Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    КАК ДЕЛАЛСЯ МИР В 1919 ГОДУ
    Г. НИКОЛЬСОН


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото

    Предисловие ……………………………………………………………      2

    Книга первая

    КАК ЭТО ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ТЕПЕРЬ

    Глава первая Перемирие ………………………………………………    24

    Дипломатия как искусство и наука. Элемент запутанности. Старая дипломатия и новая. Масштабы и задачи книги. Вопросы, которые она оставляет без ответа. Наступление мира. 11 ноября 1918 г. Соглашения, предшествовавшие перемирию. Ноты президента Вильсона от 23 октября и 5 ноября. Было ли налицо нарушение обязательств? «Pactum de contrahendo». «Интерпретация» полковника Хауза. Как тогда смотрели на соглашения, предшествовавшие перемирию. Выборы по купону и избирательные обязательства г. Ллойд-Джорджа. Сущность этих обязательств. Общественная истерия. Обвинение в невежестве. Истинный характер подготовительных работ. Британские приготовления. «Анкета» полковника Хауза. Американская делегация в мирных переговорах. Французские приготовления. Отсутствие согласования.

    Примечания ……………………………………………………………… 40

    Глава вторая Затяжка …………………………………………………    43

    Настроение при отъезде в Париж. Венский конгресс. Новая Европа. Отношение к вражеским державам. Отношение к доктрине президента Вильсона. Наша вера вначале. Четырнадцать пунктов президента Вильсона и сопровождающие их заявления. В какой мере они внесены в окончательные договоры. Отель «Мажестик» и британская делегация. Конференция отложена. Отсрочка начала работ. Причины. В какой мере виноват в этом президент Вильсон. Его настояния на включении устава Лиги наций в мирный договор.

    Примечания ……………………………………………………………… 59

    Глава третья Неудачи …………………………………………………   62

    Начальные недостатки. Демократическое мнение. В Соединённых Штатах. В Великобритании. Ответственность печати. Лорд Нортклифф и его газеты. «Дейли Мейл» и конференция. Политические деятели в качестве полномочных представителей. Двойственность их целей — результат двойственности их положения. Двойственность положения Ллойд-Джорджа, Клемансо и Орландо. Фактор физической усталости и фактор светской вежливости. Другие неудачи. Присутствие в Париже президента Вильсона. Характер этой неудачи. Её причины. Её последствия. Выбор Парижа. Основания к нему. Его неудобства. Французская печать и г. Вильсон.

    Примечания ……………………………………………………………… 76

    Глава четвёртая Ошибки ……………………………………………… 78

    Необходимость в согласованной основе конференции и твёрдой программе. Причины, по которым конференция обошла обе эти насущные потребности. Дуализм цели. Конфликт принципов и компромисс в деталях. Г-н Бекер и д-р Сеймур. Неизбежность отдельных расхождений. Отказ противостоять этим расхождениям с самого начала. Оправдания репарационной комиссии и статья XIX устава. Насколько состоятельны эти оправдания. Европейские нужды противостоят американским пожеланиям. Действительные неточности. Не было решения, должен ли договор быть прелиминарным или окончательным, заключён ли путём переговоров или продиктован. Анализ этих неточностей, их сущности и результатов. Отсутствие определённой программы. Причины.

    Примечания ……………………………………………………………… 93

    Глава пятая Дезорганизация ……………………………………………94

    Контакт с американской делегацией. Единство вначале и расхождения впоследствии. Дефекты в организации британской делегации. Неравномерное распределение работы. Военная секция. Внутренняя координация. Междуведомственное соперничество. Отношения между полномочными представителями и составом делегации. Недостаток централизации или контроля. Отсутствие инструкции или надзора сверху. Случайное разделение функций. Дефекты в организации конференции в целом. Совет десяти как преемник Верховного военного совета. Проблема малых держав и компромиссы, посредством которых она разрешалась. Результаты этих компромиссов. Г-н Клемансо как председатель. Г-н Дютаста как генеральный секретарь. Несоответствие повесток дня. Проблема прессы. Комитеты по территориальным вопросам. Недостатки устройства, компетенции и процедуры комитетов. Обстановка, в которой принимались решения.

    Примечания ……………………………………………………………   111

    Глава шестая Раздоры …………………………………………………113

    Тайные договоры. Румынский договор 1916 г. История вступлений и выходов Румынии из войны. Г-н Таке Ионеску. Г-н Братиану. Его неудачное поведение на мирной конференции. Отступление, связанное с тайными договорами, опасность этических предпосылок и подготовка, требуемая от всех и всяких творцов мира, молодых и старых. Малые тайные договоры. Конфликт между нашими обещаниями арабам и соглашением Сайкс—Пико. Возникшие отсюда англо-французские раздоры в Париже. Сирийский и мосульский вопросы. Шаньдун. Ложное положение президента Вильсона. Прочие междусоюзнические раздоры. Случай с Черногорией. Самоопределение. Сценарий мирной конференции.

    Примечания ……………………………………………………………   127

    Глава седьмая Компромисс …………………………………………… 130

    Италия до конференции. И переговоры в 1914 г. в Вене и Лондоне. Тайный договор от 26 апреля 1915 г. Итальянское соглашение с югославами. Римский пакт. Четырнадцать пунктов и Италия. Итальянцы по прибытии в Париж. Самоопределение против империализма. Тирольцы и югославы. Орландо и Хауз. Соннино. Ошибка президента Вильсона в вопросе о Бреннере. Её последствия. Некоторые примеры итальянских требований по Лондонскому договору. Албания. Додеканез. Слабость Америки. Адриатический вопрос. Методы и принципы его разрешения. Обращение президента Вильсона к общественному мнению. Его неудача. Влияние этой неудачи на общий характер конференции.

    Примечания ……………………………………………………………   147

    Глава восьмая Провал …….…………………………………………… 149

    Утрата идеализма. Существо этой утраты. Лицемерие конференции. В какой мере это лицемерие было сознательным. Результат ложного положения. Рассмотрение этого ложного положения и его причин. Вильсонизм против равновесия сил. Англо-саксы и романские народы. Опасение, что Америка не поддержит политики Вильсона. Личные недостатки Вильсона. Его замкнутость и отказ от советов. Его духовное высокомерие. Его интеллектуальная ограниченность. Результат этого — его слепота. Примеры. Его окончательная капитуляция. В какой мере он верил в то, что Америка его поддержит? Ввёл ли он своих коллег в заблуждение по этому вопросу? Трагедия Вильсона. Опасность неточной дипломатии для всякой конференции. Чему я лично научился в Париже. Бальфур, Смэтс, Венизелос, Бенеш, Эйр Кроу.

    Примечания ……………………………………………………………   164

    Книга вторая

    КАК ЭТО КАЗАЛОСЬ ТОГДА

    Предисловие автора к книге второй ………………………………… 166

    Примечания ……………………………………………………………   169

    I. 1 января — 12 января 1919 г. Связи……………………………  170

    Примечания ……………………………………………………………   177

    II. 13 января — 20 января. Первое заседание …………………   179

    Примечания ……………………………………………………………   185

    III. 21 января — 5 февраля. Совет десяти ……………………… 187

    Примечания ……………………………………………………………   196

    IV. 6 февраля — 9 марта. Комитеты ……………………………    197

    Примечания ……………………………………………………………   211

    V. 10 марта — 1 апреля. Согласование …………………………   213

    Примечания ……………………………………………………………   219

    VI. 1 апреля — 9 апреля. Венгерская интермедия……………   220

    Примечания ……………………………………………………………   228

    VII. 10 апреля — 6 мая. Спор с Италией …………………….…   229

    Примечания ……………………………………………………………   239

    VIII. 6 мая — 20 мая. Компенсации …………………………...…   240

    Примечания ……………………………………………………………   252

    IX. 20 мая — 28 июня. Версальский договор …………………… 254

    Примечания ……………………………………………………………   270

    Указатель имён ……………………………………………………   271

    Указатель географических названий …………………………   278

    Русский перевод книги «Как делался мир в 1919 году»                   Г. Никольсона сверен по английскому изданию H. Nicolson «Peacemaking 1919».

    Редакционные примечания помещены в конце каждой главы. Указатель имен дан в конце книги.

    Перевод с английского первой части сделан Сокиркиным А.Ф., второй части – Майской А.А.

    Примечания и указатель имён и географических названий составила Разумова Р.П.

    Предисловие

    Автор настоящей книги Гарольд Никольсон (Harold Nicolson) является одним из известнейших парламентариев и писателей современной Англии. Он происходит из семьи, тесно связанной с областью внешней политики. Отец Гарольда Никольсона – Артур Никольсон (впоследствии лорд Карнок) был профессиональным дипломатом и сыграл крупную роль в создании англо-франко-русской Антанты, которая вела борьбу против Германии в 1914-1918 гг. В частности в качестве британского посла в Петербурге (1906-1910 гг.) сэр Артур вёл переговоры и заключил англо-русское соглашение 1907 года о Персии. В тот период младший сын его Гарольд не раз бывал в России. Это не прошло бесследно для его развития. Такое непосредственное знакомство молодого Никольсона с нашей страной дало ему не только определённую сумму знаний из области политики, экономики, быта старой России, но также и «ощущение» тех огромных исторических потенций, которые в ней скрываются.

    Следуя примеру отца, молодой Никольсон первоначально избрал карьеру дипломата. В 1910 г., в возрасте 24 лет, он поступил на службу в английское министерство иностранных дел. Проработав некоторое время в центральном аппарате в Лондоне, Никольсон скоро попал за границу – сначала в Мадрид, потом в Константинополь. Вернувшись в 1914 г. в Лондон, Никольсон в течение дальнейших четырёх с половиной лет – в годы первой мировой войны – вновь работал в министерстве и в январе       1919 г. попал в Париж в качестве одного из секретарей английской делегации на мирной конференции.

    Дальнейшие этапы в карьере Никольсона характеризуются следую-щими данными: в 1919–1920 гг. – работа в только что учреждённой Лиге наций в Женеве, в 1920–1925 гг. – вновь работа в министерстве иностранных дел в Лондоне, в 1925–1927 гг. – пост советника британ-ской миссии в Тегеране, в  1927–1929 гг. пост советника в британском посольстве в Берлине. В 1929 г. Никольсон бросил дипломатическую службу и целиком отдался литературе и политике. Уже в 1931 г. он выступил на парламентских выборах кандидатом от «объединённых университетов», но не имел успеха. С 1935 г. Никольсон представляет в палате общин город Лейстер в качестве национал-лейбориста (отколовшаяся в 1931 г. от лейбористской партии группа покойного Рамзэя Макдональда). Несмотря на свою формальную принадлежность к партии, которая всё время принимала участие в предвоенных правительствах Болдуина и Чемберлена, Никольсон в области внешней политики занимал независимую позицию. В те годы он был противником «умиротворения» Германии и Италии и весьма решительно атаковал сторонников Мюнхена.

    Будучи хорошим оратором и знатоком международных дел, Никольсон не раз в парламентских дебатах наносил меткие удары своим противникам. Когда разразилась вой на, Никольсон стал товарищем министра информации. Позднее, сохраняя свой парламентский мандат, Никольсон стал одним из директоров Британской радиовещательной корпорации.

    Писательский талант проявился у Никольсона очень рано. С годами он созрел и развился. Никольсон сейчас не без основания считается одним из лучших английских стилистов. Он мастер художественной прозы и литературного портрета, автор ряда интересных работ, посвященных Байрону, Теннисону, Полю Верлену, Свинбэрну и другим корифеям поэзии. Его перу принадлежат также сборники коротких, живых, полных юмора очерков из английской жизни.

    Наряду с этим Никольсон в течение последних 10—12 лет опубликовал несколько ценных работ по истории дипломатии, главной из которых является трилогия «Лорд Карнок», «Как делался мир в 1919 году» и «Лорд Керзон». В 1939 г. Никольсон выпустил небольшую книжку «Дипломатия», которая уже известна советскому читателю по русскому переводу, появившемуся у пас в 1941 г.

    *         *

    *

    Книга «Как делался мир в 1919 году» («Peacemaking 1919») посвящена той международной конференции, на которой произошла ликвидация первой мировой войны. Её часто называют Версальской конференцией, но это не совсем правильно, ибо в Версале состоялась лишь самая церемония подписания мирного договора с Германией. Все работы конференции проходили в Париже, и потому по справедливости она должна именоваться Парижской конференцией. Книга Никольсона – произведение несколько особенного свойства. Это не тщательный и подробный анализ тех мировых сил, которые фигурировали на политической арене при ликвидации прошлой войны и из борьбы которых в конце концов вырос Версальский договор. Это даже не история Парижской конференции в подлинном смысле слова, история, последовательно излагающая события и ход работ того высокого, но неудачливого собрания. Как чисто историческое произведение опубликованная у нас в прошлом году книга А. Тардье «Мир» даёт, конечно, гораздо больше. Книга Никольсона носит совсем иной характер. Это своеобразная амальгама впечатлений, воспоминаний, размышлений о Парижской конференции. И так как автор обладает ярким пером и даром художественной зарисовки, то в результате перед глазами читателя встаёт живая картина этой конференции со всеми ее страхами и волнениями, со всеми её кризисами и противоречиями, со всеми ее главными и второстепен-ными действующими лицами. Сам Никольсон так определяет смысл и задачу своей книги:

    «Я уверен, что на любом международном конгрессе именно живые люди определяют характер переговоров и их задачи. Цель этих записок состоит в том, чтобы передать впечатления живого свидетеля, пока они не выветрились от времени» (стр. 44).    

    В другом месте Никольсон о своей работе говорит:

    «Я намеревался только воссоздать атмосферу, я не хотел давать информации и ещё менее того стремился к изложению исторических событий» (стр. 175).                         

    Самая структура книги лучше всего говорит о намерениях автора. Произведение Никольсона состоит из двух почти равновеликих частей, причём вторая её часть по существу является первой. Вторая часть озаглавлена «Как это казалось тогда» и представляет собой обширные выписки из дневника, который Никольсон вёл на Парижской конференции. Тут перед нами настоящий человеческий документ, чрезвычайно интересный и поучительный. Первая же часть книги, озаглавленная «Как это представляется теперь», является суммой оценок и размышлений Никольсона о Парижской конферен-ции 14 лет спустя, в момент опубликования его работы.

    Таким образом, книга Никольсона по своему характеру представ-ляет собой известное дополнение к вышеупомянутой книге А. Тардье, освещая как раз те моменты Парижской конференции, которые у французского автора оказались мало затронутыми и без понимания которых трудно составить себе достаточно полное представление о событиях и обстоятельствах, сопутствовавших ликвидации первой мировой войны. Ибо нет надобности принимать на все сто процентов тезис Никольсона о роли живых людей в международный переговорах для того, чтобы признать, что «живые люди», несомненно, играют важную роль во всех подобных случаях, и что без учета этого фактора многое в ходе и исходе Парижской конференции окажется неясным и непонятным.

    Еще в одном отношении книга Никольсона является дополнением к книге Тардье. Тардье – француз, притом не просто француз, а француз, который в версальские дни был правой рукой Клемансо, требовавшего возможно более суровых мер для обезврежения Германии и предотвращения новой агрессии с ее стороны. Именно эта «французская» точка зрения нашла своё выражение в книге Тардье. Книга Никольсона, напротив, отражает «английскую» точку зрения на желательные формы ликвидации прошлой войны, в особенности точку зрения тех кругов английского общественного мнения, которые сочувствовали идеям президента Вильсона и вместе с тем сознательно или бессознательно отражали тенденции традиционно-британской «политики равновесия» на европейском континенте.

    Советскому читателю полезно знать, как обе стороны обосновыва-ли свои взгляды, в особенности потому, что при ликвидации второй мировой войны можно ожидать возрождения — пусть в несколько иной форме — тех же споров между союзными нациями по вопросу об отношении к Германии.

    *         *

    *

    К чему сводилась подлинная борьба мировых сил на Парижской конференции?

    В немногих словах дело сводилось к следующему.

    На Парижской конференции были представлены 27 государств, из них пять великих держав — США, Англия, Франция, Италия и Япония. Побеждённые страны — Германия, Австрия, Турция и Болгария — в выработке условий мира не принимали участия и своих делегатов на конференции не имели. Лишь к концу конференции, когда мирные договоры уже были составлены, делегации вражеских держав были приглашены в Париж для их подписания. Эти делегации в последний момент пытались внести в договоры некоторые измене-ния, но большого успеха не имели. Совсем вне конференции стояла Советская Россия, которая не была приглашена на конференцию и делегаты которой вообще не появлялись в Париже. Больше того, как раз в это время ряд держав, участвовавших в Парижской конферен-ции, в частности Англия и Франция, вели против Советской России открытую борьбу на полях гражданской войны и путём интервенций.

    Интересы и стремления стран, представленных на Парижской конференции, далеко не во всём совпадали, а приходили даже в прямое противоречие. Важнее всего было то, что это относилось к великим державам, игравшим решающую роль на конференции.

    Франция требовала самых жёстких и крутых мер в целях обезврежения Германии, считая, что без этого немыслимо обеспечение мира и безопасности в Европе. Мотивы, руководившие государственными деятелями Франции, были ясны. В эпоху франко-прусской войны 1870—1871 гг., население Франции и Германии было почти одинаково, составляя во Франции 37 и в Германии 41 миллион человек. К 1914 г. картина резко изменилась: в начале первой мировой войны население Франция достигало 40 миллионов, в то время как население Германии выросло до 67 миллионов. Вместе с тем за прошедший 45-летний промежуток Германия далеко обогнала Францию в области экономического развития и с наступлением XX века превратилась в одну из самых мощных индустриальных держав мира. Соотношение сил стало для Франции крайне неблагоприятным. Война 1914—1918 гг. принесла Франции победу только потому, что она боролась против германского блока в коалиции с Россией, Англией и США. Вожди Франции на Парижской конференции прекрасно понимали, что такая коалиция представляет собой исключительный случай, и потому считали необходимым до конца использовать благоприятно зажившуюся ситуацию для решительного ослабления Германии. Они требовали суда над виновниками войны во главе с самим кайзером. Они требовали раздробления Германии в виде создания независимой Баварии и образования из Рейнской области особой республики под протекторатом Франции. Они требовали передачи Франции Саара с его богатейшими угольными залежами, ибо полагали, что в сочетании с железной рудой Эльзас-Лотарингии он обеспечит «третьей республике» положение первоклассной индустри-альной державы. Они требовали полной ликвидации вооружённых сил Германии. Они требовала стопроцентного возмещения Германией нанесённого ею ущерба и оплаты пенсий жертвам войны. Они требовали оборонительного союза Франции с США и Англией как гарантии против нового нападения Германии. Такова была линия Клемансо, который возглавлял и был душой французской делегации на Парижской конференции.

    Однако эта линия не встречала полного сочувствия и поддержки среди других великих держав. Италия, представленная на конферен-ции премьером Орландо и министром иностранных дел Соннино, больше всего интересовалась вопросами Адриатики (особенно судьбой Фиуме) и относилась довольно равнодушно ко всем другим проблемам, включая и проблему ослабления Германии. Англия, которая говорила на конференции устами своего премьера Ллойд-Джорджа, несмотря на наличие в стране различных течений общественной мысли, в основном всё-таки и на этот раз следовала своей традиционной «политике равновесия» на европейском континенте. Поэтому была против слишком большого ослабления Германии и против излишнего усиления Франции. Поэтому же она возражала против независимости Баварии и отделения Рейнской области от Германии. Поэтому же она старалась несколько облегчить Германии бремя репарации (которые не вполне устраивали её также и по соображениям собственной экономики).

    Наконец, США ко времени Парижской конференции всё больше впадали в свой традиционно-привычный изоляционизм. Выход России из войны в 1917 г. и «неограниченная подводная война», проводив-шаяся немцами, временно вырвали Америку из оков изоляционизма. Она вступила в войну, она перебросила многочисленную армию во Францию, в знаменитых 14 пунктах президента Вильсона она сделала попытку дать «новый курс» мировой политике. Однако, когда враг был побит и непосредственная угроза миновала, вековые навыки мысли и чувств быстро взяли реванш. Когда Вильсон высадился в Европе, руководящие силы американской политики больше всего думали о том, как бы им поскорее «уйти из Европы». Отдалённые от этого беспокойного континента Атлантическим океаном, они чувство-вали себя теперь в состоянии полной безопасности и мало интересо-вались европейскими проблемами, в том числе проблемой обезвреже-ния Германии. Они были совершенно равнодушны и к пресловутым  14 пунктам. Власть изоляционизма в американской политике ярче всего была демонстрирована отказом сената ратифицировать под-писанные Вильсоном в Европе договоры, включая и устав Лиги наций.

    Конечно, изложенные выше позиции четырёх великих держав в дни Парижской конференции не выступали столь чётко-обнажённо, как это изображено в ранее приведённых строках. Многое в то время было не так ясно, как сейчас, 25 лет спустя. Кроме того, борьба мировых сил на Парижской арене развивалась в сложной ткани живой жизни с её конфликтами и противоречиями, с её постоянным переплетением самых разнообразных моментов — личных, национальных, экономи-ческих, политических, военных. Поэтому борьба происходила не только между делегациями отдельных держав на конференции, но также и внутри самих делегаций и в недрах тех стран, которые были представлены в Париже этими делегациями.

    Наиболее ярким примером только что сказанного являлись США. Можно сильно сомневаться в приверженности как руководящих сил, так и широкого общественного мнения Америки к 14 пунктам Вильсона даже в момент их опубликования, т. е. в январе 1918 г. Но уже не подлежало никакому сомнению, что такой приверженности к ним не было год спустя, в январе 1919 г., когда открылись заседания Парижской конференции. Как только что упоминалось, США в это время торопливо возвращались в свою изоляционистскую скорлупу. Между тем Вильсон в декабре 1918 г. ехал в Европу всё тем же идеологом 14 пунктов, каким он был год назад. Находясь в Париже, он всё больше отрывался от настроений своей страны. На конферен-ции президент по инерции и по убеждению продолжал отстаивать     14 пунктов и Лигу наций, в то время как США уже громко требовали «ухода из Европы». В результате между действительной позицией США и позицией представлявшего их президента возникла острая коллизия, которая сыграла самую гибельную роль в ходе и исходе парижских переговоров.

    Аналогичные противоречия, хотя и в менее резкой форме, наблюда-лись в Англии. В политических кругах этой страны был глубокий раскол — между теми, кто склонялся к точке зрения Клемансо, и теми, кто склонялся к точке зрения Вильсона. В самой британской делегации на Парижской конференции имелись сторон-ники обоих взглядов, в частности лично Никольсон принадлежал к поклонникам американского президента. Между двумя крыльями английского общественного мнения шла острая борьба, и Ллойд-Джорджу в своей политике на Парижской конференции приходилось искусно лавиро-вать между двумя лагерями. Это тоже не оставалось без влияния на ход событий в Париже.

    Во Франции и Италии общественно-политические настроения были более единодушны, чем в США и Англии, однако и тут ясно прощупывались — правда, в более слабой форме — те же противо-речия между сторонниками «твёрдой» и «мягкой» линии в отношении Германии.

    Кроме пяти великих держав на Парижской конференции присутствовало ещё свыше двух десятков стран второго и третьего ранга. Каждая из них имела свои собственные интересы, которые слишком часто приходили в противоречие с интересами других государств. Румыния и Венгрия, Болгария и Югославия, Чехословакия и Австрия, Польша и Чехословакия, Греция и Албания, Турция и Греция — каких только споров не было между ними! Каких только отношений в этой связи не складывалось между малыми государствами и большими!

    Совсем в стороне находилась Россия. Октябрьская революция превратила её в Советскую страну, и все державы Запада не только порвали с ней отношения, но и повели против неё жестокую борьбу. В момент открытия Парижской конференции гражданская война и иностранная интервенция были в полном разгаре. О приглашении Советской России в Париж для участия в мирных переговорах при таких условиях, конечно, не могло быть и речи. Особенно резкую позицию в этом вопросе занимала Франция. Однако отсутствие России на конференции, которая должна была решить судьбу Европы на много лет вперёд, тревожило и беспокоило более дальновидных политиков. Вильсон и Ллойд-Джордж в январе 1919 г., в самом начале Парижской конференции, провели решение пригласить все существо-вавшие в то время «русские правительства» на Принцевы острова (в Мраморном море) для переговоров о восстановлении мира в России. Как известно, советское правительство на это согласилось. Однако Франция совместно с правыми кругами Англии сорвала предполагавшиеся переговоры, «посоветовав» белогвардейским «правительствам» отклонять предложение конференции. Тогда Вильсон отправил в Москву для переговоров с Лениным о мире специального делегата. Однако и из этой попытки по разным причинам, а главное, благодаря враждебности Франции, ничего не вышло. Сам Никольсон в те дни также относился к числу людей, понимавших всю опасность игнорирования России в вопросах, касающихся будущего устройства Европы. Ему, знавшему Россию по работе своего отца в Петербурге, это было яснее, чем многим другим участникам переговоров. В дневнике Никольсона мы находим немало записей, на разные лады подчёркивающих эту мысль. Тем не менее Советская Россия так и осталась в стороне от Парижской конференции. Больше того, конференция в конечном счёте приняла явно антисоветское заостре-ние. Известно, что многие из белогвардейских лидеров постоянно толклись в кулуарах конференции и оказывали на неё значительное влияние в «русском вопросе». Известно также, что союзники в особом секретном параграфе перемирия согласились не требовать ухода германских войск с занимавшихся ими в то время русских террито-рий. Именно эти германские войска с благословения и при поддержке Антанты осуществляли интервенцию в Прибалтике. Известно далее, что, используя данный прецедент, немцы в ходе Парижской конферен-ции неоднократно предлагали союзникам свои услуги для подавления революции в России.

    Но особенно ярко антисоветская линия конференции выявилась в вопросе о Польше. Конечно, создание независимой Польши в основе своей отвечало справедливым требованиям польского народа, и против этого никто не мог возражать. Иначе, однако, обстояло дело с вопросом о границах Польши. Первоначально, ещё накануне подписа-ния перемирия, французский министр иностранных дел Пишон, поддержанный маршалом Фошем, в переговорах с союз-никами в Париже требовал для Польши границ 1772 г. Бальфур от имени Англии и полковник Хауз от имени США решительно возражали против предложения Пишона, и последнему пришлось на этот раз отступить. Однако в дальнейшем французы всё-таки взяли частичный реванш: ещё во время конференции союзники дали согласие на отправку в Восточную Галицию польской армии генерала Галлера, которая там решительно выступила против украинцев. А ещё позже Парижская конференция отказалась твёрдо фиксировать восточную границу Польши и тем самым открыла ворота для последующего захвата Польшей Западной Украины и Белоруссии.

    Это недопущение Советской России к участию в решении будущих судеб Европы и фактическое превращение Парижской конференции в антисоветский центр явились одним из самых коренных дефектов ликвидации первой мировой войны, роковые последствия чего в полной мере выявились уже в наши дни.

    Наконец, была ещё одна крупная сила, которая действовала в период парижских переговоров на международной арене и оказывала немалое влияние на работу конференций, — это сама Германия. Правда, Германия, подобно всем другим вражеским странам, к париж-ским переговорам формально не была допущена. Тем не менее призрак Германии всё время незримо присутствовал на Парижской конференции, и на него невольно оглядывались все другие участники. Ибо, хотя в ноябре 1918 г. Германия была побеждена, она не была окончательно добита. Территория Германии не была оккупирована союзными войсками, и самая мысль о такой оккупации была крайне непопулярна среди англичан и американцев. Вооружённые силы Германии, потерпевшие поражение, не были разгромлены, а спокойно отступили в пределы своего отечества. Мощная экономическая машина Германии, в частности ее тяжёлая индустрия — эта база милитаризма, — осталась в полной неприкосновенности. Начавшаяся было в ноябре германская революция не получила глубокого развития. В январе 1919 г. Карл Либкнехт и Роза Люксембург были убиты представителями военщины. После того силы реакции стали быстро оправляться от «ноябрьского шока». Юнкерство, крупные промыш-ленники, генералитет, ловко используя готовых к услугам Носке, Шейдеманов и Эбертов, начали упорно и не без успеха отвоёвывать потерянные было позиции. К концу Парижской конференции Герма-ния была значительно сильнее, чем перед её открытием. Наоборот, державы-победительницы к концу Парижской конференции были значительно слабее, ибо за полгода парижских переговоров согласия между ними стало меньше, а союзные армии все время неудержимо демобилизовались. Руководители Парижской конференция всё это прекрасно чувствовали и понимали, и меняющееся соотношение сил не могло не отразиться на их решениях, несмотря на отсутствие немецких делегатов за столом конференции. Недаром, как рассказы-вает Никольсон в своем дневнике, в последней стадии переговоров представители держав-победительниц были охвачены почти паниче-ским страхом: а вдруг немцы не захотят подписать Версальский договор?

    Таковы были основные мировые силы, фигурировавшие на международной арене в эпоху Парижской конференции. Борьба между этими силами привела в конечном счёте к компромиссу, который отлился в форму Версальского договора и связанных с ним соглаше-ний. Компромисс был достигнут путём сильного «смягчения» линии Клемансо. Раздробление Германии не состоялось, и вместо Рейнской республики под протекторатом Франции Клемансо получил лишь демилитаризацию Рейнской области, демилитаризацию, которая в 1936 г. была самовольно ликвидирована Гитлером. Саар был передан Франции, но лишь сроком на 15 лет, и в 1935 г. с помощью фальсифицированного нацистским террором плебисцита возвращён немцам. Германия была «разоружена», но ей была оставлена 100-тысячная армия и небольшой военный флот, из которых впоследствии выросли миллионные орды Гитлера. На Германию были наложены репарации, однако их формы и характер были так плохо продуманы, что в конечном счёте Франция от них получила очень мало. Кайзер не только не был судим как виновник войны, но нашёл себе тихое убежище в Голландии и, прожив здесь в качестве «короля в изгнании» почти четверть века, спокойно умер в своей постели уже в дни второй мировой войны. За несостоявшийся суд над кайзером и его коллегами Франция была «компенсирована» внесением в Версальский договор декларативной статьи, возлагавшей на Германию ответственность за развязывание войны.

    Таков был версальский компромисс, подписанный 28 июня 1919 г. Пять месяцев спустя он был отвергнут Соединёнными Штатами, сенат которых отказался ратифицировать Версальский договор. К чему этот договор привёл два десятилетия спустя, мы хорошо знаем по собственному опыту.

    *         *

    *

    Никольсон в своей книге не даёт обобщённого анализа всей этой сложной борьбы мировых сил. Правда, то там, то здесь он касается парижской борьбы между союзниками, сообщает относящиеся к ней любопытные факты, даёт характерные зарисовки, цитирует интерес-ные высказывания и заявления, однако цельной картины не получа-ется. Да это, пожалуй, и неизбежно, поскольку Никольсон считает своей задачей «не излагать исторические события», а лишь «воссоз-дать атмосферу» Парижа и Версаля. Нельзя также упускать из виду преувеличенной оценки роли «живых людей» в международных пере-говорах, которая является одним из краеугольных камней полити-ческой философии Никольсона. В результате его главное внимание обращено на лиц, игравших видную роль на конференции, и на различные дефекты в организации и работе самой конференции, Здесь, в этой области, Никольсон даёт действительно очень много яркого и интересного материала.

    Начнём с лиц. В те дни в Париже собрался цвет политического мира буржуазной Европы и Америки. Здесь были Вильсон и Ллойд-Джордж, Клемансо и Венизелос, Бальфур и полковник Хауз, Орландо и Падеревский, Пашич и Братиану, Роберт Борден и генерал Смэтс, Крамарж и Бенеш… У Никольсона – острый глаз и сочное, красочное перо. В его книге, в частности в его дневнике, перед нами встаёт целая галерея фигур, двигавшихся тогда на парижской сцене. Конечно, всё это субъективные зарисовки, ответственность за которые несет сам Никольсон, однако они представляют несомненный интерес, в особенности потому, что сделаны одним из участников конференции и притом человеком, который хорошо ориентирован в мировой политике и знал лично большинство крупных международных персонажей минувшей четверти века. Я не могу здесь подробно останавливаться на этой стороне книги и потому коснусь лишь того, что Никольсон пишет о центральной я наиболее трагической фигуре Парижской конференции президенте Вильсоне.

    Когда президент Вильсон появился в Париже, ему исполнилось уже 63 года. Это был вполне сложившийся человек, большая часть жизни которого прошла в кабинете учёного и на профессорской кафедре. В течение многих лет Вильсон преподавал в Принсетонском университете (штат Нью-Джерси) историю, политическую экономию и юриспруденцию, а с 1902 г. стал ректором этого университета. Как профессор он славился блеском своих лекций и изысканностью своего английского языка. В области политической Вильсон примыкал к демократической партии и придерживался взглядов, являющихся одной из разновидностей либерализма. Характерной особенностью Вильсона было стремление строить свою общественно-политическую философию на высоких «моральных принципах», берущих свое начало из религии. Никакой твёрдо продуманной и хорошо разработанной программы у Вильсона не было, но он очень любил выступать с речами и литературными произведениями, в которых требовал утверждения царства «справедливости и права» на земле, обличал коррупцию администрации, нападал на злоупотребления трестов, настаивал на улучшении положения широких масс. Всё это звучало очень хорошо и создавало Вильсону репутацию передового человека, но было слишком обще и неопределённо, для того чтобы зажигать сердца и объединять вокруг него живые борющиеся силы.

    Впервые Вильсон выступил на арене практической политики лишь в 1910 г., в возрасте 54 лет. Вильсон был избран губернатором штата Нью-Джерси от демократической партии. Затем, в 1912 г., демократи-ческая партия выдвинула Вильсона кандидатом в президенты, и на выборах того же года, собрав меньшинство голосов, он всё-таки стал президентом благодаря расколу среди противников. В 1916 г. незначи-тельным большинством (9 миллионов голосов против 8,5 миллиона, республиканца Юза) Вильсон был переизбран президентом. Когда Вильсон появился в Париже, шёл третий год его второго четырех-летия, и он считал, что его жизненная карьера достигла своего зенита. Вильсон страстно хотел использовать до конца сложившуюся, как ему казалось, столь благоприятно ситуацию и раз навсегда наложить печать своих идеалов на лицо мировой политики.

    Каковы же были эти идеалы?

    Уже в 1914 г. Вильсон пришёл к выводу, что в мире народились «новые силы», которые определяют собой судьбу стран и народов, — это «моральные требования человеческой совести». Носителем «новых сил», по глубокому убеждению Вильсона, являлись США, на долю которых выпала великая честь поднять «ведущий светоч свободы, принципа и справедливости» над страждущим и заблуждаю-щимся миром. «Имеются американские принципы, американская политика, — восклицал Вильсон.— Мы стоим только за них. Они являются принципами человечества и должны восторжествовать» (стр. 49). Отсюда вытекли и знаменитые 14 пунктов. Отсюда же пришло и убеждение Вильсона в том, что ему суждено стать мессией нашего века, приносящим мир и свободу реакционной и разорванной противо-речиями Европе.

    Как такая идея могла прийти в голову американскому президенту?

    «Нельзя понять характер и политику президента Вильсона, — пишет Никольсон, — если мы не уделим внимания той черте фанатического мистицизма, которая искажала в нём академическую способность к рациональному мышлению. Его детское суеверие в вопросе о счастливом тринадцатом числе (чёртовой дюжине) является симптомом мистицизма, который временами носил почти патологический характер. Он со всей искренностью верил в то, что голос народа есть голос божий «Немые взоры народа» преследовали его своим безмолвным призывом. Ему казалось, что мириады глаз смотрят на него, как на пророка, пришедшего с Запада, как на человека, избранного богом, чтобы возвестить миру новые заповеди и более справедливый строй. Он воздерживался от общения с Лансингом (министр иностранных дел США. — И. М.), потому что предпочитал молчаливое общение с господом богом. Он относился к сенату Соединённых Штатов с вызывающей холодностью, потому что был убеждён, что послан богом в виллу «Мюрат» (резиденция Виль-сона в Париже) не как представитель сената, а как представитель Великого Немого — Народа... Вильсон был твёрдо убеждён, что устав Лиги наций — это откровение, ниспосланное ему свыше, и является панацеей от всех человеческих бед. Он был глубоко убеждён, что если включить в мирные договоры его новую хартию прав народов, то не будет иметь особого значения, какие противоречия, какие несправед-ливости, какие скандальные нарушения его собственных принципов заключают в себе эти договоры» (стр. 58—59).

    Мания величия, которой был охвачен Вильсон» еще более возросла после тех восторженных оваций, почти поклонений, которыми американский президент на первых порах был встречен повсюду в Европе.

    А между тем в Париже его ждало жестокое разочарование.

    Во-первых, Вильсон столкнулся здесь с представителями европей-ских стран, которые относились к взглядам президента в лучшем случае холодно и которые вместе с тем обладали большой ловкостью и умением преодолевать сопротивление Вильсона там, где они счита-ли себя заинтересованными. Особенно опасными для него в этом отношении были Клемансо и Ллойд-Джордж.

    Во-вторых — и это было ещё важнее, — чем дальше затягивалась Парижская конференция, тем яснее для Вильсона становилось, что он больше не представляет настроений руководящих сил и обществен-ного мнения США. Это сознание всё больше расшатывало его уверенность в себе, его твёрдость, его принципиальность. Вильсон всё легче скатывался под влиянием европейской обстановки на путь компромиссов с собственными взглядами. В результате, как констати-рует Никольсон, Вильсон дал своё благословение договорам, в которых из 23 выдвинутых им принципов были нарушены 19.

    Финал президента был трагичен. Он начался ещё в Париже, когда французская пресса стала осыпать Вильсона издевательствами и насмешками.

    «Вильсон прибыл на конференцию, — говорит Никольсон, — обладая мощью, какой не располагал ни один человек на протяжении истории; он прибыл воодушевлённый идеалами, которые не вдохнов-ляли ни одного самодержца в прошлом. А Париж, вместо того чтобы взирать на него как на воплощение просвещённого государя-философа, увидел в нём смешного и раздражённого профессора» (стр. 77—78).

    Это глубоко ранило президента. Но ещё горшая трагедия ждала Вильсона впереди: сенат отказался ратифицировать Версальский договор, включая столь дорогую сердцу президенту Лигу наций. Это означало политическую смерть Вильсона. Вскоре затем пришла и физическая смерть...

    О личности и роли Вильсона на Парижской конференция было много споров в течение минувшей четверти века. О них будут идти споры и в дальнейшем. И хотя характеристика американского президента, данная в этой книге (подобно всем другим персональным характеристикам), отражает лишь взгляды самого Никольсона, тем не менее она представляет несомненный интерес для советского читателя как ценный материал, способствующий составлению правильного представления о Вильсоне.

    *         *

    *

    Очень любопытны замечания Никольсона о дефектах Парижской конференции.

    Цитируя известного английского авторитета по вопросам дипломатии Эрнста Сатоу, Никольсон настойчиво подчёркивает, что для успеха любой международной конференции или конгресса необходимы два условия-минимум:

    1. «Должна быть определённая программа вопросов, подлежащих обсуждению между полномочными представителями. Следует точно придерживаться этой программы, и если возникнет какое-либо предложение выдвинуть другие вопросы, оно должно быть тщательно изучено до того, как его принять».

    2. Между всеми участниками такой конференции (или конгресса) «должна быть согласована точная основа или основы, и чем больше определённость, с которой сформулированы главные пункты такой основы, тем более вероятно достижение общего соглашения».

    «В прошлой истории, – говорит Сатоу, – когда конгрессам не удавалось добиться определённых результатов, неудача в основном происходила оттого, что не было заранее проведено соответствующей подготовки» (стр. 81).

    Оба указанные условия чрезвычайно важны, ибо, как говорит Никольсон в другом месте, на международной конференции, имеющей своей задачей ликвидацию большой войны, самым трудным является «не только заключить мир с врагом, но и сохранить мир между союзниками» (стр. 126).

    Между тем Парижская конференция происходила при полном нарушении двух только что указанных условий. У неё не было ни заранее согласованного между участниками базиса, ни даже — как это ни невероятно — какой-либо твёрдо установленной программы работ. Правда, французское правительство сделало попытку внести известные элементы организованности в парижские переговоры. Ещё 29 ноября 1918 г., т. е. за полтора месяца до начала этих переговоров, французский посол в Вашингтоне Жюссеран вручил президенту Вильсону проект подробно разработанной программы, которой должна была руководствоваться предстоявшая конференция. В этом проекте предусматривалось, что первоначально конференция только в составе одних держав-победительниц односторонним актом принудит Германию и её союзников принять ряд наиболее важных прелиминар-ных условий; что затем конференция превратится в конгресс, в котором кроме держав-победительниц примут участие также нейтральные и вражеские державы и который утвердит уже окончательные условия мира; что все ранее заключённые между державами-победительницами секретные договоры  частности договоры о территориальных компенсациях Италии и России) аннулируются; что, наконец, все переговоры ведутся по определённой программе, предусматривающей порядок обсуждения различных вопросов в зависимости от их срочности. Однако этот французский проект был положен Вильсоном под сукно, ибо в тексте его содержались несколько критические замечания по поводу 14 пунктов и Лиги наций, а также выдвигалось требование «федерализации», т. е. раздробления, Германии. Никакой другой программы работ Париж-ской конференции предложено не было ни со стороны американцев, ни со стороны англичан. В результате это важнейшее международное совещание, от исхода которого зависели судьбы Европы и даже всего мира, приступило к осуществлению своих задач без заранее согласо-ванных базиса и программы. В результате оно неизбежно должно было покатиться и действительно покатилось по пути всякого рода случайностей, импровизаций, зигзагов и колебаний. В одном месте своего дневника Никольсон, намекая на борьбу между четырьмя великими державами на конференции, делает такое сравнение:

    «Кажется, что четыре архитектора представили проекты четырёх совершенно различных домов и после совместного обсуждения пришли к соглашению (которое, несомненно, означает компромисс) создать на основе всех четырёх проектов один дом — конгломерат, в котором нет общей идеи и целостности» (стр. 220).

    Так как почти никакой предварительной подготовки конференции не было и так как достижение компромисса должно было происходить уже в ходе самой конференции, то ситуация становилась ещё более сложной. О том, какая неясность и путаница взглядов царили на конференции, лучше всего свидетельствуют следующие примеры.

    1. До самого последнего момента руководители конференции сами не знали, будет ли вырабатываемый ими мирный договор предвари-тельным или окончательным, а также будет он просто навязан Германии односторонним актом держав-победительниц или явится продуктом дипломатических переговоров с врагом. Лишь за несколько дней до подписания было решено, что Версальский договор должен быть предъявлен Германии как ультиматум.

    2. Вопрос о будущем Германия, о мерах к предупреждению новой агрессии с её стороны, о формах и размерах ее разоружения и т. п. до конференции даже не подвергался обсуждению между четырьмя руководящими державами. На самой конференции между ними по этим вопросам обнаружились весьма серьёзные разногласия, которые то и дело создавали «кризисы» и которые так-таки и не удалось удовлетворительно разрешить, до конца.

    3. Вопрос о репарациях также не был подвергнут предварительному обсуждению до конференции. Да и на самой конференции он рассматривался поверхностно и торопливо. Достаточно сказать, что проблема «трансфера» (т. е. превращения) немецкой марки в иностранную валюту, проблема, о которую в дальнейшем разбились все репарации, поскольку они в основном взимались в деньгах, даже не подымалась и не обсуждалась в Париже.

    Случайность и непродуманность принимавшихся на конференции решений прекрасно иллюстрируются историей с проектом о передаче Италии некоторых районов Малой Азии, столь живо и красочно описанной Никольсоном в его дневнике (стр. 255—257; 258—259).

    Всё это, конечно, вытекало из слабости предварительной подготовки Парижской конференции.

    *         *

    *

    Однако были в Париже серьёзные дефекты, объяснявшиеся плохой организацией работ на самой конференции.

    Конференция заседала с 18 января до 28 июня 1919 г., т. е. около пяти с половиной месяцев. Общее число участников её, включая экспертов и технический персонал, подходило к двум тысячам человек (делегация США состояла из 400 и делегация Англии из 200 человек). Руководителем конференции вначале был так называемый Совет десяти, состоявший из представителей пяти великих держав (США, Англия, Франция, Италия, Япония) — по два от каждой державы (глава делегации и министр иностранных дел). Кроме того, на заседаниях Совета десяти всегда присутствовало большое количес-тво экспертов. В результате секретность заседаний этого высшего органа конференции оказалась весьма дырявой. Чтобы устранить столь серьезный дефект, с 25 марта Совет десяти распался на две части: Совет четырёх (главы делегаций — президент и премьеры: Вильсон, Ллойд-Джордж, Клемансо, Орландо) и на Совет пяти (министры иностранных дел великих держав: Лансинг, Бальфур, Пишон, Соннино, Макино). Совет четырёх стал решающим органом конференции и вёл свои заседания столь секретно, что долгое время единственным посторонним лицом здесь был лишь переводчик Манту, позднее ещё секретарь этого Совета англичанин Хэнки. Совет пяти занимался вопросами второстепенного порядка и вообще большой роли не играл. Представители других держав приглашались на заседа-ния обоих Советов только в том случае, если должны были обсуж-даться вопросы, непосредственно касающиеся этих держав. Такова была верхушка.

    Далее была создана масса всевозможных комиссий, общее число которых доходило до 58. За пять с половиной месяцев работы конференции все эти комиссии имели 1 646 заседаний. Для проверки заключений комиссии было организовано 26 местных обследований с посылкой специальных групп в различные части Европы. Совет десяти заседал 72 раза, Совет четырёх — 145 и Совет пяти — 39 раз. Таким образом, общее число различного рода заседаний на Париж-ской конференции составило 1 902, или в среднем по 12 заседаний в день. Какая огромная затрата человеческой энергии!

    Была ли, однако, эта энергия затрачена рационально?

    Никольсон даёт отрицательный ответ на данный вопрос. В своей книге он приводит десятки примеров того, как несовершенно работала сложная машина Парижской конференции. Внутри каждой из бесчисленных комиссий слишком много времени уходило на бесцель-ные споры и полемику. Между отдельными комиссиями не было согласованности в работе: они наступали друг другу на мозоли, ссорились, вступали в конфликты. Внутри каждой из делегаций контакт между верхушкой и остальным составом был крайне несовершенен. Никольсон жалуется, что более рядовые члены английской делегации совершенно ничего не знали о действиях, планах и намерениях Ллойд-Джорджа. Поэтому, работая в различных комиссиях, они часто делали как раз не то, что было нужно. Только к самому концу конференции министр иностранных дел Бальфур стал регулярно собирать по утрам английских делегатов в различных комиссиях для осведомления и инструктажа. Это оказалось очень полезным, но слишком запоздалым шагом: к тому времени самое важное дело конференции — договор с Германией — было уже закончено. Оставались только договоры с её сателлитами. Ещё хуже было положение в американской делегации. Замкнутость Вильсона и характер отношений, сложившихся внутри американской делегации, имели результатом то, что даже Лансинг, министр иностранных дел США, был не всегда осведомлён о намерениях и действиях президента. Аналогичные явления имели место и в других делегациях. В целях борьбы с только что отмеченными дефектами конференция создавала различные комитеты по координации, комитеты по согласованию и т. п., однако это лишь отчасти помогало делу.

    Очень плохо был разрешён вопрос о прессе. К моменту Парижской конференции во французскую столицу съехалось до 500 журналистов (в том числе ряд очень крупных имён), посланных в качестве корреспондентов газетами всего мира, особенно же американскими и английскими органами печати. Памятуя, что 14 пунктов Вильсона обещали «открытое заключение открытых соглашений о мире, журналисты рассчитывали на богатую поживу. Когда, однако, выясни-лось, что заседания Совета десяти секретны и что о результатах своих работ этот Совет публикует лишь туманно-расплывчатые, никому ничего не говорящие коммюнике, представители печати взбунтовались, Чтобы несколько успокоить их, было решено устраивать публично пленарные заседания конференции. Но именно поэтому за всё время Парижской конференции было созвано только шесть её пленумов, причём только на одном из них обсуждался действительно серьёзный вопрос — об уставе Лиги наций. Во всех других случаях пленум занимался мелкими организационными делами. Такое положение очень раздражало корреспондентов, и для смягчения их настроения члены различных делегаций стали «по секрету» сообщать журналис-там своей страны кое-какие «кусочки информации» о работе конференции. Результатом были незаконная «утечка» в печать сведе-ний доверительного характера и взаимные обвинения делегаций в излишней болтливости, что вело лишь к многочисленным ссорам, конфликтам и общему отравлению атмо-сферы.

    Подводя итог всем этим и многим иным дефектам Парижской конференции, Никольсон делает такое красноречивое признание:

    «Я должен сказать, что около 30% всей энергии Верховного совета    (т. е. руководящей верхушки конференции. — И. М.) было затрачено на административные задачи, около 10% — на ненужные детали и около 40% было посвящено предотвращению разрыва с тем или другим из союзников. Только остающиеся 20% были направлены на установление мира между народами» (стр. 121).

    Все замечания Никольсона о дефектах Парижской конференции несомненно заслуживают серьёзного внимания, особенно со стороны участников всех будущих конференций подобного же типа. Однако при оценке Парижа и Версаля организационно-административные недостатки конференции должны рассматриваться в надлежащей перспективе. Как явствует из предыдущего изложения, неудача парижских переговоров вытекала из других, гораздо более серьёзных и глубоких причин. Впрочем, не подлежит, конечно, никакому сомне-нию, что отмечаемые Никольсоном организационно-административ-ные дефекты лишь ещё больше усугубляли действие и эффект этих причин.

    *         *

    *

    В заключение — несколько слов об отношении Никольсона к Германии. Я уже говорил выше, что в эпоху Парижской конференции Никольсон был сторонником вильсонизма. Это означало что он был противником линии Клемансо и отстаивал принцип «мягкого» обращения с Германией. В дневнике Никольсона можно найти немало высказываний в таком духе. Именно поэтому он считал Версальский договор большим несчастием для Европы, находя его слишком суровым. Именно поэтому, занося в дневник сцену подписания договора в Версале, он заканчивает ее восклицанием: «Всё это было ужасно!».

    События последующих лет не могли, конечно, пройти бесследно для Никольсона. В настоящей книге, которая вышла в Лондоне в июне 1933 г., когда Гитлер уже пришёл к власти, но когда всё значение данного факта ещё не было по-настоящему оценено в Англии, мы находим сильные отзвуки парижских настроений Никольсона в отношении Германии. Действительно, в первой части книги, суммирующей взгляды автора на Париж и Версаль в перспективе прошедших с того времени 14 лет, та и дело прощупывается их влияние. Однако дальше картина меняется. В годы, непосредственно предшествовавшие второй мировой войне, Никольсон, как уже упоминалось выше, вел вполне определенную линию против Мюнхена, в своих парламентских и литературных выступлениях поддерживая линию Черчилля. С приходом войны Никольсон занял своё место на фронте борьбы с Германией. Хорошее представление о его нынешних настроениях в отношении немцев даёт следующий отрывок из статьи, опубликованной Никольсоном на страницах еженедельника «Спектейтор» в июле 1944 г. в связи с расстрелом английских военнопленных в Германии:

    «Когда придёт победа и нацистская система будет повержена в прах, нас будут уверять, что вся деятельность гестапо вызывала у всех благомыслящих немцев ужасное возмущение. Будет сделана попытка убедить нас, что все акты жестокости и несправедливости, омрачав-шие Германию в течение последних 11 лет, должны быть приписаны исключительно нацистской партии и её агентам, в то время как все положительные действия должны рассматриваться как свидетельство того, что «добрая Германия» никогда не исчезала полностью и должна теперь, пройдя через испытания и страдания, избавиться от банды преступников, которые в течение столь длительного периода давали цивилизованному миру искажённое представление о Германии. Такое различие между нацистской партией и германским народом не может быть принято Объединенными нациями, германский народ должен рассматриваться как соучастник преступлений, творимых с 1933 г. Разве могли бы эти преступления совершаться столь успешно, если бы германский народ без всяких угрызений совести не пользовался их выгодами? Теперь, когда успех перестал сопутствовать им и когда приблизился час расплаты, германский народ должен осознать свою причастность к этим преступлениям и искупить своё соучастие в них».

    Хотя в предлагаемой вниманию читателя книге Никольсон ещё носит свой старый, «вильсоновский» костюм, это не мешает книге быть очень интересной и поучительной не только для профессиональ-ного дипломата, но также и для каждого, кто интересуется вопросами внешней политики, особенно в связи с приближением часа оконча-тельного разгрома гитлеровской Германии и проблемами послевоен-ного устройства мира.

    Не подлежит сомнению, что основной проблемой при этом будет проблема международной безопасности и пути её эффективного разрешения.

    «Выиграть войну с Германией, — говорил т. Сталин в своём докладе, посвященном 27-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции, — значит осуществить великое историческое дело. Но выиграть войну ещё не значит обеспечить народам прочный мир и надёжную безопасность в будущем. Задача состоит не только в том, чтобы выиграть войну, но и в том, чтобы сделать невозможным возникновение новой агрессии и новой войны, если не навсегда, то по крайней мере в течение длительного периода времени...

    Для этого, кроме полного разоружения агрессивных наций, существует лишь одно средство: создать специальную организацию защиты мира и обеспечения безопасности из представителей миролюбивых наций, дать в распоряжение руководящего органа этой организации минимально-необходимое количество вооружённых сил, потребное для предотвращения агрессии, и обязать эту организацию в случае необходимости — применить без промедления эти вооружён-ные силы для предотвращения или ликвидации агрессии и наказания виновников агрессии.

    Это не должно быть повторением печальной памяти Лиги Наций, которая не имела ни прав, ни средств для предотвращения агрессии. Это будет новая, специальная, полномочная международная организа-ция, имеющая в своём распоряжении всё необходимое для того, чтобы защитить мир и предотвратить новую агрессию».

    Книга Никольсона, дающая богатый материал о том, как не надо делать мир и строить механизм международной безопасности, может именно сейчас оказаться особенно полезной.

    И. Майский.

    Ноябрь 1944 г.

    Москва

    Книга первая

    КАК ЭТО ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ТЕПЕРЬ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    ПЕРЕМИРИЕ

    Дипломатия как искусство и наука. Элемент запутанности. Старая дипломатия и новая. Масштабы и задачи книги. Вопросы, которые она оставляет без ответа. Наступление мира. 11 ноября 1918 г. Соглашения, предшествовавшие перемирию. Ноты президента Вильсона от 23 октября и 5 ноября. Было ли налицо нарушение обязательств? «Pactum de contrahendo» *. «Интерпретация» полковника Хауза. Как тогда смотрели на соглашения, предшествовавшие перемирию. Выборы по купону и избирательные обязательства г. Ллойд-Джорджа. Сущность этих обязательств. Общественная истерия. Обвинение в невежестве. Истинный характер подготовительных работ. Британские приготовления. «Анкета» полковника Хауза. Американская делегация в мирных переговорах. Французские приготовления. Отсутствие согласования.

    1

    Из всех видов человеческих усилий дипломатия является самым сложным. Историки и юристы, основываясь на дипломатических протоколах и отчётах, стремятся определить её очертания строгими штрихами науки. Литератор-публицист надеется отразить её красоч-ные оттенки в изящном очерке. Специалисты — а их было много — от Кальера до Жюссерана, от Макиавелли до Жюля Камбона — стара-лись изложить свой собственный опыт в руководствах для тех, кто следовал за ними. Журналист придаёт своему изложению блеск и картинность. Однако во всех изложениях дипломатии, от кого бы они ни исходили, всегда остаётся элемент, который передать не удаётся, есть нечто неуловимое, не поддающееся определению.

    Эта неопределённость в трактовке вызывается различными причинами. Прежде всего расхождением между текстом соглашения и той обстановкой, в которой оно постепенно было достигнуто. Далее есть расхождение между кажущимся и действительным развитием переговоров. Есть тенденция приписывать очевидное влияние фактам, которые только кажутся очевидными. Есть соблазн упрощать сложные мотивы действий, так что сами эти мотивы оказываются неправильно понятыми. Трудно определить соотношение между инициативой отдельного лица и направлением, в котором действует людская масса. Обнаруживается постоянное смешение языков, темпераментов, намерений и пониманий. В довершение всего и более всего есть опасность ошибиться в подлинной ценности вещей и приписать обстоятельствам, которые только кажутся значительными, важное значение, которого они на деле не имеют, и недооценить другие обстоятельства, которые представляются тривиальными, но которые в тот момент были определяющими.

    ——    

    * Соглашение о (последующем) заключении договора — прим. ред. перевода

    Мне давно хочется изобразить новую дипломатию как непосредственную продолжательницу или преемницу той старой дипломатии, образ которой я пытался набросать в биографии моего отца1. Чем больше я думаю над предметом, тем меньше я верю в то, что существует какое-либо действительное противоречие между старой и новой дипломатией. Дипломатия — это по существу организованная система переговоров между суверенными государствами. Самым важным в такой организации является элемент представительства: неотъемлемым требованием к каждому участнику переговоров является то, что он должен вполне представлять государя своей страны. Незначительные изменения в дипломатическом искусстве не следует поэтому изображать как резкий разрыв между этическими концепциями двух следующих друг за другом поколений. Это меньше вопрос этики, чем вопрос метода; другими словами, изменилось содержание суверенитета (понятие суверенной власти), а не те основные принципы, на которых строится действенная дипломатия. Теперь, когда демократия заменила государей, для каждого из нас очевидны те изменения, которые внесены в дипломатию; они вносятся в настоящее время и будут вноситься в будущем. И всё же описывать эти изменения в разрезе этических норм, а не с точки зрения их практической ценности, было бы искажением самой функции дипломатии. Противопоставление старой и новой дипломатии, таким образом, не только является преувеличением, но может оказаться пагубным для научного исследования международных отношений.

    Укрепившись в этом убеждении, я решил, что не буду делать такого противопоставления. Я хочу, однако, в той или иной форме продолжить ранее начатое мной изучение предвоенной дипломатии2 и закончить его в форме драматической трилогии; настоящий том представляет собой вторую из трёх драм. Я надеюсь закончить мою трилогию в форме ещё одной биографии и рассмотреть послевоенную дипломатию в связи с центральной личностью лорда Керзона3.

    В данном — втором — томе трилогии я попытаюсь изложить переходную фазу от предвоенной к послевоенной дипломатии и дать картину Парижской мирной конференции. Вначале я намеревался сделать это также в форме биографии, поставив в центре моего рассказа личность Вудро Вильсона или Ллойд-Джорджа. Однако я обнаружил, что такое сосредоточение внимания не может передать того чудовищного распыления энергии, которое было на деле характерной чертой Парижской конференции. Отчётливая перспекти-ва, личная последовательность стремлений, свойственная биографи-ческому методу изложения, не годятся для моей цели. Я вполне понимаю, что, оставив своё первоначальное намерение, я много теряю в архитектонике книги, не смогу возбудить такого интереса и не получу за свою работу значительного гонорара. Но приняв биографи-ческий метод, я упростил бы вопрос и не показал бы запутанную я сложную картину действительности. Поэтому я решил описать мирную конференцию такой, какой знаю её по своему личному опыту.

    Здесь я снова встретился с затруднением. Я понял, что теперь ещё невозможно дать связное описание конференции ни в тематической, ни в хронологической последовательности. К тому же, последователь-ное изложение не создаст правильного впечатления. Важными для понимания Парижской конференции являются её поразительная непоследовательность и полное отсутствие какого бы то ни было метода в переговорах с неприятелем или даже в навязывании ему условий. Подлинная история конференции будет когда-нибудь написана в авторитетном и удобочитаемом изложении. Но, возможно, останется неописанной атмосфера тех несчастных месяцев, туманом которых мы были окутаны. Моё исследование является поэтому исследованием в тумане. Читатель не должен искать ясности. Её не было на конференции.

    Я прочитал, мне кажется, большинство из тех многочисленных книг, которые были опубликованы о мирной конференции начиная с 1919 г. Некоторые из них превосходны; другие оставляют противоположное впечатление. И всё же из всех этих книг я вынес чувство, что в них упущено нечто существенное; я уверен, что этим существенным является элемент запутанности. Именно этот элемент, и только этот, я пытался показать в предлагаемой книге.

    Память о тех напряжённых днях слишком сильна во мне. Я освежил мои воспоминания чтением дневника, который вёл в то время. Я решил поместить во второй части книги большую часть дневника, будучи уверенным в том, что своей тривиальностью и отрывочностью он отражает лучше, чем любой комментарий человека средних лет, ту самую атмосферу, передать которую было моей целью. Моё критичес-кое отношение к собственному дневнику я старался выразить молча. Следует учесть, что тогда я был молод, и мое возбуждение извини-тельно. Для таких ошибок не требуется иных извинений.

    И всё же мой основной тезис, я полагаю, ясен. Он состоит в следующем. В атмосфере того времени, тех страстей, которые были вызваны в демократических странах четырьмя годами войны, было бы невозможно, даже для сверхчеловека, наметить мир умеренный и справедливый. Задача участников парижских переговоров ещё более осложнялась особыми обстоятельствами, запутавшими положение. Идеалы, к которым их торжественно призывал президент Вильсон, были не только неосуществимы сами по себе, но требовали для своего выполнения тесного и непрерывного сотрудничества Соединённых Штатов. Мы чувствовали, что такое сотрудничество, возможно, будет тесным, но оно не сможет быть непрерывным. Поэтому такие люди, как Клемансо и Ллойд-Джордж, старались найти среднюю линию между стремлениями своих демократий и более умеренными требованиями, которые подсказывал им их опыт, а также между теологией президента Вильсона и практическими нуждами расстроен-ной Европы. Все эти противоречия вместе образовали пропасть, через которую следовало перекинуть мост посредством компромиссов, кажущихся следующему поколению лицемерными и обманчивыми. Но разве эти компромиссы не были неизбежными? Следовало ли ожидать, что человечество, только что испытавшее безумие великой войны, сможет сразу же проявить ясное спокойствие, проявить сверхчелове-ческую мудрость?

    Я не отвечаю на эти вопросы. Я предоставляю будущему поколе-нию ответить на них. Мне хотелось бы только показать, что ошибки являются постоянным, а не случайным фактором истории и что будущие участники переговоров, как бы ни были благородны их побуждения, будут так же тщетно пытаться избегнуть ошибок, не менее серьёзных, чем те упущения или намеренно принятые неверные решения, которые допустил Совет пяти. Участники парижских переговоров были убеждены, что никогда не впадут в такие заблуждения и не совершат тех несправедливостей, которые допустил Венский конгресс. Будущие поколения в равной мере будут убежде-ны, что они обладают иммунитетом от тех недостатков, которые отличали участников парижских переговоров. Тем не менее они в свою очередь могут быть поражены теми же микробами, той же инфекцией, характерной для человеческого мышления, всегда недостаточного для разрешения исторических задач.

    С глубоким сожалением оглядываясь назад, я вспоминаю то ноябрьское утро, когда г. Ллойд-Джордж со ступеней дома на Даунинг-Стрит4 объявил о перемирии. Этот момент по сей день оставил неизгладимое впечатление в моём сознании. Я работал в подвальном этаже здания министерства иностранных дел, в зеленовато-лиловатом помещении, которое всего за несколько недель перед тем было отведено под убежище на случай немецких воздуш-ных налётов. Я готовился к предстоящей мирной конференции. Точнее, в то утро 11 ноября я изучал вопрос о Струмицком коридоре5.

    Проработав около часа, я обнаружил, что мне необходима ещё одна географическая карта. Я отправился наверх, в зал, где находилось картохранилище. По пути я зашёл в кабинет управляющего делами, чтобы заказать ещё несколько ящиков для дипломатической почты, которые я намеревался взять на конференцию. Я подошёл к окну и посмотрел на дом 10 по Даунинг-Стрит6. На улице стояла группа людей и пять-шесть полицейских. Было 10 часов 55 минут утра. Вдруг открылась парадная дверь и на пороге появился Ллойд-Джордж; его седые волосы развевались по ветру. Он замахал руками. Я быстро открыл окно. Ллойд-Джордж выкрикивал снова и снова одни и те же фразы. Я уловил его слова: «Сегодня в 11 часов утра война закончит-ся».

    Толпа бросилась к нему. Улыбаясь, он неумело попросил ее разойтись и скрылся за массивной парадной дверью. Люди побежали по Даунинг-Стрит, и через несколько минут вся улица была запружена народом. Аплодисментов не было. Молчаливая толпа стекалась на Хорс Гард Парад7. Она собиралась вокруг ограды сада на Даунинг-Стрит. Из моего окна я мог хорошо видеть Ллойд-Джорджа, который вышел в сад в восторженном и взволнованном состоянии духа. Он пошёл было к калитке и затем остановился. Сопровождавшие его два секретаря настаивали, чтобы он вышел. Ллойд-Джордж открыл дверь, вышел на площадь, помахал руками и снова скрылся. Толпа бросилась к нему, горячо аплодируя ему вслед. С того времени у меня осталось самое яркое впечатление о Ллойд-Джордже. Человек, отступающий перед слишком возбуждёнными, истерически аплодирующими ему вслед почитателями. Должен ли он был выйти к толпе? Выйдя, должен ли он был убежать, как мальчишка? Эта сцена была символом многого того, что должно было затем последовать. Оказавшись в саду за оградой, г. Ллойд-Джордж вместе с сопровождавшими его двумя секретарями смеялся от души. Это была трогательная сцена.

    Итак, немцы всё-таки дали свою подпись. Я вернулся к себе в подвал, к вопросу о Струмице. Когда я вышел оттуда, Лондон сошёл с ума.

    Вот как я узнал, что наступил мир.

    2

    Много лет прошло после тех ноябрьских дней, когда я в моём зеленовато-лиловатом подвале трудился над вопросом о Струмице. Сегодня мне ясно, что в то самое время правители мира были заняты ещё более серьезными проблемами.

    При рассмотрении юридической основы мирных договоров необходимо с самого начала сосредоточиться на вопросе о том, образует ли трёхсторонняя переписка, происходившая в октябре  (1918 г. — Прим. ред. перевода) между Вашингтоном, Берлином и столицами союзных государств, обязательство в юридическом смысле слова. До того как продолжать наше повествование, существенно необходимо поставить следующий вопрос: действительно ли немцы сложили оружие, полагаясь на обязательство своих врагов, что мирные условия будут в точности соответствовать 23 принципам президента Вильсона?* Если так, то выполнили или нарушили союзники и присоединившиеся государства эти торжественные обещания, когда Германия оказалась в их власти?

    _____

    * Эти принципы (именно 14 пунктов, четыре принципа и пять оговорок) изложены на стр. 50—51 настоящей книги. — Прим. автора.

    Эта проблема имеет настолько существенное значение для любого описания мирной конференции, что я чувствую себя обязанным последовать примеру моих предшественников на этом тернистом пути и повторить в моей первой главе основные черты соглашения («Pactum de contrahendo»), которое предшествовало перемирию между Германией и государствами-победителями. Основные документы могут быть обобщены следующим образом.  5 октября принц Макс Баденский после многих тревожных обращений по телефону в германскую ставку обратился с официальной нотой к президенту Вильсону, в которой просил президента начать переговоры о мире на основе его 14 пунктов и его 9 последующих принципов и облегчить немедленное заключение перемирия. 8 октября президент ответил в форме трёх вопросов: а) принимает ли германское правительство 14 пунктов в качестве основы желаемого им договора, б) уведёт ли оно немедленно свои войска со всех чужих территорий, в) может ли оно дать заверение, что настоящее и будущее правительства Германии будут основаны на истинно демократической основе. 12 октября канцлер ответил утвердительно на каждый из трёх вопросов. Канцлер добавил, что «целью переговоров будет лишь обсуждение практичес-ких деталей применения условий», содержащихся в 14 пунктах Вильсона и его последующих заявлениях. 14 октября президент Вильсон снова обратился к германскому правительству. Он заявил, что не может быть переговоров о таком перемирии, которое «не предусматривало бы вполне достаточной гарантии для поддержания теперешнего военного превосходства» армий союзных и присоединив-шихся государств. Он добавил, что подводная война должна быть немедленно прекращена и что в Берлине должно быть образовано демократическое и представляющее народ правительство. 20 октября германский канцлер сообщил о принятии и этих условий. 23 октября президент Вильсон, получив заверения о безоговорочном принятия «условий мира», изложенных в его заявлениях, уведомил германское правительство о том, что он готов обсудить с союзниками вопрос о предоставлении перемирия на этой основе. Президент повторил, что условия перемирия должны исключать всякую возможность возобнов-ления военных действий. Он намекнул, что дорога к миру будет облегчена, если предварительно исчезнут самодержавные государи. Вильсон добавил, что он переслал союзным правительствам корреспонденцию, которая возникла между ним и германским правительством. Президент запрашивал германское правительство, согласно ли оно со своей стороны «повести дело к миру на указанных условиях и принципах». 5 ноября президент переслал германскому правительству ответы, которые он подучил от своих союзников. Союзные правительства заявляли о своей готовности заключить мир с германским правительством на базе «условий мира», выдвинутых президентом, с двумя поправками. Первая поправка касалась вопроса о свободе морей. Вторая поправка распространяла принцип «восстановления» на «все разрушения, причинённые гражданскому населению союзников и их собственности агрессивными действиями Германии на суше, на море и с воздуха». По получении этого заверения германское правительство немедленно направило своих делегатов для получения условий перемирия. Условия перемирия были выработаны на конференции Верховного совета в Версале; они отдавали Германию полностью на милость союзных государств на суше и на море; подписание их состоялось в Компьенском лесу, в понедельник 11 ноября, в 5 часов утра.

    В следующей главе я намерен описать свое благоговение перед 14 пунктами; я намерен суммировать эти пункты и относящиеся к ним принципы; я пожажу далее, как 19 из 23-х «мирных условий» президента Вильсона были грубо нарушены Версальским договором, когда он был окончательно выработан.

    Здесь я коснусь только предшествующего перемирию соглашения, по которому Германия выразила готовность капитулировать, уверен-ная в том, что предложенные ей мирные условия будут полностью соответствовать принципам Вильсона и будут не чем иным, как применением на практике и в деталях 23 условий; только на этих условиях Германия соглашалась сложить оружие. Выше я суммировал переписку, в которой это соглашение было изложено. Но это ещё не всё. Кроме мистера Уинстона Черчилля, никто не придавал достаточ-ного значения «комментариям» полковника Хауза к 14 пунктам, комментариям, которые предшествовали принятию этих пунктов союзными державами. Полковник Хауз в то время был американским представителем в Верховном военном совете в Версале.

    Именно этот орган одобрил условия перемирия, после того как они были составлены, и через посредство этого органа союзные государст-ва приняли «условия мира» президента Вильсона. «Интерпретация» полковника Хауза, или его «комментарии» к 14 пунктам, является, таким образом, документом жизненно важного значения.

    Эти «комментарии» 29 октября 1919 г. были по телеграфу отправ-лены на утверждение президенту Вильсону. Они содержали следую-щее толкование 14 пунктов и новых принципов. Выражение «откры-тые договоры» не должно было быть истолковано как препятствие к тайным дипломатическим переговорам. Понятием «свободы морей» президент имел в виду не устранить блокаду как оружие воины, а всего лишь обеспечить известное уважение к правам частных лиц и их собственности. Президент лично выдвинул теорию, что в будущих войнах ввиду существования Лиги наций «не должно быть нейтралов». При таком двойном толковании второй из 14 пунктов стал весьма неопределённым. Требование свободной торговли между государствами мира не должно истолковываться как исключающее всякую защиту отечественной промышленности. Далеко не так. Всё, что означал этот пункт, было лишь принципом «открытых дверей» в отношении сырья и запрещением дискриминационных тарифов между государствами  членами Лиги наций. Пункт, касающийся «разоруже-ния», подразумевал, что государства должны принять принцип разоружения и должны согласиться на назначение комиссии для рассмотрения его в деталях. Германские колонии могут, когда наступит время, рассматриваться в принципе как собственность Лиги наций и быть распределены на условиях аренды среди желательных мандатариев. Бельгия должна получить возмещение всех военных издержек, поскольку все издержки, которые имела эта несчастная страна с августа 1914 г., являются вынужденными Франция, с другой стороны, не получит полного возмещения своих военных расходов, а должна лишь получить удовлетворение за все фактически причинён-ные немцами разрушения. Претензия Франции на территории Саара была «явным нарушением предложения президента». Италия, по мотивам безопасности, могла требовать бреннерскую границу, но немецкое население, которое, таким образом, окажется в пределах итальянской границы, должно было получить «полную автономию». Угнетённые народы Австро-Венгрии получат полную независимость под условием гарантии для национальных и языковых меньшинств. Простая автономна «была более недостаточна». Болгария, с другой стороны (страна, с которой Соединенные Штаты не находились в войне и которой они в прошлом оказали большую помощь в области просвещения и в порядке филантропии8), получит возмещение за вступление в войну против нас. Ей собирались дать не только Добруджу и западную Фракию, но и восточную Фракию до линии Мидия – Родосто9. Константинополь и проливы предполагалось поставить под международный контроль. Центральная часть Малой Азии должна была оставаться турецкой. Великобритании могли быть предоставлены Палестина, Аравия и Ирак. Грекам, вероятно, намеча-лось дать мандат на Смирну и прилегающую область. Армения должна была быть образована как независимое государство под опекой какой-либо великой державы. Польше предполагалось дать доступ к морю, хотя это и было сопряжено с трудностями, заключав-шимися в отделении Восточной Пруссии от остальной Германия. Полковник Хауз проявил осторожность, предупредив президента, что такое урегулирование вопроса вызовет трудности. И, наконец, Лига наций должна была стать «основой дипломатического здание постоян-ного мира».

    Я не хочу, чтобы меня поняли так, будто полковник Хауз, представив эти свои комментария союзным государствам, виновен в каком бы то ни было желании изменить 14 заповедей. Я глубоко уважаю полковника Хауза, считая его самым лучшим из дипломатов, которых дала нам до сего времени Америка, но всё же признаюсь, что его «комментарии» грешат весьма нежелательной неясностью. Не на базе ли этих комментариев союзники приняли 14 пунктов, четыре принципа и пять условий как основу будущего мирного договора? Если так, то следовало информировать об этом враждебные державы. В своих рассуждениях я допускаю, возможно, ошибки, поскольку подлинные документы, фактический обмен предложениями и аргументы пока ещё неизвестны10. Однако трудно противостоять тому впечатлению, что враждебные державы привяли 14 пунктов в их первоначальном виде; между тем, союзные державы приняли их в том виде, как они интерпретированы полковником Хаузом на заседаниях, результатом которых была его телеграмма от 29 октября. Где-то, среди спешки, тревог и неясностей тех октябрьских дней, следует искать объяснение основных недоразумений, которые с того времени возникли.

    Во всяком случае мы, эксперты и чиновники, не знали об  «интерпретации» полковника Хауза. Мы смотрели 14 пунктов и сопровождавшие их заявления как на хартию нашей будущей деятель-ности. Как это будет показано ниже, обнаружилась значительная брешь между этими условиями, которые мы считали для себя обязательными и фактическими результатами. Если бы мы знали о комментариях полковника Хауза, быть может, в апреле (1919 г. — Прим. ред. перевода), мы ухватились бы за них, как за оправдание наших отступлений. Но прошло много лет, прежде чем я о них услышал. Я не могу ни минуты утверждать, что тогда комментарии оказали хоть малейшее влияние на моё поведение. Я изменил 14 пунктам.

    Цель этой книги состоит в том, чтобы дать некоторые указання или намёк на причины этой измены или обстановку, в которой она совершилась.

    Моя цель, однако, заключается не в том, чтобы комментировать документы. Моим единственным намерением является восстановить былое душевное состояние и рассказать о нём. Я созиаю, что не могу говорить о других, а только о своём собственном душевном состоя-нии, — стоит ли его ещё возвращать из плена времён? Я утверждаю, однако, что то состояние, в котором находился в то время я, испыты-вали 95% тех, кто хоть и не принадлежал к политическим деятелям, был всё же активно вовлечён в политику. Когда я употребляю в книге слово «мы», я подразумеваю под ним многих, кто в Париже чувство-вал и думал так же, как я. И мы представляли широкую, отнюдь не совсем глупую часть общества. Мне думается, что моё собственное представление о договорной основе перемирия и последующего мирного договора фактически отражает точку зрения среднего челове-ка, широко, и не без основания, распространённую. Я не помню, чтобы в то время расхождения между нашей собственной концепцией «Pactum de contrahendo» и интерпретацией его в Германии представля-лись нам столь резкими, как это утверждали позднее.

    С одной стороны, мы были убеждены, что с распадом германской обороны на западе, а также с падением Австрии, Туриции и Болгарии Германия во всяком случае будет поставлена колени. Мы с облегче-нием вздохнули, когда было принято перемирие, поскольку это означало более быстрое окончание войны. Но мы были убеждены, что если Германия откажется сдаться, то пройдёт всего несколько месяцев, а может быть, и недель, как её принудят капитулировать на её собственной территории. С другой стороны, в ту осень 1918 г. мы честно верили, что длительный мир может быть основан только на принципах президента Вильсона. Другими словами, нам когда не приходило в голову, что мы купили капитуляцию Германии, предложив ей 14 пунктов. Капитуляция нам казалась неизбежной в любом случае; 14 пунктов в то время мы нимали как нечто данное. Доказывать что-либо другое — значит переносить на ноябрь 1918 г. идеи и стремления, которые не выражались открыто вплоть до марта 1919 г.

    3

    Такое неправильное датирование мнений является в действительно-сти ошибкой, более присущей историкам, чем приписыванне современникам ложных побуждений. Историк сказал бы, что мнения, сложившиеся в марте, возникли из ряда государственных актов и документов, которыми правительства обменялись (в совершенно других условиях) прошлой осенью.

    Неизбежно историк смешивает одно с другим. Именно из такого смешения и возникают ошибки в суждениях историков.

    В равной мере непризнанной причиной исторических недоразуме-ний является раннее и часто случайное возниконовение исторической легенды. Некоторые живописные детали, цветистые фразы проникают в сознание публики. Эти детали и фразы запоминаются. Неизбежно факты (а мы называем «фактами» вехи времени) располагаются сами за этими весьма живописными указательными столбами. Под таким углом зрения создаётся перспектива, и к тому же часто неправильная.

    Два таких указательных столба возникли в начальный период конференции. Первым нз них является выражение: «Мы будем жать лимон, пока не услышим, как косточки затрещат»11. Вторым является признание мистера Ллойд-Джорджа, что он никогда не слышал о Тешине12. За первым проходит вся проблема «выборов в хаки» в декабре 1918 г.13 За вторым группируются бесчисленные легенды о том, что члены мирной конференции выехали в Париж без какой бы то ни было предварительной подготовки, что они все без исключения были невежественными и плохо осведомлёнными людьми. Против каждой из этих легенд я хотел бы предостеречь будущего историка. Для него я и составил мои записки.

    Всеобщие выборы в декабре 1918 г. были безусловно катастрофой. Были ли они ошибкой, — еще вопрос. Асквит назвал их тогда «грубой ошибкой и несчастием». Бесспорно, они были несчастием. Выборы привели в Вестминстер14 в высшей степени неспособный состав бывших учеников закрытых школ15, каких когда-либо видел англий-ский парламент, этот родоначальник всех представительных собра-ний. Тем не менее еще вопрос, были ли они ошибкой, которой можно было избежать. Термин «грубая ошибка» используется теперь для обозначения тех действий государственных деятелей, отсносительно которых им не удалось предварительно посоветоваться с тем или другим из наших газетных магнатов. Но на обыкновенном языке это означает ошибку, которой при небольшой предусмотрительности можно было легко избежать. Я не думаю, чтобы «выборов в хаки» 1918 г. можно было легко избежать. Я предпочитаю называгь их достойной сожаления необходимостью, к которой пришлось прибег-нуть без полного сознания того, как в ней ещё придется раскаиваться.

    Недавно г. Ллойд-Джордж заверил меня, что, окажись он снова в ноябре 1918 г., он всё же рискнул вы провести выборы. Его доводы интересны и, на мой взгляд, справедливы. Он утверждает, что коалиционному правительству в то время угрожали заговорщики слева и справа. Правые, которых возглавил эгоманиак лорд Норт-клифф16, стояли за мнр победителей. Левые, за  которыми стояло возбуждённое и невежественное мнение, требовали немедленной демобилизации. Если бы Ллойд- Джордж поехал в Париж, оставив незащищёнными оба этих открытых фланга, он был бы стеснён и не уверен в принятии любого решения. Для него было важно обеспечить себя непререкаемым мандатом. Он не мог, конечно, предвидеть, что эти выборы по купону17 обременят его палатой общин настолько невежественной, что она начнёт оказывать поддержку таким неуравновешенным личностям, как полковник Клод Лаутер и мистер Кэннэди Джонс.

    Но это не всё. Г-н Ллойд-Джордж предвидел, что если он должен преодолеть искажённый болью за родину национализм Франции, мистический и высокомерный республиканизм Америки и возможные разногласия делегаций доминионов, то ему необходимо по крайней мере обеспечить себя от каких бы то ни было подозрений в том, что он действительно является представителем Англии. И всё же бывали моменты, когда его право говорить от имени Великобритании оспари-валось, и притом не без лукавства. Были случаи, когда государствен-ные деятели других стран пытались мобилизовать против него оппозиционные элементы внутри страны, когда они флиртовали и с тори18, и с левыми либералами19, и с оппозиционерами из рабочей партии20. На протяжении всей конференции лорд Нортклифф, обижен-ный тем, что он не был сам назначен в состав мирной делегации, обращал против Ллойд-Джорджа потоки бурного негодования.

    Сомнительно, мог ли бы премьер-министр противостоять такому напору, если бы он не опирался на мандат подавляющего большинства британских избирателей.

    Однако остаётся прискорбным, что британские либералы должны были отдать себя во власть джингоистов палаты общин и джингоистов из прессы.

    Но не по этой общей линии выборы по купону 1918 г. заслужили неодобрение историков. Полагаясь на популярную легенду, историки и поныне распространяют убеждение, что г. Ллойд-Джордж, уезжая в Париж, был неразрывно связан своими избирательными обещаниями. Это убеждение неверно. Во-первых, г. Ллойд-Джордж слишком реалист, чтобы связывать себя какой бы то ни было демагогией. Во-вторых, в своих избирательных речах он обещал лишь немногое, что было бы несовместимо с разумным миром. Не он употребил бессмерт-ную фразу о лимоне и косточках. Это был один из его менее опытных коллег21. Я постарался восстановить в точности избирательные обеща-ния г. Ллойд-Джорджа и сравниваю их с просвещённым мнением того времени. Из этого сравнения я выношу убеждение, что Ллойд-Джордж был более осторожен, более либерален, чем те, кто сегодня клевещет на него.

    Это мнение очень важно для моего повествования, и я постараюсь подтвердить его в дальнейшем. 12 ноября, на другой день после знаменательного события, г. Ллойд-Джордж выступал перед своими либеральными сторонниками на Даунинг-Стрит, 10. Он сказал следующее: «Соглашение, которое противоречило бы принципам твёрдой справедливости, не будет постоянным. Пусть нам послужит предостережением пример 1871 г. Мы не должны позволить, чтобы над основными принципами справедливости восторжествовали какие бы то ни было чувства мести, какие бы то ни было чувства алчности или захватнические стремления. Будут предприняты энергичные попытки воздействовать или запугать правительство с целью заставить его отступить от принципов права и уступить грязным, подлым, мелочным идеям мести и алчности». Этот благородный либеральный взгляд он поддерживал (пусть с отклонениями) в течение всей конференции и даже в начальной стадии избирательной кампании. Он сосредоточивал внимание избирателей на послевоенной реконструкции. В Вульвергемптоне 24 ноября он говорил о своём отвращении к избирательным трюкам; он выдвигал в качестве своего единственного стремления «сделать Англию страной, достойной героев». Д-р Аддисон, кандидат коалиций от Шоредича, первым выступил с более популярными лозунгами. «Таймс», который тогда переживал глубоко унизительное время контроля лорда Нортклиффа, быстро подхватил народную истерию. «Проверкой правительства для среднего избирателя, — писал «Таймс» 29 ноября, — должен быть вопрос о судьбе кайзера»22. «Это, — повторял «Таймс» 2 декабря,— один из решающих вопросов избирательной кампании». Был и другой вопрос: «Нет такого возмещения расходов, — заявлял г. Остин Чемберлен в округе западного Бирмингама, — которое могло бы считаться для нас чрезмерным».

    Г-н Ллойд-Джордж оказался неизбежно подверженным влиянию такого «патриотизма» со стороны своих сторонников и со стороны «Таймса». Мы встречаем его 30 ноября в Ньюкастле говорящим о «безжалостно справедливом мире», об «условиях не мести, а предот-вращения преступлений против мира». Мы находим его обвиняющим германского императора в «убийстве». Мы слышим его заявление о том, что Германия должна возместить полностью стоимость войны «до предела ее возможностей». В «Заявлении о политике правитель-ства», опубликованном в декабре, фигурируют в качестве первых двух пунктов суд над экс-кайзером и оплата «полных издержек войны». В Лидсе 9 декабря он говорил о «плодах победы». В Бристоле три дня спустя он употребил неясное выражение «проигравший платит». В результате всех народных чувствований сторонники коалиции получи-ли большинство на 262 мандата по сравнению со всеми остальными партиями. Г-н Асквит был побит сэром Александром Сприттом;         г. Рамзэй Макдональд и г. Сноуден были буквально раздавлены; Горацио Боттомли был избран триумфальным большинством в Хэкни; г. Пембертон Биллинг возглавил избрание от восточного Гертфорд-шира. «Пацифисты разгромлены», — заявил «Таймс». Купоны сделали своё дело.

    Во всём этом демократическом столпотворении г. Ллойд-Джордж, можно теперь сказать, никогда не терял полностью головы. В заявле-ниях о том, что Германия должна возместить издержки войны, он всегда проявлял осторожность, обусловливая это приятное заявление двумя оговорками. Он предостерегал своих слушателей, что такое возмещение должно быть ограничено, во-первых, способностью Германии к платежу и, во-вторых, тем, что такое возмещение не должно нанести урон нашему собственному экспорту и внутренней торговле. «Таймс» резко порицал его за эти оговорки. «Единственным критерием, — писала газета, — в определении возможности к возмещению должны быть выгоды союзников».

    Лозунг «Под суд кайзера» является в свою очередь таким, который вызовет у будущих историков немалое замешательство. Историк будет пытаться приписать его недавнему предоставлению избирательного права женщинам и главным образом возросшей истерии британских политиков. Поступая так, историк придёт к неправильному заключе-нию. Вполне возможно, что женщинам и свойственно приписывать отдельному лицу страдания, вызываемые массой обстоятельств. В печати недавно утверждали, что было бы не плохо для психологичес-кого оздоровления Европы, если бы Вильгельм II стал козлом отпущения, поскольку стремление найти виновника войны могло бы, таким образом, получить удовлетворение. И в самом деле, желание наказать Германию в лице этой несчастной жертвы было не только желанием женщин. Передо мной речь, произнесённая 11 ноября в Нью-Йорке, в Кернеджи Холле, г. Альфредом Нойсом. Он сообщил своим объятым страхом слушателям, что «реакционеры» среди союзников намереваются спасти императора от международного суда. «Эти люди, — восклицал Альфред Нойс, — разрешили бы кайзеру возвратиться на свою яхту, на обед с шампанским, в то время как тела двадцати миллионов убитых им людей разлагаются в земле». Г-н Нойс не был одинок в своих заявлениях. Сознание британского народа в недели, последовавшие за перемирием, было искалечено триумфом и изранено страхом.

    Ненависть также была ещё сильна. Если бы немцы вели себя благоразумию в недели, предшествовавшие перемирию, возможно британское общественное мнение, которое является наименее злопамятным, забыло бы о своей ненависти, вызванной страхом, пережитым в 1914—1917 гг.23 Но немцы вели себя далеко не благоразумно. 16 октября (одиннадцать дней спустя после их первой просьбы к президенту Вильсону о посредничестве) они торпедировали близ Кингстона ирландский почтовый пароход «Лейнстер». Утонуло 450 мужчин, женщин и детей. Эта жестокость, совершённая перед самым исходом войны, была ещё свежа в народном сознании. «Народ с сердцем зверя», - писал о немцах Киплинг. «Скоты они были, скотами и остались» - сказал мягкосердечный Артур Бальфур. Я обращаю внимание историков на моральный эффект, который произвело торпедирование парохода «Лейнстер»24. Он был глубже и более непосредственным, чем это кажется нам сегодня.

    Другой вехой, которая может завести историка в тупик, является признание Ллойд-Джорджа, что он никогда не слышал о Тешине. Выступая в палате общин 16 апреля 1919 г., он сделал следующее чистосердечное, скромное и замечательно разумное заявление: «Многие ли из членов палаты слышали когда-либо о Тешине? Я не скрою, что я никогда не слышал о нём». Очевидно, не больше семи членов палаты общин могли тогда знать об этом отдаленном и злосчастном герцогстве25, и всё же признание мистера Ллойд- Джорджа вызвало ужас в сердцах таких специалистов дел политичес-ких, как Уикхэм Стид, который в течение многих лет был знаком с тешинской проблемой. Тотчас же поднялся шум. «Ллойд-Джордж ничего не знает о проблемах, которые он берется урегулировать. Мы узнали об этом из его собственных уст. Вся британская делегация в Париже, вся конференция фактически является невежественной, неподготовленной. Нас постигло бедствие». Этот крик отдавался в сердцах всех тех, кто читал «Дейли Мейл»26. Сегодня это стало установившимся мнением и всё же, в действительности оно ошибочно. Затруднения Парижской конференции состояли не в том, что было мало информации, а в том, что её было слишком много. Несчастье было не в отсутствии подготовки, а в отсутствии координа-ции. Именно это и испортило всё дело с самого начала.

    Этот пункт заслуживает дальнейшего анализа. Ясно, что было бы трудно в течение четырёх лет войны для кабинета или даже для постоянных чиновников выработать детальную программу заключе-ния мира. Во-первых, водопад текущих был настолько велик, что не было ни времени, ни сил человеческих, которые можно было бы использовать для этих целей. Во-вторых, было невозможно вплоть до последних нескольких месяцев 1918 г. предсказать даже приблизи-тельно условия окончательного мира. В-третьих, руководители народов, естественно, не желали брать на себя ответственность за детальные условия мира, которые в случае окончания войны без победы могли оказаться слишком жёсткими или в случае полной победы слишком умеренными. Это не означает, однако, что не было вообще проведено никакой подготовительной работы. Далеко не гак. В каждой из главных стран были созданы организации для подготовки материалов к мирной конференции.

    В Великобритании специальная организация по собиранию матери-алов и подготовке штата для мирной конференции была создана весной 1917 г. Мистер Алвин Паркер, библиотекарь министерства иностранных дел, посвятил свой замечательный талант администра-тора выработке плана всей будущей мирной конференции. Он даже приготовил схему в красках, изображавшую будущую британскую секцию на конференции. На этой схеме премьеры, министры и делегаты доминионов были нанесены соответствующими кружками, закрашенными в зелёный, красный или голубой цвет; вся схема напоминала астрономическую карту, на которой и самого г. Паркера можно было увидеть скромно вращающимся подобно Луне вокруг Юпитера в лице лорда Гардинга оф Пенехорст, «посла с организаци-онными функциями». Правда, на мирной конференции схеме г. Пар-кера не пришлось играть той роли, на которую рассчитывал автор. Увидев его карту, г. Ллойд-Джордж весело рассмеялся. Однако другие схемы г. Паркера принесли свои плоды и оказались поистине бесцен-ными. Благодаря его предвидению и его точности громадная британ-ская делегация разместилась в отеле «Мажестик» и отеле «Астория» без сучка и задоринки. Благодаря его способности к координации военное министерство, адмиралтейство, департамент военной экономики и министерство иностранных дел были в состоянии подготовить материалы, которые ни в одном важном пункте не расходились между собой. Наконец, историческая секция министерст-ва иностранных дел под руководством д-ра Дж. В. Прозеро подготови-ла ценнейшие справочники для мирной конференции, составленные признанными специалистами, и снабдила делегацию точной информа-цией по любому вопросу, который мог возникнуть. Эти справочники позднее были опубликованы. Если кто-либо из историков сомневается в качестве нашей подготовки, я рекомендую ему достать всю коллек-цию этих материалов из Лондонской библиотеки27 и прочесть её. Он согласится, что не могло быть более авторитетного, исчерпывающего и ясного источника информации, чем эти справочники.

    Такая же организация была создана и в Соединенных Штатах в сентябре 1917 г. под именем Анкетной комиссии. Поставленная под общее руководство полковника Хауза и непосредственно подчинённая д-ру Мизесу, эта группа 150 научных работников целый год вела подготовку в Американском географическом обществе в Нью-Йорке. Количество собранных материалов было поразительным. Корабль «Георг Вашингтон», пересекая Атлантический океан, буквально стонал под тяжестью этих материалов. Эти исследования были допол-нены бесценными докладами профессора Кулиджа, который ещё в декабре 1917 г. был поставлен во главе Американской комиссии по изучению Центральной Европы. Были моменты, когда этот гуманный и блестящий учёный являлся единственным источником точной информации, которой располагала мирная конференция. Сейчас кажется неправдоподобным, что ни американские делегаты, ни конференция в целом не обращали должного внимания на здравые и умеренные советы Арчибальда Кулиджа. Эксперты делегации Соединенных Штатов набирались главным образом из Анкетной комиссии полковника Хауза. В Америке, особенно во время изучения мирного договора, слышались высказывания, что делегация Соединённых Штатов была плохо подготовлена к своей работе. Утверждения такого рода глупы и несправедливы. Я никогда не работал с людьми столь искусными, столь образованными и со столь широким кругозором или столь точно информированными, какими были американские делегаты на мирной конференции. Во всех случаях, когда наши мнения расходились, правы были они, а не я. Если бы мирный договор составляли исключительно американские эксперты, он был бы самым мудрым и самым научным из документов, какие когда-либо были написаны. К несчастью и по причинам, о которых будет сказало ниже, американская комиссия в течение первых двух недель потеряла уверенность в себе и, следовательно, тот авторитет, который по праву должен был ей принадлежать.

    Приготовления французского правительства были менее детальны-ми и, как оказалось, менее эффективными. Во Франции был образован Исследовательский комитет, работавший пол руководством профес-сора Лависса, и некоторое время проводились исследования вспомога-тельного характера по экономическим вопросам под руководством     г. Мореля. В последний момент Тардье лично пытался согласовать результаты работ обеих комиссий. Это согласование, кажется, было не очень удачным. По моему мнению, делегация Соединённых Штатов была самой подготовленной. На втором месте идёт британская делега-ция; французы наверстали недостаток подготовки способностями и быстротой усвоения; итальянцы знали только о том, чего они сами хотели28.

    Таким образом, неправильно обвинять Парижскую конференцию в недостатке технических знаний и технической подготовки. Однако, как это бывает в большинстве случаев с критикой, которая имеет широкое и продолжительное хождение, эти обвинения содержат известную долю правды. Во-первых, материалы не были полностью обсуждены ни отдельными делегациями, ни экспертами делегаций и их полномочными представителями. Так, собранные мной материалы о Струмице потеряли всю ценность, поскольку я не мог получить от глав нашей делегации каких-либо данных о нашей политике в отноше-нии Болгарии. О недостаточной связи между полномочными представителями и их собственными экспертами я буду говорить в главе IV, когда перейду к рассмотрению организации самой конферен-ции (под заголовком «Ошибки»). Об этом в равной мере могло бы быть сказано и в главе III («Неудачи»). Но, прежде чем перейти к рассмотрению наших неудач в Париже, я должен рассмотреть идеи, надежды и намерения, с которыми мы тогда, в январе 1919 г., выгрузились из вагонов на парижском Гар-дю-Нор29.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    1 См. H. Nicolson, Sir Arthur Nicolson, Bart, first lord Carnock. A study in the old Diplomacy, L. 1931.

    2 Г. Никольсон, Дипломатия, «Библиотека внешней политики», Госполит-издат, М. 1941.

    3 См. H. Nicolson, Curzon. The last phase 1919 — 1925. А story in post war Diplomacy, Boston and New York 1934.

    4 Даунинг-Стрит — улица, где расположено министерство иностранных дел Англии и официальная резиденция премьер-министра.

    5 Струма — город в Вардарской бановине (Югославия), на реке Струмице. Струмицкий коридор, простирающийся на 20 километров в глубь Болгарии, требовала Югославия, которая и получила его по договору в Нейи.

    6 Дом № 10 по Даунинг-Стрит — дом премьер-министра.

    7 Хорс Гард Парад (Конногвардейский плац) — площадь перед зданием министерства иностранных дел.

    8 США объявили войну Германии б апреля 1917 г., Турции — 20 апреля     1917 г., Австро-Венгрии — 4 декабря 1917 г., Болгарии США войны вообще не объявляли.

    9 Мидия — порт на Чёрном море. Родосто — порт на Мраморном море. Восточную Фракию до линии Мидия — Родосто и даже вплоть до Мраморного моря центральные державы обещали Болгарии за вступление в войну против Антанты. Болгария в меморандуме, представленном Парижской конференции, предъявляла притязания на эту территорию, на которую претендовала и Греция.

    10 Публикация документов и материалов по Версальскому договору только начата; важнейшие из них опубликованы в США и представляют собой дипломатическую переписку американского государственного департамента с делегацией в Париже. В большинстве европейских стран опубликованы мемуары участников Парижской конференции; эта мемуарная литература служит до сих пор основным источником для историков. См. также стр. 61, прим. 1.

    11 Эти слова были сказаны на митинге в Кембридже Эриком Геддесом, первым лордом адмиралтейства, одним из организаторов промышленности Англии во время войны.

    12 Тешинский округ до мировой войны входил в состав Австро-Венгрии. На Парижской конференции первоначально предполагалось провести там плебисцит, чтобы решить, к какой из стран наследниц Австро-Венгрии должен отойти этот округ. Чехословакия согласилась на третейское постановление Совета послов в Париже 28 июля 1920 г.: Польша получила часть Тешина, находящуюся на правом берегу реки Ольсы, а Чехословакия — его левобережную часть и Карвинский угольный район.

    13 Выборы в хаки выборы, в которых участвовала армия.

    14 Вестминстер — центральный район Лондона, где находятся здания английской палаты общин и палаты лордов. Употребляется обычно в переносном смысле как обозначение парламента.

    15 Закрытые школы — аристократические средние школы в Итоне, Гарроу, Регби и др.

    16 Альфред Чарльз Хармсворт, лорд Нортклифф — глава английского газет-ного концерна, контролировавшего издание крупнейших лондонских и провинциальных газет. В частности этот концерн издавал газету «Дейли мейл». См. также примечание 26.

    17 В период подготовки выборов Ллойд-Джордж и Бонар Лоу написали сторонникам коалиции письма, названные впоследствии купонами (по аналогии с хлебными карточками), которые служили рекомендацией для избирателей. Отсутствие индивидуальной характеристики кандидатур сторонников Ллойд Джорджа дало повод к жестоким нападкам либеральной печати на систему выборов по купону.

    18 Тори — партия консерваторов, представлявшая главным образом интересы аграриев, финансового капитала и крупной промышленности. Тори были сторонниками войны и согласились войти в коалицию вместе е либералами и лейбористами в кабинетах Асквита и Ллойд-Джорджа.

    19 Левые либералы  (группа Асквита) в противоположность национал-либералам — представители мелкобуржуазных кругов, выдвигавшие лозунг «демократического контроля над внешней политикой»; в 1918 и 1919 гг. выступали не раз в союзе с рабочей партией в противовес правительству Ллойд-Джорджа — коалиции  либеральной партии с консерваторами.

    20 Вожди рабочей партии (лейбористов), в этот период формировавшейся из радикально настроенной мелкой буржуазии и интеллигенции, называли «оппозиционерами» левые элементы в партии, впоследствии (в 1920 г.) образовавшие британскую компартию.

    21 См. примечание И.

    22 Выборы 14 декабря 1918 г. проходили под лозунгами «Кайзера на виселицу» и «Всё до копейки платят немцы». Правительство Ллойд-Джорджа первоначально не выдвигало таких требований, но в ходе предвыборной кампании, чувствуя настроения избирателей, поддержало их.

    23 Страх перед бомбардировками и возможностью германского десанта, испытанный в 1914—1917 гг., был быстро забыт англичанами. Более серьёзной ненависти они научились лишь во время второй мировой войны, когда налёты германской авиации на Англию принесли стране неизмеримо больший ущерб.

    24 Первая нота Германии Вильсону о посредничестве была направлена             4 октября, вторая — 12 октября, а третья — 20 октябри. «Лейистер» был торпедирован 10 октября. В открытом море вогибли сотни женщин и детей — доказательство того, что Германия даже накануне поражения ее изменила методов ведения войны.

    25 Злосчастным герцогством Никольсон называет Тешинский округ потому, что начиная со средних веков он переходил из рук в руки, являясь яблоком раздора. См. также примечание 12.

    26 «Дейли Мейл» — распространённая бульварная английская газета из группы Нортклиффа, тираж которой обеспечивается погоней за сенсацией. Выходила также отдельным изданием в Париже на английском языка.

    27 Лондонская библиотека — клуб книги, основанный Карлейлем; одна из богатейших библиотек Лондона; содержит книги только по гуманитарным наукам.

    28 Итальянцы на Парижской конференции были заняты главным образом осушествлением Лондонского договора 1915 г. и установлением своих границ, не принимая при этом во внимание ссылки делегатов других стран на изменившуюся обстановку, но ссылаясь на нее, когда это было им выгодно. В этом смысле интересен дневник участника конференции графя Альдрованди Марескотти («Дипломатическая война. Воспоминания и отрывки из дневника 1914—1919 гг.», перевод с итальянского, со вступительной статьёй Б. Е. Штейна. «Библиотека внешней политики». Госполитиздат, М. 1944).

    29 Гар-дю-Нор — Северный вокзал, одни из крупнейших вокзалов в Париже.

    ГЛАВА ВТОРАЯ

    ЗАТЯЖКА

    Настроение при отъезде в Париж. Венский конгресс. Новая Европа. Отношение к вражеским державам. Отношение к доктрине президента Вильсона. Наша вера вначале. Четырнадцать пунктов президента Вильсона и сопровождающие их заявления. В какой мере они внесены в окончательные договоры. Отель «Мажестик» и британская делегация. Конференция отложена. Отсрочка начала работ. Причины. В какой мере виноват в этом президент Вильсон. Его настояния на включении устава Лиги наций в мирный договор.

    1

    История Парижской конференции должна быть ещё написана1. Пройдёт много лет, прежде чем полные материалы будут собраны или станут доступны, прежде чем документы будут (скажем, в 1953 г.) достаточными и достоверными. Живые свидетели к тому времени умолкнут или забудут, как было дело. Тем не менее я уверен, что на любом международном конгрессе именно живые люди определяют характер переговоров и их задачи. Цель этих записок состоит в том, чтобы передать впечатления живого свидетеля, пока они не выветри-лись от времени.

    Каково же было настроение, с которым я выехал в Париж 3 января 1919 г.? Позвольте мне заверить, что я ни в какой мере не заблуждаюсь относительно своей собственной роли в этой драме. Я выражаю индивидуальную точку зрения, рискуя быть обвинённым в эгоизме. Я глубоко убеждён, что в состав экспертов на каком-нибудь конгрессе в Монреале в 1965 г.2 будет входить дипломатическая молодёжь, подвластная тем же эмоциональным импульсам, той же самой неоправданной уверенности, которые воодушевляли меня утром за завтраком в поезде, мчавшемся от Кале к парижскому Гар-дю-Нор. Я был убеждён, что призван для разрешения задачи, к которой подготовлен продолжительными исследовательскими занятиями, высоки-ми идеалами и полным отсутствием каких бы то ни было предрассуд-ков.

    Среди справочников по мирной конференции, которые были подготовлены нам в помощь, был один о Венском конгрессе, составленный профессором Вебстером3. Я читал этот тоненький, хорошо документированный томик с большим вниманием. В тот момент, когда поезд приближался к парижским предместьям, мне казалось, что я знаю в точности все ошибки, которые были совершены заблуждавшимися реакционерами и в конечном итоге жалкими аристократами, представлявшими Великобританию в 1814 г.4

    Они работали втайне. Мы, напротив, обязались «открыто заключать открытые соглашения»5; не полагалось более тайных переговоров; народы мира могли участвовать в них на каждом этапе.

    В Вене верили в доктрину «компенсаций». Там цинично говорили о «перемещении душ» от одного их владельца к другому. Мы со своей стороны были гарантированы от такой ошибки. Мы верили в национа-лизм, мы верили в самоопределение народов. «Люди и области, — так гласили четыре принципа нашего пророка6, — не должны быть предметом размена между государями, подобно скоту или пешкам в шахматах». При словах «пешки» и «скот» на наших устах появлялась презрительная насмешка демократа над аристократическими предрассудками прошлого.

    Но это не всё. Мы ехали в Париж не только затем, чтобы ликвидировать войну, но и основать новый порядок вещей в Европе. Мы готовили не просто мир, а вечный мир. Нас окружал ореол божественной миссии. Мы должны были быть сознательны, суровы, справедливы и готовы к самопожертвованию, ибо мы были связаны выполнением великих, вечных и благородных целей.

    С некоторой печалью вспоминаю я теперь беседу, которую я вёл, будучи ещё в Лондоне, 5 декабря, с г. Дж. Л. Гарвином7. По странной случайности мы оказались вместе в театре. Возвращаясь домой, мы проходили мимо церкви Сент-Мартин ин ди Филдс8 и у ворот её продолжали наш разговор о предстоящей конференции. Я смотрел вдаль, на Уайт Холл9, и объяснял г. Гарвину, как высоки, безмерно высоки были мои принципы. Он слушал со своей обычной снисходительностью к безрассудству юности. «Хорошо, — сказал он, — если ваши настроения разделяются всеми, кто отъезжает в Париж, я сердечно рад».

    Сегодня я смеюсь над избытком фантазии в прошлом. Но в тот момент я был совершенно искренен. Позвольте проанализировать, из каких элементов складываась моя искренность.

    Конференция по существу имела целью навязать определённые условия капитуляции побеждённым государствам со стороны держав-победительниц. Но не так смотрели мы, молодёжь, на нашу задачу. Мы меньше всего думали о наших врагах. Мы думали о новых странах, возникших на развалинах вражеских государств. Наши чувства относились больше к новому и меньше к старому. Я прошу молодых людей, которые будут в составе британской делегации на конференции в Монреале в 1965 г., поверить мне, что понятия «Германия», «Австрия», «Болгария» или «Турция» не были на переднем плане в нашем сознании. Мысли о новой Сербии, новой Греции, новой Чехии, новой Польше заставляли нас молиться на пороге рая. Этот эмоциональный уклон в подходе к проблемам мира играл очень значительную роль. Я уверен, что он был очень распространён. Именно он-то и не нашёл отражения в документах конференции. Но с ним можно познакомиться путём продолжительного исследования страстных излияний о новой Европе в журнале, издававшемся под покровительством д-ра Рональда Барроуса и д-ра Сетона Уотсона; его доктринами я был целиком поглощён. У нас были пристрастия и были предубеждения. Но они проистекали не из желания мести, не из желания поработить и наказать наших врагов, а из пылкого стремления создать и укрепить новые нации, которые мы рассматривали, исходя из материального инстинкта, как оправдание наших страданий и нашей победы. Парижская конференция никогда не будет правильно понята, если не будет подчёркиваться на каждой стадии этот эмоциональный импульс.

    Мне думается, я могу восстановить с приблизительной точностью, какие чувства я лично испытывал в отношении наших недавних врагов. Моё отношение к Германии состояло из чувства страха, восхищения, симпатии и недоверия. С одной стороны, мне нравились и нравятся довоенные немцы10. На меня произвело большое впечатле-ние то, с какой выносливостью гражданское население Германии противостояло блокаде11. Я был в равной мере поражён достижениями германского флота и армии на море и на суше. С другой стороны, я испытывал тревогу от немецких бомбардировок, был обеспокоен успехами германских подводных лодок, подавлен длительными победами. Я ненавидел жестокость немцев. Я презирал их за полити-ческую неспособность, я не доверял им из-за отсутствия у них дипломатического постоянства, на которое можно было бы положить-ся. И тем не менее эти противоречивые переживания не вызывали во мне чувства мести. Они лишь укрепляли желание, чтобы Германия была обезврежена на будущее.

    Что касается Австрии, то у меня было чувство, выраженное латин-ской пословицей: «de mortuis...»* Я сожалел об её исчезновении как любитель музейных вещей, как поклонник антиквариата12. Современ-ник во мне радовался новой жизни, которая теперь могла воспрянуть на истощённой почве. Моё отношение к Австрии было несколько омрачено мыслями о том, что останется от неё, когда будет создана новая Европа. Я не рассматривал Австрию как живую реальность. Я думал о ней, как о жалкой реликвии.

    Моё отношение к Венгрии было менее беспристрастным. Я при-знаюсь, что относился и всё ещё продолжаю относиться к этому азиат-скому племени13 с исключительным отвращением. Подобно своим со-родичам туркам, венгры многое разрушили и ничего не создали. Буда-пешт — искусственный город, лишённый какой-либо самостоятельной реальности. В течение столетий мадьяры угнетали подчинённые им национальности. Наступил час освобождения и возмездия.

    ___________

    * — de mortuis...  начало латинской пословицы: de mortuis aut bene, aut nihil — О мёртвых либо ничего (не говорить), либо (говорить) хорошо. — Прим. ред. перевода.

    В отношении болгар я хранил презрение. Их традиции, их история, их фактические обязательства должны были связывать их с делом России и Антанты. Они поступили предательски в 1913 г. и вероломно повторили это предательство в великую войну. Вдохновляемые боль-шей частью материальными побуждениями к захвату, они присо-единились к Германии и тем самым продлили войну на два года14. Пока они могли торжествовать победу, они вели себя в Сербии и Македонии безжалостно и непредусмотрительно. Они стали на сторо-ну наших врагов из чисто эгоистических целей. Их ожидания были обмануты, и они старались впоследствии обвинить царя Фердинанда в том, что фактически являлось движением национального эгоизма15. Я считал, что Болгария не заслуживала большего снисхождения, чем то, которое она сама проявила бы при подобных обстоятельствах.

    К туркам я никогда не испытывал и не испытываю никакой симпатии. Длительное пребывание в Константинополе убедило меня, что за своей маской равнодушия турки скрывают крайнюю жестокость. Это убеждение не было ослаблено их поведением в отношении кутского гарнизона16 или в отношении армян17. Турки ничего не дали человеческому прогрессу. Это раса анатолийских мародёров. Я хотел лишь одного, чтобы по мирному договору они были возвращены в Анатолию**.

    Таковы были чувства (я полагаю, мое краткое изложение представ-ляет их точно). Они были далеки от тех идей, с которыми я выехал в Париж. Однако, для того чтобы правильно передать настроение, которое было доминирующим и широко распространённым в январе 1919 г., я должен также сказать о тех более непосредственных целях, которые были порождены доктринами Вудро Вильсона, отражавшими его бесплотный евангелизм.

    2

    Однажды, поздней осенью 1913 г., я завтракал с г. Генри Моргентау, недавно прибывшим в Константинополь в качестве посла Соединённых Штатов. После завтрака мы сидели на террасе, созерцая сквозь редкую зелень кипарисов очертания Стамбула. Я спросил у Моргентау о Вудро Вильсоне, который тогда нам на востоке казался только что появившейся яркой звездой западного небосклона.            Г-н Морсентау неожиданно поднялся и ушёл в свой кабинет. Он вернулся с книгой, сунул её мне в руки и сказал: «Если вы в самом деле хотите получить урок вильсонизма, прочтите эту книгу».

    Я не помню теперь, какое из многочисленных произведений мистера Вильсона попало мне в руки в тот ясный полдень. Я помню, что выражение «вильсонизм» завладело моим сознанием. Мне

    ___________

    ** Все эти обобщения дурного вкуса о национальном характере должны быть всецело оставлены на совести автора.   Прим. ред. перевода.

    представлялось: «Этот человек — нечто большее, чем политик. Он воплощение новой политической теории. В тоне посла было нечто большее, чем приверженность, и большее, чем благоговение. В нём слышалась нотка религиозного пыла. Я должен изучить слова и дела этого нового пророка». С этого момента я начал поглощать «полную политическую философию» Вудро Вильсона. Я не мог предвидеть в тот осенний полдень, через какие долины чувств и к каким вершинам веры приведёт меня слабая попытка г. Моргентау найти нового прозелита.

    К концу 1918 г. учение Вудро Вильсона распадалось в моём сознании на три основные категории: его символ веры, простой и в то же время мистический, отношение его веры к великой проблеме американского нейтралитета и как естественный результат его доктрины — 14 пунктов, четыре принципа и пять условий.

    Я верил в эти главные принципы политической философии с горячей искренностью. Несмотря на горькое разочарование, я верю в них и сегодня. Вместе с Вильсоном я верил, что политическое и международное поведение должно быть столь же высоким, искренним, образцовым, как и поведение личное. Я верил и продолжаю верить, что истинный патриотизм только тот, которому отвечает стремление, чтобы твоя страна и твой народ поступали согласно идеалу. Я разделяю его ненависть к любой форме насилия и отвращение к любой форме деспотизма. Как и он, я представлял себе, что эта ненависть была свойственна большей части человечества, и что в новом мире эти немые силы общественных настроений превратятся в силы, контролирующие человеческие судьбы. «Новое в мире, — провозглашал президент Вильсон 5 июня 1914 г., — это то, что противостоит насилию. Этим новым является моральный императив человеческого сознания». «Ни один человек, — говорит он, — не может пренебречь им, не пренебрегая в то же время и надеждами всего человечества».

    Я сознавал, конечно, что в последующие за провозглашением этой доктрины недели18 «моральный императив человеческого сознания» не оказался ни в малой степени категорическим. Я сознавал также и то, что пророк Вильсон был слишком американским пророком, что на практике его философия оказалась применима лишь к западному полушарию. Более того, я сознавал, что в заявлениях Вильсона был лёгкий оттенок евангелизма  следы дерзости методистов  и немало тщеславия пресвитериан19. И всё же меня не отпугнули эти недостат-ки. «Соединённые Штаты, — читал я, — не имеют чести быть хозяевами мира (так говорил мистер Вильсон в 1914 г.), но им принад-лежит честь нести миру свет, которого он никогда так ясно не видел прежде, — направляющий свет свободы, принципов и справедливо-   сти». Меня в этих словах не смущали ни религиозный тон, ни принсетонский20 акцент.

    Мне хочется думать, что, несмотря на истрёпанные войной нервы, я сохранил веру в Вильсона, как в пророка человеческого благоразумия. Мою веру время от времени освежали разговоры с Уолтером Пэйджем21. «Бывают случаи, — читал я в мае 1915 г., — когда человек слишком горд, чтобы сражаться. Бывают такие случаи, когда нация настолько права, что ей не нужно прибегать к силе, для того чтобы убедить других в своём праве». Во мне, как и в большинстве моих соотечественников, это замечание не вызывало раздражения. Я считал его последовательным, смелым и здравым. Я не был слишком сильно поколеблен и в январе 1917 г. тем диктаторским, почти теократи-ческим тоном, который с того времени стал вторгаться в дидактику Принсетона. «Имеются американские принципы и американская политика, — читал я, — мы стоим только за них. Они являются принципами человечества и должны восторжествовать». Это заявле-ние, мне казалось, могло быть составлено более тактично, но оно звучало здраво. Я был с ним согласен. Девять дней спустя немцы опубликовали своё безрассудное решение о неограниченной подвод-ной войне. 4 апреля Соединённые Штаты вступили в войну. С этого момента, веря Вудро Вильсону, я уже не был в меньшинстве.

    Позднее, 8 января 1918 г., были провозглашены 14 пунктов.

    3

    Немало казуистики и остроумия было потрачено на составление этого исторического документа. Президент Вильсон сам ссылался на них в 1919 г., как на «ряд ясных и определенных принципов, которые должны были создать новый порядок права и справедливости». В тот же день г. Бальфур писал о них, как о «некоторых замечательных, но очень абстрактных принципах». Но были ли они настолько абстрактны? Учитывая время, когда они впервые были опубликованы, 14 пунктов являются безукоризненно точными. Будет правильным суммировать их следующим образом. Речь от 8 января 1918 г.:

    «Нашей программой является программа всеобщего мира. Эта программа, единственная возможная программа, следующая;

    1. «Открытые мирные договоры, открыто обсуждённые, после которых не будет никаких тайных международных соглашений какого-либо рода, а дипломатия всегда будет действовать откровенно и на виду у всех».

    2. «Абсолютная свобода судоходства на морях вне территориальных вод как в мирное, так и в военное время...»

    3. «Устранение, насколько это возможно, всех экономических барьеров...»

    4. «Справедливые гарантии того, что национальные вооружения будут сокращены до предельного минимума, совместимого с государ-ственной безопасностью».

    5. «Свободное, чистосердечное и абсолютно беспристрастное разрешение всех колониальных споров, основанное на строгом соблюдении принципа, что при разрешении всех вопросов, касающихся суверенитета (над колониями — Прим. ред. перевода), интересы населения должны иметь одинаковый вес по сравнению со справедливыми требованиями того правительства, права которого должны быть определены».

    6. «Освобождение всех русских территорий»... России должна быть предоставлена полная и беспрепятственная возможность принять независимое решение относительно её собственного политического развития и её национальной политики. России должен быть обеспечен «радушный приём, и более чем приём» в состав Лиги наций «при том образе правления, который она сама для себя изберёт», и ей должна быть оказана помощь в любой форме.

    7. «Бельгия... должна быть эвакуирована и восстановлена».

    8. Франция должна быть эвакуирована; подвергшиеся вторжению части её территории восстановлены; Эльзас и Лотарингия возвращены Франции.

    9. «Исправление границ Италии должно быть произведено на основе ясно различимых национальных границ».

    10. «Народы Австро-Венгрии... должны получить широчайшую возможность автономного развития». (Этот пункт в последующем был видоизменён и предусматривал полную независимость вместо автономии. — Авт.)

    11. «Румыния, Сербия и Черногория должны быть эвакуированы. Занятые территории должны быть возвращены. Сербия должен быть предоставлен свободный и надёжный доступ к морю».

    12. «Турецкие части Оттоманской империи... должны получить обеспеченный и прочный суверенитет». Подчинённым националь-ностям должна быть гарантирована безопасность и «абсолютно нерушимые условия автономного развития». Должна быть гарантиро-вана свобода проливов.

    13. Должно быть создано независимое польское государство, «которое должно включать в себя все территории с неоспоримо польским населением, которому должен быть обеспечен свободный и надёжный доступ к морю...»

    14. Должна быть организована общая ассоциация наций на основе особых соглашений «в целях создания взаимной гарантии полити-ческой независимости и территориальной целостности как больших, так и малых государств».

    К 14 пунктам должны быть добавлены четыре принципа и пять условий. Первые содержались в обращении от 11 февраля 1918 г. и начинались заявлением, что предстоящий мир не должен содержать в себе «аннексий, контрибуций и карательных возмещений». Краткое содержание принципов следующее:

    1. Каждая часть окончательного мира должна быть основана на безусловной справедливости в данном вопросе.

    2. Народы и области не должны быть предметом размена между государями, как скот или пешки в шахматной игре.

    3. Каждое территориальное решение должно быть в интересах того населения, которого оно касается, а не частью какого бы то ни было урегулирования или компромисса между требованиями держав-соперниц.

    4. Всем вполне определившимся национальным элементам должно быть предоставлено полное удовлетворение без внесения новых или сохранения старых элементов раздора и антагонизма.

    Пять условий изложены в обращении от 27 сентября 1918 г. Они менее ярки. Первое условие настаивает на справедливом отношении к друзьям и к врагам. Второе осуждает все «особые интересы». Третье предусматривает, что не должно быть союзов внутри Лиги наций. Четвёртое запрещает любые экономические объединения между членами Лиги наций. Пятое условие подтверждает запрещение тайных договоров.

    Я не только глубоко верил в эти принципы, но я считал бес-спорным, что мирные договоры будут основываться исключительно на них. Помимо присущего им морального воздействия, помимо того факта, что они представляли единственную согласованную основу наших переговоров, помимо всего этого я знал, что президент располагал безграничной материальной силой, чтобы настаивать на своих взглядах. Мы все тогда зависели от Америки в отношении не только ресурсов войны, но и ресурсов мира. Наше продовольственное снабжение, наши финансы были целиком подчинены велениям Вашингтона. Сила принуждения, которой обладал Вудро Вильсон в первые месяцы 1919 г., была подавляющей. Нам никогда не приходило в голову, что он поколеблется использовать её, если возникнет необходимость. «Никогда, — пишет г. Кейнс, — ни один философ не обладал подобным оружием, чтобы понудить правителей следовать за ним».

    Президент не воспользовался этим оружием. Он не был философом (постепенное осознание этого факта было для нас болезненным). Он был всего лишь пророк.

    4

    Таковы были чувства, мысли и намерения, с которыми я приехал в Париж. Как уже я сказал, я не сомневался, что мир будет основан на принципах президента Вильсона. Мои убеждения, я уверен, разделяли те из моих коллег, кто был равен мне по возрасту и по положению. Можно утверждать, конечно, что чувства и представления чиновников не имеют большого значения при решении великих политических задач. Я ставлю под сомнение это утверждение. Если бы мы все, какие бы подчинённые задачи мы ни разрешали, сохранили наше перво-начальное настроение, то влияние, которое мы могли бы оказать коллективно, было бы значительным. В действительности же прошло несколько недель, и мы потеряли уверенность, испытали упадок идеализма, почувствовали изменение душевного состояния. Цель этих мемуаров — изложить и объяснить это изменение душевного состоя-ния. Оно произошло большей частью по не зависящим от нас причинам, помимо нашего сознания. Подобные причины будут иметь место на любом конгрессе такой же сложности и таких же размеров. Чтобы предостеречь будущих экспертов, я написал эту книгу.

    Позвольте забежать несколько вперёд. Отвлечёмся от 3 января  1919 г. и сойдём с дороги от Гар-дю-Нор до отеля «Мажестик», оставив на время ящики с донесениями и документами. Сравним принципы, изложенные в 14 пунктах, с теми, на которых основан окончательный мирный договор.

    Наши мирные договоры не разрабатывались открыто; редко подобная таинственность сохранялась на других дипломатических совещаниях. Свобода морей не была обеспечена. Вместо предполагав-шегося установления свободной торговли в Европе были возведены тарифные барьеры, более высокие и более многочисленные, чем когда-либо. Национальные вооружения не сократились. Германские колонии распределялись среди победителей таким способом, который нельзя назвать ни свободным, ни непредубеждённым, ни беспри-страстным. Пожелания населения, не говоря уже об его интересах, явно не принимались в расчёт (Саар, Шаньдун и Сирия). Россию не приняли с распростёртыми объятиями в сообщество наций; ей не предоставили и беспрепятственной свободы развития своей собственной государственности. Границы Италии не были урегулированы в соответствии с ясно выраженным национальным признаком. Турецкие области Оттоманской империи не получили гарантий суверенитета. Территория Польши включала отныне большое количество населения, которое отнюдь не являлось бесспорно польским. Лига наций на практике оказалась не в состоянии гарантировать политическую независимость великих и малых стран. Провинции и народы на деле рассматривались как скот или пешки в шахматной игре. Разрешение территориальных споров почти в каждом случае базировалось ис-ключительно на соглашениях и компромиссах между государствами-соперниками. Причины разногласий и антагонизма были фактически увековечены. Даже старая система тайных договоров не была полностью и повсеместно уничтожена.

    Можно сказать, что из 23 условий президента Вильсона только четыре были с большей или меньшей точностью включены в мирные договоры.

    5

    Британская делегация остановилась в отеле «Мажестик» на Авеню Клебер. Этот громадный отель из лучшего камня был построен в своё время для богатых бразилианок, которые перед войной приезжали в Париж за нарядами. Мистер Алвин Паркер, размещая нас в этом отеле, тщательно взвесил беды и искушения, которым мы могли подвергнуться. Он привык мыслить параграфами и разбил возможные опасности на два пункта: 1) шпионаж и 2) болезнь. Для защиты от первого он возложил на сэра Базиля Томсона из Скотланд Ярда задачу организации «службы безопасности». Результат оказался таков, что хотя было довольно легко выйти из «Мажестика», зато было исключительно трудно в него войти. Многие иностранные государственные деятели задерживались по подозрению в стремлении проникнуть в нашу святая святых. Мистер Паркер пошёл дальше. Он изучил Венский конгресс и справедливо решил, что на Парижской конференции не должны иметь места приёмы Меттерниха22. Отель «Мажестик» полностью обслуживался весёлой британской прислугой из наших собственных провинциальных отелей. Пища была поэтому смесью английского со швейцарским, в то время как кофе был целиком и полностью британским23. Но, как оказалось впоследствии, вся наша работа проводилась в соседнем отеле «Астория». Там мы хранили наши бумаги и держали наши карты. «Асторию» обслужива-ли французы. Были моменты (обычно во время завтрака), когда мы чувствовали, что в логических построениях г. Паркера имелись свои незначительные пробелы.

    И всё же в качестве организатора г. Паркер оказался непревзойдён-ным. Для того чтобы не иметь дела со вторым пунктом, он пригласил очень знаменитого врача-акушёра. Женский состав делегации он поставил под наблюдение пожилой дамы-патронессы. В «Мажестике» была, таким образом, весёлая и товарищеская обстановка, отвечавшая требованиям англиканизма в самом континентальном понимании этого слова.

    Британская делегация состояла из 207 человек; из них Форейн оффис назначил 12 представителей и 6 секретарей, военное министер-ство—28, адмиралтейство—22, департамент авиации—13, финансовое и торговое ведомства — 26 и доминионы — 75.

    Часто утверждают, что наш штат был слишком громоздок. Правильнее будет сказать, что бремя работы было распределено неравномерно. Отдельные сотрудники делегации, особенно полити-ческие и экономические эксперты, были явно перегружены работой. Другие, в особенности сотрудники министров доминионов, проводили целые часы в полном безделье. Неизбежно, и это разумно, они извлекали всё возможное из своего до некоторой степени бесполез-ного положения. В большом зале отеля «Мажестик» раздавался весёлый перезвон чайной посуды. Снизу были слышны звуки танцевальной музыки. Те из наших посетителей, кто был настроен более критически, преувеличивали эти симптомы нашего стремления развлечься. В Лондоне распространилась легенда, что «Мажестик» стал центром праздности. В клубах на «Пэлл Мэлл» ворчали, что лорда Кэстльри сопровождал в Вену штат всего лишь из 17 человек24. Признаюсь, бывали моменты, когда я с возмущением бродил по весёлому фойе отеля и негодовал по поводу счастливцев, которые не знали, как убить время, когда я изнемогал от работы. Время, время, время! По мере того как проходили недели, нам всё более его иехватало. Видеть, как у других времени было хоть отбавляй и они тратили его на танцы у вас на глазах, было настоящей пыткой. И однако я не думаю, что обвинение в чрезмерном числе сотрудников имело подлинные основания. Важно было иметь под руками большое число специалистов, которые могли пригодиться в любой момент. Неизбежно было, чтобы министров доминионов сопровождали секретари и помощники. Следует также напомнить, что, по мере того как прояснялся общий характер работы, явных бездельников отсылали обратно в Лондон.

    Внутренняя организация британской делегации была налажена в течение первых нескольких дней. На лорда Гардинга как «посла-организатора» были возложены главным образом административные обязанности. Г-н Морис Хэнки был назначен секретарем делегации; его канцелярия была размещена в вилле «Мажестик», против отеля. На обязанности г. Клемента Джонса было поддерживать доброе настроение и чувства братской солидарности в министрах домини-онов. Г-н Ллойд-Джордж свил себе гнёздышко совместно с Бальфуром на Рю Нито, г. Ллойд-Джордж — внизу, в первом этаже, а г. Бальфур — во втором.

    На бегах в Отейль25 была построена, к негодованию парижан, наша собственная типография. Вокруг «Мажестика» шумели мотоциклисты. Нас обслуживал небольшой парк военных автомобилей. Сложная телефонная система соединяла нас с Лондоном и с внешним миром. Служба быстроходных самолётов курсировала ежедневно между Бюком и Кройдоном26. Ещё накануне открытия конференции весь аппарат «Мажестика», «Астории», виллы «Мажестик» и Рю Нито вертелся по всем правилам хорошо заведённого британского государ-ственного департамента.

    В субботу, 11 января, в Париж прибыли премьер-министр и министры доминионов. В воскресенье, 12 января, на Кэ д'Орсе состоялась первая неофициальная встреча полномочных представи-телей держав. В понедельник, 13 января, британская имперская делегация провела своё первое собрание; днём того же числа полно-мочные представители снова встретились по вопросу о возобновлении перемирия на заседании Верховного военного совета. Однако лишь в субботу, 18 января, пополудни, конференция была формально открыта, и лишь спустя неделю были назначены первые пять комитетов для подготовки технических материалов. Территориальные комитеты, которые должны были определить будущие границы Европы, образовались не ранее начала февраля.

    Этот разрыв во времени более чем в девять недель между подписанием перемирия и первой серьёзной попыткой начать работу безусловно останется одним из самых неопровержимых обвинений Парижской конференции. Ввиду этого необходимо рассмотреть причины, психологические и иные, которые могут объяснить нам происшедшее. Следует отличать две фазы затяжки во времени. Первая фаза — разрыв между перемирием и началом конференции. Вторая фаза — это затяжка начала практической работы, после того как конференция уже собралась.

    6

    Основания, которыми обычно оправдывают оттяжку начала работ мирной конференции, разнообразны и странны. На первом месте стоит аргументация историческая: Венский конгресс был ещё более медлительным; Вестфальский конгресс затянулся на несравнимо более длительный срок. На втором месте ставятся аргументы этические. Было необходимо и правильно дать остыть слишком пылким страстям войны, прежде чем руководители мира встретятся вместе, чтобы основать новый порядок на праве и справедливости. На третьем месте ставятся аргументы практические. Мир явился для нас неожиданностью. Мы так свыклись с поражениями, что когда пришла победа, она показалась нам неправдоподобной. Должно было пройти немало времени, прежде чем мы осознали, что мы победили. Важно было также, чтобы президент Вильсон, главный участник конфе-ренции, имел время установить контакт с европейским мнением. Он должен был собственными глазами увидеть разрушенные районы, должен был собственными пальцами нащупать учащённый пульс Италии, работавший с перебоями пульс Бельгии, лихорадочный пульс Франции и здоровый пульс хладнокровной Англии. Г-ну Вильсону следовало акклиматизироваться в Европе, прежде чем ему будет доверено установление ее будущей судьбы.

    Г-н Ллойд-Джордж должен был также получить полномочия от народа, прежде чем отправиться в Париж. Д-р Крамарж из Чехии,       г. Дмовский из Польши, г. Братиану из Румынии, гг. Пашич и Трумбич — представители союза сербов, хорватов и словенов — должны были каждый располагать временем для консолидации удиви-тельных изменений в положении и территории своих стран; каждому из них нужно было дать время, чтобы они могли появиться в Париже уже в качестве представителей чего-то организованного и реального.

    Германия также представляла собой проблему. Крах империи Гогенцоллернов был поистине гигантским обвалом, поднявшим облака пыли. Постепенно стали вырисовываться определённые фигуры: Либкнехт, Носке, Шейдеман, спартаковцы. Которая из этих фигур была центральной, мы не знали. Не лучше ли было подождать, пока осядет пыль после обвала, прежде чем двигаться дальше. Мало было пользы пытаться заключить мир с Германией до тех пор, пока мы не выяснили, останется ли нечто целое на месте Германской империи, и такое целое, с которым можно было бы заключить мир.

    Лучше было подождать.

    Каждый из этих аргументов содержит в себе долю заблуждения и долю правды. Можно с полным основанием утверждать, что мирная конференция могла появиться, как Минерва27 во всеоружии из головы Версальского совета ещё в октябре и ноябре 1918 г. Полковник Хауз (приветливая Минерва в мужском обличьи) без малейших затрудне-ний мог бы выступить с полной ответственностью в качестве представителя своего ещё отсутствовавшего друга — президента. Остальные были уже налицо.

    Сомнительно, однако, согласился ли бы на это духовный владыка Белого дома. Президент, несмотря на все попытки разубедить его, был твёрдо намерен лично явиться на конференцию. Его решение, будучи раз провозглашённым, оставалось неизменным. 2 декабря он должен был представить своё ежегодное послание конгрессу. Ввиду этого конференция ни в коем случае не могла собраться ранее 15 декабря. К этому времени выборы в английский парламент могли быть легко закончены. Я не в состоянии объяснить, почему конференция не открылась 18 декабря.

    Известно, что президент Вильсон сам назначил эту дату для открытия конференции. Несправедливо обвинять его в том, что он зря потратил следующие три недели на посещение Лондона и Рима. Но всё же эти посещения были ненужными и вносили сумятицу. Они были даже более чем ненужными. Они были неприятными. Немногие люди могли бы сопротивляться такому апофеозу при жизни, который воздавали президенту Вильсону. Он реагировал на это, как и следовало ожидать, но весьма неудачно. Его стало преследовать видение «немых взоров народа». Народ на вокзале Виктория28, народ на Корсо29 провозгласил его символом победы. Вильсон вообразил, что народы приветствовали его как символ новой Европы. Эти визиты, достойные сожаления и сопровождавшиеся истерическим возбуждением масс, внушили Вудро Вильсону убеждение, что народы Европы сердцем и душой с ним. Это было совершенно ложное убеждение.

    Г-н Лансинг в своей полной самомнения книге о мирной конференции30 высказывает предположение, что г. Клемансо стремился отложить открытие конференции, пока не будет возобновлено перемирие в форме, отвечающей французским настроениям, и пока он лично «не познакомится с президентом». Я сомневаюсь, чтобы такие милитаристские или светские соображения слишком занимали Клемансо, который был грубоватым, но здравомыслящим человеком. Я разговаривал по этому вопросу со многими из главных участников конференции. «Почему — спрашивал я их, — конференция была перенесена с 18 декабри на 18 января?» «Ах, — отвечали они, — было рождество, мы нуждались в отдыхе. Кроме того, нужно было дать улечься возбуждению и в конце концов приглядеться к обстановке. В России, как вы помните, царил беспорядок. То же было и в Германии. Мы думали, что если мы немного подождем, многое уладится само собой».

    7

    Историк, возможно, разыщет среди архивов, которые впоследствии окажутся доступными, более убедительные объяснения, чем те, которые изложены выше. Я лично не в состоянии это сделать. До сего дня я все ещё полностью не понял, почему, однажды собравшись, отложили на столько недель разрешение основных вопросов, поставленных на обсуждение. В конце концов с самого начала было известно, что президент Вильсон вынужден будет на второй неделе февраля возвратиться в Вашингтон, чтобы распустить на каникулы  65-й конгресс31. Было известно, что с каждой неделей союзные армии всё более тают в результате народных требований немедленной демобилизации. Знали, что каждый день, который не был посвящён центральной задаче  заключению мира с Германией,  был напрасно потерянным днём, днём, который уменьшал нашу собственную возможность установить окончательный мир силой оружия, днём, который означал дальнейшее голодание блокированной Германии и опасность большевизации Центральной Европы32. Несмотря на это, шесть недель были потрачены на вопросы, хотя и неотложные, но которые отнюдь не способствовали основным целям объединения. Лишь 25 марта, под влиянием горячего темперамента г. Ллойд-Джорджа, правители мира действительно сосредоточили внимание на заключении мира с Германией. В течение апреля они работали с быстротой, которая была головокружительной и в высшей степени неразумной.

    Позднее многие публицисты утверждали, что затяжки в январе, феврале и в первые три недели марта были вызваны исключительно упорством президента Вильсона, настаивавшего на том, что не может быть заключён договор, даже прелиминарный, если он не включает в себя в качестве неотъемлемой части устава Лиги наций.

    Следует признать, что президент Вильсон обладал умом, способным мыслить только в одном направлении. Странно и жалко подумать, что, обосновавшись в вилле «Мюрат»33, президент стал глубоко тяготиться своими 14 пунктами, четырьмя принципами и пятью условиями. Он более не связывал себя лично этими недавними и сильными текстами английской прозы. Он связывал себя с новой и мистической хартией прав человека. Нельзя понять характер и политику президента Вильсона, если мы не уделим внимания той черте фанатического мистицизма, которая искажала в нём академи-ческую способность к рациональному мышлению. Его детское суе-верие в вопросе о счастливом тринадцатом числе (чёртовой дюжине) является симптомом мистицизма, который временами носил почти патологический характер. Он со всей искренностью верил в то, что глас народа есть глас божий. «Немые взоры народа» преследовали его своим безмолвным призывом. Ему казалось, что мириады глаз смотрят на него, как на пророка, пришедшего с запада, как на человека, избранного богом, чтобы возвестить миру новые заповеди и более справедливый строй. Он воздерживался от общения с г. Лансингом, потому что предпочитал молчаливое общение с господом богом. Он относился к сенату Соединённых Штатов с вызывающей холодностью, потому что был убеждён, что послан богом в виллу «Мюрат» не как представитель сената, а как представитель Великого Немого — Народа. Утверждение, что президент Вильсон был тщеславен, упрям, был сектантом и замкнутым человеком, недостаточно. Он был также человеком, которого преследовали навязчивые идеи, был одержимым. Подобно Марату, он верил, что является физическим воплощением «общей воли народа». Вильсон был твердо убеждён, что устав Лиги — это откровение, ниспосланное ему свыше, и является панацеей от всех человеческих бед. Он был глубоко убеждён, что если включить в мирные договоры его новую хартию прав народов, то не будет иметь особого значения, какие противоречия, какие несправедливости, какие скандальные нарушения его собственных принципов заключают в себе эти договоры. Как и все религиозные люди, он мог приписать богу то, что исходило от кесаря34, в страстном душевном порыве он был способен убедить себя, что его собственные принципы не нарушены, что он не отступил ни на йоту, ни в малой мере от своего первоначального откровения. Он сильно обижался на замечания тех, кто, подобно графу Брокдорф-Ранцау, не разделял этих убеждений. «Я не понимаю их,— признавался он своей делегации, — они меня утомляют». В начале января он заключил себя в ковчег устава; никто, и меньше всех г. Лансинг, не был в состоянии извлечь его оттуда.

    В своей книге о мирной конференция г. Лансинг утверждает, что если бы президент Вильсон не настаивал подобным образом на включении текста устава в прелиминарный договор, то «такой договор мог бы быть подписан, ратифицирован и введён в действие в течение апреля 1919 г.» 20 марта 1919 г. г-н Лансинг отмечает в своём дневнике: «Весь мир хочет мира. Президент хочет свою Лигу. Мне думается, что миру придётся подождать». На основании таких свидетельств французы и итальянцы, так и многие другие, утверждают, что затяжка в выработке Версальского договора была всецело вызвана эгоизмом президента Вильсона.

    Следует признать, что выработка устава в действительности повлекла за собой некоторую затяжку. Когда в феврале президент возвратился в Вашингтон, он обнаружил, что оппозиция в сенате более серьезна, чем он вначале предполагал. Г-н Лоуэлл и г. Тафт, на которых он полагался, как на посредников между ним и недовольными республиканками, информировали его, что многие важные пункты устава придётся изменить, если договор когда-либо сможет быть ратифицирован сенатом, где преобладают республикан-цы. Это была неприятная новость. Перед тем, как оставить Париж, президент заявил на пленарной сессии, что ни одно слово, абзац или расположение слов в уставе, как он был представлен, не могут быть изменены. Теперь на его обязанности лежало по возвращении в Париж внести самому поправки, причем весьма существенного характера. Это позволило бы японцам вернуться к их статье о расовом равенстве35 и французам выступить снова с аргументами за создание Лиги с «международным» генеральным штабом. Когда весть об этом затруднении достигла Парижа, там поняли, что по возвращении президента снова будет созван Комитет Лиги и возобновившаяся дискуссия опять займёт несколько недель.  Г-н Пишон под влиянием момента информировал печать, что при этих обстоятельствах устав не может составить неотъемлемой части окончательного договора. На следующий день это заявление было опровергнуто. Вместо того чтобы поколебать мнение Вильсона, трения с сенатом укрепили его точку зрения, усилили в нём чувство своей божественной миссии. Он возвратился, как пишет полковник Хауз, «очень воинственным и решительным». Он настаивал отныне, что не только договор с Германией, но и все мирные договоры должны быть неразрывно связаны с уставом. Он вообразил, что сенат никогда не отважится отвергнуть весь строй мирных договоров, и решился поэтому навязать сенату устав, включив его в тексты всех мирных соглашений. Эта настойчивость, безусловно, сделала невозможным заключение скорейшего или прелиминарного мира с Германией.

    Такова аргументация тех, кто хотел бы возложить на президента Вильсона всю ответственность за затяжку. Имеются, однако, и противоположные аргументы. Вильсон знал, что детали договоров неизбежно во многих случаях будут несправедливыми; он знал, что настроение союзных и объединённых держав в январе 1919 г. не позволяло достигнуть истинно умеренного разрешения поставленных вопросов. И он надеялся предусмотреть в уставе создание органа, через посредство которого, когда здравый смысл одержит верх, договор мог быть изменён и ему был бы придан менее карательный характер. Он также знал, что Лига наций не будет в состояний полностью выполнять свою высокую миссию до тех пор, пока Соединённые Штаты не возьмут на себя непосредственное поощрение её деятельности, не снабдят её в конечном счёте моральными, физическими и прежде всего финансовыми ресурсами. Средства, с помощью которых Вильсон надеялся понудить сенат к принятию устава, не были ни очень искусными, ни даже просто благородными. Он намеревался защищаться от нападок, утверждая, что сенат является реакционным учреждением, которое не связано с Великим и Добрым Сердцем Народа. Его решимость сделать устав неотъемлемой частью каждого договора безусловно имеет оправдание. Быть может, кто-либо и станет утверждать, что такое достижение не оправдывает длительную затяжку, что оно стоило целой серии договоров. Я и сам так думаю.

    Кроме этих соображений нужно признать, что затяжка в составле-нии мирного договора с Германией произошла также и по многим другим причинам. Выработка устава на деле не особенно помешала основной работе конференции. Комиссия Лиги наций работала быстро. Её заседания почти всегда проходили вне рабочего времени. Подчёркивание некоторыми историками вины президента Вильсона происходит от незнания другой, по моему мнению, более важной причины затяжки. Такой причиной явилось отсутствие какой бы то ни было согласованной или объединённой цели. Эта неопределённость цели была основным несчастьем конференции.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    1 По истории Парижской конференции имеется немало работ английских историков; наиболее значительная из них — официозная H. Temperley, A History of the Peace Conference of Paris, v. IVI, London, 1920-24

    Никольсон неоднократно о ней упоминает.

    2 Конгресс в Монреале — придуманное Никольсоном название будущей конференции, свидетельствующее о том, что, по мнению автора, центр тяжести мировой политики должен быть перенесен в XX веке в заокеанские страны.

    3 Ch. R. Webster, The Congress of Vienna 1814-1815, L., 1920

    4 Англия была представлена на Венском конгрессе лордом Кэстльри и его сводным братом лордом Стюартом, а также — в Париже, при заключении мира с Францией, — Веллингтоном.

    5 См. ниже 14 пунктов Вильсона (стр. 50—51) Никольсон имеет в виду первый из этих 14 пунктов.

    6 Пророком был тогда для Никольсона Вудро Вильсон.

    7 Дж. Л. Гарвин — редактор влиятельной газеты «Обсервер» и впоследствии Британской энциклопедии.

    8 Церковь св. Мартина, находящаяся у Трафальгарского сквера. Одно из лучших зданий Лондона, построенных известным английским архитектором XVII века Христофором Уорреном.

    9 Уайт-Холл — улица в Лондоне, на которой находятся государственные учреждения и некоторые министерства. К ней примыкает Даунинг-Стрит.

    10 Такое отношение характерно для английского дипломата начала XX века; о нём говорит в своей книге «Уроки моей жизни», вышедшей в 1941 г., один из бывших руководителей британской дипломатии, лорд Ванситтарт.

    11 Выносливость населения во время блокады была весьма относительной, учитывая классовый характер распределения. Имущие классы блокаду ощущали мало, а неимущие были истощены до предела.

    12 Для Никольсона Австрия — обломок когда-то великой габсбургской монархии — государства дипломатического по преимуществу.

    13 Родина венгров — Северо-Западная Азия, откуда они пришли в Европу в  IX веке.

    14 Это мнение выдвигает также Ллойд-Джордж в своих «Военных мемуарах» (т. III, М. 1934).

    15 Это оправдание Фердинанда Кобургского не соответствует действи-тельности. Демидов, русский посол в Афинах, ещё в 1915 г. писал о нём: «Этот монарх-немец вёл всегда общую игру с нашим врагом, и предпринимаемые Антантой шаги сообщаются… в тот же вечер в Берлин и Вену. Лукавый монарх, он стремятся к служению австро-германским интересам».

    16 Кут-эль-Амара — важный стратегический пункт неподалёку от Багдада. Был занят англичанами 3 декабря 1915 г. 7 декабря турки осадили город с находившимся там английским гарнизоном. Измученный голодом гарнизон после 147-дневной осады вынужден был сдаться. Плохое обращение турок с пленными привело к гибели многих из них (Уинстон Черчилль, Мировой кризис, Госвоениздат, 1932)

    17 В Турции неоднократно проводилось массовое истребление армян. В 1984—1896 гг. там было вырезано около 50 тысяч армян, 100 тысяч получили тяжёлые увечья, а около 300 тысяч бежало в Россию. После неудачных боев в декабре 1914 г. и в январе 1915 г. правительство Турции, обвинив армян в шпионаже в пользу России, произвело среди них массовые высылки и резню. Репрессиям подверглось полтора миллиона армян, около половины которых погибло.

    18 Эта доктрина Вильсона была провозглашена в июне 1914 г., а спустя несколько недель (в июле) началась первая мировая война.

    19 Пресвитериане секта, основывавшаяся на учении Кальвина. Выступала в Шотландии против англиканской церкви и отвергала церковную иерархию; играла значительную политическую роль.

    20 Вильсон был ректором Принсетонского университета в штате Нью- Джерси. Никольсон имеет в виду наставнический тон Вильсона.

    21 Уолтер Пейдж — посланник США в Лондоне в 1911—1918 гг. Один из ближайших сотрудников Вильсона, сторонник вступления США в войну.

    22 Меттерних берется как тип дипломата, не стеснявшегося никакими средствами для достижения своей цели. Он не брезговал ни интригой, ни ложью, ни клеветой, ни полицейским наблюдением.

    23 Никольсон намекает на отвратительное качество варки кофе в английских пансионах на континенте

    24 Кроме дипломатических представителей на Венском конгрессе было всего несколько технических работников  личные секретари Кэстльри и Веллингтона.

    25 Отейль — один из нарядных районов в юго-западной части Парижа, наиболее близкой к Версалю. Здесь находились бега.

    26 Бюк — городок и аэродром в трёх километрах от Версаля. Кройдон, расположенный вблизи Лондона, является лондонским аэродромом; один из величайших аэродромов мира.

    27 Минерва — древнеримская богиня. Отождествляется с греческой Афиной Палладой; родилась во всеоружии из головы Зевса, отца богов.

    28 Вокзал Виктория — один из вокзалов Лондона.

    29 Корсо — аристократическая улица в Риме, где находятся дома римской знати, лучшие магазины и т. д. По ней проходят процессии римских карнавалов.

    30 R. Lansing, The Peace Negotiations, Boston — New York, 1921.

    31 Конгресс был распущен 4 марта 1919 г.

    32 Имеется в виду провозглашение Баварской советской республики 7 апреля 1919 г. и образование советского правительства в Венгрии 21 марта 1919 г.

    33 Вильсон занимал во время пребывания на Парижской конференции особняк Мюрата в парке Монсо.

    34 Евангельский текст гласит: «Отдавайте кесарево кесарю, а богово богу».

    35 См. стр. 124, а также стр. 132, примечание 14.

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    НЕУДАЧИ

    Начальные недостатки. Демократическое мнение. В Соединённых Штатах. В Великобритании. Ответственность печати. Лорд Нортклифф и его газеты. «Дейли Мейл» и конференция. Политические деятели в качестве полномочных представителей. Двойственность их целей — результат двойственности их положения. Двойственность положения Ллойд-Джорджа, Клемансо и Орландо. Фактор физической усталости и фактор светской вежливости. Другие неудачи. Присутствие в Париже президента Вильсона. Характер этой неудачи. Её причины. Её последствия. Выбор Парижа. Основания к нему. Его неудобства. Французская печать и г. Вильсон.

    1

    С самого начала Парижская конференция (что всегда было и всегда будет уделом каждой конференции) встретилась с большими трудностями.

    Некоторых из них можно было избежать, и я поэтому рассмотрю их в следующей главе под названием «Ошибки». Другие трудности были либо совершенно неизбежными, либо могли быть предотвращены только силой предвидения и направления событий, которой не обладал ни один из мировых диктаторов 1919 г. Я рассмотрю их в настоящей главе, озаглавленной «Неудачи».

    Среди тех затруднений, которых нельзя было целиком избежать, демократическое общественное мнение было наиболее сильным. Вряд ли необходимо доказывать, что темперамент французского, итальян-ского, чехословацкого, югославского, польского, португальского, бразильского, японского, бельгийского, албанского, румынского, китайского, южноафриканского, австралийского и греческого народов был крайне неумеренным. Будет ещё более полезно указать, что эмоции двух главных англо-саксонских демократий едва ли были более разумными, более умеренными или более спокойными,

    Соединённые Штаты, пройдя через внутренний конфликт нейтрали-тета и выступив как нация, объединившаяся в последний момент для достижения победы, всё же страдали от того психологического импульса, который бросил их в войну; они всё ещё стыдились той идеологии, которая так долго держала их вне войны. Президент Вильсон уже давно перестал быть пророком для своего собственного народа. Выборы в конгресс в 1918 г, не были единственной причиной, вызвавшей известные колебания в поведении членов американской делегации. Они сознавали, что Рузвельт1, этот великий реалист, сказавший, что 14 пунктов не имеют никакой связи со взглядами народа Соединённых Штатов, в тот момент совершенно правильно отразил действительность. Трагедия американской делегации в Париже заключалась в том, что она отражала нечто такое, что Америка глубоко чувствовала в 1915 г. и что она вновь должна была глубоко почувствовать в 1922 г. Делегация, однако, не отражала того, что чувствовала Америка в январе 1919 г. Ощущение этого разрыва наполняло демократическую совесть американских делегатов сознанием, что они стоят перед ужасной пропастью. Один лишь президент (наедине с Богом и Народом) не ощущал этой пропасти.

    В Великобритании общественное сознание проходило через фазу своей истории, достойную самого глубокого сожаления. Нужно признать, что после войны, для которой было мобилизовано 70 милли-онов молодых людей и в которой было убито 10 миллионов, а ранено 30, было бы неразумно предположить, чтобы любая демократия могла спокойно наблюдать зрелище, как четыре джентльмена, сидя вместе в закрытом наглухо помещении, станут обсуждать исход войны. Было бы неблагоразумно также ожидать, чтобы население, запуганное морскими и военными поражениями, терроризованное воздушными бомбардировками и испытавшее муки страшного голода, вело себя в момент неожиданной победы так же по-рыцарски, как Чёрный принц2. Только человек с умом Уинстона Черчилля мог вознестись на такие вершины, доступные для одних патрициев3. Не следует забывать, что в самую ночь перемирия его мысли изменились в сторону симпатии к «разбитому врагу»4. Вспомним, что Уинстон Черчилль в тот момент хотел послать в Гамбург шесть пароходов, нагружённых до отказа продовольствием5.

    Людям с меньшим кругозором приходилось тяжелее. Война — неприятное и трудное дело. Было бы несправедливо обвинять британский народ в недостатке цивилизованности только потому, что в течение первых нескольких месяцев выздоровления от бациллы войны он требовал, чтобы мир был основан на возмездии, и возмездии суровом. Поражало в британском народе не то, что он на короткое время был охвачен истерией, а быстрота, с которой он вылечил свои нервы. Это замечательное выздоровление было бы ещё более быстрым, если бы оно проходило спокойно. Но таким спокойствием британский народ не был удостоен,

    На британскую прессу, этот легкомысленный и непонятливый организм, должно быть возложено полное бремя вины. Среди наших больших газет «Обсервер», «Дейли Кроникл», «Вестминстер Газет» и «Манчестер Гардиан» сохраняли известное чувство ответственности. Другие газеты, не исключая «Таймс» и не менее интеллектуальных изданий, вели себя глупо и до известной степени безответственно. Не всегда тому виной были их корреспонденты. «Дейли Мейл» была представлена в Париже г. Валентином Вильямсом, который по своим способностям и своей честности мог бы противостоять Вильсону Гаррису6. Время от времени г. Уикхэм Стид лично помещал авторитетные статьи на страницах этой эфемерной по длительности своего значения ежедневной газеты. Восприимчивый г. Грант и осведомлённый г. Нокс представляли «Морнинг Пост». Однако все английские газеты в тот период были слишком чувствительны к своему тиражу. А тираж диктовала группа Нортклиффа; она взывала не к разуму, а к чувствам соотечественников.

    Тень лорда Нортклиффа носилась над конференцией, подобно миазмам над болотом.

    Этот факт имеет важное значение. И сейчас ещё в Великобритании есть много людей, неверно утверждающих, что, хотя Ллойд-Джордж и выиграл для нас войну, он проиграл для нас мир. Несерьёзность такого утверждения весьма прискорбна. Эти люди фактически не в состоянии определить те мотивы, которые лежат в основе их заключений. Это те же самые люди, которые в 1919 г. с одобрением внимали пропаганде, проводимой прессой Хармсворта, пропаганде, являвшей собой вид истерии, открыто диктуемой Нортклиффом в порыве страстной обиды и заблуждений. Я допускаю, что в психологии лорда Нортклиффа таилась трагедия. Он понимал, что обладает максимумом разрушительных сил и минимумом созидатель-ных. Он мог причинять разрушения; он не мог строить. Я легко допускаю, что обладание колоссальной энергией разрушения при полном отсутствии энергии созидательной должно в конечном итоге повести к серьёзному психологическому конфликту. С этой благосклонной оговоркой рассмотрим позицию, которую занимала «Дейли Мейл» до и после перемирия.

    4 ноября 1918 г. лорд Нортклифф опубликовал свои 13 пунктов. Это произошло в то время, когда он всё ещё воображал, что может оказаться сам среди полномочных представителей на предстоящей мирной конференции. 13 пунктов представляли собой во всех отношениях замечательное заявление по вопросам, которые в это время были злободневны. Их созвучие с 14 пунктами президента Вильсона было крайне поразительным. Ничего нельзя было возразить против 13 пунктов лорда Нортклиффа.

    Девять дней спустя после этого манифеста мы находим, что «Дейли Мейл» излучает патриотизм в невиданных до того размерах. Экс-кайзер, заявляет газета 13 ноября, должен быть физически выдан союзникам. Три дня спустя пресса Нортклиффа выступала против стремлений капитулировавшей Германии освободиться от исключи-тельных стеснений блокады. Статьи помещались под заголовками: «Гунны клянчат пищу»; в передовой статье встречалось выражение: «В этом мире всё ещё есть люди, которые склонны прислушиваться, когда немцы скулят, чтобы их накормили». Во время общих выборов «Дейли Мейл» призывала своих читателей отказаться от поддержки любого кандидата, который обнаружит признаки «какого бы то ни было сострадания к гуннам». К 15 декабря требования о полном возмещении издержек войны дошли до апогея. «Германия, — вопила «Дейли Мейл», — может заплатить, если союз-ные правительства проявят хотя бы малейшую силу воли». Ещё 11 декабря «Дейли Мейл» начала агитацию в пользу немедленной демобилизации, оставляя в стороне вопрос, как принудить гуннов к уступкам, оставшись невооружёнными. Немедленно после выборов появились ссылки «на неприятные слухи» о том, что якобы г. Ллойд-Джордж возьмёт в Париж не лорда Нортклиффа, а «старую касту» в лице г. Бальфура, лорда Керзона или даже г. Асквита. В начальный период конференции пресса лорда Нортклиффа затрачивала свою энергию в двух направлениях: она воевала против «бесстыдных гуннов» и поучала, «как сокрушить Ленина». Она требовала оккупации Москвы и Петрограда. В то же самое время она кричала о демобилизации. В апреле она подняла панику вокруг «капитуляции». «Это не наше дело, — восклицала газета, — спрашивать Германию, что она думает об условиях. Наш долг — продиктовать ей такие условия, которые дадут нам материальную гарантию безопасности, и пусть гунны думают о них всё, что им заблагорассудится». В то же время газета не переставая вопила о демобилизации. С этого же момента «Дейли Мейл» стала помещать на первой странице миленький эпиграф в маленькой рамочке: «Юнкера хотят вас надуть». Этот лозунг появлялся каждый день под заголовком передовой статьи. Когда немцы прибыли в Версаль, это предостережение было дополнено другой рамочкой, в которой был помещен текст: «Для памяти. Убито 670 986. Ранено 1041000. Пропало без вести 350 243». Вместе с тем газета всё ещё продолжала кричать о демобилизации. После вполне заслуженного и исключительно остроумного выступления Ллойд-Джорджа в палате общин 7 апреля против лорда Нортклиффа его пресса с радостью отдала себя в распоряжение пропагандистов французского военного министерства. В её освещении немецкие контрпредложения превращались в вымогательства и на её страницах назывались не иначе, как «вопли гуннов». О «Лузитании»7 и даже об Эдит Кавелл8 вспоминали в каждой передовой статье, надеясь предотвратить внесение г. Ллойд-Джорджем в мирные условия хотя бы некоторых элементов мудрости и умеренности. Это безрассудное, продиктованное личными и истерическими взглядами Нортклиффа поведение с начала и до конца характеризовало его прессу. Не отставали в эмоциональном сумасбродстве и более респектабельные британские газеты.

    2

    Второй неудачей Парижской конференции, неудачей, которой никак нельзя было избежать, явилось то, что каждый из полномочных представителей пяти великих держав занимал определённую партийно-политическую позицию, был представителем насторожён-ного, но неосведомлённого мнения избирателей. Я уже указывал, как г. Ллойд-Джорджу при всём его либерализме и проницательности мешало то, что он сам создал палату общин, для которой были характерны умственные способности людей типа писак из «Дейли Мейл». Можно возразить, что премьер-министр не должен был лично ехать в Париж, а мог послать в качестве своего представителя кого-либо из профессиональных экономистов, дипломатов или людей с большим международным опытом, как лорд Мильнер9 или лорд Ридинг10. Несомненно, если бы такое представительство оказалось возможным, было бы достигнуто более тихое, более спокойное соглашение. Серьёзнее замечание, что Ллойд-Джордж должен был бы взять с собой в Париж какого-нибудь авторитетного и осведомлённого социалиста, например г. Гайндмана11. Но выбор такого делегата или даже включение его в качестве назначенного сотрудника в состав делегации было совершенно невозможно ввиду того, что в дело были вовлечены огромные национальные интересы. Нельзя было избежать и личного участия в конференции г. Ллойд-Джорджа. Впрочем, я не принадлежу к тем, кто рассматривает эту необходимость как неизбежную неудачу. Я спрашиваю, мог ли действительно в то время кто-либо другой из британских государственных деятелей при той обстановке, которая была внутри страны, достичь или избежать столь многого? И всё же должно быть признано, что премьер-министр, внимание которого отвлечено и отсутствие которого часто вызвано требованиями внутриполитической жизни своей страны, фактически не обладает независимостью, которая является столь существенной в переговорах, требующих полного сосредоточения и нерушимого спокойствия ума.

    Неизбежно политическое настоящее или прошлое главных полномочных представителей создавало известный дуализм в их поведении. Трудно быть в одно и то же время великим европейцем и великим членом политической партии. Континентальные державы стремились к решению, которое было направлено не на удовлетворе-ние алчности (что бы ни говорили, в Париже было проявлено сравнительно немного алчности), а на устранение опасений. Эти опасения в каждом отдельном случае складывались, так сказать, из элементов личного и безличного. С одной стороны, делегаты великих держав были людьми опытными и мудрыми, желавшими основать договор на благоразумии и умеренности. С другой стороны, они были политическими деятелями, представлявшими если не определённые политические партии, то во всяком случае определённый круг политических идей. Они были обязаны согласовывать свои взгляды, которые могли быть взглядами просвещёнными, с чувствами тех, кто их поддерживал, т. е. с чувствами людей безусловно неосведомлённых. Демократическая дипломатия обладает многими преимуществами. Но она имеет один основной недостаток: её представители вынуждены снижать уровень собственного мышления до уровня чужих чувств. Если бы время, которое требуется для воздействия на демократи-ческое мышление, двигалось быстрее, эта необходимость могла бы оказаться скорее гарантией успеха, чем опасностью для дела. Но при обстоятельствах, которые требуют большой быстроты и большого размаха решений, демократическая дипломатия в действительности представляет опасность более коварную и значительно менее доступ-ную контролю, чем самый беззастенчивый вид меттерниховской дипломатии старой системы.

    Г-н Клемансо, правда, мог бы заявить, что он является не политическим деятелем, а только патриотом. Он был в зените своей славы и мало считался с палатой. В январе 1919 г. Клемансо по крайней мере не стремился к достижению новых вершин в своей внутриполитической карьере. Он мог утверждать с известной долей правды, что политически он был независим. И всё же фактически Клемансо во многом находился под влиянием партийно-политической борьбы. На нём сказывалась его прошлая партийная вражда. Со злобой настоящего тигра относился он к г. Пуанкаре. Он ожесточённо выступал против доктринёров крайней левой. Он намеревался установить курс Клемансо, курс, который был бы чем-то средним между мелочным национализмом Пуанкаре, бессодержательным оппортунизмом Франклина Буйона и (по его мнению) жалким коммунизмом крайних левых.

    Г-н Орландо был ещё более зажат в щупальцах демократического осьминога. Для того чтобы внушить президенту Вильсону впечатле-ние, что он, Орландо, вполне представляет Италию, ему пришлось сделать итальянскому осьминогу вливание патриотического стрихни-на. Он стал, таким образом, жертвой своей собственной пропаганды. На протяжении всей конференции Орландо находился в высшей степени неудобном положении. Его коллега барон Соннино не упускал случая напомнить ему об этих неудобствах. Г-н Орландо никогда не был в состоянии подняться до уровня своих собственных умственных способностей.

    Действовал на руководителей конференции и безличный, чисто национальный элемент. Клемансо (видевший своими собственными глазами дым пожара над дворцом в Сен-Клу в 1871 г.) с полным основанием стремился гарантировать Франции безопасность. Г-н Ллойд-Джордж был стеснён не столько своими собственными избирательными обязательствами, сколько палатой общин, которую он создал благодаря высказанным им категорическим утверждениям; он надеялся сочетать принцип «vae victis»*, которого требовало британское общественное мнение, с более разумным стремлением к миру согласно его собственному взгляду. Наконец, г. Орландо, представитель священного эгоизма Италии12, искренне стремился

    ___________

    * — горе побеждённым (лат.). — Прим. ред. перевода

    обеспечить своей неустойчивой стране те выгоды, которые одни (как  он воображал) могли только угомонить демона социализма13.

    Есть ли что-либо странное в том, что такие смешанные мотивы должны были в известном отношении осложнить достижение поставленной цели? С одной стороны, эти люди стремились к тому, чтобы миром покарать Германию и тем удовлетворить своих собственных избирателей; с другой стороны, они хотели разумного мира, который смог бы восстановить спокойствие в Европе. Разве удивительно, что при такой двойственности намерений они должны были относиться со скрытым отвращением ко всякой попытке заранее уточнить их основные цели? Разве легко противостоять выводу, что основной причиной отсрочки конференции была вполне разумная надежда с их стороны на то, что великий Бог Демос через месяц-другой в какой-то мере успокоится?

    3

    Названные выше два затруднения были, смеем надеяться, свойственны только Парижской конференции. Но перед руководителями этого несчастного собрания возникли и другие затруднения, которые неизменно сопутствуют всякой дискуссии. Следует учиты-вать, что выносливость, которой обладает самый здоровый человечес-кий мозг, весьма ограниченна. Переутомление, вызванное бесконеч-ной перегрузкой, ослабляет воображение и творческие способности. Изнурённому мозгу всё более и более свойственно сосредоточиваться на узком круге неотложных мелочей; всё менее и менее стремится он расширить круг вопросов, что повлекло бы за собой дальнейшее обсуждение, дальнейшую затрату умственной энергии и физических сил, а также пересмотр многих пунктов соглашения, которые были уже достигнуты с таким трудом. Эти человеческие недостатки, эти слабости человеческой природы, неизбежно проявляющиеся на любой конференции, длящейся продолжительный срок, рано или поздно становятся господствующими. В Париже результаты умственного изнурения были выражены особенно ярко. Следует помнить, что участники борьбы в течение многих мучительных лет испытывали такое напряжение, которого на протяжении истории не знали ещё властители мира. Их жизнеспособность была исключительной. Но никакая человеческая энергия не может сопротивляться такой совокупности испытаний, без того чтобы не предпочесть, наконец, поверхностное существенному, выгодное неудобному, предпочесть импровизацию длительному обдумыванию. Нельзя правильно критиковать Парижскую конференцию, не подчеркнув с полной рельефностью элемент всеобщего переутомления и логически вытекающую из этого потерю чувствительности ко многому тому, на что в других условиях стали бы реагировать.

    Было бы ошибкой, однако, для того, кто изучает дипломатическую историю конференций, концентрировать слишком много внимания на тех слабостях человеческой натуры, которые препятствуют разумному обсуждению. Трудности ведения переговоров возникают почти так же часто и из более высоких качеств человеческой души. Интересно было бы установить, сколько ложных решений, сколько роковых ошибок возникло из-за таких приятных свойств, как застенчивость, уважение к чужому мнению, внимание к другим, или попросту из-за благо-воспитанности. Одним из самых постоянных недостатков всякой дипломатической деятельности на конференциях является трудность для любого человека так или иначе доставлять неприятности одним и тем же людям в течение многих дней подряд. Если вы упорно отказываетесь в понедельник дать своё согласие по вопросу, по которому большинство уже согласно, то очень утомительно выказать такое же упорство во вторник, когда рассматривается совершенно другой вопрос. Каждому соблазнительно избегать неприятной точно-сти в установлении разногласий, не доводить дело до постоянной обструкции и хоть изредка молчаливо соглашаться с другими, откладывая свои возражения до того времени, когда они могут быть разбавлены сладким сиропом согласия на какое-либо новое предложе-ние. Всё это было слишком очевидно на Парижской конференции. Можно допустить, что отказ президента Вильсона от его твёрдых позиций произошёл по причинам, которые несколько выходят за рамки постоянного давления на него привычки к обычной человечес-кой вежливости; да он и не соглашался почти со всеми пред-ложениями коллег; но они прекрасно понимали, насколько болезненно президент переживал эти постоянные расхождения, и неизбежно пользовались создавшейся в результате этого обстановкой. Интересно представить себе, что случилось бы с президентом, если бы он (подобно г. Лансингу) был действительно воинственным человеком. Многие неприятности происходили также и у г. Орландо, оттого что он терпеть не мог казаться невежливым. Его поправка к девятому из 14 пунктов была сделана неясно; он пробормотал что-то в сторону.   Г-ну Орландо было неприятно беспокоить ею своих очаровательных друзей, сидевших вместе с ним за круглым столом. Тем не менее эти невнятные реплики в сторону едва не раскололи конференцию надвое. Быть может, полковник Хауз с вполне оправданным раздражением отметил в своём дневнике: «Большая часть времени на конференции была потрачена на смешные усилия не оскорбить кого-либо»14.

    Такие причудливые изгибы человеческой психики, как я уже указывал, неизбежны на любой конференции. Некоторые другие, более конкретные затруднения также особенно обострились в процес-се работы Парижской конференции. Возникла проблема тайных договоров, заключённых в разгар войны, в которых Соединенные Штаты не принимали участия и о которых они в большинстве случаев имели неполную информацию. Затем возникла проблема малых государств, представители которых под действием националисти-ческих настроений в своей стране вынуждены были занять позицию шумной непреклонности. Эти две проблемы будут рассмотрены нами в деталях ниже. В настоящей главе остановимся на двух других затруднениях, препятствовавших работе конференции с самого начала. Первым из этих затруднений было присутствие на конферен-ции президента Вильсона, вторым — выбор Парижа в качестве места проведения конференции. Каждое из них было неизбежно, так как требовалась почти сверхчеловеческая проницательность и настойчи-вость, для того чтобы вначале предусмотреть, а затем и устранить опасности, вытекавшие из этих двух первоначальных решений.

    4

    Несчастье, заключавшееся в личном присутствии президента Вильсона на Парижской конференции, следует рассматривать в двух направлениях. Необходимо сначала ответить на первый вопрос: «Почему он приехал?», а затем на второй вопрос: «Почему, решив приехать, он принял личное участие в работах конференции?»

    Я должен повторить, что в настоящих записках не ставлю перед собой задачи входить в подробности, относительно которых я не могу судить на основания непосредственных впечатлений. Я сознавал в то время, хоть и не вполне ясно, те неудобства, которые вызваны участием президента в Совете десяти или Совете четырёх. Теперь мне ясно: деморализация и охватившее нас душевное беспокойство, сказавшиеся на нас в апреле и мае 1919 г., в значительной мере были вызваны тем, что мы в панике осознали: пророк из Белого дома не только не пожелал вызвать небесный огонь, но, более того, с полным равнодушием не требовал даже памятной записки от кого-либо из своих собственных экспертов. Париж очень отличается от Дельфов15, и когда нашего оракула просили разъяснить его вещания, он слишком часто делал это так, что от них ничего не оставалось. Не будет преувеличением приписывать тот неожиданный «упадок идеализма», который возник на конференции к середине марта 1919 г., страшному подозрению, что вильсонизм даёт сильную течь, что ковчег, на котором мы все находились и чувствовали себя так уверенно, шёл ко дну. В страхе наши взоры устремились к ближайшему спасательному поясу. В конце конференции каждый спасался как умел. Мы называли это «безопасностью»; в панике мы бросились с ковчега к лодкам; а когда мы их достигли, мы застали там наших коллег из итальянской делегации, которые разместились в них с комфортом. Они приветливо нам улыбались.

    Этот образ вовсе не надуман. Инстинктивно и справедливо мы полагали, что если вильсонизм должен составить хартию новой Европы, то он должен применяться повсеместно, полно, со всей силой и с полным научным обоснованием. Полагая, что Америка едина в поддержке всей доктрины вильсонизма, мы чувствовали себя уверенными, что можем отправиться на нашем ковчеге в безопасное путешествие к райскому блаженству. И только тогда, когда мы поняли, что вильсонизм дошёл до нас весь в заплатах, нас охватило беспокойство. Это беспокойство утроилось, как только для нас стало очевидно, что и этот заплатанный идеализм не получит поддержки в Соединённых Штатах. Поскольку Новый Свет не отозвался на призыв своего пророка, мы в панике обратились к Старому Свету и его политике равновесия сил16. Мы неизбежно постарались вернуться на знакомую твердую почву старой Европы, которая при всех таившихся в ней опасностях была по меньшей мере знакомой нам территорией.

    Крах Вильсона означал крах конференции. Вполне возможно, что, оставаясь в Вашингтоне, президент никогда не потерпел бы пораже-ния. Его присутствие в Париже, таким образом, было историческим бедствием первостепенной важности.

    Имеются также второстепенные соображения, по которым для всех было бы удобней, если бы президент Вильсон не обосновался в вилле Мюрата. Во-первых, оставаясь в Вашингтоне, он был бы вынужден снабдить своих полномочных представителей письменными инструкциями в какой-либо форме. Это само по себе обеспечило бы конференции некоторую твёрдую основу, на которой могла бы идти её работа. Как будет видно из следующей главы, отсутствие такой основы было одним из самых серьёзных практических недочётов конференций. Во-вторых, оставаясь в контакте с мнением сената и общества, президент был бы в состоянии придать этому мнению творческое направление или же вовремя предостеречь свою делегацию, что американский народ не имеет ни малейшего желания ниспослать Европе новый источник истинного света взамен старых.  В-третьих, полномочные представители Соединённых Штатов неиз-меримо выиграли бы в споре с более гибкими европейскими умами, если бы они могли откладывать свои решения, ссылаясь на необходимость ждать решения президента. Американцы при всех своих достоинствах — народ тугодумов. Итак, медленная сообрази-тельность президента ставила его в невыгодное положение в беседе с такими людьми, как Клемансо и Ллойд-Джордж. Понятно, ему было неприятно по каждому случаю и по каждому вопросу просить, чтобы те или иные слова повторялись лишний раз и более медленно, было неприятно сознавать, что он не успевает за быстрым ходом дискуссии. Чувство того, что они всегда несколько отстают от других, отража-лось на уверенности и нервах каждого участника американской делегации. Для них было бы бесценно, если бы законная пауза и законная передышка могли быть достигнуты под предлогом обращения в Вашингтон. Это позволило бы им не только выиграть время. Они таким образом доказывали бы своё алиби17. Я уже указывал, насколько решающее значение имеет обычная вежливость во всякой дискуссии между цивилизованными людьми. Для американских представителей было бы значительно легче переложить ответственность за бесконечно отказы и обструкции на плечи отсутствующего властителя. Президент лично воздерживался на протяжении всей конференции от каких бы то ни было ссылок на кого бы то ни было, хотя при случае можно было с достоинством и с пользой оставить за собой право на оговорку, право на консультацию с комиссией сената. Когда г. Ллойд-Джордж встречался с каким-либо трудным решением, требующим отсрочки, он всегда становился сугубо чувствительным к мнению британской имперской делегации и даже к мнению палаты общин. Президент не снисходил к такой маскировке, к такому алиби. На его решения ни к кому апеллировать не полагалось. Он находился здесь, в этой небольшой и душной комнате, в качестве рупора суверенном народа Америки. Его никто не мог заменить, никто не мог избавить от него самого, никто не мог найти для него извинения даже для того, чтобы он мог молча поразмыслить над каким-нибудь вопросом. Один из четырёх он был вооружен правом немедленного решения. Это оружие было для него роковым и смертельным.

    Сказанного уже достаточно, чтобы подчеркнуть, что присутствие президента Вильсона в Париже было серьёзным затруднением. Остаётся рассмотреть, как оно возникло. Недостаточно объяснить его недостатками в характере президента Вильсона, которые мешали ему взглянуть на себя со стороны. Его решение было не только неразум-ным. Оно было намеренным, и он проявил в этом отношении упрямство. С конституционной точки зрения присутствие в Париже президента без комиссии, должным образом назначенной сенатом, по меньшей мере вызывало сомнения. Г-н Лансинг и полковник Хауз рассказали, как они были озабочены этим решением президента. Хауз объясняет его убеждением Вильсона, что он является избранным свыше арбитром человеческих отношений. 12 ноября государственный секретарь просил президента не ехать в Париж. Вильсон «повернул беседу на другую тему». 18 ноября президент снова, не консультируясь с государственным секретарём, заявил представи-телям печати, что он будет лично присутствовать на конференции. «Я уверен, — отмечает в своём дневнике г. Лансинг, — что он совершает одну из величайших ошибок в своей карьере и подвергает опасности свою репутацию». Именно это расхождение с самого начала отравило отношения между президентом Вильсоном и г. Лансингом.

    Полковник Хауз также пытался, несомненно с большим тактом, чем более откровенный Лансинг, отговорить своего друга от такого рискованного предприятия. Его увещевания оказались бесполезными. Президент был раздражён усилиями отговорить его. «Он смотрел на Парижскую конференцию, как на предстоящее ему интеллектуальное наслаждение», — записывает полковник Хауз. Редко какое-либо предчувствие бывало так жестоко обмануто действительностью. «Когда, — пишет полковник Хауз,— он сошёл со своего высокого пьедестала и вступил в спор с представителями других государств на равных условиях, выяснилось, что он сделан из того же теста, что и другие... Чувство беспомощности охватило его».

    Не следует думать, что решение президента явилось результатом призывов со стороны Великобритании или Франции. Г-н Ллойд-Джордж впоследствии признавался, что он был сильно поражён, когда впервые услышал, что президент решил принять личное участие в конференции. Г-н Клемансо был более чем поражён. Он был глубоко обеспокоен. Он опасался, как бы Пуанкаре не стал утверждать, что присутствие президента Соединённых Штатов в Париже обязывает, чтобы председателем конференции был не премьер-министр, а президент Французской республики. Не добившись успеха в попытках удержать президента в Вашингтоне, г-н Клемансо посвятил все свои силы тому, чтобы убедить его, что он должен оставаться в тени на вилле Мюрата. Пока ещё неясно, по каким соображениям и кто именно уговорил президента оставить своё уединение и лично выступить на арене. Г-н Лансинг утверждает, не приводя никаких доказательств, что г. Вильсон не был расположен лично принимать участие в обсуждениях в качестве делегата и что его уговорил сделать это г. Ллойд-Джордж. Последний, быть может, в действительности и полагал, что, поскольку президент совершил первоначальную ошибку, покинув Вашингтон, будет предпочтительно извлечь все выгоды, а не только одни неприятности из его присутствия. Возможно также, что сам г. Вильсон был убеждён, что никто, кроме него одного, не в состоянии внушить реакционной Европе светлый идеал устава Лиги. А г. Клемансо, после того как полковник Хауз согласился, что не может быть и речи о замене французского премьера на председательском кресле конференции, охотно выразил готовность, чтобы президент был одним из делегатов на равных началах с другими. Пусть он попробует!

    Это было, действительно, несчастным решением. Правда, внешне к президенту Вильсону относились с почтением большим, нежели полагавшееся по отношению к премьер-министрам, с которыми он теперь решил соревноваться. Его личному детективу было разрешено находиться в приёмной на Кэ д'Орсэ, в то время как личные детективы других полномочных представителей были принуждены оставаться вне здания, вместе с шофёрами. Более того, когда прибывал Вильсон, то г. Пишон в волнении выбегал за двойные двери своего кабинета и в порыве усердия устремлялся вниз по лестнице до парадной двери, чтобы встретить президента. «Добрый день, — бывало скажет нам Пишон, когда мы поднимались со стульев в передней, чтобы приветствовать его. — Добрый день, господа!» А Вильсона он сопровождал лично от парадного до кабинета. Г-н Ллойд-Джордж, с другой стороны, весело вкатывался в этот жарко натопленный кабинет в сопровождении сэра Мориса Хэнки. Но здесь, в кабинете, почести прекращались. В пределах этих жарких и высоких стен, под этими весёлыми и легкомысленными гобеленами г. Вильсон был всего только полномочным представителем Соединённых Штатов. И он не был хорошим полномочным представителем.

    Вначале предполагалось, что конференция будет проходить в одном из нейтральных городов, таких, как Женева или Лозанна. И      г. Ллойд-Джордж и полковник Хауз были определенно настроены в пользу Швейцарии. Президент Вильсон, однако, считал, что Женевское озеро «было отравлено всеми ядами и доступно всякому враждебному влиянию». Неясно, из каких источников он составил себе столь неблагоприятное впечатление об этом туманном озере. Брюссель, казалось организаторам конференции, не подходил по причине нервного истощения18. Предлагалась также Гаага, но и она не подошла. Как символ нового порядка Гаага, несмотря на её Дворец мира, не вселяла уверенности. Ведь в Амеронгене19 находился экс-кайзер, и эта близость была не из особенно приятных. Помимо всего прочего голландцы — люди чересчур коммерческие. Что касается Лондона, то континентальные и заатлантические страны, а также британское правительство и правительства доминионов не выказывали к нему никакой склонности. Вот почему выбор неизбежно пал на Париж.

    Избрав эту подвергавшуюся бомбардировке столицу, руководители мира совершили серьёзную первоначальную ошибку. Поскольку эта ошибка была неизбежной, я называю её неудачей. Париж при любых обстоятельствах чересчур чувствителен к себе и чересчур напоминает о себе, чтобы быть благоприятным местом для любой мирной конференции. Это отмечал ещё в 1814 г. лорд Кэстльри. «Париж, — писал он Батхерсту, — не годится для деловых занятий». Этот дефект, действительно, был слишком заметен в 1919 г. «Мы были стеснены, — пишет д-р Чарльз Сеймур в своём замечательном собрании «Дневник полковника Хауза»20, — обстановкой Парижа, где виновность немцев в войне была принята априорно. Каждый боялся, что его сочтут германофилом». Подсознательно снаряды, которыми обстреливался Париж, повлияли на нервное состояние всех делегатов. «Париж, — пишет г. Кейнс, — был кошмаром, и каждый в этом городе был объят ужасом». Его размеры, его многочисленные развлечения сами по себе отвлекали от того интенсивного труда, который был необходим, чтобы классифицировать и согласовать всю массу разнообразных сведений и мнений. Мы чувствовали себя хирургами, которые пытаются оперировать в помещении танцевального зала, на глазах старых тёток пациента.

    Даже для тех, кто знал Париж, эта мрачная и авторитетная столица в течение тех тяжёлых недель, казалось, потеряла своё достоинство.

    Благоприобретенная серьезность, вынашиваемая в Академии бессмертных; сочетаемая с легкомыслием серьёзность, порхающая по книжным киоскам букинистов близ Одеона21; традиционная серьёз-ность, запечатленная на глухих тротуарах Рю де Лилль22; домашняя серьёз-ность, излучаемая маленькими домиками в Пасси23 или Отейль34; физическая серьёзность, пульсирующая от Менильмонтана до Клиши25; интеллектуальная серьёзность (тень руки на гардине в парижском окне, когда обитатель комнаты заносит руку на верхнюю полку книжного шкафа), которая живёт за мириадами парижских балконов; моральная серьёзность, являющаяся проявлением самого духа Парижа; историческая серьёзность, спокойно подстерегающая наблюдателя в быстрых водах Сены, — вся эта серьёзность оседала на сверкающих лимузинах дипломатов, отражалась на вращающихся дверях парижских отелей.

    Париж, контуженный в самый мозг, обратился к зализыванию своих ран. За него действовала Compagnie des Grands Express Europeens или, точнее, American Express Compagnie26. Американская военная охрана стояла рядом с ажанами27 на Елисейских Полях. Военные формы двадцати шести иностранных армий исказили стиль парижских улиц. Париж на несколько недель потерял свою душевную цельность. Мозг Парижа — это величественное достижение западной цивилизации — перестал работать. Нервы Парижа, казалось, скрипели так, что было слышно.

    Французы реагировали на это нашествие варваров на их очаг* отнюдь не любезно. Почти с самого начала они настроились против американцев с озлобленным негодованием. Постоянные окрики их газет и дерзость их нападок все возрастали и возрастали. Глупость газет, издававшихся в Париже на английском языке, была непревзо-йдённой. Совокупный эффект всей этой газетной шумихи, поднятой у самых ворот конференции, нервировал всех её участников и имел нездоровые последствия. Уже за завтраком раздавались непрестанные проклятия.

    Президент был очень чувствителен к этой враждебности Парижа. Он не так сильно возмущался, когда его обвиняли в том, что он хочет быть духовным владыкой, или ругали за то, что он не посетил разрушенных районов Франции, или открыто обвиняли в том, что он настроен прогермански, или называли пророком, преследуемым своей мечтой. Наедине с Богом и Народом он мог бы почти без содрогания

    ___________

    *  Ср. из «Марсельезы»: «Quoi! des  cohortes  etrangeres Feraient la loi dans nos foyers?» (Как, эти когорты чужеземцев будут устанавливать закон для наших очагов?). — Прим. ред. перевода

    устоять перед этими нападками. Но против чего он возражал, — это против тех забавных каламбуров, с которыми выступали по его адресу французские газеты, против непрестанного окружения его имени не ореолом почтения, а цепью насмешек по поводу его поведения. Каждый инцидент (а их было много) был использован французской прессой, чтобы изобразить президента в смешном свете. Для верующего пресвитерианина подвергаться преследованиям значит быть увенчанным славой. Всякая оппозиция рассматривается им как возможность борьбы за право, ниспосланная богом. Но спокойные насмешки доводят пресвитериан до бешенства. Г-н Вильсон больше всего страдал от весёлых парижских карикатур. Эти дополнения ко многим заботам, как лёгкие стружки, воспламеняемые медленным огнём разочарования, не должны недооцениваться, — они сыграли свою роль в окончательном крахе президента. Вильсон прибыл на конференцию, обладая мощью, какой не располагал ни один человек на протяжении истории; он прибыл, воодушевлённый идеалами, которые не вдохновляли ни одного самодержца в прошлом. А Париж, вместо того чтобы взирать на него, как на воплощение просвещённого государя-философа, увидел в нём смешного и раздражённого профес-сора. Общий эффект этих мелких, но неприятных булавочных уколов был значительно большим, чем тогда представлялось.

    Выбор Парижа, таким образом, оказался одной из наиболее злосчастных наших неудач. Однако ни одна из тех неудач, которые я рассмотрел выше, не явилась бы решающим фактором обстановки, если бы они не были усилены нашими ошибками и не выкристалли-зовались благодаря им.

    В следующей главе я ставлю своей целью рассмотреть ошибки организации и метода, которыми конференция была обречена на сравнительную неудачу с самого начала.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    1 Теодор Рузвельт президент США в 1901—1908 гг., был сторонником вступления США в первую мировую войну в самом её начале.

    2 Чёрный принц — Эдуард, принц Уэльский (1330— 1376); в войне е Францией наголову разбил французов в битве при Пуатье и, взяв в плен французского короля, проявил по отношению к нему рыцарское великодушие.

    3 Патриции — аристократы в древнем Риме, которым принадлежала вся полнота государственной власти.

    4 См. Уинстон Черчилль, Мировой кризис, Госвоениздат, 1932, стр. 3.

    5 Там же.

    6 Генри-Вильсон Гаррис — корреспондент «Дейли Ньюс».

    7 «Лузитания» — английский пассажирский пароход, потопленный 7 мая  1915 г. германской подводной лодкой. Среди пассажиров находилось 100 граждан тогда ещё нейтральных США, что едва не привело к вступлению США в войну в 1915 г.

    8 Эдит Кавелл — английская сестра милосердия. Была сестрой в госпитале в Брюсселе, когда его захватили немцы. Таи она укрыла в своём доме раненых английских и французских солдат. Была арестована, приговорена к смерти и расстреляна. В Лондоне ей был воздвигнут памятник.

    9 Альфред лорд Мильнер — член военного кабинета Ллойд-Джорджа. В феврале 1917 г. организовал по поручению английского правительства конферен-цию союзников в Петрограде.

    10 Лорд Ридинг — посланник Англии в США в 1918 г. В 1917 г. вёл переговоры о заключения крупного займа в США. Был вице-королём Индии.

    11 Генри Гайндман  основатель и лидер английской социал-демократической федерации. Сторонник войны, Гайндман никогда не был подлинным марксистом. Его кандидатура как представителя от рабочих на Парижской конференции, выдвинутая частью прессы, провалилась.

    12 Священный эгоизм (sacro egoismo) — выражение, впервые употреблённое итальянским премьер-министром Саландра в октябре 1914 г. для обозначения его внешней политики, проводимой «исключительно в итальянских интересах».

    13 Тяжёлый послевоенный экономический кризис привёл в Италии к росту революционного движения. В противовес ему буржуазия также организовала свои силы, и территориальные приобретения были не единственным средством его подавления.

    14 См. «Архив полковника Хауза», Т. IV, Госполитиздат, М. 1944.

    15 Дельфы — город в древней Греция, где в святилище Аполлона находился дельфийский оракул, дававший от имени божества крайне неясные ответы на обращаемые к нему вопросы.

    16 Никольсон перефразирует слова одного из крупнейших дипломатов Англии начала XIX века, Каннинга («Мы призвали Новый Свет к существованию, чтобы исправить равновесие сил в Старом Свете»), произнесённые им в связи с поддержкой, оказанной восстанию южноамериканских колоний против Испании.

    17 Алиби (лат.) — в другом месте. Юридический термин — доказательство невиновности обвиняемого тем, что в момент преступления он находился в другом месте.

    18 Брюссель  столица Бельгии, пережившая германскую оккупацию с первых дней войны.

    19 Амеронген — город в Голландии с замком графа Бентинка, где жил бежавший из Германии после революции Вильгельм II.

    20 См. «Архив полковника Хауза», Т. IV, Госполитиздат, М. 1944.

    21 Одеон — драматический театр в Париже.

    22 Рю де Лилль — одна из улиц аристократического Сен-Жерменского предместья Парижа.

    23 Пасси — тихий буржуазный район Парижа.

    24 Отейль — см. стр. 62, примечание 25.

    25 Менильмонтан — район, где ютится парижская беднота. Бульвар и площадь Клиши — район, населённый главным образом мелкой буржуазией и рабочими.

    26 Compagnie des Grands Express Europeens и American Express Compagnie — французское и американское туристские агентства.

    27 Ажан — французский полицейский.

     

    ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

    ОШИБКИ

    Необходимость в согласованной основе конференции и твёрдой программе. Причины, по которым конференция обошла обе эти насущные потребности. Дуализм цели. Конфликт принципов и компромисс в деталях. Г-н Бекер и д-р Сеймур. Неизбежность отдельных расхождений. Отказ противостоять этим расхождениям с самого начала. Оправдания репарационной комиссии и статья XIX устава. Насколько состоятельны эти оправдания. Европейские нужды противостоят американским пожеланиям. Действительные неточности. Не было решения, должен ли договор быть прелиминарным или окончательным, заключён ли путём переговоров или продиктован. Анализ этих неточностей, их сущности и результатов. Отсутствие определённой программы. Причины.

    1

    В той серии «настольных книг для мирной конференции», которой нас снабдил Форейн оффис, была книжка сэра Эрнста Сатоу о «Международных конгрессах»1. В этой прекрасной монографии величайший из ныне живущих авторитетов по дипломатической практике суммировал для нас методы и процедуру, принятые на прошлых конгрессах, и обратил наше серьёзное внимание на ошибки, которые допускались в организации конгрессов. Его небольшая книжка более всего изучалась младшими участниками британской делегации и была ими передана их американским коллегам, которые в свою очередь читали её с интересом и уважением. Можно спросить себя, изучалась ли эта книжка с тем же вниманием самими полномоч-ными представителями. Было бы полезным, например, если бы руко-водители британской политики, прежде чем покинуть Лондон, прочли те яркие места, в которых сэр Эрнст Сатоу настаивает на необходимо-сти: а) какого-либо предварительного соглашения о целях конферен-ции и б) определённой, твёрдой программы.

    «Конгрессу или конференции, — писал сэр Эрнст Сатоу, — обычно предшествует заключение прелиминарных соглашений о мире между воюющими сторонами... Вступить на конгресс или на конференцию без таких прелиминарных соглашений означало бы вступить на опас-ный путь, так как это может повести к попыткам вызвать разногласия между союзниками той или другой стороны... Должна быть определённая программа вопросов, подлежащих обсуждению между полномочными представителями. Следует точно придерживаться этой программы, и если возникнет какое-либо предложение выдвинуть другие вопросы, оно должно быть тщательно изучено до того, как его принять...

    Опыт показывает, что для того, чтобы обеспечить успех конгресса или конференции, должна быть заранее согласована точная основа или основы, и чем больше определённость, с которой формулированы главные пункты такой основы заранее, тем более вероятно достижение общего соглашения. В прошлой истории, когда конгрессам не удавалось добиться определённых результатов, неудача в основном происходила оттого, что не было заранее проведено соответствующей подготовки».

    Г-н Андрэ Тардье в своей книге «Мир»2 признаёт, что неудавшиеся попытки согласовать какую-либо предварительную основу являются причиной того, что на конференции вначале прибегли к экспериментальным методам и что впоследствии были затяжки, а в конце (в марте и апреле 1919 г.) поспешно заключались компромиссы. Он защищает это упущение по двум основаниям. Во-первых, он утверждает, что было достаточно трудно сохранить единый фронт для целей войны и что эта трудность серьёзно возросла бы, если обсуждение будущей политики мира затронуло бы столь деликатное чувство, как национальная гордость, притом в сочетании с национальными интересами. В этом утверждении есть известная доля правды. Во-вторых, он доказывает, что после перемирия попытка координации фактически была сделана во время посещения Клемансо Лондона 2 и 3 декабря 1918 г. Этот аргумент