению автора Жития, явно не сулила ничего хорошего Русской земле…

    Что же заставило агиографа полагать, что кончина князя Александра Ярославича чревата для земли Суздальской прекращением Божиих милостей, утратой слова Господня и, возможно, даже Концом Света?

    * * *

    Я уже говорил, что Александр Невский занимает особое место среди выдающихся деятелей отечественной истории. Достаточно произнести это имя, как перед глазами даже самого неосведомленного в истории россиянина возникает образ благородного князя, посвятившего себя защите Руси. И не беда, что одним он является в облике Николая Черкасова, другим так, как изобразил его Павел Корин, третьим профилем на ордене Александра Невского (впрочем, это тоже портрет Н. Черкасова в роли Александра Невского!), а четвертым в словах житийной повести XIII в. «О житии и о храбрости благовернаго и великаго князя»). Главное в другом. Для подавляющего большинства соотечественников он олицетворение мужественного борца против агрессоров, покушавшихся на свободу и независимость нашей родины.

    Практически любой не задумываясь вспомнит и главные победы Александра Невскую битву 1240 г. и Ледовое побоище, происшедшее двумя годами позднее. Причем в памяти обязательно всплывет и такая любопытная деталь: князю тогда было всего восемнадцать двадцать лет.

    Однако если не удовольствоваться этим и продолжить допрос своей исторической памяти, выяснится поразительный факт. Почти никто не сможет ответить, когда умер Александр Ярославич, чем он занимался во второй половине жизни, наконец почему, несмотря на полный, как нам помнится, разгром, немецкие рыцари еще не одну сотню лет, вплоть до Ивана Грозного, продолжали тревожить северо-западные границы Руси?

    Что-то здесь не так. Как говорится, концы с концами не сходятся. Но не будем торопиться и еще раз внимательно прочитаем труды историков, сверим их выводы, характеристики и оценки со свидетельствами источников.

    «НЕВСКАЯ БИТВА»

    Основы мифа об Александре Невском были заложены уже вскоре после смерти знаменитого князя. Приблизительно в 80-е гг. XIII столетия начал формироваться культ князя как святого, в чем кровно были заинтересованы его преемники. Тогда и была написана житийная повесть о нем. Основу ее составил рассказ о тех самых сражениях, которые мы так хорошо помним. Попутно заметим, что автор житийной повести прямо заявлял, что знал Александра лично:

    «…Аз худыи и многогрешныи, малосьмысля, покушаюся писати житие святаго князя Александра, сына Ярославля, а внука Всеволожа. Понеже слышах от отец своих и самовидец есмь възраста его, рад бых исповедал святое и честное, и славное житие его»[366].

    Действительно, исследователи сходятся на том, что

    «…Автор жития, книжник из окружения митрополита Кирилла [ок. 1242 г. 06.12.1281 г.], называющий себя современником князя, свидетелем его жизни, по своим воспоминаниям и рассказам соратников Александра Невского создает жизнеописание князя, прославляющее его воинские доблести и политические успехи. Составление полной биографии князя Александра не входило в задачи автора. Содержанием жития является краткое изложение основных, с точки зрения автора, эпизодов из его жизни, которые позволяют воссоздать героический образ князя, сохранившийся в памяти современников, князя-воина, доблестного полководца и умного политика»[367].

    Нет сомнения, что автор агиографического произведения не собирался составлять полную биографию князя. Было бы, однако, странным, если бы создатель жития святого обращал особое внимание на его военные и политические заслуги, стремясь героизировать его образ. Такие задачи явно не мог ставить перед собой агиограф. Видимо, смысл Жития Александра все-таки ускользает от современных исследователей. Мы еще обратимся к этому вопросу. Пока же вернемся, так сказать, к фактической стороне дела.

    Итак, в 1240 г. в Неву вошли корабли короля части Римьскыя от полунощныя [северных] страны:

    «…И собрал силу великую, и наполнил многие корабли полками своими, двинулся с огромным войском, пылая духом ратным. И пришел в Неву, опьяненный безумием, и отправил послов своих, возгордившись, в Новгород, к князю Александру, говоря: «Если можешь, защищайся, ибо я уже здесь и разоряю землю твою».

    Александр же, услышав такие слова, разгорелся сердцем…<…> Князь же, выйдя из церкви, осушил слезы и начал ободрять дружину свою, говоря: «Не в силе Бог, но в правде»[368]. Вспомним Песнотворца, который сказал: «Одни с оружием, а другие на конях, мы же имя Господа Бога нашего призовем; они, поверженные, пали, мы же устояли и стоим прямо». Сказав это, пошел на врагов с малою дружиною, не дожидаясь своего большого войска, но уповая на святую Троицу.

    Скорбно же было слышать, что отец его, князь великий Ярослав, не знал о нашествии на сына своего, милого Александра, и ему некогда было послать весть отцу своему, ибо уже приближались враги. Потому и многие новгородцы не успели присоединиться, так как поспешил князь выступить. И выступил против них в воскресенье пятнадцатого июля…<…> После того Александр поспешил напасть на врагов в шестом часу дня, и была сеча великая с римлянами»[369]

    Из текста следует, что к Александру, который тогда княжил в Новгороде, были отправлены послы, вызывавшие его на бой. Не дожидаясь помощи своего отца, великого князя Ярослава Всеволодовича, юный князь пошел на врага в мале дружине. Выступление было столь спешным, что к нему не успели присоединиться многие новгородцы. Однако проигрыш в силе компенсировала внезапность нападения на неприятеля.

    Сама сеча велика описана в Житии весьма лаконично:

    «…и перебил их князь бесчисленное множество, а на лице самого короля оставил след острого копья своего»[370].

    Особо отличились в бою шестеро самых храбрых воинов новгородского князя:

    «…Проявили себя здесь шесть храбрых, как он, мужей из полка Александра.

    Первый — по имени Гаврило Олексич. Он напал на шнек и, увидев королевича, влекомого под руки, въехал до самого корабля по сходням, по которым бежали с королевичем; преследуемые им схватили Гаврилу Олексича и сбросили его со сходен вместе с конем. Но по Божей милости он вышел из воды невредим, и снова напал на них, и бился с самим воеводою посреди их войска.

    Второй — по имени Сбыслав Якунович, новгородец. Этот много раз нападал на войско их и бился одним топором, не имея страха в душе своей; и пали многие от руки его, и дивились силе и храбрости его.

    Третий — Яков, родом полочанин, был ловчим у князя. Этот напал на полк с мечом, и похвалил его князь.

    Четвертый — новгородец, по имени Меша. Этот пеший с дружиною своею напал на корабли и потопил три корабля.

    Пятый — из младшей дружины, по имени Сава. Этот ворвался в большой королевский златоверхий шатер и подсек столб шатерный. Полки Александровы, видевши падение шатра, возрадовались. Шестой — из слуг Александра, по имени Ратмир. Этот бился пешим, и обступили его враги многие. Он же от многих ран пал и так скончался.

    Все это слышал я от господина своего великого князя Александра и от иных, участвовавших в то время в этой битве»[371].

    Надо сказать, подвиги эти выглядят вполне заурядными эпизодами вооруженного столкновения.

    Так же скромна в описании невской победы Новгородская первая летопись:

    «…В лето 6748 [1240]. Придоша Свеи в силе велице, и Мурмане, и Сумь, и емь в кораблихъ множьство много зело; Свеи съ княземь и съ пискупы своими; и сташа в Неве устье Ижеры, хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новъгородъ и всю область Новгородьскую…<…> Князь же Олександръ не умедли ни мало с новгородци и с ладожаны приде на ня, и победи я силою святыя Софья и молитвами владычица нашея богородица и приснодевица Мария, месяца июля въ 15, на память святого Кюрика и Улиты, в неделю на Сборъ святыхъ отець 630, иже в Халкидоне; и ту бысть велика сеча Свеемъ. И ту убиенъ бысть воевода ихъ, именемь Спиридонъ; а инии творяху, яко и пискупъ убьенъ бысть ту же; и множество много ихъ паде; и накладше корабля два вятшихъ мужь, преже себе пустиша и к морю; а прокъ ихъ, ископавше яму, вметаша в ню бещисла; а инии мнози язвьни быша; и в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлени отъидоша.

    Новгородець же ту паде: Костянтинъ Луготиниць, Гюрята Пинещиничь, Наместъ, Дрочило Нездыловъ сынъ кожевника, а всехъ 20 мужь с ладожаны, или мне, богь вестъ»[372].

    Псковская же первая летопись еще лаконичнее:

    «…В лето 6748. Приидоша Свея в Неву, и победи и Александр Ярославич с Новгородци, июля 15. И паде Новгродоцев: Костянтин Лукинич, Гюрята Пинешкинич, Наместь, Дрочила, а всех 20, а немец накладоша две ямы, а добрых повезоша два корабля; а заутра побегоша»[373].

    Итак, местные летописи лишь добавляют, что всего в сражении пало не более 20 новгородцев и ладожан (напомню, за два года до этого в бою под Изборском погибло от 600 до 800 псковичей[374]). Зато врагов было перебито много множество. Тут, правда, довольно любопытное уточнение вносит редакция «Жития Александра», сохранившаяся в Лаврентьевской летописи:

    «…Было же в то время чудо дивное, как в прежние дни при Езекии-цесаре. Когда пришел Санахирим, царь ассирийский, на Иерусалим, желая покорить святой град Иерусалим, внезапно явился ангел Господень и — перебил сто восемьдесят пять тысяч из войска ассирийского, и, встав утром, нашли только мертвые трупы. Так было и после победы Александровой: когда победил он короля, на другом берегу реки Ижоры, где не могли пройти полки Александровы, здесь нашли несметное множество убитых ангелом Господним. Оставшиеся же обратились в бегство, и трупы мертвых воинов своих набросали в корабли и потопили их в море. Князь же Александр возвратился с победою, хваля и славя имя своего Творца»[375].

    Эти-то описания, сдобренные кое-какими легендарными данными, и легли в основу привычной для нас характеристики сражения со шведами 15 июля 1240 г. Законченный вид официальная концепция события семисотлетней давности получила в фундаментальном труде, создававшемся на протяжении четверти века наиболее авторитетными учеными Советского Союза, многотомных Очерках истории СССР. Оценки, данные в нем историческим деятелям, событиям и процессам, несколько десятилетий оставались непоколебимой основой учебников отечественной истории. На них мы и будем ссылаться в первую очередь в дальнейшем изложении.

    Итак, приведем характеристику первого из известных нам подвигов молодого новгородского князя:

    Невская битва была важным этапом всей этой борьбы [за сохранение выхода в Балтийское море]. Победа русского народа, предводимого нашим великим предком Александром Невским, уже в XIII в. предотвратила потерю Русью берегов Финского залива и полную экономическую блокаду Руси[376].

    Если взглянуть непредвзято, кое-что в такой формулировке кажется слегка преувеличенным.

    Начнем с того, что столкновение на Неве вряд ли можно назвать битвой. Мы даже не замечаем, как уже одним этим словом начинает закладываться фундамент мифического восприятия. Ведь такое определение само по себе является неочевидной, незаметной характеристикой события. Оно ставит победу Александра в один рад с другими битвами за Москву, под Сталинградом, Курском, за Берлин… И соглашаясь с тем, что столкновение со шведскими рыцарями могло (но совсем необязательно должно было) иметь далеко идущие последствия, вряд ли стоит преувеличивать его масштабы.

    Кстати, о масштабах. Давайте еще раз обратимся к источнику. Как мы помним, у устья Ижоры пало не более 20 новгородцев и ладожан. Много это или мало? Много, поскольку каждая человеческая жизнь бесценна. Но как тогда назвать уже упоминавшиеся сражения под Изборском и Псковом? А помним ли мы о них? А таких сражений в XIII в. было (увы!) слишком много. На их фоне Невская битва явно блекнет.

    Вряд ли, к тому же, стоит отождествлять младшую дружину князя со всем русским народом. Тем более что в это самое время он, народ, решал иную задачу: истекая кровью, боролся с монгольским нашествием. Или это было менее актуально?

    Но, может быть, новгородцам удалось нанести врагу невосполнимый урон? Упоминаются ведь чуть ли не горы трупов. Однако, как подчеркивает Лаврентьевский список Жития, большинство шведов было убито… от ангела Господня на противоположном берегу Ижоры, где не бе проходно полку Олександрову. Другими словами, перебитые шведы не на совести новгородского князя и его дружины. Скорее всего, они пали в бою с местными племенами, которые, судя по всему, и были реальными победителями в Невском сражении. Дружина же новгородского князя оказалась для них, видимо, лишь подспорьем…

    Любопытно заметить, что шведы после поражения, видимо, не очень спешили. Им никто не мешал хоронить павших. Негостеприимные берега Невы они покинули только на следующее утро. Из всего описанного следует, что схватка в устье Ижоры больше напоминала партизанский рейд по тылам противника, чем большое сражение.

    Впрочем, напомню, в данном случае нас мало занимает реконструкция сражения на Неве. Гораздо важнее выяснить, как она воспринималась современниками (или теми, кого мы условно можем назвать современниками) и как встраивается в нынешние историографические конструкты.

    Возможно, однако, значение этого столкновения обратно пропорционально его размаху? Такое тоже бывало в истории. Писали ведь авторы Очерков и о возможной потере Русью Финского залива, и о полной экономической блокаде. Конечно, трудно представить, что шведский десант 1240 г. ставил перед собой столь грандиозные задачи. Сил для этого было явно маловато. Даже уточнение планов врага в Новгородской первой летописи (хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новгород и всю область Новгродьскую) выглядит некоторым преувеличением.

    К тому же, агрессоры что-то не очень торопились осуществлять свои коварные замыслы. Показателем служит уже одно то, что шведы, войдя в Неву, пребывали в бездействии не менее недели. Дорога от устья Ижоры до Новгорода и обратно составляла около 400 км по пересеченной местности. А ведь Александр, как следует из источников, нашел шведов там, откуда был направлен ему ультиматум о сдаче или что вероятнее где их увидел ижорский старейшина Пелгусий. Противник за это время даже не удосужился укрепить свой лагерь и был захвачен врасплох.

    Добавим к этому, что и до, и после столкновения на Неве шведские рыцари не только высаживали десанты в Восточной Прибалтике, но и строили здесь крепости. Даже официальная послевоенная советская историография вынуждена была констатировать:

    после разгрома [!] на Неве шведское правительство не отказалось от мысли овладеть землей финнов[377].

    Об этом, в частности, повествует Хроника Эрика один из самых ранних средневековых шведских источников, повествующий о событиях XIII в. Это, однако, не становилось ни этапом в борьбе Руси за выход в Балтику, ни причиной полной экономической блокады Русской земли.

    Кстати, шведы и сами не раз становились объектом походов своих южных соседей. Так, в конце XII в. на шведские берега и даже внутренние территории обрушивались морские разбойники с восточных окраин Балтики[378].

    В частности, в 1187 г. карелы, подстрекаемые своими союзниками новгородцами, которые были очень недовольны предшествующим удачным походом шведов на Емь, разграбили шведский город Сигтуну:

    Свеям урон наносили огромный Набеги карелов, язычников темных.
    До Мелара вод они доплывали,
    Будь сильный шторм иль спокойные дали.
    Шли, не стесняясь шхерами свеев Гости незваные, злобу лелея.
    До Сигтуны раз дошли корабли.
    Город сожгли и исчезли вдали.
    Спалили до тла и многих убили.
    Город с тех пор так и не возродили.
    Архиепископ Йон там сражен.
    Весел язычник, в радости он,
    Что у крещеных так плохи дела.
    Русским, карелам смелость дала Мысль, что свеям не устоять.
    Теперь можно смело страну разорять[379].

    По замечанию А. Ю. Желтухина,

    «…воспоминанием о древней Сигтуне остались только знаменитые городские ворота, не иначе как по иронии судьбы украшающие Софийский собор Новгородского кремля»[380].

    Речь, видимо, идет о так называемых Корсунских вратах. Один из крупнейших знатоков искусства древнего Новгорода, В. Н. Лазарев писал:

    «…конечно, самым значительным произведением романского мастерства на русской почве являются знаменитые…Корсунские врата, расположенные на западном фасаде Софии Новгородской. Исполненные в Магдебурге по заказу епископа Вихмана, они попали в Новгород, по-видимому, как военный трофей…Корсунские врата принадлежат магдебургским мастерам Риквину и Вейсмуту. Датируемые, на основании изображенных на них портретах епископов, 1152–1154 гг., они представляют характерное произведение романской монументальной пластики. Когда врата были привезены в Новгород, то их пластины, набитые на деревянную основу, монтировал тот самый…мастер Авраам, чей портрет украшает нижние клейма левой стороны»[381].

    В ответ на разграбление и уничтожение Сигтуны (позднее на ее месте будет основан Стокгольм) в том же году

    епископ вместе со шведским герцогом, тевтонами и готами… пристали в Виронии [Вирумаа], эстонской области, и в течение трех дней разоряли ее[382].

    Затем последовали взаимные акции против купцов: новгородских, с одной стороны, шведских и немецких с другой. В конечном итоге, по инициативе немецкой стороны, Новгородом и князем Ярославом Владимировичем с нею был заключен мир, основывавшийся на прежних договорах с Готским берегом. В нем, в частности, оговаривались следующие пункты:

    «…Первое. Ходити новгордцю послоу и всякомоу новгородцю в мир в Немечьскоу землю и на Гъцк берег, такоже ходити немьчьмь и гтяном в Новгород без пакости, не обидим никым же… Оже родится тяжа в Немцех новгородцю любо немчиноу Новегороде, то рубежа не творити, на другое лето жаловати…»[383].

    Очевидно, мир заключался всерьез и надолго. Впрочем, это был не последний договор Новгорода с немецкими городами…

    Как видим, у шведов могли быть свои претензии и к народам юго-восточной Прибалтики, и к новгородцам.

    Так что битва, русский народ, этап в борьбе, потеря берегов, полная экономическая блокада архитектурные излишества, добавленные для обоснования мифа о первой великой победе Александра Ярославича. Точно такой же характер носят упоминания шведского ярла, возглавившего поход. Едва ли не во всех популярных описаниях называется его имя Биргер (шурин шведского конунга Эрика Шепелявого и фактический правитель страны в середине XIII в.). Тот, правда, стал ярлом лишь в 1248 г. Когда разобрались, что он во время столкновения на Неве еще не обладал упоминаемым в источниках титулом, стали называть в качестве предводителя шведского десанта предшественника и двоюродного брата Биргера Ульфа Фаси (Фасе). В конце концов стали писать имена и того и другого:

    С причаливших судов были переброшены мостки, на берег сошла шведская знать, в том числе Биргер и Ульф Фаси в сопровождении епископов, за ними высадились рыцари[384].

    Кстати, к числу художественных преувеличений можно отнести и упоминание прибывших вместе с рыцарями нескольких (т. е. более двух) епископов в 1240 г. в Швеции их было всего шестеро. Так что участие в одном походе не менее половины из них, несомненно, было бы отмечено в шведских источниках как событие чрезвычайное.

    Без всех этих преувеличений и эпитетов Невская битва перестает быть реальностью, превращаясь в то, чем была изначально, в один из заурядных, но от того не менее драматичных эпизодов истории нашей многострадальной родины.

    Но как же тогда быть с тем, что Александра называли Невским? О какой же заурядности сражения на Неве можно говорить? Ведь народную память не обманешь. А в ней образ Александра Ярославича запечатлелся именно с этим прозвищем, которое воспринимается уже чуть ли не как фамилия князя. С этим трудно спорить. Только вот само прозвище Невский впервые встречается в источниках, отстоящих от столкновения 1240 г. не менее, чем на четверть тысячелетия. Любопытные наблюдения на этот счет приводит В. В. Тюрин:

    К имени новгородского князя Александра Ярославича (1220–1263) в литературе XIX–XX вв. стал присоединяться эпитет…Невский. С этим эпитетом он вошел и в научные труды. Документы вносят коррективы в вопрос о времени появления этого эпитета.

    В составлении…«Повести о житии и храбрости Благоверного и Великого князя Олександра» принимал участие хорошо знавший князя митрополит Владимирский Кирилл. Возникла…«Повесть» во Владимире в промежутке между 1263 и 1280 гг. В ней на протяжении всех страниц ни разу новгородский князь не назван…Невским. Не найдется эпитета…Невский и в летописном рассказе о сражении на Неве из…Синодального списка Новгородской первой летописи старшего извода под 6748 (1240) г. Как…Храбрый, а не…Невский, входит Александр в новгородскую летопись. Впервые как…Невский князь упомянут в общерусских летописных сводах конца XV в. В литературе XIX и XX вв. именование…Невским князя Александра Ярославича относят к XIII в. и подчас называют его этим именем даже во время битвы со шведами (1240 г.)[385].

    К этому можно добавить и еще один, так сказать, неординарный момент: с таким же прозвищем в поздних источниках упоминаются и сыновья Александра, к Невской битве отношения явно не имевшие. Так, в опубликованной М. Н. Тихомировым «Повести о начале Москвы» (третья повесть «О зачале царствующего града Москвы» из Хронографа Дорофея Монемвасийского, сохранившегося в списке конца XVII в. в собрании Государственного Исторического музея) читаем:

    «…Лето 6889-го октября в 29 день в Володимере граде по державе князя Владимира державствовал князь Андрей Александрович Невский, а во граде Суздале державствовал князь Данил Александрович Невский»[386]

    Создается впечатление, что для составителя этого текста прозвище «Невский» не было связано с победой Александра над шведами. Скорее (по крайней мере, в данном случае), речь шла о посессивном прозвище.

    Как бы то ни было, наименование Александра Ярославича Невским мы находим в Степенной книге. Она создавалась в годы правления Ивана IV. Составители преследовали вполне конкретную политическую цель: доказать преемственность власти московского царя от первых князей киевских. При этом авторы не стесняли себя исторической реальностью и широко привлекали даже заведомо неправдоподобные сведения. Главным было для них доказать, что все князья, предки Государя Царя и Великого Князя всея Руси — святые. И Александр Ярославич не был среди них исключением. Ну а потом заработал другой механизм: в общественное сознание надо было внедрить определенные идеологические установки. Это у нас отлично умели делать уже в XVI в…

    Прежде чем завершить разговор о Невской битве, хотелось бы еще обратить внимание на некоторые, на первый взгляд незаметные моменты, присущие восприятию ее ближайшими потомками Александра Ярославича.

    Так, небезынтересно отметить, что уже в самом начале житийной повести вновь появляется знакомый нам мотив уделов, границ которые нельзя преступать. В молитве, которую, согласно Житию, Александр произносит в Новгородской Софии непосредственно перед выступлением против шведов, читаем:

    «…Боже славный, праведный. Боже великий, сильный. Боже превечный, сотворивший небо и землю и установивший пределы народам, ты повелел жить, не преступая чужих границ»[387].

    Этот текст явно пересекается с упоминанием уделов во Второзаконии:

    «…Когда Всевышний давал уделы народам и расселял сынов человеческих, тогда поставил пределы народов по числу сынов Израилевых; ибо часть Господа народ Его, Иаков наследственный удел Его»[388].

    Что же касается описания самого прихода короля части Римьскыя, то оно вполне созвучно в деталях библейскому рассказу о нашествии Ассирийского царя на царя Израильского Езекию:

    «…И возвратился Рабсак, и нашел царя Ассирийского воюющим против Ливны, ибо он слышал, что тот отошел от Лахиса. И услышал он о Тиргаке, царе Ефиопском; ему сказали: “вот, он вышел сразиться с тобою”. И снова послал он послов к Езекии сказать: “так скажите Езекии, царю Иудейскому: пусть не обманывает тебя Бог твой, на Которого ты уповаешь, думая: ‘не будет отдан Иерусалим в руки царя Ассирийского'. Ведь ты слышал, что сделали цари Ассирийские со всеми землями, положив на них заклятие, — и ты ли уцелеешь? Боги народов, которых разорили отцы мои, спасли ли их? Спасли ли Гозан, и Харан, и Рецеф, и сынов Едена, что в Фалассаре? Где царь Емафа, и царь Арпада, и царь города Сепарваима, Ены и Иввы?”

    И взял Езекия письмо из руки послов, и прочитал его, и пошел в дом Господень, и развернул его Езекия пред лицем Господним, и молился Езекия пред лицем Господним и говорил: “Господи, Боже Израилев, седящий на Херувимах! Ты один Бог всех царств земли, Ты сотворил небо и землю. Приклони, Господи, ухо Твое и услышь [меня]; открой, Господи, очи Твои и воззри, и услышь слова Сеннахирима, который послал поносить [Тебя,] Бога живаго! Правда, о, Господи, цари Ассирийские разорили народы и земли их, и побросали богов их в огонь; но это не боги, а изделие рук человеческих, дерево и камень; потому и истребили их. И ныне, Господи Боже наш, спаси нас от руки его, и узнают все царства земли, что Ты, Господи, Бог один”.

    И послал Исаия, сын Амосов, к Езекии сказать: “так говорит Господь Бог Израилев: то, о чем ты молился Мне против Сеннахирима, царя Ассирийского, Я услышал»[389].

    Действительно, вспомним текст «Жития»:

    «…И пришел в Неву, опьяненный безумием, и отправил послов своих, возгордившись, в Новгород, к князю Александру, говоря: «Если можешь, защищайся, ибо я уже здесь и разоряю землю твою».

    Александр же, услышав такие слова, разгорелся сердцем, и вошел в церковь святой Софии, и, упав на колени пред алтарем, начал молиться со слезами: «Боже славный, праведный. Боже великий, сильный. Боже превечный, сотворивший небо и землю и установивший пределы народам, ты повелел жить, не преступая чужих границ»[390].

    Ассоциация данного текста с библейским рассказом о царе Езекии тем более правомерна, что в Житии есть, как мы помним, прямая ссылка на этого персонажа 4-й книги Царств. Такие параллели несколько проясняют мотив, который был отмечен в самом начале лекции: Александр последняя защита богоизбранной земли.

    Слава Александра Ярославича, однако, не исчерпывается победой на Неве. Гораздо более весомым представляется его сражение с ливонскими рыцарями на льду Чудского озера 5 апреля 1242 г. Косвенная характеристика этого события дается уже в самом названии, выделяющем его из множества битв…

    «ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ»

    Даже те, кто забыл школьный курс истории, вероятно хорошо помнят гениальный фильм Александр Невский. И пусть академик М. Н. Тихомиров назвал сценарий издевкой над историей. Важнее то, что С. Эйзенштейну удалось с его помощью создать еще один миф нашей истории об Александре Невском и Ледовом побоище. Он, как и миф о штурме Зимнего, созданный тем же автором в фильме Октябрь, пустил глубокие корни в душах наших соотечественников. Поэтому, думаю, не стоит подробно пересказывать ход событий. Он более или менее хорошо известен почти каждому. Лучше привести несколько цитат все из тех же Очерков истории СССР. Итак,

    со всеми объединенными силами, которыми тогда располагала Русь, Александр Ярославич вступил в землю эстов, от действий его войска зависела судьба Русской земли;

    освободив Псков, Александр Ярославич повел свое войско в землю эстов, дав право войску воевать…в зажития, т. е. нанося максимальный ущерб врагу;

    приближалась решительная битва, которой искал князь и о которой с тревогой и надеждой думал народ и в Новгороде, и во Пскове, и в Ладоге, и в Москве, и в Твери, и во Владимире[391].

    Пожалуй, достаточно. Начнем с того, что решительно непонятно, что имел в виду автор этих строк, когда писал о судьбе Русской земли? Напомню, речь идет о начале 1242 г. Прошло чуть больше года после Батыева нашествия на земли Южной Руси. Еще не залечены раны северо-восточных княжеств, которые были получены во время монгольских походов 1237–1238 гг. Городская культура уничтожена. Многие города просто стерты с лица земли. Людские жертвы бесчисленны.

    Какие же надежды могла эта Русская земля возлагать на решительную битву с крестоносцами, общее число которых, между прочим, в Ливонском и Тевтонском орденах не превышало 100 человек? Как могла судьба этой Русской земли зависеть от того, насколько успешен будет грабеж эстов войском Александра Невского? И главное зачем надо было в таких условиях искать столкновения с достаточно сильным и опасным для Новгорода и Пскова а это и есть все объединенные силы, которыми тогда располагала Русь, противником?

    После ответов на такие вопросы вряд ли удивит отсутствие каких бы то ни было упоминаний о крупнейшей битве раннего средневековья в Ипатьевской летописи (отразившей в этой части вообще враждебное Александру галицко-волынское летописание) или весьма скромное описание побоища в Лаврентьевской летописи (опирающейся в данном случае на великокняжеский свод 1281 г., составленный при сыне Александра, князе Дмитрии):

    «…В лето 6750. Ходи Александр Ярославич с Новьгородци на Немци и бися с ними на Чюдъском езере оу Воронна камени. И победи Александр, и гони по леду 7 верст секочи их»[392].

    Даже в Псковской первой летописи повествование о решающей битве не отличается излишними подробностями:

    «…В лето 6749[393] Взя Александр Копории, а Немец изби. А на лето ходил Александр с Новьгородци, и бися на леду с Немци»[394]

    и всё…

    Тем не менее, битва состоялась. Еще несколько цитат из современного нам историографического нарратива:

    Победа на Чудском озере Ледовое побоище имела огромное значение для всей Руси, для всего русского и связанных с ним народов, так как эта победа спасала их от немецкого рабства. Значение этой победы, однако, еще шире: она имеет международный характер;

    этой крупнейшей битвой раннего средневековья впервые в международной истории был положен предел немецкому грабительскому продвижению на восток, которое немецкие правители непрерывно осуществляли в течение нескольких столетий;

    Ледовое побоище сыграло решающую роль в борьбе литовского народа за независимость, оно отразилось и на положении других народов Прибалтики;

    решающий удар, нанесенный крестоносцам русскими войсками, отозвался по всей Прибалтике, потрясая до основания и Ливонский и Прусский ордена[395].

    Может быть, и правда нужно было выманить страшного врага из берлоги, чтобы навсегда покончить с опасностью получить удар в спину в самый неподходящий для Руси момент? Но мы уже говорили: с врагом покончить не удалось. Опасность сохранялась еще многие десятилетия. Вспомним: даже через 300 лет, в середине XVI в. Иван Грозный все еще борется с Ливонским орденом… Да и момент для выяснения отношений был выбран, мягко говоря, не совсем удачно.

    И все-таки предел-то продвижению крестоносных рыцарей на восток был положен? Был. Но несколько раньше. За шесть лет до сражения на Чудском озере немецкое рыцарство потерпело сокрушительное поражение под Шауляем. Правда, разбили их литовские отряды под командованием Миндовга (Миндаугаса), на сторону которого перешли еще и земгальские войска:

    «В 1236 г. в Ригу прибыло много рыцарей, предпринявших затем большой поход на Литву. Поход окончился полным поражением; немецкие захватчики в битве под Шавлями (Шауляй) были разбиты наголову. В этой битве были уничтожены магистр Волквин, предводитель крестоносцев из Северной Германии Газельдорф и свыше сорока других крупных рыцарей. <…> Шауляйская битва крупная веха в борьбе литовского народа и всех народов Восточной Прибалтики против немецкой агрессии. В результате поражения немцы к западу от Двины оказались отброшенными едва ли не к границам 1208 г., а литовский великий князь Миндовг восстановил свое влияние в Курсе и Земгалии»[396].

    Как видим, по мнению В. Т. Пашуто (именно ему принадлежат приведенные выше строки), продвижение немецких рыцарей на восток за шесть лет до Ледового побоища было не просто остановлено они были отброшены на запад! И это не единственная победа над Орденом. Немецкие крестоносцы терпели крупные поражения и на реке Эмайыге (Ымайыге) в 1234 г., и под Дорогичи-ном в 1237 г. А ведь впереди была еще Раковорская битва:

    «В 1268 г. новгородские правители…под рукой тверского великого князя Ярослава Ярославича предприняли большой поход на датских феодалов к Раквере (Раковору), в земле Вирумаа. Возглавлял поход переяславский князь Дмитрий Александрович; в походе участвовали, кроме новгородских…низовские, смоленские и полоцкие полки. Хотя походу предшествовало соглашение новгородского правительства с Орденом, обещавшим не помогать датским феодалам, немецкие крестоносцы нарушили соглашение и неожиданно напали на русских, успешно дошедших до Раквере. Здесь 18 февраля…бысть страшно побоище, яко не видали ни отци, ни деди, говорит летописец.

    Обе стороны понесли большие потери, причем в русском войске пало…много добрых бояр, а иных черных людий бе-щисла; а иных без вести не бысть. Однако и на следующий день русские войска вновь вступили в бой и отогнали врага к Раквере, а затем три дня стояли…на костех в знак победы. В то же время псковский отряд князя Довмонта совершил опустошительный набег на немецкие владения вплоть…до моря»[397].

    Кстати, некоторые детали описания Раковорской битвы и последовавших за ней столкновений с Орденом удивительно напоминают Невскую битву и Ледовое побоище. Скажем, сражение под Раковором завершается (как и сражение на Чудском озере) преследованием врага на семи верст[398], а при столкновении после сражения 1268 г. с местером земля Ризскиа псковский князь Довмонт (выступивший, кстати, не дождав полков новьгородцких, с малою дружиною), самого же местера раниша по лицю[399] прямо, как Александр шведского ярла в 1240 г. Видимо, все эти детали несут какую-то существенную для древнерусского книжника и читателя информацию (скорее всего, аксиологическую) о столкновениях с Орденом. Пока, правда, неясно, какую.

    По своему значению Раковорская битва вряд ли уступала Ледовому побоищу. Скорее, ее последствия были более существенными для Северо-Западной Руси. Тем не менее ни ее, ни прочие битвы мы почему-то не помним…

    Быть может, дело в масштабах этих сражений? Ведь Ледовое побоище называется иногда крупнейшей битвой средневековья. Правда, новгородские и псковские летописи не сообщают о численности воинов, принимавших в ней участие. Южнорусское же летописание о ней вообще ничего не сообщает. Можно лишь сказать, что полки Александра и Андрея Ярославичей вряд ли могли насчитывать более пяти тысяч человек. Приблизительно столько воинов мог выставить Новгород при поголовной мобилизации мужского населения[400]. Зато летописи указывают, сколько паде Немцев (от 400 до 500), и сколько их было взято в плен (50):

    «И паде Чюди бещисла, а Немец 400, а 50 руками яша и приведоша в Новьгород»

    «И паде Чюди бещисла, а Немец 400, а 50 руками яша и приведоша в Новьгород»[401].

    В Немецкой рифмованой хронике конца XIII в. числа несколько иные: 20 и 6 человек, соответственно. Количественные противоречия снимаются просто. Обычно считают, что русские летописи дают общее число павших и пленных, а Хроника только полноправных рыцарей.

    Но и в таком случае Ледовое побоище явно уступает в масштабах той же Шауляйской битве. В ней ведь пало 40 рыцарей! А вспоминать ее не хочется по самой банальной причине. Она не вписывалась в традиционную тему: Борьба русского народа и народов Прибалтики против агрессии немецких, датских и шведских феодалов. Дело в том, что литовцами тогда было захвачено в плен около 200 псковских бояр, сражавшихся на стороне Ордена. Вот как описывает это сражение Новгородская первая летопись:

    «…Того же лета [6744 /1236]придоша в силе велице Немци изъ замория в Ригу, и ту совкупившеся вси, и рижане и вся Чюдьская земля, и пльсковичи от себе послаша помощь мужь 200, идоша на безбожную Литву; и тако, грехъ ради нашихъ, безбожными погаными побежени быша, придоша кождо десятын въ домы своя»[402].

    Но не будешь же объяснять столь сакраментальные нюансы, скажем, в школьном учебнике! Поэтому упомянутые победы над Орденом сводились в исторической памяти на нет путем дискредитации их значения:

    «Поражения, которые немецкие крестоносцы потерпели на Эмайыге (1234), при Шауляе (1236), в Дорогичине (1237)… вызвали объединение сил агрессоров»[403].

    Оказывается, прежде чем выступать против врага, следует выяснить, не приведет ли победа над ним к желанию его объединиться с кем-нибудь, чтобы отомстить за свое поражение… К тому же, непонятно, почему, сажем, Шауляйская битва такое желание вызвала, а Ледовое побоище нет? Быть может, потому, что второе поражение было не таким тяжелым?

    А вы заметили, против кого в основном воюет Александр Ярославич? Именно: против чуди, ливов, эстов… Это их землям наносится максимальный ущерб. Это им перебитым, потопленным и повешенным несть числа. Так что совместной борьбы против общего врага не получается… Речь, очевидно, может идти только о борьбе Новгорода, Пскова и Ордена за раздел сфер влияния в Восточной Прибалтике. Причем Псков сплошь и рядом оказывается не союзником, а соперником Новгорода и иногда выступает вместе с Ригой.

    НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О ДРЕВНЕРУССКОМ ПАТРИОТИЗМЕ

    Действия новгородцев, время от времени изгонявших ставленников Александра, а то и его самого из города, не говоря уже о выступлениях псковичей на стороне Ордена, в современной нам исторической литературе принято характеризовать как изменническую.

    Впрочем, это противостояние началось не с Александра. Характерным примером сопротивления новгородцев и псковичей общерусским интересам борьбе против Ордена являются события 1228 г. Вот как оценивает их историк середины XX в.:

    «В то… время князь намеревался предпринять решительное наступление на немецких захватчиков. Он…приведе полкы ис Переяславля и заявил боярскому совету:…хочю ити на Ригу. Шатры княжеских полков раскинулись под Новгородом, а часть войск стала на постой в городе. Бояре же решили использовать поход как средство избавиться от энергичного князя. Ту же линию проводили и их собратья в Пскове, которые фактически порвали отношения с Ярославом. Когда Ярослав вздумал посетить Псков, местные бояре, не без содействия новгородских, распустили слух, что князь…везеть оковы, хотя ковати вяцьшее… мужи, и, затворив город, не впустили князя. Теперь же, узнав о подготовке похода на Ригу, эти бояре официально порвали с Новгородом и заключили договор с Ригой… Договор даже предусматривал рижско-псковскую взаимопомощь. Немцы должны были…защищать Псков от… Новгорода. <…>

    Тогда же псковские изменники, предав русские интересы, самовольно…уступили немецким захватчикам…права на земли эстов, латгалов и ливов… В то же время княжескому послу, который требовал участия Пскова в походе на немцев и выдачи изменников, псковские бояре ответили:…Тобе ся, княже, кланяем и братьи новгородьцем; на путь… не идем, а братьи своей не выдаем; а с рижаны есме мир взяли.

    Пытаясь оправдать эту измену, псковские бояре и купцы ссылались на неудачи предыдущих походов против немецких рыцарей, на то, что они не привели к миру, а Псковская земля и торговля вследствие этого терпели ущерб. <…> Как видим, отсутствие твердой власти в Новгороде и четкой военно-политической программы в прибалтийском вопросе не только ослабили позиции Руси в прибалтийских землях, но и породили возможность для изменнических действий среди части городского боярства и купечества.

    Воспользовавшись отказом псковских бояр принять участие в походе на Ригу, новгородские правители в свою очередь заявили князю:…мы бес своея братья бес плесковиць не имаемся на Ригу. <…> Между тем псковские бояре, предав русские государственные интересы, поспешили расправиться с теми, кто стоял за союз с Ярославом Всеволодовичем. <…> Так распря псковских и новгородских феодально-боярских правителей с великокняжеской властью подрывала военно-политическую мощь Руси»[404].

    В этой характеристике обращают на себя внимание некоторые детали. Прежде всего, здесь отождествляются интересы великого князя и Руси. Соответственно, все действия псковичей и новгородцев, противоречащие желаниям Ярослава Всеволодовича, объявляются изменническими. В. Т. Пашуто, написавший приведенные строки, усиленно подчеркивает классовый характер этих действий: они осуществляются, оказывается, исключительно боярами и отчасти купцами. При этом корнем зла вполне в духе своего (и, увы, нашего) времени автор считает отсутствие твердой власти в северо-западных народоправствах.

    Совершенно по-другому освещает события 1228 г. и Шауляйскую битву блестящий знаток истории древнего Новгорода В. Л. Янин:

    «Яркую картину независимости Пскова рисуют события 1228 г. Великий и новгородский князь Ярослав Всеволодович с посадником и тысяцким отправились было в Псков, но псковичи затворились в городе и не пустили их к себе, так как в Псков пришла весть о том, что якобы Ярослав везет оковы…ковати вяцьшие мужи.<…> Приведя полки из Переяславля, князь объявил, что собирается в поход на Ригу; узнав об этом, псковичи заключили договор о взаимопомощи с рижанами. Мише, посланному в Псков звать псковичей против Риги и требовать выдачи тех, кто оклеветал князя Ярослава, псковичи ответили: в поход не пойдем, так как заключили с рижанами мир, а своей братьи не выдадим. Были припомнены неудачи новгородцев под Кесью в 1222 г., под Колыванью в 1223 г. и под Медвежьей Головой в 1217 г., когда новгородцы избили союзных им псковичей. Новгородцы также отказались идти на Ригу…без своей братьи плесковиць. Ярослав был вынужден отозвать полки, а псковичи отпустили по домам призванных к ним на помощь немцев, чудь, латгалов и ливов… В 1237 г. псковичи демонстрируют военную независимость от Новгорода, посылая в помощь немцам и чуди двести своих мужей для участия в бесславном походе на Литву»[405].

    В такой интерпретации действия псковичей никак не выглядят изменническими. Напротив, все расхождения с официальным направлением политики великого князя здесь предстают как яркие проявления независимости Пскова не только от Новгорода, но и от приглашенного туда на время князя-военачальника.

    Впрочем, те же события (в рамках иной концепции) можно осветить и по-другому. Вот как характеризует договор Пскова с Ригой В. Т. Пашуто:

    «…псковские бояре-изменники продали Русскую землю врагу, а русских людей, трудящийся народ, населявший города и села, подвергли ограблению и разорению, надев на него ярмо немецкого феодального рабства»[406].

    Правда, автор не уточнил, что он имеет в виду под ярмом немецкого феодального рабства: присутствие в Пскове двух фогтов (судей) из Риги вряд ли заслуживает столь громкого определения. Непонятно и то, каким образом псковичи умудрились продать Ордену всю Русскую землю: в условия договора такой пункт явно не входил.

    А вот как описывает те же события Новгородская первая летопись:

    «…Томь же лете [6736/1228] князь Ярославъ, преже сеи рати, поиде въ Пльсковъ съ посадникомь Иванкомь и тысячьскыи Вячеслав. И слышавше пльсковици, яко идеть к нимъ князь, и затворишася въ городе, не пустиша к собе; князь же, постоявъ на Дубровне, въспятися в Новъгород: промъкла бо ся весть бяше си въ Пльскове, яко везеть оковы, хотя ковати вяцьшее мужи. И пришьдъ, створи вече въ владычьни дворе и рече, яко «не мыслилъ есмь до пльсковичь груба ничегоже; нъ везлъ есмь былъ въ коробьяхъ дары: паволокы и овощь, а они мя обьщьствовали»; и положи на нихъ жалобу велику. Тъгда же приведе пълкы ис Переяславля, а рекя: «хочю ити на Ригу»; и сташа около Городища шатры, а инии въ Славне по дворомъ. И въздорожиша все по търгу: и хлебъ, и мяса, и рыбы; и оттоле ста дороговь: купляху хлебъ по 2 куне, а кадь ржи по 3 гривне, а пшеницю по 5 гривенъ, а пшена по 7 гривенъ; и тако ста по 3 лета.

    То же слышавъше пльсковици, яко приведе Ярослав пълкы, убоявшеся того, възяша миръ съ рижаны, Новгородъ выложивъше, а рекуче: «то вы, а то новгородьци; а намъ ненадобе; нъ оже поидуть на насъ, тъ вы намъ помозите»; и они рекоша: «тако буди»; и пояша у нихъ 40 муж въ талбу. Новгородци же, уведавъше, рекоша: «князь насъ зоветь на Ригу, а хотя ити на Пльсковъ». Тъгда же князь посла Мишю въ Пльсковъ, река: «поидите съ мною на путь, а зла до васъ есмь не мыслилъ никотораго же; а техъ ми выдаите, кто мя обадилъ къ вамъ». И рекоша пльсковици, приславъше Грьчина: «тобе ся, княже, кланяемъ и братьи новгородьцемъ; на путь не идемъ, а братьи своеи не выдаемъ; а с рижаны есме миръ взяли. Къ Колываню есте ходивъше, серебро поимали, а сами поидосте в Новъгородъ, а правды не створися, города не взясте, а у Кеси такоже, а у Медвеже голове такоже; а за то нашю братью избиша на озере, а инии поведени, а вы, роздравше, та прочь; или есте на нас удумали, тъ мы противу васъ съ святою богородицею и съ поклономъ; то вы луче насъ исечите, а жены и дети поемлете собе, а не луче погании; тъ вамъ ся кланяемъ». Новгородьци же князю рекоша: «мы бе- своея братья бес пльсковиць не имаемъся на Ригу; а тобе ся, княже, кланяемъ». Много же князь нудивъ, и не яшася по путь. Тъгда же князь Ярославъ пълкы своя домовь посла. Пльсковици же тъгда бяху подъвегли Немьци и Чюдь, Лотыголу и Либь, и отпустиша я опять; а техъ, кто ималъ придатъкъ у Ярослава, выгнаша исъ Пльскова: «поидите по князи своемь, намъ есте не братья». Тъгда же Ярослав поиде съ княгынею из Новагорода Переяславлю, а Новегороде остави 2 сына своя, Феодора и Альксандра, съ Федоромь Даниловицемь, съ тиуномь Якимомь»[407].

    Легко убедиться, что в освещении летописца отказ псковичей выступать против Ордена вовсе не выглядит изменой. Напротив, он очень хорошо обоснован: Псков (и, прежде всего, его рядовые жители) неоднократно страдал от последствий грабительских походов великого князя в земли, подданные Риге. Выступление в набег псковичи считают равносильным самоубийству: «Вы луче нас исечите, а жены и дети поемлите собе, а не луче погании», — говорят они князю. Отказывать псковичам в патриотизме только на основании их нежелания потерпеть за то, что великий князь в очередной раз изволил немцев пограбить (точнее, не их самих, а все те же прибалтийские племена), видимо, нет достаточных оснований.

    Летописец подчеркнул к тому же немаловажную деталь: одно присутствие великокняжеских полков под Новгородом вызвало здесь то, что сейчас принято называть гуманитарной катастрофой, небывалую дороговизну основных продуктов питания. Немудрено, что, спасаясь от подобного сомнительного удовольствия, псковичи готовы были заключить договор о взаимопомощи с крестоносцами. Да и новгородцев, поддержавших своих братьев пльсковичеи в противостоянии великому князю, можно понять. Называть за это новгородцев и псковичей изменниками, предавшими русские интересы, вряд ли стоит.

    К тому же, самого понятия русских интересов как интересов, общих для всех людей того времени, населявших русские земли, видимо, не существовало (тем более, что представление о Русской земле, как мы помним, существенно отличалось от современного). Отчиной, или отчизной, тогда называли унаследованное сыном владение отца, удел (удельное княжество) или место рождения: так сказать, малую родину свой город, село[408]. Несколько ближе к нашему пониманию древнерусское отечество, отечествие[409]. Современное понимание Отечества (как Русской земли в целом) начнет формироваться значительно позднее по мнению А. Л. Юрганова, не ранее последней четверти XIV в.:

    «Слово…отечьство многозначное: это и состояние отца, родовитость, отцовство, и родина, и происхождение, и владение, полученное от предков (т. е. вотчинная земля). В средние века, как видно, слово…отечество употреблялось порой в значениях, необычных для современного человека. Говорили, например, так:…А женятся не на лепоту зря, токмо по отечеству, что означало…зря на родовитость и достоинство. Или:…Тягался в отечестве кравчей Борис Федорович Годунов с боярином со князем Васильем Андреевичем Сицким. Тягаться в отечестве значило местничаться. В начале XIV в…отечьство еще не воспринималось как вся…Русская земля, ибо значило лишь вотчину, т. е. собственное владение князя. Шире этого геополитического понятия было представление о…многом роде христианском… Тверская летопись так описала смерть Михаила Ярославича:…Приать нужную (насильственную. А. Ю.) смерть за христианы и за отчину свою. Когда же ордынский карательный отряд, разгромив Тверь в 1327 г., не тронул Москву, та же летопись отметила с удовлетворением:…Человеколюбивый Бог, своею милостию заступил (защитил. А. Ю.) благовернаго великого князя… его град Москву и всю его отчину от иноплеменник поганыхъ…

    Политический кругозор русских князей ограничивался тогда интересами прежде всего своего княжества»[410].

    Окончательно представление об Отечестве закрепится только в годы Смуты, когда исчезнет не только Золотая Орда, но и большинство ее осколков, а русские земли объединятся в Российское государство. Слово же Родина (в значении родная страна) первым начнет употреблять Г. Р. Державин лишь в конце XVIII столетия[411].

    Пока же о том, что эти слова могут иметь столь высокий смысл, еще никто не догадывался… Патриотическими же для того времени можно назвать лишь заботу о процветании своей малой родины земли, города, княжества. Либо в самом широком смысле слова обязательства перед тем, что мы в одной из предыдущих лекций определили как Русьскую землю перед всей православной, а потому богоизбранной землей.

    Такая задержка в патриотическом развитии не является особенностью нашей страны. Подобное явление как характерное для стран Западной Европы отметил в публичных лекциях, читанных в Лейденском университете еще в 1940 г., знаменитый голландский историк и (как сейчас бы сказали) культуролог И. Хейзинга:

    «…Что такое патриотизм? Ученое слово, обозначающее любовь к отечеству. Неужели все так просто? Думаю, что нет. Для нас, голландцев, любовь к отечеству означает, что мы любим Нидерланды, что они милее нашему сердцу, чем любая другая страна. Следовательно…любовь к отечеству чувство, и не более того. Напротив, в слове патриотизм, как мне кажется, заключено некое осознанное понимание и стремление, выражающее общие для всех обязанности по отношению к своей стране, содержание которых определяется единственным высшим принципом: нашей совестью. Граница между патриотизмом и национализмом, независимо от того, какое значение вкладывается в этот последний термин, с теоретической точки зрения совершенно ясна: первый из них субъективное чувство, второй объективная, видимая для окружающих позиция. На практике же, когда речь идет о конкретных случаях, провести границу между этими двумя понятиями бывает подчас очень трудно.

    Существует мнение, нередко встречающееся в книгах на исторические и политические темы, будто патриотизм и национальное сознание, не говоря уже о нынешнем национализме, возникли как особые явления культуры сравнительно недавно. Основанием для такой точки зрения служит главным образом тот факт, что слова эти и самая формулировка понятий, действительно, не так уж стары. Слово патриотизм впервые появляется в восемнадцатом веке, а слово национализм — в девятнадцатом. Во французском языке последнее впервые встречается в 1812 г., а самый давний пример употребления слова национализм в английском языке относится к 1836 г. причем использовано оно было, как это ни странно, в теологическом смысле: в связи с учением об избранных Богом народах. Как уже отмечалось, в английском языке термин национализм приобрел несравненно более широкое значение, чем в голландском, французском или немецком, из чего можно заключить, что это английское слово всего за один век сделало весьма неплохую карьеру.

    Поспешный вывод о том, что явления патриотизма и национализма исторически молоды, ибо отвечающие им слова и понятия появились сравнительно недавно, создает обманчивое представление об этих предметах. Основанием для этой иллюзии служит древняя привычка человеческого мышления признавать существующим лишь то, что имеет имя.

    При более пристальном взгляде ясно, что в старину, несомненно, имелись некие эквиваленты патриотизма и национализма; мало того, можно утверждать, что с течением времени оба эти чувства лишь приобрели более отчетливые очертания, но по сути своей не изменились. В своей основе они остались тем же, чем были всегда: примитивными инстинктами человеческого общества. <…>

    Значительно чаще, чем patria, продолжает в средние века употребляться унаследованное от античности слово natio. Однако его значение по сравнению с классической латынью изменилось. Происходя от того же корня, что и natus, natura, это слово обозначало несколько более широкую общность людей, чем gens и populus, хотя различия между этими тремя терминами отнюдь на были ясными и отчетливыми. Для обозначения народов, упоминаемых в Ветхом Завете, Вульгата использует на равных правах латинские слова gentus, popules и nationes [племена, народы, нации (вульг. лат.)]. Такое употребление в библейском тексте и задавало в ту пору значение слова natio. Оно характеризовало несколько неопределенную общность людей, сложившуюся на основе племенного, языкового и территориального единства, взятого иногда в более узком, а иногда в более широком смысле. Нациями называли бургундцев, бретонцев, баварцев, швабов, но также и французов, англичан и немцев. Административного значения, по аналогии со словом patria, слово natio не имело. Поначалу оно не имело и политического значения. Постепенное уточнение понятия natio связано было с развитием отношений между отдельными людскими общностями, которые, с одной стороны, стремились к независимости, с другой же стороны к внутреннему единению. Блеск королевской власти, верность сюзерену, защита со стороны епископа, милость господина, на которого работаешь, создавали множество связей, присущих тесно сплоченной общине. Лишь наиболее охватывающие из связей этого рода передавались понятием natio. Но сколь бы ни были широки или узки эти связи, лежащее в основе понятия natio чувство сводилось всегда к одному и тому же примитивному единству наших, своих, с безудержной страстью начинающих ощущать свою сплоченность, едва только им покажется, что другие, чужаки (чтобы за этим словом ни стояло), угрожают им или оспаривают их первенство. Это чувство заявляет о себе чаще в виде враждебности, реже — в виде единения. Чем теснее соприкосновение с ненашими, тем острее ненависть. Недаром история не знает вражды более яростной, чем между соседними городами»…[412].

    Видимо, выводы Й. Хейзинги вполне справедливы (с соответствующими поправками на язык) и относительно древней Руси, в частности для характеристики отношений между жителями различных русских земель и даже близлежащих городов. Тем не менее, специальная литература по истории Руси XIII в. пестрит патриотическими характеристиками: псковские бояре-изменники продали русскую землю врагу, новгородское боярство, ставя собственные интересы выше интересов родины… и т. д., и т. п.

    Все это, однако, не отвечает на вопрос, который был поставлен в начале лекции: почему с именем Александра Невского древнерусский книжник связывал последнюю надежду Русской земли на спасение?

    Тем не менее, подведем предварительные итоги:

    1. Победы Александра Ярославича на Неве и на Чудском озере вряд ли могли стать реальной основой почитания князя как святого, поскольку их масштабы и значение значительно уступали другим битвам русского народа и народов Прибалтики с рыцарями Ордена меченосцев, Тевтонского, а затем и Ливонского орденов.

    2. Борьба русских князей (Ярослава Всеволодовича, Александра и Андрея Ярославичей) с Орденом, судя по всему, в основном велась за сферы влияния в юго-восточной Прибалтике. Объектом раздела при этом оказывались земли балтских и финно-угорских народов.

    3. Сопротивление Новгорода и особенно Пскова действиям великих князей, направленным против независимости этих городов-государств, а также против Ордена, не носило (да и не могло носить) характера предательства русских интересов.

    Лекция 8 АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ: РУСЬ И ОРДА

    ОБЪЕДИНИТЕЛЬ

    Вторая половина жизни Александра обычно освещается по крайней мере, в учебниках крайне скудно. Непосвященному трудно составить конкретное представление о том, чем были заполнены последние двадцать лет прославленного князя. Обычно все сводится к тому, что он проводил внутреннюю и внешнюю политику, соответствующую интересам объединения Руси. В чем же она состояла?

    Начать придется с события, которое, на первый взгляд, кажется проходным. В 1243 г. отец выдающегося князя-полководца, Ярослав Всеволодович стал первым русским князем, получившим от Батыя ярлык на великое княжение. Лаврентьевская летопись сообщает об этом событии крайне лапидарно:

    «…В лето 6751 [1243] Великыи князь Ярославъ поеха в Татары к Батыеви, а сына своего Костянтина посла къ Канови. Батыи же почти Ярослава великого честью и мужи его, и отпусти и рече ему:…Ярославе, буди ты стареи всем князем в Русском языце. Ярослав же възвратися в свою землю с великою честью»[413]

    Между тем, по своему значению для дальнейшей истории Северо-Восточной, а затем и Северо-Западной Руси оно имело едва ли не большее значение, чем само монгольское нашествие. Впервые князю было пожаловано право представлять интересы Орды в русских землях. Тем самым русский князь был включен в ордынскую систему жесткого вертикального подчинения, а министериальные тенденции в развитии русской государственности (и до того, как мы помним, хорошо укоренившиеся в северо-восточных землях) получили прекрасную питательную среду.

    Вскоре, однако, Ярослав был вызван в столицу Монгольской империи, далекий Каракорум. Судя по всему, великий каан Гуюк, стоявший тогда у власти, хотел, чтобы в русских землях правил его ставленник, а не Батыя (что вполне понятно, если учесть давнюю вражду внуков Чингиса). Визит этот, как известно, закончился для Ярослава Всеволодовича трагически. В столице, по словам папского нунция Плано Карпини, он не получил (впрочем, как и присутствовавшие в ставке каана другие правители, подданные каану: сельджукский султан Килидж-Арслан IV, царь Грузии Давид V и брат царя Малой Армении Хетума I, Самбат) никакого должного почета. После одного из обедов, дававшихся матерью Гуюка, великой ханшей Туракиной, русский князь заболел и 30 сентября скончался:

    «…В то же время умер Ярослав, бывший великим князем в некоей части Руссии, которая называется Суздаль. Он только что был приглашен к матери императора, которая как бы в знак почета дала ему есть и пить из собственной руки; и он вернулся в свое помещение, тотчас же занедужил и умер спустя семь дней, и все тело его удивительным образом посинело. Поэтому все верили, что его там опоили, чтобы свободнее и окончательнее завладеть его землею. И доказательством этому служит то, что мать императора без ведома бывших там его людей поспешно отправила гонца в Руссию к его сыну Александру, чтобы тот явился к ней, так как она хочет подарить ему землю отца. Тот не пожелал поехать, а остался, и тем временем она посылала грамоты, чтобы он явился для получения земли своего отца. Однако все верили, что, если он явится, она умертвит его или даже подвергнет вечному плену»[414].

    Как бы то ни было, в 1247 г. старшие сыновья Ярослава Александр и Андрей отправились в сердце монгольских степей. К моменту их прибытия в ставке монгольских ханов произошли перемены. Гуюк умер, и власть перешла к его вдове Огуль-Гамиш (1248 1252). По ее решению, ярлык на великое княжение был передан Андрею, а Александр, у которого как и у отца были налажены отношения с Батыем и Сартаком, получил в управление Киев, в котором, по свидетельству того же Плано Карпини, после нашествия осталось не более двухсот домов:

    «Этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они [монголы] в самом тяжелом рабстве»[415].

    В 1249 г. братья вернулись на Русь. Александр миновал разоренный Киев и сразу поехал в Новгород:

    «…В лето 6757. Приеха Олександръ и Андреи от Кановичь. И приказаша Олександрови Кыевъ и всю Русьскую землю, а Андреи седе в Володимери на столе»[416].

    Это сообщение Лаврентьевской летописи как бы продолжает Новгородская первая:

    «…В лето 6758. Приеха князь Олександръ изъ Орды, и бысть радость велика в Новегороде»[417].

    Но уже в 1252 г. Огуль-Гамиш была свергнута, и великим кааном стал Менгке, фактически посаженный на престол Батыем:

    «…Поскольку Бату отказался от трона, Мункэ был провозглашен великим ханом 1 июля 1251 г. Видимо, существовало секретное соглашение между Мункэ и Бату, в котором Бату была обещана полная автономия его улуса. На этой базе два двоюродных брата пришли к полному взаимопониманию»[418].

    Руки у Золотой Орды оказались развязанными, и сразу вслед за этим ярлык на великое княжение был передан Александру Яро-славичу. Батый к нему явно благоволил:

    «…В лето 6760. Иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославич в Татары. И отпустиша и с честью великою, давше ему стареишиньство во всеи братьи его»[419].

    Однако на Руси решение Орды вызвало протест. Братья Александра бывший великий князь Андрей Владимиро-Суздальский и князь Ярослав Тверской и Переяславский заключили союз с галицким князем Даниилом Романовичем. Они договорились о совместных действиях против золотоордынского хана и власть Александра признать отказались:

    «…В то же лето. Здума Андреи князь Ярославич с своими бояры бегати нежели цесаремъ служити, и побеже на неведому землю со княгынею своею, и с бояры своими»[420]

    В ответ на это Батый отправил с новым великим князем монгольский отряд под командованием воеводы Неврюя. Так называемая Неврюева рать надолго запомнилась русским людям. По количеству пролитой крови и жестокости этот набег едва ли уступал Батыеву нашествию:

    «…И погнаша Татарове в следъ tго [Андрея Ярославича] и постигоша и оу города Переяславля. Богъ же схрани и и молтва его отца. Татарове же россунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша, и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту оубиша, и княгыню оубиша, и дети Ярославли в полонъ послаша, и людии бещисла поведоша, до конь и скота, и много зла створще отидоша»[421].

    Вот так, по мнению авторов Очерков истории СССР, князь Александр Ярославич сумел наметить линию, соответствовавшую политическим интересам Руси. Она заключалась в том, чтобы прежде всего поддерживать мирные отношения с ханом Золотой Орды, объединяя при этом все русские земли, которые можно было объединить, и оказывать решительный вооруженный отпор крестоносным захватчикам, которые с помощью папской курии и германского императора продолжали настойчиво наступать на северо-западную и юго-западную Русь.

    Такая политическая линия вскоре привела князя Александра в столкновение с теми русскими князьями, которые, недооценивая силы татаро-монголов, завязывали переговоры о союзе с западными соседями и папской курией, безнадежно пытались оказать сопротивление Золотой орде, ставя этим свои земли под новые удары кочевников и ослабляя их перед лицом немецких, шведских, датских, венгерских и иных захватчиков[422].

    Оказывается, прежде чем пытаться оказать сопротивление захватчикам, требуется как следует оценить их силы и не предпринимать никаких действий, если это сопротивление покажется безнадежным… По-моему, поразительная по цинизму характеристика… И все это для того, чтобы оправдать в глазах нашего современника прогрессивные действия Александра Ярославича, вступившего в сговор с монголами. Топя в крови безнадежное сопротивление Орде, он тем самым проводил единственную линию, отвечавшую интересам Руси: объединить русские земли, чтобы якобы оказывать решительный вооруженный отпор крестоносным захватчикам. Правда, с крестоносцами Александр больше никогда не воевал. Зато его политические противники (и, естественно, их подданные простой народ во Владимиро-Суздальской или, скажем, в Галицко-Волынской земле) испытали на себе все прелести союза нового великого князя с монголами, который неизменно обращался для них все новыми и новыми набегами ордынцев.

    Так в том же 1252 г.

    «…хан Батый отправил шестидесятитысячное войско воеводы Куремсы… против союзника князя Андрея, галицко-волынского князя Даниила Романовича»[423].

    Набег был отбит Даниилом, но вскоре, в 1258 г.

    «…воевода Куремса был заменен Бурундаем, который привел огромное войско и включил галицко-волынские земли в орбиту татаро-монгольского властвования»[424].

    Сторонники прославления дальновидной политики Александра Ярославича даже не замечают, что единственной реальной силой, заинтересованной тогда в объединении русских земель, была Орда. И цель этого объединения вполне прозаична и прозрачна так легче было установить ту систему управления и подчинения, которую принято называть у нас монгольским игом. Тем не менее, в традициях отечественной историографии объявлять любое объединение русских (и не только русских) земель в том числе и то объединение, о котором у нас сейчас идет речь, прогрессивным. И ясно почему. Государственная школа. То, что выгодно государству (безразлично, какому именно), должно быть признано полезным для всех его подданных (граждан). Собственно, в закреплении этого тезиса в исторической памяти россиян и состояла до недавнего времени основная пропагандистская функция отечественной истории.

    Против объединительной политики Александра Ярославича и Орды выступили также вечные изменники русским интересам Новгород и Псков. У нас как-то само собой закрепилось представление, что здесь против знаменитого князя в основном выступало новгородское и псковское боярство. В советской историографии иначе и быть не могло. Изначально предполагалось, что реакционное боярство всегда должно выступать против всех прогрессивных начинаний, защищая из корыстных побуждений свои корпоративные интересы. А поскольку Александр Ярославич хороший князь, проводящий прогрессивную политику, его должны поддерживать городские низы. А бояре…

    Но в том-то и дело, что именно простые новгородцы и псковичи выступали против прогрессивного Александра. И это неудивительно. Именно на плечи рядовых горожан обрушивалось чудовищное бремя ордынских поборов. Быть может, этим прославленный защитник земли русской пытался обезопасить северные города от агрессии с запада? Но тогда неясно, почему для того, чтобы достойно противостоять крестоносцам, новгородцы и псковичи должны были быть предварительно ограблены Ордой?

    Во всяком случае, они сами так не считали. Именно потому в 1255 г., когда сына и наместника Александра, Василия новгородцы выгнаша вон, а на его место был призван князь Ярослав Ярославич противник (и брат) Александра (ставший в 1253 г. псковским князем),

    «…И рекоша меншии у святого Николы на вечи: «братье, ци како речеть князь: выдаите мои ворогы»; и целоваша святую Богородицю меншии, како стати всемъ, любо животъ, любо смерть за правду новгородьскую, за свою отчину. И бысть въ вятшихъ светъ золъ, како побети меншии, а князя въвести на своеи воли»[425].

    Как видим, именно меньшие люди выступали против Александра, которого готовы были вернуть на новгородский престол вятшии новгородцы. Советская историография, естественно, не могла принять точку зрения новгородского летописца… Любопытно, что классовый подход вынужден был в этом случае уступить государственным интересам.

    Тем временем

    «…владимирскому князю пришлось с оружием в руках принуждать новгородских и псковских бояр [?!] следовать новому политическому курсу. Эти события означали новый шаг к установлению определенных отношений между русскими феодальными республиками и Золотой Ордой»[426].

    Восстание было жестоко подавлено. Так Александр Ярославич проводил внешнюю политику, соответствующую интересам объединения Руси.

    Обстановка вновь обострилась к концу 50-х гг. XIII в., когда Орда решила ввести на Руси обычную в покоренных ею землях систему обложения данью. С этой целью в Суздаль, Рязань, Муром и Новгород (который, напомню, во время Батыева нашествия захвачен не был) направились численники, которые должны были провести поголовную перепись населения. Весть об этом вызвала в Новгороде взрыв возмущения. Целый год в городе продолжались волнения. К восставшим примкнул даже нелюбимый новгородцами князь Василий Александрович. В самый разгар волнений в город прибыли татарские послы, а с ними сам князь Александр Ярославич. Правда, его спутники вскоре срочно покинули Новгород. Князю же пришлось подготовить подчинение города Орде. То, что не удалось Батыю, оказалось по плечу защитнику русской земли. Начал он, естественно, расправой с непокорными:

    «…В лето 6765 [1257]. Приде весть изъ Руси зла, яко хотять Татарове тамгы и десятины на Новегороде; и смятошася люди чересъ все лето. И къ госпожину дни умре Онанья посадникъ, а на зиму убиша Михалка посадника новгородци. Аще бы кто добро другу чинилъ, то добро бы было; а копая подъ другомь яму, сам ся в ню въвалить. Тои же зимы приехаша послы татарьскыи съ Олександромь, а Василии побеже въ Пльсковъ; и почаша просити послы десятины, тамгы, и не яшася новгородьци по то, даша дары цесареви, и отпустиша я с миромь; а князь Олександръ выгна сына своего изъ Пльскова и посла в Низъ, а Александра и дружину его казни: овому носа урезаша, а иному очи выимаша, кто Василья на зло повелъ; всякъ бо злыи зле да погыбнеть»[427].

    Точно так же, кстати, Александр Ярославич несколько лет назад поступил с дружиной сына, не сумевшей защитить того в 1255 г. от

    изгнания из Новгорода. Теперь же Василий сам был в числе провинившихся. Чуть позже он был схвачен во Пскове.

    Вскоре порядок был наведен:

    «…В лето 6767 [1259]…приеха Михаило Пинещиничь из Низу со лживымь посольствомь, река тако: «аже не иметеся по число, то уже полкы на Низовьскои земли»; и яшася новгородци по число. Тои же зимы приехаша оканьнии Татарове сыроядци Беркаи и Касачикъ с женами своими, и инехъ много; и бысть мятежь великъ в Новегороде, и по волости много зла учиниша, беруче туску [особый вид дани] оканьнымъ Татаромъ. И нача оканьныи боятися смерти, рече Олександру: «даи намъ сторожи, ать не избьють нас». И повеле князь стеречи их сыну посадничю и всемъ детемъ боярьскымъ по ночемъ. И реша Татарове: «даите намъ число, или бежимъ проче»; и чернь не хотеша дати числа, но реша: «умремъ, честно за святую Софью и за домы ангельскыя». Тогда издвоишася люди: кто добрыхъ, тотъ гю святои Софьи и по правои вере; и створиша супоръ [спор], вятшии велятся яти меншимъ ло числу. И хоте оканьныи побежати, гонимъ святымь духомь; и умыслиша светъ золъ, како ударити на городъ на ону сторону, а друзии озеромь на сю сторону; и възъбрани имъ видимо сила христова, и не смеша. И убоявшеся, почаша ся возити на одину сторону къ святои Софьи, рекуще: «положимъ главы своя у святои Софьи». И бысть заутра, съеха князь с Городища, и оканьнии Татарове с нимь; и злыхъ светомь яшася по число: творяху бо бояре собе легко, а меншимъ зло. И почаша ездити оканьнии по улицамъ, пишюче домы христьяньскыя: зане навелъ богъ за грехы наша ис пустыня звери дивияя ясти силныхъ плъти и пити кровь боярьскую; и отъехаша оканьнии, вземше число, а князь Олександръ поеха после, посадивъ сына своего Дмитрия на столе.

    Того же лета, на канунъ Бориша дни, бысть мразъ великъ по волости; но господь не хотя места сего святои Софьи оставити пуста, отврати ярость свою от нас и призре окомь милосердия своего, кажа нас на покаяние; но мы грешнии акы пси обращаемъся на своя бльвотины, не помышляюще казни божия, яже на ны приходить за грехы наша»[428].

    Если событийная сторона приведенных фрагментов летописного текста (их, так сказать, сюжетная линия) достаточно ясна, то характеристики описываемых событий явно нуждаются в дополнительном комментарии. Остановимся на некоторых моментах, анализ которых позволяет лучше понять, о чем именно повествует летописец.

    Прежде всего, возникает вопрос: из-за чего, собственно, началось восстание? Что заставляло менших новгородских столь яростно сопротивляться переписи? С прагматической точки зрения, все как будто ясно: они не хотели платить ордынский выход, предпочитая отделываться разовыми дарами. Но, с другой стороны, как следует из дальнейшего изложения, сопротивление тому, чтобы дати число, каким-то образом для летописца неразрывно связано с правой верой, с защитой святой Софьи и домы ангельскыя. Судя по всему, сам факт исчисления жителей представляется древнерусскому книжнику большим грехом. И дело здесь, видимо, вот в чем.

    Исследователи уже не раз обращали внимание на то, что в Житии Александр трижды отождествляется с библейским Даниилом. Не вполне ясным остается, однако, что давала читателю такая идентификация князя и библейского пророка? Между тем, именно с именем Давида связан библейский рассказ о переписи (исчислении) Израиля и Иудеи:

    «Гнев Господень опять возгорелся на Израильтян, и возбудил он в них Давида сказать: пойди, исчисли Израиля и Иуду. И сказал царь Иоаву военачальнику, который был при нем: пройди по всем коленам Израилевым (и Иудиным) от Дана до Вирсавии, и исчислите народ, чтобы мне знать число народа. И сказал Иоав царю: Господь Бог твой да умножит столько народа, сколько есть, и еще во сто раз столько, а очи господина моего царя да увидят это; но для чего господин мой царь желает этого дела? Но слово царя Иоаву и военачальникам превозмогло; и пошел Иоав с военачальниками от царя считать народ Израильский. И… обошли всю землю и пришли чрез девять месяцев и двадцать дней в Иерусалим. И подал Иоав список народной переписи царю…»[429].

    Здесь же дается оценка этого деяния: составление переписи, исчисление людей в своей стране (отсюда, кстати, и численники, упоминаемые в летописи) дело богопротивное, а последствия его ужасны. Сам Давид, получив список народной переписи, осознает, что неугодно было в очах Божиих дело сие:

    «И вздрогнуло сердце Давидово после того, как он сосчитал народ. И сказал Давид Господу: тяжко согрешил я, поступив так; и ныне молю Тебя, Господи, прости грех раба Твоего, ибо крайне неразумно поступил я»[430].

    Ответ Господа был чрезвычайно суров:

    «…было слово Господа к Гаду пророку, прозорливцу Давида: пойди и скажи Давиду: так говорит Господь: три наказания предлагаю Я тебе; выбери себе одно из них, которое совершилось бы над тобою. И пришел Гад к Давиду, и возвестил ему, и сказал ему: избирай себе, быть ли голоду в стране твоей семь лет, или чтобы ты три месяца бегал от неприятелей твоих, и они преследовали тебя, или чтобы в продолжение трех дней была моровая язва в стране твоей? теперь рассуди и реши, что мне отвечать Пославшему меня»[431].

    Вот теперь самое время задаться вопросом: которую из двух бед гнев ордынского хана или гнев Бога Александр счел меньшей? Ответ известен. Так, может быть, именно страх перед последствиями исчисления основная причина восстания в Новгороде и Пскове (по крайней мере, в глазах летописца)? Полагаю, ничего невероятного в таком предположении нет.

    На это указывает, как мне представляется, и фразеология рассказа о восстании, а также упоминание о мразе великом, последовавшим за числом, которое вземше окаяньнии, который чуть было не привел к катастрофическим последствиям. В частности, обращает на себя внимание связь начала переписи с новым воспоминанием о казни Божии.

    Кроме того, выделенные мною в тексте слова находят достаточно надежную библейскую параллель, в которой речь идет об упоминаемом в пророчестве Иезекииля (Иез 39: 1116) городе Гамоне (полчище или падение многопогребательное). Там происходит борьба язычества и царств земных с царством Божиим, завершающаяся, как указывается в Откровении Иоанна Богослова[432], уничтожением народов Гог и Магог:

    И так очистят они землю. Ты же, сын человеческий, так говорит Господь Бог, скажи всякого рода птицам и всем зверям полевым: собирайтесь и идите, со всех сторон сходитесь к жертве Моей, которую Я заколю для вас, к великой жертве на горах Израилевых; и будете есть мясо и пить кровь. Мясо мужей сильных будете есть, и будете пить кровь князей земли, баранов, ягнят, козлов и тельцов, всех откормленных на Васане; и будете есть жир до сытости и пить кровь до опьянения от жертвы Моей, которую Я заколю для вас. И насытитесь за столом Моим конями и всадниками, мужами сильными и всякими людьми военными, говорит Господь Бог. И явлю славу Мою между народами, и все народы увидят суд Мой, который Я произведу, и руку Мою, которую Я наложу на них. И будет знать дом Израилев, что Я Господь Бог их, от сего дня и далее[433].

    Как бы то ни было, благодаря героическим усилиям великого освободителя от крестоносного ига (которого, впрочем, никогда и не было) князя Александра Ярославича, ярмо на шею русскому народу было водружено. Причем современники, по крайней мере на Северо-Западе, восприняли происшедшее как дело богопротивное.

    После этого странно читать рассуждения заслуженных историков о том, что Александр

    «…олицетворял назревающий процесс объединения, а потому укреплял в русском народе надежду на освобождение от власти Орды»[434].

    Действительно, неужели наведение порядка в восставших против численников Новгороде и Пскове и принуждение вольных русских городов покориться ордынским ханам можно расценивать как укрепление надежды на освобождение от власти Орды?