Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ПОСЛЕДНИЕ БОИ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ЮГА РОССИИ
    С. В. ВОЛКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • Раздел 1
  •   А. Альбов[1] НАЧАЛО КОНЦА[2]
  •   А. Осипов[6] БРОНЕПОЕЗД «ГЕНЕРАЛ АЛЕКСЕЕВ»[7]
  •   Г. Раух[8] РАЗГРОМ БУДЕННОГО ПОД РОСТОВОМ 6–8 ЯНВАРЯ 1920 ГОДА[9]
  •   А. Рябинский[10] КАВАЛЕРИЙСКОЕ ДЕЛО 6 ЯНВАРЯ 1920 ГОДА[11]
  •   Е. Ковалев[13] БОЙ С КОННОЙ АРМИЕЙ БУДЕННОГО У БАТАЙСКА И ОЛЬГИНСКОЙ (ЯНВАРЬ 1920 ГОДА)[14]
  •   Е. Ковалев ВТОРОЙ БОЙ С КОННИЦЕЙ БУДЕННОГО И ДУМЕНКО НА МАНЫЧЕ[17]
  •   А. Корсон[28] ЗАПОРОЖЦЫ ПОД БАТАЙСКОМ[29]
  •   Ф. Елисеев ОТХОД ОТ МАНЫЧА (В 1920 ГОДУ)[31]
  •   И. Долаков[39] МАРШ ДРОЗДОВЦЕВ (ОТ РОСТОВА ДО НОВОРОССИЙСКА)[40]
  •   А. Власов БРОНЕПОЕЗДА В БОЯХ НА ДОНУ, КУБАНИ И СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
  •   В. Даватц[67] «НА МОСКВУ»[68]К Ростову
  •     Литургия верных
  •   К. Зродловский[71] ОДИССЕЯ ОДНОЙ РУССКОЙ ДЕВУШКИ ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ 1918 — 1920 ГОДОВ[72]
  •   Б. Турчанинов[76] КИСМЕТ. НА МОГИЛУ НЕИЗВЕСТНОЙ СЕСТРЫ МИЛОСЕРДИЯ[77]
  •   Н. Каринский[78] ЭПИЗОД ИЗ ЭВАКУАЦИИ НОВОРОССИЙСКА[79]
  •   И. Георгиевский[85] ОТЪЕЗД ГЕНЕРАЛА ДЕНИКИНА[86]
  •   Ф. Елисеев ТРАГЕДИЯ КУБАНСКОЙ АРМИИ[87]
  •   Ф. Елисеев КУБАНЬ В ОГНЕ[96]
  •   Ф. Елисеев АГОНИЯ КУБАНСКОЙ АРМИИ[97]
  •   Н. Бурова[100] МАЙКОПСКИЙ ПАРТИЗАНСКИЙ ОТРЯД[101]
  •   К. Баев[103] НА ЧЕРНОМОРСКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ[104]
  • Раздел 2
  •   В. Альмендингер[105] СИМФЕРОПОЛЬСКИЙ ОФИЦЕРСКИЙ ПОЛК[106]
  •     Разгром войск Петлюры и действия полка на Казатинском направлении
  •     Отступление от Казатина, действия полка в составе Киевской группы
  •     Отступление в Польшу (Бредовский поход)
  •   М. Промтов[117] ИЗ ИСТОРИИ БРЕДОВСКОГО ПОХОДА[118]
  •   Б. Штейфон[120] БРЕДОВСКИЙ ПОХОД[121]
  •   М. Промтов ЕЩЕ О БРЕДОВСКОМ ПОХОДЕ[122]
  •   В. Матасов[125] 8–Я КОННО–АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ БАТАРЕЯ В БРЕДОВСКОМ ПОХОДЕ[126]
  •   В. Орехов[129] ИЗ ПЕРЕЖИТОГО. ЭПИЗОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ[130]
  •   А. Трембовельский[134] ЭПИЗОДЫ ИЗ ЖИЗНИ 3–ГО ОТРЯДА ТАНКОВ[135]
  •     Киев — Екатеринослав — Николаев
  •     Транспорт «Дон» в порту Одессы
  •     Роль танкистов в спасении транспорта «Дон»
  •     Визит на дредноут «Император Индии»
  •     На Севастополь
  •   Ф. Штейнман[144] ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ОДЕССЫ (ЯНВАРЬ 1920 ГОДА)[145]
  •     Овидиопольский отряд
  •     В Румынии
  •   А. Власов БРОНЕПОЕЗДА В ПОСЛЕДНИХ БОЯХ НА УКРАИНЕ
  •   В. Сабинский[151] ОТСТУПЛЕНИЕ[152]
  •   В. Липеровский[154] «ЖЕЛБАТ-2»[155]
  •   В. Альмендингер ОРЛОВЩИНА[161]

    Составление, научная редакция, предисловие и комментарии доктора исторических наук Сергея Владимировича Волкова


    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Двадцать первый том серии «Белое движение в России» посвящен последним сражениям Вооруженных сил на Юге России зимой — весной 1920 г.

    В результате тяжелого отступления осенью — зимой 1919 г. от Орла основная часть Вооруженных сил на Юге России (Добровольческая, Донская и Кавказская армии, а также войска Северного Кавказа) была стянута к р. Дон и укрепилась на этом рубеже. Меньшая часть (войска Киевской и Новороссийской областей) отошла на Одессу и в Крым, который в зимних боях удалось отстоять от большевиков.

    Эвакуация Одессы была проведена крайне неудачно (остались и попали в плен 3 генерала, около 200 офицеров и 3 тыс. солдат, в том числе 1500 больных и раненых). Основная же часть войск Новороссийской области была сведена в группу генерал–лейтенанта Н. Э. Бредова, которой вследствие отказа Румынии пропустить русские войска пришлось в ночь на 30 января начать тяжелый двухнедельный поход (так называемый Бредовский поход) на север. 12 февраля 1920 г. она встретилась с польскими войсками, а затем была разоружена и отправлена в Польшу, где 3 марта 1920 г. была переформирована в Отдельную Русскую Добровольческую армию и размещена в лагерях (под Перемышлем, Краковом и в Щалкуве).

    Главные силы ВСЮР, отошедшие за Дон, зимой 1920 г. вели на этом рубеже упорные бои и в феврале даже на некоторое время вновь овладели Ростовом. Но вследствие падения духа в кубанских частях в конце февраля были вынуждены начать тяжелое отступление по Кубани на Новороссийск в условиях начавшейся весенней распутицы. Оборона Новороссийска должным образом организована не была, а его бездарно проведенная эвакуация вошла в историю Белой борьбы одной из самых тяжелых и мрачных страниц: в плен попало примерно 20 тысяч человек (советские источники приводят цифру 2500 офицеров и 17 тысяч солдат и казаков). Добровольческие части удалось вывезти, а большинству донских и кубанских, которым не хватило места на кораблях, пришлось отходить на юг по Кавказскому побережью к грузинской границе, где они и капитулировали, а часть была вывезена присланными из Крыма судами.

    В настоящем издании собраны воспоминания о борьбе в рядах ВСЮР в начале 1920 г. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати, но в России (за небольшими исключениями) никогда не публиковались.

    Содержание тома разбито на 2 раздела. В 1–м разделе публикуются воспоминания о боях в январе — марте 1920 г. на Дону и Кубани, эвакуации Новороссийска, а также о действиях партизанских отрядов на Кубани после эвакуации, во 2–м разделе — о событиях на Украине и в Крыму: отступлении войск Киевской и Новороссийской областей, Бредовском походе и эвакуации Одессы.

    В большинстве случаев все публикации приводятся полностью. Авторские примечания помещены (в скобках) в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Поскольку во ВСЮР и Русской Армии принят был старый стиль, все даты, кроме особо оговоренных, приводятся по старому стилю. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание — в комментариях.


    Раздел 1

    А. Альбов[1] НАЧАЛО КОНЦА[2]

    Бронепоезд «Генерал Дроздовский», на котором я прослужил с момента поступления в Добровольческую армию и до ухода из Туапсе в Крым, участвовал в боях за взятие Курска и Орла, дойдя таким образом до крайнего пункта нашего наступления в направлении Москвы.

    После взятия Орла наш бронепоезд был переброшен на Брянское направление. Бои велись на железнодорожном пути, ведущем через станцию Навля на Брянск. Мы со дня на день ждали захвата этой важной станции. Крайним пунктом нашего продвижения вперед оказался маленький разъезд Погребы, совсем недалеко от важной станции Навля. Там нам пришлось остановиться, так как красные при отступлении взорвали маленький железнодорожный мост над ручьем. Наши саперы, осмотрев мостик, сказали, что на восстановление его потребуется не более двух дней, так как ручеек легко перекрыть «клеткой» из имеющихся у нас шпал и по ней проложить рельсы.

    Но этот план пришлось оставить ввиду того, что на бронепоезде неожиданно были получены сведения о начавшемся контрнаступлении красных, которые прорвали наш фронт у станции Дмитровск–Орловский и уже отрезали группу войск с нашими бронепоездами от тыла. Самое же неприятное было то, что, по сведениям нашего командования, красные захватили у нас в тылу большой железнодорожный мост — единственный путь для отхода бронепоезда. После короткого совещания офицеров командир нашего бронепоезда собрал всю команду и объяснил, что единственный способ выйти из окружения — это проскочить занятый красными мост до того, как они взорвут его.

    Для поднятия духа наш командир приказал выдать всей команде водку с закуской, о которой мы сами позаботились — яичницу с салом и черным хлебом. Сразу же после ужина наш бронепоезд полным ходом двинулся назад, в направлении захваченного красными моста. Мост удалось проскочить без всяких затруднений, красные не успели даже испортить железнодорожные пути. Находившиеся на мосту красноармейцы открыли по бронепоезду ружейный огонь, но мы быстро усмирили их огнем из наших пулеметов.

    Мне очень недомогалось, я думал, что у меня грипп. Меня сильно знобило, и я чувствовал, что у меня сильный жар. Так поздней осенью 1919 года началось отступление Добровольческой армии, которая подошла уже совсем близко к Москве.

    Весь крестный путь нашего отступления прошел у меня как в тумане. Меня положили в отдельное купе базы, и я лежал в сыпняке без всякой медицинской помощи (врача у нас не было). Кто‑то чем‑то меня кормил, давал пить, но остальное время я часто бывал без сознания от страшно высокой температуры. Наконец, наступил кризис, после которого я чувствовал себя таким слабым, что с трудом мог поднять руку. В это время мы были где‑то в районе Белгорода. Помню вечер, когда наша база остановилась на ст. Солнцево. Я лежал, совсем потеряв силы, но с приятным сознанием, что я выжил. Кто‑то из друзей принес мне еду — какао, сало, хлеб. Я начал есть, но мне безумно хотелось только одного — чего‑нибудь кислого, лимона. Этого достать было невозможно. В ожидании, когда поезд тронется, я заснул.

    Проснулся я от звука винтовочных выстрелов где‑то на вокзале, почти у самого поезда. Слышались крики, громкая команда. В вагоне, кроме меня, никого не было. Вдруг услышал, что кто‑то пробегает по коридору вагона и, стуча во все двери, кричит:

    — Всем выходить с оружием, на станции красные! Подняться с вагонной койки я не мог, голоса у меня почти небыло от слабости. Напрягая последние усилия, я попытался крикнуть:

    — Не оставляйте меня!

    Но мой крик был более похож на шепот. Я слышал, как дверь вагона захлопнулась. Стрельба снаружи усилилась… Тут мне стало ясно, что наши оставили поезд, про меня в суматохе забыли, и вот скоро в ярко освещенный вагон ворвутся красные… Пощады мне не будет. А перед этим, в боях, я видел страшно изувеченные трупы наших добровольцев, замученных красными…

    Надо покончить с собой. Решение было принято просто, как единственный выход. Я вспомнил, что браунинг у меня лежал на самой верхней багажной полке. Собрав последние силы, я кое‑как добрался до полки, пошарил и нашел свой браунинг. Сжимая его, я в изнеможении свалился на койку. Снаружи доносились звуки ружейной перестрелки. Отдохнув немного, я прочел про себя молитву и приложил браунинг к виску. Но пистолет был не на взводе. Я начал оттягивать взводную гашетку, но сил у меня не хватало, и от долгих усилий я, по–видимому, потерял сознание…

    Когда я очнулся, почувствовал размеренное покачивание вагона в движении и услышал стук колес на стыках… поезд двинулся! Мы уходили со станции Солнцево. За дверьми купе слышались оживленные голоса, смех. Дверь в мое купе распахнулась. Я быстро спрятал браунинг под одеяло. Вошел капитан Доменик, [3] мой верный ангел–хранитель, который, не будучи силен в медицине и видя во время моей болезни, как я быстро худею, все время кормил меня такими диетическими блюдами, как сало, жареная колбаса, какао и т. п. Теперь же он вошел ко мне с озабоченным видом:

    — Прости, но про тебя мы забыли. Только придя на станцию Солнцево, мы вдруг сообразили, что она в руках красных, и сразу попали под обстрел. Времени нельзя было терять, пришлось отбиваться, чтобы спасти состав и вырваться со станции. Еле–еле выскочили. А почему у тебя такой «холерный» вид? Подожди минутку, я сейчас устрою тебе хорошую закуску с выпивкой.

    Через несколько минут он вернулся с еще тремя офицерами. Принесли бутылку водки, закуску. Больше одной рюмки я, конечно, выпить не мог. Пожевал кусок колбасы и сразу впал в приятную нирвану. Пир же в купе продолжался. Начались песни: старая добровольческая «Смело мы в бой пойдем за Русь Святую…», на мотив романса «Белой акации», затем «Веверлея», бронепоездную песню: «Вот мчится, громыхая по рельсам, бронепоезд, орудия и пулеметы на солнце блестят…». Дальнейшего репертуара не помню, заснул как убитый, чудным, здоровым, укрепляющим сном…

    Когда мы пришли в Ростов, я чувствовал себя прекрасно, силы возвращались с каждым днем. В физическом отношении после сыпняка я чувствовал себя совершенно перерожденным. Вообще говоря, сыпной тиф в то время был страшной болезнью. Половина заболевших умирала. Оставшихся же в живых можно было разделить на две категории — половина из них долго страдала от последствий сыпняка: болезнь почек, временное умопомешательство и т. п. Наконец, последняя категория выживших выздоравливала полностью и как‑то физически «обновлялась». За всю свою жизнь я не чувствовал себя так хорошо, как после сыпняка. Помогло этому, конечно, и то, что питание у нас было на бронепоезде отличное. У нас был большой запас сахара, вывезенного из «сахарных» районов перед сдачей их красным, было много хлеба, сала, яиц. Целыми днями мы взбивали гоголь–моголь, ели сало. Все это восстанавливало силы… Нашу базу поставили на ст. Батайск.

    Между тем положение на фронте становилось все хуже и хуже. Добровольческая армия откатывалась к Ростову. Скоро Ростов был сдан, и Ставка генерала Деникина, находившаяся в поезде, отошла в Тихорецкую. Наш бронепоезд высылался все время на разные участки по железнодорожным линиям, ведущим на Сальск и на Ставрополь. Вели орудийную перестрелку с красной артиллерией, было несколько попаданий, но броня выдерживала, и потерь у нас не было.

    Наступила суровая зима. Рождественскую ночь провели на ст. Кавказская. Ночь была холодная. Я стоял на часах около бронеплощадок. Ходил по скрипучему снегу, смотрел на звездное небо и вспоминал рождественские вечера дома, в доброе «старое» время.

    …Елка всегда ставилась в большом зале, для чего снимали люстру и к ее крюку прикрепляли верхушку елки. Елка была громадная… с разноцветными свечами… с массой украшений и цепей, которые мы с сестрой, под надзором матери, склеивали из серебряной и золотой бумаги… было много грецких орехов, оклеенных так называемым «сусальным» золотом, с гарусной петелькой, прикрепленной к ореху красным сургучом… В сочельник собиралась лишь небольшая группа гостей — судейских и военных. Ужин состоял из тринадцати блюд… было несколько сортов рыбы, пирожки с кислой капустой и грибами, непременно взвар, кутья и почему‑то миндальное молоко… Мы получали много подарков… Служа в ломжинском суде, отец перед праздниками всегда ездил в Восточную Пруссию, главным образом в город Лык, откуда привозил замечательные подарки… У меня было много оловянных солдатиков, но особенную радость доставил мне настоящий паровой паровозик… Елка зажигалась всегда под звуки чудного шопеновского полонеза — мой отец был замечательным пианистом… с первых сознательных лет моей жизни я всегда жил под чарами музыки Шопена, Бетховена, Листа и многих других композиторов, произведения которых отец играл в совершенстве…

    Мои воспоминания были прерваны — пришла смена. Я вскочил на площадку, поближе к металлической, хорошо разогретой печке. Мне дали рюмку водки для согревания. Я чуть не задохнулся — кто‑то решил пошутить и налил мне чистого спирта, но зато я очень быстро согрелся. Вместо рыбы и постных пирожков съел кусочек сала с черным хлебом, сел у печки и задремал до следующего выхода на пост… Так провел я свой последний сочельник в России…

    Побудку и вечернюю зорю (кавалерийскую) играл у нас всегда кадет К. Он был трубач–виртуоз. После побудки в рождественское утро пришел приказ нашему бронепоезду идти на ст. Тихорецкая для охраны Ставки генерала Деникина. На всю жизнь запомнилось мне новогоднее утро 1920 года. Командир бронепоезда разрешил составу, не несущему караулов, встретить Новый год, для чего нам было выдано немного водки. Помню, что ровно в полночь мы выпили, закусив горячей яичницей с салом, которую зажарили на маленькой печке — «буржуйке», поставленной на зиму на все бронепоезда. Пели песни, желали друг другу следующего Нового года в Москве… Мы были молоды и свято верили в правоту и торжество Белого дела. Никому в голову тогда не могла прийти мысль, что это будет для нас последняя встреча Нового года в России…

    Около часу ночи, с легким хмельком в голове, я отправился в свой вагон на базу, разделся и скоро заснул. Проснулся я от стрельбы совсем где‑то рядом, под вагонными окнами. Стреляли из винтовок, хлопали пистолетные выстрелы. Стрельба была слышна со всех сторон, даже со стороны станции… Я и все мы, бывшие на базе, вскочили как ужаленные. Страшная мысль пронеслась в мозгу — наверное, красные устроили нападение на Ставку главнокомандующего, воспользовавшись пониженной бдительностью караулов в новогоднюю ночь. Мы наспех оделись, выскочили из вагона.

    Стрельба гремела повсюду. Но почему же не была дана тревога? Мы бросились бегом к боевой части нашего бронепоезда. И вдруг я увидел картину, которая заставила меня остановиться как вкопанному. Передо мной, широко расставив ноги и с закинутой на затылок папахой, стоял казак из личного конвоя главнокомандующего и с веселой улыбкой стрелял из своего карабина вверх, как говорят — «в белый свет, как в копеечку». Позади него другой казак восторженно стрелял из нагана. Все скоро выяснилось — это наши казаки салютовали Новому году. Не знаю, как отнесся к этой «шумной» встрече Нового года генерал Деникин, но наше бронепоездное начальство было весьма, весьма разгневано.

    Железная дорога Армавир — Минеральные Воды имела для нас большое значение, так как по ней проходили составы с нефтью и пассажирские поезда. В этом районе было большое скопление «красно–зеленых», которые нападали на поезда, убивали едущих в них военных и портили железнодорожные пути. Охрана этого участка была возложена на два бронепоезда: наш «Генерал Дроздовский», базирующийся на Армавир, и на «Могучий», стоявший в Минеральных Водах. Когда накапливалось несколько составов в Армавире или Минеральных Водах, давали им сигнал выходить: одним — из Минеральных Вод в Армавир, а другим — из Армавира в направлении Минеральных Вод.

    Наши бронепоезда шли во главе каравана этих составов, охраняя их от «красно–зеленых». Иногда приходилось стрелять по красным, если они приближались слишком близко к железнодорожным путям. А иногда даже заставали их врасплох на маленьких полустанках, где они пытались портить стрелки или разбирать рельсы. Пощады мы красным не давали, в особенности если узнавали, что они убивали или ранили железнодорожных служащих.

    Наше свидание с бронепоездом «Могучий» происходило всегда на полпути между Армавиром и Минеральными Водами, а именно — на ст. Невинномысская. Это была довольно большая станция. На ней «Могучий» перенимал от нас наш «караван» и возвращался в Минеральные Воды, а наш бронепоезд возвращался в Армавир с «караваном», перенятым от «Могучего». В общем, никаких крупных столкновений с красными в этот период не было. «Красно–зеленые» побаивались наших бронепоездов и старались держаться подальше от железнодорожного пути. Дни еще были короткие, и иногда мы успевали вернуться в Армавир засветло. Тогда мы останавливались на промежуточных станциях и там оставались на ночь. Зная, что всюду кругом красные, мы выставляли усиленную охрану и возле поезда, и на станции.

    Помню, как мы раз хорошо отпраздновали масленицу в Армавире, где были приглашены на бал в женскую гимназию. Приятно было танцевать с гимназистками под звуки духового оркестра. Вспоминалось прошлое, а главное, забывалась суровая действительность. Очарование масленичного бала продолжалось недолго. Через день или два нам снова пришлось выйти со ст. Армавир и двинуться во главе очередного каравана поездов в сторону Невинномысской.

    Этот день я буду помнить долго. После бала, флирта и блинов, в прекрасном расположении духа наша команда готовилась «размять ноги» и встретиться с приятелями из команды «Могучего». Наш бронепоезд остановился у перрона, и мы все соскочили с бронеплощадок. Но тут же заметили, что происходит нечто странное: станция пуста, ни одного железнодорожника. А «Могучий» стоит не на станции, а довольно далеко от нее, за выходными стрелками, почти возле семафора. Нас также поразило и то, что за «Могучим» не было видно составов, которые он должен был сопровождать. Помощник командира нашего бронепоезда приказал машинисту дать несколько гудков, а сам, сойдя с площадки, начал махать «Могучему» своей фуражкой.

    И тут произошло невероятное. «Могучий» медленно продвинулся вперед, поближе к нам, и вдруг из его первого орудия раздался выстрел — прямой наводкой. Снаряд попал в наше первое орудие, пробив щит и взрывом тяжело ранив офицера, начальника орудия, и наводчика. Затем с «Могучего» раздался второй выстрел. Снаряд задел наш паровоз, перебив какую‑то трубку, из которой с шипением начал пробиваться пар.

    С нашего паровоза был дан сигнал тревоги гудками. Все мы, во главе с капитаном Гудковым, [4] вскочили на площадки и стали уходить со станции задним ходом. В это время «Могучий» двинулся за нами, продолжая стрелять. Отвечать ему мы не могли, так как наше первое направленное на него орудие вышло из строя. Всем стало ясно, что «Могучий» ночью был захвачен красными, которые, вероятно, пытками добились от команды сведений о предстоявшей им с нами встрече в Невинномысской.

    Капитан Гудков взобрался на крышу «командирской» площадки и начал следить за поворотом пути. На наше счастье, перед станцией, то есть на том месте, к которому мы отходили, железнодорожный путь делал крутой поворот. Как только наш бронепоезд вышел на поворот и помощник командира увидел, что теперь можно открыть огонь по «Могучему» из нашего второго орудия, он приказал остановить бронепоезд, быстро перешел на вторую орудийно–пулеметную площадку и приказал открыть огонь. Этот маневр заставил «Могучего» остановиться. После нескольких выстрелов мы заметили, что было попадание в паровоз, так как из него пошел пар.

    Мы этим удовлетворились и, воспользовавшись замешательством на «Могучем», стали быстро отходить к «Армавиру», дав предварительно приказ всем составам, которые наш бронепоезд сопровождал, тоже идти обратно. Движение шло очень медленно из‑за того, что поездам пришлось идти задним ходом. Выходя на прямую дорогу, мы снова ставили себя под удар «Могучего». Но к счастью, бронепоезд за нами не двинулся ввиду, по–видимому, повреждений в его паровозе.

    С грустью мы вернулись, наконец, в Армавир, где к тому времени в темноте среди железнодорожников началась паника, когда они увидели возвращающиеся задним ходом составы товарных и одного пассажирского поездов, а также и наш бронепоезд, на котором были раненые. После долгих маневров удалось, наконец, распределить составы по запасным путям. В течение ночи были получены сведения, что «красно–зеленые» захватили почти весь район между Армавиром и Минеральными Водами и даже районы недалеко от ст. Белореченской.

    На следующий день был отдан приказ всем бронепоездам и другим военным составам, включая и поезда со штабами кубанских и других частей, выйти из Армавира на Армавир–Туапсинскую дорогу. Ввиду того что этот железнодорожный путь фактически был уже частично в руках «красно–зеленых», решено было на ближайшем к Новороссийску участке оставить все железнодорожные составы и бронепоезда (предварительно взорвав их) и пытаться пробиться через район ст. Белореченской. Но мы скоро узнали, что Новороссийск сдан, и мы, таким образом, очутились в ловушке, отрезанные от выхода к морю.

    Наша группа состояла из разрозненных частей Добровольческой и Кубанской армий и пяти бронепоездов, во главе с моим «Генералом Дроздовским». Мы оказались в полном окружении. На ст. Ганжа мы встретились с «красно–зелеными». Вначале эта «встреча» была довольно мирной. Но прежде чем продолжать рассказ, считаю необходимым объяснить, кто же такие «зеленые».

    Вначале «зеленые» были просто дезертиры, бежавшие как из Белой, так и из Красной армий, которые скрывались в лесах. Отсюда они и получили название «зеленых». В ту пору у них не было никакой политической идеологии, они просто не хотели больше воевать и занимались бандитизмом. Иногда они объединялись в крупные, хорошо вооруженные банды, как, например, «махновцы», названные так по имени своего батьки–атамана Махно, оперировавшие в тылу и у белых, и у красных. Я не буду описывать Махновского движения, так как это выходит из рамок моего повествования, но скажу лишь, что движение это принесло белым большой вред, хотя, как я уже сказал, махновцы доставляли неприятности и красным. Особенно сильно движение «зеленых» развилось на Кубани и на Кавказе, затрудняя и без того тяжелый путь отступления Белой армии. Из дальнейшего будет видно, что очень скоро контроль над действиями «зеленых» захватило красное командование и, таким образом, они стали «красно–зелеными». Вот с ними‑то мы и встретились у железнодорожной станции Ганжа.

    «Зеленые» предложили нам послать к ним в штаб офицера для переговоров. Командующий нашей группой генерал Шифнер–Маркевич согласился. Между нами и Туапсе, единственным портом, куда вела железная дорога, лежал суровый Навагинский горный хребет с перевалом Гойтх–Индюк, через который железнодорожный путь проходил через шесть туннелей. Перевал и туннели были в руках противника. Положение казалось безвыходным.

    Молодой, веселый поручик Хорошкевич [5] вызвался поехать в стан «зеленых» для переговоров. Между нами и ими был разобранный железнодорожный путь. Наш бронепоезд «Генерал Дроздовский» стоял головным — перед местом, где были разобраны рельсы. Наше первое орудие было наведено на противоположную сторону «ничьей земли», где укрепились «красно–зеленые», притащив даже полевую пушку. Поручик Хорошкевич, подтянутый, с шашкой и револьвером в кобуре, ждал на нашей стороне прихода паровоза красных. Я сидел в пулеметной башне бронепоезда, готовый немедленно открыть огонь, если что‑нибудь случится с поручиком Хорошкевичем.

    Прошло более часа. Наконец вдали раздался шум приближающегося паровоза. У противника началось движение. Я проверил целик пулемета. Наше первое, головное орудие было морское, 75–миллиметровое, на открытой бронеплощадке с бронированным щитом, как на кораблях. Прислуга орудия, во главе с начальником–офицером, и наш лучший наводчик, старый кубанский казак по фамилии Губа, тоже были готовы. Паровоз остановился у самого обреза разобранного пути. Кто‑то сошел с него и начал махать фуражкой. Поручик Хорошкевич оглянулся назад. По–видимому, кто‑то сзади, у нашего бронепоезда, дал ему сигнал. Он четко откозырнул, повернулся и, как на параде, спокойно и чинно зашагал в сторону врага.

    Я долго смотрел, как на его плечах поблескивали золотые погоны. Командир бронепоезда полковник Козьмин был уже на головной площадке и внимательно смотрел в бинокль в сторону красных. Я еще раз проверил целик моего «виккерса». Мои пальцы были готовы поднять предохранитель и нажать на спуск. Хорошкевич поднялся на паровоз, который сразу же, дав короткий свисток, стал отходить задним ходом. Мы ожидали его возвращения через пять–шесть часов, но время шло, стало темно. Выставили усиленные караулы в направлении противника, придав им даже легкий пулемет «льюис». Вся команда бронепоезда была в полной боевой готовности. Я так и остался сидеть в своем «седле» в пулеметной башне. Дремал, положив голову на руки, лежащие на пулемете.

    Вдруг я проснулся от какого‑то шума. Прислушался. Да, это было попыхивание приближавшегося паровоза. На бронированных площадках сразу все зашевелилось. Доносились голоса людей, быстро идущих навстречу паровозу. Ночь была темная. Время — 2 часа. Слышно было, как паровоз остановился. На «той» стороне — тоже шум голосов. Затаив дыхание, мы ждали, вглядываясь в темноту. Наконец я услышал шаги идущего с «той» стороны. Он шел прямо по полотну, щебень насыпи хрустел под его ногами. Напряжение росло. Наконец кто‑то, не выдержав, крикнул:

    — Поручик Хорошкевич?

    — Я, — ответил знакомый, бодрый голос.

    Несколько человек бросилось к нему навстречу. Возвращались уже группой. Хорошкевича засыпали вопросами. Разобрать, о чем говорили, было трудно, но все же услышал громко сказанную Хорошкевичем фразу:

    — Расскажу обо всем после доклада генералу Шифнер–Маркевичу и старшим начальникам.

    Я знал, что поезд генерала стоит где‑то позади нашего бронепоезда. Прошло не более получаса, и наш командир полковник Козьмин вернулся и приказал выстроить всю команду бронепоезда. Чуть брезжил рассвет. Полковник Козьмин начал:

    — Дело в следующем: договориться с «зелеными» невозможно. Во–первых, штабы их уже не зеленые, а красные. Поручик Хорошкевич фактически говорил с представителями красного командования. У них красные звезды на фуражках. У Хорошкевича сразу же отобрали шашку и револьвер. Предложили следующие условия: сдать им все бронепоезда и оружие, а затем нас безоружных они, под «честным словом», проведут к ближайшему порту, где нам будет представлена возможность вызвать транспорты из Крыма. Конечно, такие условия для нас были неприемлемы. Поэтому генерал Шифнер–Маркевич, в согласии с генералами Писаревым и Покровским, приказал немедленно попытаться прорваться с боями в Туапсе. Начинаем наступление через час. Мы откроем огонь по «красно–зеленым» немедленно, чтобы их отогнать, а нашим саперам дать возможность восстановить путь. Приказ об открытии огня я дам тремя гудками с паровоза. А сейчас все по местам. Приготовиться к бою!

    Мы все воспрянули духом. Стало еще светлее. Я уже мог различать какие‑то тени на «той» стороне. С нашей пулеметной площадки можно было стрелять вперед из двух башен. Вот поднесены ленты с патронами. Вторые номера готовы. Ждем, затаив дыхание. Вдруг ночную тишину прорезали три коротких гудка с нашего паровоза. Я сразу же вжал пулеметный курок, дал короткую очередь. Оглушительный выстрел из головного орудия. Прямой наводкой. Разрыв. За ним другие выстрелы и разрывы. Такой усиленный огонь продолжался минут пять. Затем последовал приказ «прекратить огонь», и наша разведка с офицером и легким пулеметом «льюис» почти бегом направилась в сторону противника.

    Там все бросили, даже пушку. Бежали, Наши саперы быстро привели в порядок разобранные рельсы, и с первыми лучами солнечного утра наш бронепоезд осторожно проходил уже по восстановленному участку. Как только прошли этот участок, сразу прибавили ход. Головным шел наш бронепоезд «Генерал Дроздовский», за ним «Степной», дальше — другие бронепоезда и составы с отступающими частями Кубанской армии и других частей, которые оказались в мешке в районе станицы Белореченской. Почти весь день мы шли полным ходом, не встречая сопротивления. Маленькие станции пустовали — железнодорожники говорили нам, что красные быстро отходят и, по–видимому, накапливают силы у Ходыженской, сразу за первым туннелем.

    Не хочется думать о туннелях: красные их наверняка завалят. В особенности же сеть из трех туннелей на самом перевале Гойтх–Индюк, через который железнодорожный путь делает полную петлю. Около 2 часов дня заметили впереди дымок паровоза. Оказалось, что это неприятельский «самодельный» бронепоезд. Он открыл по нам огонь. Убавив ход, мы пошли на сближение. Остановились и открыли огонь. Неприятель стал быстро отходить.

    Настроение у нас было прекрасное. Единственно нехорошо было то, что мы оторвались от своей базы, которая двигалась где‑то далеко позади, в длинном караване других составов. Но это нас не особенно смущало, так как мы имели на площадках двойной комплект боеприпасов. С едой же было хуже. На каждой станции приходилось выскакивать и добывать яйца, хлеб, молоко, сало. Местное население, главным образом казачки, были приветливы и еду давали охотно. Вечерело. Местность становилась сильно гористой. Двигались очень медленно, боясь испорченного пути. С командирской площадки передали, что недалеко первый туннель.

    Вдруг бронепоезд резко затормозил. Приказ — выставить дозоры с обеих сторон вдоль пути, держать пулеметы в полной боевой готовности. В туннель послали разведчиков. Те вернулись через час и доложили, что в туннеле завален товарный вагон, а к его буферам, смотрящим в нашу сторону, наспех привязаны два трехдюймовых артиллерийских снаряда. Наши артиллеристы весьма развеселились, услышав про такое «грозное» изобретение красных. Второй такой же разведывательный отряд был послан с заданием подняться на гору над туннелем, спуститься вниз и посмотреть, что делается на станции Ходыженская, в непосредственной близости от выхода из туннеля. Снова наступила тревожная ночь ожидания в полной боевой готовности. Опять я остался сидеть в седле пулеметной площадки и дремал.

    Разбудили меня звуки пулеметной очереди, раскатившиеся эхом в горах. Я понял, что это, по–видимому, было столкновение нашей разведки с красными по ту сторону туннеля. Но едва я об этом подумал, как по горам прокатился гром — то ли взрыва, то ли столкновения поездов, так как слышны были повторяющиеся удары железа о железо. Грохот раскатов, повторяемый горным эхом, продолжался более минуты. Явно это не был одиночный взрыв, а нечто похожее на завал моста или виадука.

    Вся команда бронепоезда, кроме караульных, выскочила на полотно. Мы не понимали ничего и только тревожились за судьбу разведывательного отряда. Прошел час. Наконец на горе, над туннелем, послышались голоса. Это возвращалась наша разведка. Начальник разведки рассказал, что произошло. Когда разведчики перешли через перевал над туннелем, перед ними открылся вид на ст. Ходыженская, ярко освещенную, со множеством солдат на ней — «красно–зеленых». Начальник разведки, минуя станцию, повел своих людей к будке стрелочника при выходе из станции. Тихо подкравшись к будке, разведчики зажали рот стрелочнику, перерезали телефонный провод, ведущий на станцию, и затем допросили его о том, что там происходит. Стрелочник не сразу сообразил, что мы белые. По–видимому, это его не испугало. Он сказал, что на станции скопилось множество «красно–зеленых» и ожидается прибытие целого состава с подкреплением.

    — Этот состав должен подойти сюда через несколько минут, уже открыт семафор, — сказал будочник. — Да вот идет…

    И действительно, разведчики услышали шум приближающегося поезда. Надо было принимать какое‑то решение. Начальник разведки взял у пулеметчика «льюис». В этот момент поезд медленным ходом подходил к будке стрелочника. Впереди шла бронепоездная площадка, с орудием, за ней классный вагон, затем паровоз и длинный состав товарных вагонов. Все происходило так быстро, что разведчики сначала как бы растерялись, не зная, что им делать. Но офицер с ручным пулеметом в момент, когда мимо проходил паровоз состава, дал очередь по будке машиниста.

    — Тут произошло нечто невообразимое, — рассказывал нам начальник разведки. — От неожиданности и страха машинист дал «контрпар», в результате которого паровоз остановился как вкопанный, соскочив с рельс и сильно накренившись. Бронеплощадка и классный вагон впереди паровоза оторвались и покатились на станцию без тормозов. Что же касается товарных вагонов, они все пошли под откос… Дело было в следующем: пулеметная очередь по паровозу была дана на крутом повороте железнодорожного пути. С правой стороны путь шел почти по отвесной стене, под которой шло шоссе, а еще ниже была небольшая река. Таким образом, вагоны падали под откос и разбивались или на шоссе, или же катились дальше ко дну реки.

    — Я никогда в жизни не слышал такого грохота, как в этой катастрофе, — продолжал начальник разведки. — И я знаю только одно: от всего состава осталось лишь месиво из разбитых вагонов и бывших в них людей.

    Теперь и нам стало ясно, что значили звуки короткой пулеметной очереди, а затем громоподобные раскаты, пронесшиеся по горам. После получения всех этих сведений немедленно было принято решение отправить усиленный отряд с пулеметами прямо через туннель на станцию Ходыженская с целью выяснить обстановку.

    В составе отряда, посланного в направлении ст. Ходыженская для выяснения обстановки по ту сторону туннеля, был и я. Легкий пулемет «льюис» нес мой второй номер–пулеметчик, я же шел с браунингом в руке.

    Мы быстро прошли туннель с заваленным вагоном и, выйдя из него, сразу же оказались на станции. Никого там не было. Тут мы увидели разбитую бронепоездную площадку, врезавшуюся в упор тупикового запасного пути, и классный вагон, своими передними колесами соскочивший с рельс. С пистолетами наготове мы поднялись в вагон, но он оказался пустым. Заходили в купе, где всюду были разбросаны вещи, бумаги и видны следы крови. По–видимому, здесь были раненные при столкновении, но все же успевшие бежать. В этом вагоне находилось, конечно, начальство всего эшелона.

    Идя далее вдоль пути, мимо сошедшего с рельс паровоза, мы увидели одну из самых кошмарных сцен, которую мне пришлось вообще видеть во время Гражданской войны. Трудно описать все это. Разбитые товарные вагоны были набиты людьми, по принципу «сорок человек или восемь лошадей». Но лошадей не было, а были лишь люди — убитые, раненые, искалеченные, раздавленные… Отовсюду слышались стоны, крики о помощи. Никогда не забуду молодого солдата, сквозь плечо которого прошел кусок дерева от вагона, а кисть одной руки, оторванная в запястье, болталась на окровавленных сухожилиях. Он стонал, плакал, кричал от боли, прося его пристрелить и этим избавить от мучений…

    Стоны и вопли неслись отовсюду. Смотреть с насыпи вниз было просто страшно: на насыпи, на шоссе и даже в речке лежали вагоны с убитыми или еще полуживыми людьми. Наши офицеры, оценив обстановку, потребовали от железнодорожников немедленно подобрать раненых, убитых сносить прямо в пакгауз. Мы оставили им все имевшиеся у нас перевязочные средства.

    Перед нами же стояла теперь задача: воспользоваться этим поражением «красно–зеленых» и постараться как можно скорее прорваться через три туннеля, чтобы выйти в Туапсе. Весь день прошел в расчистке и починке пути. К вечеру колонна наших бронепоездов и следующих за ними составов смогла двинуться дальше.

    Наутро, двигаясь довольно медленно, мы наконец достигли первого из трех туннелей перевала Гойтх–Индюк. Перед туннелем, очень длинным, но прямым, как стрела, была станция Гойтх. Как только мы остановились у станции, некоторым из нас, в том числе и мне, было разрешено войти в стоявшие на горе домики и раздобыть продукты, главным образом хлеба, сала и яиц.

    Вошли мы в небольшой домик, который, как оказалось, занимала семья начальника станции. Какие‑то милые хозяйки–казачки немедленно принесли нам продукты и даже крынку молока. У нас не было с собой мешков, а потому яйца и прочее пришлось положить в фуражки. Только мы собирались попить молока, как сверху, с горного перевала, раздались выстрелы, сперва одиночные ружейные, а затем застрочил пулемет. Мы быстро сбежали к бронепоездам. И тут выяснилось одно неприятное обстоятельство. Дело в том, что сразу же после станции начинался подъезд к туннелю, гора над которым была занята противником. Для того чтобы пройти туннель, нам прежде всего надо было сбить противника с гребня горы. Для этой цели пешие казачьи подразделения, выгрузившись с поездов, полезли на гору. Но все преимущества были у противника: с гребня они беспощадно били по казакам, которыми командовал ротмистр Грауаг (странная фамилия, а потому мне она и запомнилась).

    Цепи казаков несли потери и сбить противники не могли. Связные от них просили поддержки с бронепоездов. Ввиду того что наш «Генерал Дроздовский» стоял головным, то эта задача выпала на нас. Но тут возникло непредвиденное препятствие: перед входом в туннель железнодорожный путь делал крутой поворот, а вход начинался узким, облицованным камнем коридором, из которого уже не было видно самого гребня.

    Наш бронепоезд подошел к туннелю, и тут всем стало ясно, что помощь нашим цепям оказать мы не в состоянии, так как вести огонь под этим углом из орудий не было никакой возможности. Тогда командир бронепоезда приказал нам, пулеметчикам, немедленно открыть огонь по противнику. Но тут мы поняли, что и пулеметы в башнях нельзя было поднять так, чтобы вести огонь по горе.

    Между тем просьбы о помощи от наступавших были все настойчивее, ибо красные, видя замешательство у нас с бронепоездом, перешли в контратаку, спустились с гребня на эту сторону горы и стали теснить наши цепи, открыв огонь и по бронепоездам. Особого вреда они, конечно, нам не причиняли, пули стучали по броне, но команде первого орудия на открытой площадке пришлось срочно укрыться, так как сверху все было видно как на ладони. Так наши грозные бронепоезда в этом бою оказались совершенно беспомощными. Надо было принимать какое‑то решение, ибо грозила опасность, что красные совсем сбросят с горы казаков.

    На нашу бронеплощадку взошел командир бронепоезда и взволнованно обратился к нам:

    — Ввиду того что из башенных пулеметов вести огонь невозможно, а помочь нашим крайне необходимо, вызываю добровольцев пулеметчиков, которые должны будут подняться на крышу площадки с ручными пулеметами и, прикрываясь от огня противника за пулеметными башнями, открыть по нему огонь.

    Четверо нас вызвались выполнить это задание. Первым пошел мой друг (фамилии сейчас не вспомню). Было решено, что сначала, после выхода с площадки, мы забросим на крышу пулеметные барабаны с патронами, а затем сам пулеметчик быстро взберется туда, подхватит поданный ему снизу пулемет и укроется за пулеметной башней, ожидая удобного момента, чтобы открыть по красным огонь. Но тут произошло неожиданное затруднение. Как только мой приятель начал подниматься на крышу площадки, красные перенесли свой огонь на бронепоезд. Пули били по броне как град, и мой друг, не успев взобраться на крышу, был ранен в плечо и упал бы на насыпь, если бы мы не поддержали его. Мы внесли его в площадку. К счастью, рана была несерьезная.

    Теперь наступила моя очередь лезть наверх. Думаю, что и без слов понятно, что я в тот момент переживал. Я отдавал себе отчет в том, что для того, чтобы успеть укрыться за башней, мне необходимо как можно скорее взобраться на крышу. Для этой цели я попросил моего пулеметчика — второй номер, чтобы пулемет и патроны на крышу забросил он, дабы мне не задерживаться на башенной лесенке, Когда все это было уже на крыше, я быстро поднялся и сразу же забежал за укрытие. Меня, очевидно, заметили, так как по башне забарабанили неприятельские пули. Времени терять было нельзя. Мне удалось подтащить к себе пулемет и патроны. Выждав, наконец, удобную минуту, я положил ствол на обрез башни и открыл огонь.

    Как известно, определить расстояние для стрельбы под большим углом очень трудно, а мне нужно было поставить правильно целик на пулемете. В этом мне неожиданно помогла… корова! Испуганное животное металось по склону горы, недалеко от гребня, где были красные. Я дал по ней одну или две очереди, поставил целик и новой очередью сразил животное. Теперь я уже уверенно вел огонь по спускавшимся с гребня красным цепям и заставил их вернуться обратно к гребню. Тогда казаки снова перешли в наступление, а я продолжал вести огонь подбрасываемыми мне снизу патронами. Вскоре наши достигли гребня, а красные перекатились через перевал. Я прекратил огонь. Теперь мы могли спокойно войти в туннель, без опасения, что нас могут отрезать, взорвав путь позади бронепоезда.

    Когда я со своим пулеметом слез с крыши, командир поезда обнял меня и тут же сказал, что моего раненого друга и меня представит к награждению Георгиевскими крестами. И действительно, позже был получен приказ генерала Писарева о награждении моего друга и меня Георгиевскими крестами и о производстве командовавшего отрядом кубанцев, захвативших перевал, ротмистра Грауага в полковники.

    Наш бронепоезд вошел в первый из остававшихся трех туннелей, очень длинный, с сильным уклоном, так что паровоз фактически не нуждался в развитии тяги бронепоезда. Уже в туннеле я увидел вдалеке выходное отверстие, но из‑за большого расстояния никак нельзя было разобрать, что творится у выхода. Но мы, конечно, знали, что красные сделают все, чтобы не дать нам выйти из этого туннеля. А потому решено было выслать вперед разведывательную группу для выяснения обстановки.

    Задачей разведки было выяснить, что делают красные у выхода из туннеля. На паровоз был дан приказ не парить и как можно тише продвинуться вперед по туннелю. Мы остановились приблизительно в середине туннеля. Можно было теперь даже невооруженным глазом видеть, что у выхода какие‑то люди копошатся у железнодорожных рельс. Разведка прошла вперед. Было так тихо, что слышно было, как со сводов туннеля текла просочившаяся сквозь его каменные стены вода. По возвращении разведчики рассказали, что им удалось подойти довольно близко к выходу и что они видели людей, работающих возле рельс и, по–видимому, укладывающих какие‑то взрывчатые вещества, чтобы взорвать путь, прежде чем бронепоезда смогут выйти из туннеля. Кроме того, разведчики в бинокль рассмотрели направленное прямо на туннель трехдюймовое орудие, явно с целью вывести из строя наше орудие на первой бронепоездной площадке при нашей попытке выйти из туннеля.

    Немедленно было собрано совещание всех артиллерийских офицеров бронепоезда и решено осторожно продвинуться вперед, до места в туннеле, с которого наше первое орудие могло бы вывести из строя пушку красных, прежде чем она станет стрелять в нас. Очень важно было найти такую точку, с которой можно было бы открыть огонь без того, чтобы повредить потолок туннеля. К счастью, нашим головным орудием была 75–миллиметровая морская пушка, имеющая более настильную траекторию, чем полевые трехдюймовки.

    Когда бронепоезд тихим ходом продвинулся до вычисленного артиллеристами пункта, все они снова собрались на открытой площадке около первого орудия. Через амбразуру в пулеметной башне, на фоне света, видневшегося у выхода из туннеля, я видел силуэты наших офицеров, наводивших орудие и проверявших прицел. Наконец, после короткого совещания, я услышал возглас «Огонь!».

    И тут произошло нечто неописуемое. В темноте туннеля орудийный выстрел прямо ослепил меня. Грохот выстрела в узком пространстве был оглушающим. А вслед за этим произошло уже нечто невероятное, что запомнилось мне на всю жизнь: я почувствовал, что меня в спину и голову что‑то сильно ударило и выбросило меня из «седла» на стол, стоявший под пулеметной башней. Внутри же туннеля поднялся вихрь, понесший песок и мелкие камни вперед к выходу. Машинист на паровозе, которого забыли предупредить о выстреле, решил, что бронепоезд наскочил на мину, и рванул назад, дав задний ход. Офицеры испугались, что задним ходом мы налетим на идущий сзади бронепоезд «Степной». Наконец удалось остановить поезд.

    Что же произошло? Никто из наших артиллеристов не представлял себе, что может вызвать орудийный выстрел в туннеле. При стрельбе на открытой местности прорыв газов из орудия немедленно рассеивается, в туннеле же газы со страшной силой прорываются по туннельной «трубке» вперед, оставляя за собой вакуум, в который с такой же силой врывается воздух позади орудия. Эта воздушная волна и была тем «обухом», который ударил меня по голове и спине и выбросил из «седла» пулеметной башни.

    Сразу же после прекращения вихря в туннеле машинисту был дан приказ двинуть состав вперед. Мы остановились перед самым выходом из туннеля. Выслали разведку, которая донесла, что красные бежали. Но самое забавное было то, что орудие красных, бывшее нашей мишенью, осталось неповрежденным. Мы долго потом подсмеивались над незадачливыми артиллеристами.

    Но времени терять было нельзя, так как нам предстояло еще форсировать два туннеля, правда более коротких, но зато с крутым заворотом. Мы надеялись, что «красно–зеленые», решившие задержать нас в первом, длинном туннеле, не успеют разрушить и два последних. Бронепоезд пошел полным ходом вперед, и нас, как говорится, «кривая вывезла» — оба туннеля были пройдены благополучно. Таким образом, мы, наконец, преодолели последнее препятствие — переход через Навагинский хребет — и, выйдя из последнего туннеля, прошли ст. Индюк.

    Нигде не встречая противника, мы, наконец, вошли в Туапсе. Было уже совсем темно. Наш бронепоезд остановился у товарной станции, чтобы дать железнодорожникам возможность осмотреть входные стрелки и поставить их на прямой путь, который вел к главному вокзалу. Красных нигде не было видно. Железнодорожники говорили, что они в панике бросили станцию и, по–видимому, начали выходить из города и из порта. Чтобы вспугнуть их и ускорить их отход, командир бронепоезда приказал открыть огонь из всех пулеметов и стрелять не по целям, а прямо вверх. Мы постреляли несколько минут, но в тишине ночи это произвело много шума и показало удирающим «красно–зеленым», что мы не шутим и готовы подавить любое их сопротивление.

    После этого мы тихим задним ходом подошли к перрону вокзала. За нами подошли остальные бронепоезда и другие составы с нашими частями, которые сразу после выгрузки из вагонов были разведены по всему городу, занимая, в первую голову, такие важные объекты, как телефонную и телеграфную станции и пр. Даже среди ночи жители Туапсе начали выходить из домов и приветствовать нас как освободителей от красного кошмара.

    Утром же весь город высыпал на улицы. Нас, белых, обнимали и радостно всюду встречали. С домов снимали красные тряпки и большевистские плакаты. Кое–где появились наши трехцветные флаги. Самое же поразительное было то, что в один день жизнь Туапсе вернулась к старому ритму. Сразу же открылись рестораны, а на следующий день уже начались представления в местном цирке. Трогательно было видеть слезы радости на глазах у многих. Нас всюду останавливали и благодарили за освобождение от красного террора. В церквах служили благодарственные молебны. Нас приглашали в дома.

    Мы с приятелями решили отпраздновать нашу победу в шашлычной. Нас там встретили как родных, приготовили шашлык и чебуреки, принесли много хорошего красного вина. Так приятно было сидеть в ресторане, есть блюда, о которых в течение долгого времени только мечтать могли, и чувствовать на себе внимание публики. Единственная моя беда была в том, что, не рассчитав своих сил, я выпил несколько больше, чем следовало, отвечая на тосты туапсинцев. После ужина кто‑то предложил пойти в только что открывшийся цирк. У меня уже шумело в голове, а передо мной стоял стакан недопитого вина.

    — Ничего, Саша, бери стакан с собой. По дороге в цирк выпьешь! — сказал мне приятель. — А то опоздаем в цирк.

    Я так и сделал — по дороге в цирк допивал свое вино. Наконец, придя в цирк и не зная, что делать со злополучным стаканом, я машинально сунул его в карман шинели. В цирке нас усадили в первом ряду, вдоль арены. Представление началось, но у меня кружилась голова. Вскоре оркестр заиграл шопеновский вальс, и я увидел, как на арену вышел какой‑то господин во фраке, ведя собачку болонку, поставил ее на барьер арены, и она начала по нему передвигаться на задних лапках, как будто танцуя. Мне так понравилась эта умная собачонка, что, когда она дотанцевала до места, где я сидел, я, находясь уже под действием винных паров, решил погладить ее. Собачонка тявкнула, поджала хвост и убежала. Цирковой номер был сорван. В публике раздался смех. Дрессировщик подошел ко мне и сказал, что в цирке себя так не ведут. Мне стало стыдно. Я, по военной привычке, встал, хотя и с трудом, но прежде чем мне удалось извиниться, ко мне подошел офицер и спросил, какой я части. Он оказался адъютантом начальника гарнизона. Держа под козырек, заплетающимся языком я доложил ему, что я вольноопределяющийся бронепоезда «Генерал Дроздовский», участвовавшего во взятии Туапсе. Офицер сразу понял, в чем дело, причем тут же заметил в моем кармане стакан.

    — За нарушение порядка в общественном месте в нетрезвом виде сажаю вас на гауптвахту на три дня, — сказал он. — Немедленно возвращайтесь на бронепоезд и доложите об этом вашему командиру!

    Так закончилось для меня представление в цирке. Вернувшись на бронепоезд, я доложил обо всем дежурному офицеру, который, к счастью, оказался начальником бронепоездной пулеметной команды и ценил меня как пулеметчика. Выслушав мой рапорт, он сказал мне, что я буду находиться под арестом на базе нашего бронепоезда, и велел мне отправиться в вагон базы и прежде всего отоспаться после «празднования победы». Он не смог скрыть своей улыбки, когда я докладывал ему, что хотел в цирке погладить танцующую собачку и чем все это кончилось.

    События на фронте становились угрожающими, так как после нашего выхода в Туапсе «красно–зеленые» подтянули к Навагинскому хребту крупные силы и начали наступление на Туапсе с целью сбросить нас в море. Нашим бронепоездам каждый день приходилось выходить вперед, чтобы помогать пехоте, обороняющей подступы к Туапсе. В выездах бронепоезда «Генерал Дроздовский» я участия не принимал, так как формально находился под арестом, на «губе» (гауптвахте), то есть попросту отдыхал в вагоне. Мне было обидно слышать, как мои друзья в свободное время от службы веселились в городе.

    Удерживать Туапсе было трудно. Из Крыма вызвали транспорты для перевозки частей, так как времени оставалось мало. Перед оставлением Туапсе возник вопрос: что делать с пятью бронепоездами? Наше командование решило их сбросить в море, чтобы они не достались противнику. К счастью, железнодорожный путь проходил по молу и нашим саперам удалось продолжить рельсы до самого обреза мола.

    Вот, наконец, настал момент, когда был отдан приказ снять с бронепоездов все пулеметы, поставить площадки одну за другой и при помощи двух паровозов продвинуть бронепоезда на мол, а оттуда сбросить их в море. Все командиры собрались на молу и с грустью смотрели, как наши бронепоезда начали падать в воду.

    После этого печального события нужно было очень торопиться, так как без поддержки бронепоездов нашим частям уже трудно было сдерживать наступление «красно–зеленых», которые быстро приближались к Туапсе. Часть казачьих частей двинулась по берегу на юг, а команды бронепоездов и другие подразделения и части были посажены на транспорты. Команда нашего бронепоезда погрузилась на старый транспорт «Николай». Грустно было прощаться с туапсинцами, которые с ужасом думали о приходе красных.

    Наконец, «Николай» вышел в море, направляясь в Керчь. Этим закончилась первая стадия отступления Белой армии от Орла до Туапсе. Последний же этап нашей белой эпопеи закончился уже в Крыму.

    А. Осипов[6] БРОНЕПОЕЗД «ГЕНЕРАЛ АЛЕКСЕЕВ»[7]

    9.2.1920. Боевые действия в районе ст. Песчанокопская и ст. Белая Глина. Гибель бронепоезда. Подробности боя таковы. 9 февраля бронепоезд занимал позицию несколько впереди ст. Песчанокопская. Станицу и станцию занимал 1–й Кубанский корпус численностью всего до 700 бойцов при четырех — шести орудиях, сильно утомленный беспрерывными, более чем месячными боями и отступлением. Штаб корпуса, интендантство и казначейство на ст. Белая Глина. Там же находились бронепоезда «Вперед за Родину» и «Тяжелый бронепоезд № 2». Около 2 часов дня, вследствие наступления превосходных сил красных, из штаба корпуса был получен приказ об отступлении. Корпусу было приказано отходить вдоль полотна железной дороги на ст. Белая Глина, бронепоезду же «Генерал Алексеев» надлежало прикрывать отступление корпуса.

    Около этого же времени со стороны ст. Белая Глина была услышана оживленная артиллерийская стрельба. Попытка включиться в железнодорожный телефонный провод, дабы выяснить обстановку на ст. Белая Глина, была безрезультатной, так как Белая Глина не отвечала. Произведенная бронепоездом разведка в сторону ст. Белая Глина выяснила, что как станция, так и станица Белая Глина прочно заняты большими силами красной кавалерии с артиллерией. На станции шел грабеж составов. На горизонте в 3 — 4 верстах за станцией стоял недействующий бронепоезд.

    Части 1–го корпуса, не вступая в бой, отступают в общем направлении на станицу Павловскую. Красная кавалерия преследует их и рубит. Наша артиллерия берется атакующей красной кавалерией. Бронепоезд «Генерал Алексеев» открыл огонь по станции и пошел в наступление с целью пробиться на ст. Ея, но вскоре с впереди идущего вспомогательного поезда прибежал на бронепоезд его личный состав, командир которого доложил, что его поезд, вследствие попорченного пути, на входных стрелках сошел с рельс паровозом и несколькими вагонами. Означенное подтвердилось бронепоездной разведкой. С этого момента красные прекратили огонь по бронепоезду, так как, очевидно, считали его своим трофеем.

    Бронепоезд тоже прекращает стрельбу по красным. В казачьей части команды замечается нежелание продолжать бой ввиду неизбежности пленения бронепоезда. Отдельные небольшие группы красных подъезжают к бронепоезду на несколько десятков шагов, осматривают его, отвечают, какой они части и пр., и затем отъезжают обратно.

    Когда начало темнеть, примерно около 4 — 5 часов, бронепоезд двинулся полным ходом в направлении ст. Песчанокопской и, не доезжая до нее верст 5 — 6, останавливается. Снимаются панорамы и затворы с орудий, портятся тяжелые пулеметы, команда оставляет бронепоезд, взяв легкие пулеметы, и пешим порядком отходит по направлению станицы Павловской. Дабы замаскировать место оставления бронепоезда, а бронепоезд привести в негодность, последний без механика был пущен полным ходом в сторону ст. Песчанокопской. Дальнейшая судьба его неизвестна.

    Команды бронепоезда и вспомогательного поезда, в составе около 65 человек, следуя через станицы Павловскую, Успенскую, Рашеватскую и Темижбекскую, не встречая красных частей, прибыли к вечеру 12 февраля на ст. Кавказская. Как потом выяснилось со слов одного офицера, бежавшего от красных, конная группа красных наступала на ст. Белая Глина от станицы Егорлыцкой. Взорвав железнодорожный мост через реку Ея, она затем с тыла и левого фланга повела наступление на станцию и станицу Белая Глина. Бронепоезд «Вперед за Родину» и «Тяжелый бронепоезд № 2» были врасплох захвачены красными в районе ст. Белая Глина. Личный состав обоих бронепоездов погиб. На ст. Белая Глина были зарублены красными командир 1–го корпуса генерал Крыжановский и чины его штаба. Красная конница, преследуя отходившие кубанские части, произвела даже налет на железную дорогу Тихорецкая — Кавказская, сопровождавшийся порчей пути и телеграфной линии. Станция же Кавказская занималась ими около часа. В это же время база бронепоезда находилась на одной из промежуточных станций между Кавказской и Тихорецкой. Из оставшихся на базе чинов бронепоезда был составлен отряд для отражения могущего быть налета красных на станцию. Ввиду отсутствия паровоза база бронепоезда была разделена на две части и путем прицепки к проходившим поездам вывезена на ст. Кавказская, через два часа после очищения ее от красных.

    10.2.1920. Сформирование, по приказу начальника Тихорецкого района генерала Шифнер–Маркевича, сборного бронепоезда из одной орудийной бронеплатформы бронепоезда «Генерал Алексеев» и одной такой же бронепоезда «Вперед за Родину», остававшихся при базах в ремонте. Каждый бронепоезд обслуживал свою платформу. Занятие позиции в районе ст. Порошинская.

    11/2 — 13/2. Боевые действия сборного бронепоезда между ст. Порошинской и разъездом 28 вер.

    14/2. Восстановление телеграфной связи между станциями Тихорецкая и Кавказская.

    15/2. Передача вышеуказанной бронеплатформы бронепоезду «Вперед за Родину» и возвращение обслуживавшей ее команды.

    16/2 — 17/2. Переезд базы в Армавир.

    18/2 — 5/3. Переезд базы со ст. Армавир до ст. Пашковской, где, вследствие забитости пути отступающими эшелонами, база бросается, а личный состав отступает с Донской кавалерией на ст. Екатеринодар.

    6/3 — 9/3. Отступление на порт Новороссийск. Дезертирство части команды, состоявшей из кубанских казаков.

    10/3. Прибытие в Новороссийск и сведение команд бронепоездов «Генерал Алексеев», «Степной» и «Единая Россия» в пеший батальон на предмет занятия позиции в районе города Новороссийска.

    11/3 — 12/3. Стоянка в городе Новороссийске.

    13/3. Погрузка командой бронепоезда парохода «Мариэт» огнеприпасами, бросаемыми в городе Новороссийске, посадка на него команды и эвакуация в Крым.

    Г. Раух[8] РАЗГРОМ БУДЕННОГО ПОД РОСТОВОМ 6–8 ЯНВАРЯ 1920 ГОДА[9]

    С развитием огнестрельного оружия, в особенности пулеметов, и при силе современного огня крупные конные столкновения тех эпох, когда конница была «царицей полей сражений», отошли, казалось, безвозвратно в область преданий. Однако условия Добровольческой войны на Юге России — чисто маневренная война на широких просторах при отсутствии непрерывного фронта, возможность получать конский состав, наличие кадровых офицеров–кавалеристов и т. д. — неожиданно возродили действия значительных кавалерийских масс и конные атаки.

    Одним из самых картинных кавалерийских дел, в котором автор принимал участие как командир 1–го эскадрона Сводно–Гвардейского кавалерийского полка, является разгром 1–й конной армии Буденного под Ростовом 6 — 8 января 1920 года.

    К концу декабря 1919 года (все даты по старому стилю) большая часть вооруженных сил генерала Деникина вышла, после тяжелого отступления из центральных губерний, на Дон и, перейдя реку, задержалась по нижнему течению Дона и по Манычу. Добровольческая армия, сведенная в 1–й корпус генерала Кутепова — корниловцы, марковцы, дроздовцы, алексеевцы, — остатки 5–го конного корпуса, сведенные во 2–ю полковую бригаду генерала Барбовича, и Терско–Кубанский кавалерийский отряд, остатки конного корпуса генерала Топоркова — заняли фронт от Азовского моря до Ростова и Нахичевани включительно. Дальше на восток шел участок Донской армии генерала Сидорина, 3–й Донской корпус, пеший, генерала Гуселыцикова в станице Ольгинской с приданной ему кавалерийской бригадой, кажется, генерала Старикова, и 4–й Донской конный корпус генерала Павлова в станице Хомутовской в резерве.

    Красное командование Юго–Восточного фронта (Шорин, бывший полковник Генерального штаба) решило немедленно форсировать Дон, чтобы не дать нам времени укрепиться, и 1–й конной армии Буденного было приказано перейти 4 января Дон и, взяв Батайск (против Ростова), чтобы сбить замок на железной дороге, выйти нам в тылы в разрез между добровольцами и казаками. Красная пехота 8–й армии должна была по всему фронту содействовать этому наступлению (книга Буденного «Пройденный путь»).

    Условия местности благоприятствовали красным. Главный рукав Дона течет от станицы Аксайской до Азовского моря под правым высоким берегом красных. Левый берег низменный, плавни, местами до 10 — 11 верст ширины. Против Нахичевани и станицы Аксайской переправы — паромы. От Аксайской переправы гать по плавням к станице Ольгинской. Задонская степь между Батайском и Ольгинской (расстояние 28 верст) представляет собой широкий и глубокий плацдарм, удобный для разворачивания без всяких рубежей сопротивления.

    Зима 1919/20 года выдалась холодная, и Дон к этому времени крепко замерз. Конная бригада генерала Барбовича последней подошла 27 декабря к Ростову, когда город и мост были уже заняты красными. Отбив несколько атак, бригада к вечеру перешла Дон и плавни прямо по льду со всей своей артиллерией, от станицы Гниловской западнее Ростова на Койсуг, несмотря на то что за два дня до этого из Ростова ушел в Азовское море ледокол, проломавший открытую полосу в середине реки, которая немедленно опять замерзла. Я упоминаю этот эпизод, чтобы подчеркнуть неправильность заявления Буденного, что «к началу боевых действий поймы рек Дона и Койсуга были затоплены водой и покрыты тонким льдом». Правда, первые два–три дня января были туманные с короткой оттепелью, но 4–го стоял крепкий мороз, и короткая оттепель ничего не изменила. Самый переход через Дон, как на Нахичеванской, так и на Аксайской переправах, вне сферы нашего ружейного огня, не представлял для Буденного никаких трудностей.

    По сводкам штаба Донской армии, у генерала Кутепова при отходе за Дон было 3383 штыка и 2928 шашек. Шедшие ему навстречу пополнения позволили, однако, в первые же дни увеличить боевой состав корпуса, который к моменту столкновения с Буденным был доведен приблизительно до 10 000 бойцов. Бригада генерала Барбовича уже развернулась в три полка, а у донцов на этом участке было, вероятно, около 4000 штыков и 8000 шашек.

    В 1–ю конную армию Буденного входили 4, 6 и 11–я кавалерийские трехбригадные дивизии — 9500 шашек — и две стрелковые дивизии — 9–я и 12–я, 4500 штыков, 3 броневых поезда, 9 броневых автомобилей, 5 орудий и 400 пулеметов. Кроме того, в наступлении участвовали со стороны красных 40, 33, 15 и 16–я стрелковые дивизии — 11 000 штыков — и 16–я кавалерийская бригада Волосатого — 2000 шашек — 8–й армии, занимавшей фронт от Нахичевани на восток, то есть всего около 11 500 шашек и 15 500 штыков. В Ростове, кроме бронепоездов Буденного, было еще три, включая тяжелый с шестидюймовыми морскими орудиями, ходивший по линии Ростов — Новочеркасск вдоль по фронту. С нашей стороны было два легких бронепоезда на линии Ростов — Екатеринодар, перпендикулярной фронту.

    4 января никаких серьезных действий со стороны красных не было, хотя Буденный и пишет в своей книге о яростных, но всегда отбитых атаках на Ольгинскую, во время которых он «неоднократно с Ворошиловым лично водил бойцов» на приступ. Другие советские авторы (Агуреев и Тюленев) говорят то же самое, по–видимому, чтобы подтвердить выполнение приказаний штаба фронта на 4 января и не противоречить Буденному. Красные, вероятно, произвели в этот день разведку на Ольгинскую, которую им необходимо было захватить и держать, чтобы обеспечить свой левый фланг и тыл при переправе главных сил и затем при разворачивании на Батайск.

    5 января части 6–й кавалерийской дивизии Буденного и пехота 8–й армии выбили казаков после упорного боя из Ольгинской. Поднявшаяся днем сильная метель не позволила красным развить этот успех или донцам контратаковать. Последние отошли на ночь в район Хомутовской. Конница Добровольческого корпуса (генерала Барбовича и Топоркова) была вечером вызвана по тревоге в Батайск, но выступление из‑за метели было отложено до утра.

    За ночь метель улеглась, и 6 января с утра стояла тихая, морозная и ясная погода. Главные силы Буденного, 4–я и 11–я кавалерийские дивизии и части 6–й, начали с рассветом переправу по Нахичеванской переправе. Первые сведения об этом поступили в 7 часов утра от конных разведчиков корниловцев, наблюдавших в плавнях. Конница генерала Барбовича подошла к сборному пункту на юго–восточной окраине Батайска у переезда через железнодорожную насыпь около 10 часов утра после перехода по сильно занесенной снежными сугробами дороге. Терцы и кубанцы генерала Топоркова были уже на месте, терцы в резерве, а кубанцы, высланные навстречу красным, отходили сильно растянутой лавой перед подавляющими силами Буденного и были уже совсем близко от окраины Батайска.

    Полки генерала Барбовича, и с ними терцы, на широких аллюрах перескочили по переезду через железнодорожную насыпь и, на ходу разворачиваясь, пошли в атаку. Их неожиданное появление из‑за насыпи, скрывшей их подход, и стремительность атаки ошеломили красных, видевших Батайск уже почти взятым без серьезного сопротивления.

    Атакующим полкам представилась незабываемая картина: совершенно ровная, покрытая девственным белым снегом широкая, искрящаяся на утреннем солнце степь с разбросанными по ней маленькими курганами. Совсем близко отходящая жиденькая лава кубанцев, а у нее на плечах густая лава красных с вкрапленными в ней пулеметными тачанками. Дальше за лавой чернели три квадрата резервных порядков, по–видимому бригад; между ними и на флангах — снимающиеся с передков на открытой позиции орудия и вспышки первых выстрелов, а на курганах группы наблюдателей и начальства — батальная картина наполеоновских времен!

    Атака мгновенно опрокинула красную лаву, налетела на ее плечах на не успевшие еще развернуться резервные порядки, разметала их, и вся эта масса перемешавшихся всадников, пулеметных тачанок и орудий неудержимо понеслась, коля и рубя, на восток, к плавням и переправам. Бешеная скачка промчалась версты 3 — 3 1/2, пока не выдохлись кони. Части затем начали собираться, приводиться в порядок, и постепенно завязался огневой бой, продвинувшийся еще немного на восток.

    Разворачиваясь после переправы на Батайск, Буденный загнул свой левый фланг, выслав заслон в направлении хутор Злодейский — станица Хомутовская. 4–й Донской конный корпус генерала Павлова начал с утра (в 9 часов, по сведениям Донской армии) вытягиваться из Хомутовской на Ольгинскую и разворачиваться с целью сначала атаковать эту станицу и выбить из нее красных. Появление на его фланге заслона Буденного, действовавшего очень напористо, и разгоревшийся под Батайском бой заставили генерала Павлова изменить первоначальное направление и выйти главными силами корпуса западнее Ольгинской, на левый фланг конной армии Буденного, отброшенной от Батайска нашей атакой.

    4–й Донской корпус втянулся в бой с заслоном Буденного около 11 часов и полностью развернулся в новом направлении, отбив упорно дравшийся заслон, к 15 часам (по сведениям Донской армии). Тут разыгралась вторая фаза боя 6 января. Донцы атаковали в конном строю с юга, а полки генерала Барбовича и Топоркова одновременно с запада. Красные, приведшие к этому времени свои части в порядок и готовившиеся опять наступать, не выдержали, и вся эта масса перемешавшихся конниц помчалась к плавням. Наши снаряды, особенно тех конных орудий, которые скакали за атакой на левом фланге, разбивали лед в протоках и болотинах плавней, вызывая панику у красных. Их пулеметные тачанки и орудия проваливались и застревали, рвались постромки, и все, уже в панике и без управления, бросая все, бежали к переправам. Преследование прекратилось с темнотой и из‑за усталости конского состава.

    Полки генерала Барбовича и Топоркова продвинулись за этот день верст на 17 — 18 на восток от Батайска к Ольгинской, то есть не дошли до последней верст на 10. Донцы подошли к Ольгинской уже в темноте, но взять ее в этот день не смогли, встретив упорное сопротивление. Она осталась в руках красной пехоты (16–й стрелковой дивизии) и небольших разрозненных частей, отошедших на нее, 6–й кавалерийской дивизии Буденного. Пехота 8–й армии и обе стрелковые дивизии Буденного с утра 6–го перешли по всему фронту в наступление, но были сравнительно легко отбиты и нигде успеха не имели, кроме крайнего правого фланга у донцов. В первой фазе конного боя 6 января участвовало с обеих сторон около 9 — 10 тысяч всадников, а во второй, вероятно, тысяч 20 шашек. Столкновения были чисто конными, без непосредственного участия пехоты.

    7 января на фронте Добровольческой армии царило затишье. Конница Буденного, отброшенная с потерями за Дон, зализывала свои раны. Бригада генерала Барбовича оставалась на своих биваках в Койсуге. На восточном участке фронта донцы (3–го и 4–го корпусов) с утра атаковали Ольгинскую и после упорного боя выбили из нее красных, отбросив их везде за реку. Часть конницы генерала Топоркова, терцы, была вызвана на помощь донцам, но с начала перехода возвращена обратно на свои биваки, ввиду успеха под Ольгинской.

    8 января красная пехота 8–й армии (33–я и 40–я стрелковые дивизии) и части конной армии до рассвета вновь атаковали Ольгинскую и взяли ее. Ядро конной армии Буденного с утра опять переправилось по переправам с усиленной на этот раз артиллерией и начало разворачиваться на Хомутовскую и на Батайск. Ее стрелковые дивизии энергично наступали из Ростова на Батайск и на Койсуг, и части 12–й дивизии, перейдя речку Койсуг (приток Дона в плавнях), подошли на 2 — 3 версты к окраине Батайска, но были отброшены нашей пехотой за Дон. Корниловцы из Батайска выдвинулись вдоль плавней против Нахичеванской переправы. Бригада генерала Барбовича, стоявшая на биваке в Койсуге в 6 верстах от Батайска, вышла им на поддержку и сначала в пешем строю удлинила цепи корниловцев, загнув правый фланг на юг. С подходом донской конницы из Хомутовской, хутора Злодейского к полкам Барбовича, ведшим огневой бой, были по сигналу подведены на галопе коноводы, и вся конница (добровольцы, терцы, кубанцы и донцы) опять атаковала в конном строю с юга и с запада Буденного. После нескольких атак и контратак красные не выдержали и в беспорядке помчались обратно к переправам. Небольшая часть успела выскочить к Нахичеванской переправе, остальные помчались по плавням к Аксайской. На этот раз наша конница дошла засветло до Ольгинской и конной атакой взяла станицу окончательно, очистив левый берег Дона от красных. Поздно ночью, вернее пред рассветом 9–го, добровольческая конница на еле шедших от усталости лошадях вернулась на свои биваки в Койсуг.

    После этого вторичного поражения конная армия Буденного, понесшая тяжелые потери и морально разбитая, уже не пыталась более форсировать Дон и была отведена для пополнения и приведения в порядок. Командующий Юго–Восточным фронтом Шорин был смещен, и на его место назначен Тухачевский.

    По сводкам штаба генерала Деникина, во время боев 6 — 8 января у красных было взято 22 орудия и 120 пулеметов. Число пленных мне точно неизвестно, но один лишь 4–й Донской корпус взял их около 1700, а бригадой генерала Барбовича было захвачено более 300 строевых лошадей. Ворошилов в разговоре по прямому проводу со Сталиным указал, что потери в командном составе конной армии превысили 401, а в конском составе 4000 лошадей. В поле за околицей Ольгинской долго еще оставались следы этих боев — горы собранных и сложенных замерзших трупов людей и лошадей, которые невозможно было похоронить из‑за глубоко промерзшей земли.

    А. Рябинский[10] КАВАЛЕРИЙСКОЕ ДЕЛО 6 ЯНВАРЯ 1920 ГОДА[11]

    Во время 1–й Великой войны, как и во время Гражданской, пехотинцам редко приходилось видеть боевые действия своей кавалерии. Мне пришлось быть свидетелем одного крупного кавалерийского дела, которому, как мне кажется, наша зарубежная военная литература незаслуженно уделила мало внимания.

    27 декабря 1919 года, по причине оставления 4–м Донским корпусом генерала Мамантова фронта Нахичевань — Новочеркасск и увода его за Дон, Корниловской ударной дивизии было приказано прекратить уличный бой в Нахичевани и, форсируя Дон, занять и оборонять Батайск.

    После ухода Добровольческой армии за Дон на фронте против станиц Аксай — Гниловская обстановка рисовалась следующим образом: станицу Ольгинскую сначала занимали донцы, затем Марковская дивизия. Станица Койсуг, прикрывавшая Батайск со стороны Гниловской, была занята Корниловским Конным дивизионом; в районе станицы Хомутовской расположился 4–й Донской корпус генерала Мамантова. До 6 января большевики несколько раз пытались атаковать Батайск, но каждый раз отбрасывались к Ростову. Наступая по местности ровной и всюду открытой, без хороших артиллерийских позиций, они несли большие потери.

    6 января начальник штаба Корниловской дивизии только что хотел подписать очередное срочное донесение в штаб корпуса, что ночь прошла спокойно и со стороны противника ничего не замечается, как от «Штабного эскадрона» 1–го полка получил следующее донесение: «6–го января 7 час. утра. Треугольник камышей против Нахичевани. Сильные, непрерывные колонны кавалерии противника переходят Дон по мосту и по льду. В бинокль вижу большое скопление большевиков по всему берегу против Нахичевани. Продолжаю наблюдение за противником. Огнем из камышей буду его задерживать. Шт.‑кап. Натус [12]». В штабе дивизии затрещали аппараты, зазвонили телефоны и вместо утешительного «на фронте без перемен» полетели тревожные донесения. Немедленно штаб корпуса сообщил, что в Батайск выступают: дивизия казаков генерала Топоркова и кавалерийская бригада генерала Барбовича.

    По–видимому, чтобы сковать Корниловскую дивизию, одновременно с конницей со стороны ростовского железнодорожного моста через Дон, поддержанные сильным артиллерийским огнем, появились большевистские стрелковые цепи. Развернувшись в эшелоны, массы конницы противника заполнили пространство между Батайском и Ольгинской. Уже было приказано одному из Корниловских полков приготовиться ударить во фланг большевистской конницы, как голова колонны бригады Барбовича, а за ней дивизии Топоркова, прикрываясь высокой железнодорожной насыпью–дамбой, подошла к месту расположения штаба Корниловской дивизии в Батайске. Обменявшись несколькими фразами с начальником Корниловской дивизии, генералы Топорков и Барбович выехали к крайним хатам, откуда перед ними открылась освещенная солнцем, слегка запорошенная снегом, блестящая степь, по которой, куда только можно было метнуть взором, как мурашки, но в порядке двигались эшелоны большевистской конницы.

    В ту пору я имел честь исполнять обязанности старшего адъютанта штаба дивизии, и начальник штаба приказал мне наблюдать и присылать донесения о действиях кавалерии. Я верхом подъехал к генералам Топоркову и Барбовичу. Оба они стояли с поднятыми биноклями на пустой телеге.

    — Красота! — не отрывая от глаз бинокля, произнес Барбович.

    — Как по–вашему, — спросил Топорков, — сколько их? Барбович провел по сторонам биноклем и ответил:

    — Помните, Ваше Превосходительство, как наши земляки говорили — «видимо–невидимо». Я полагаю, что прямо перед нами тысяч 12 — 14, а то, что в той мгле в направлении Нахичевани, пока еще не видно. — И генералы вполголоса начали совещаться о предстоящих действиях. Совещание их длилось не больше минуты, после чего им подали лошадей, и они крупной рысью поехали к своим частям, которые за железнодорожной дамбой были совершенно невидимы со стороны противника.

    У штаба дивизии генерал Барбович, задержавшись на несколько секунд, просил начальника штаба всеми мерами поторопить генерала Мамантова развернуться против фронта большевиков, дабы не дать им возможности переменить направление на Батайск, и сказал, что наша кавалерия атакует большевиков во фланг. Перед штабом дивизии, где только что совещались генералы, выехала конная батарея капитана Мейндорфа и сейчас же прямой наводкой открыла беглый огонь.

    Захваченный нашим разъездом красноармеец показал, что наступает вся конная армия Буденного. Маневр ее был ясен: оставив заслон против Хомутовской, выйти на линию железной дороги Ростов — Тихорецкая и, ликвидировав с тыла Корниловскую дивизию, начать бродить по нашим тылам.

    Уже передние эшелоны буденновцев, над которыми рвались шрапнели конной батареи, проходили Батайск. Они то останавливались, то, переходя в рысь и галоп, перестраиваясь, шли в принятом направлении на Хомутовскую и, казалось, на Батайск не обращали внимания. Но вот у них со стороны Батайска, из‑за насыпи железной дороги, сначала показалась густая вереница лошадиных голов, за ними всадники, и лава за лавой, эшелон за эшелоном, как волны, подымаясь и опускаясь через дамбу, стали быстро выходить кавалеристы Барбовича и казаки Топоркова. Передние их ряды, блеснув на солнце шашками, пошли рысью, за ними все остальные. Буденный никак не рассчитывал на появление нашей кавалерии со стороны Батайска. Далее — величественная картина! До шести тысяч нашей конницы пошли галопом. Большевики начали было менять направление на Батайск, но сразу смешались, и обратный фронт в 5 — 6 верст, на котором развернулось до 20 тысяч конницы противника, покрывшись мглой, превратился по виду в потревоженный муравейник.

    К батарее барона Мейндорфа подскакал офицер Генерального штаба.

    — Почему прекратили огонь? — кричал он.

    — Потому что не знаем, где свои и где большевики, — был ответ.

    — Большевики бегут. Все, что движется на Нахичевань, все не наше. Вот по ним открыла огонь корниловская батарея и бронепоезда! Вот левее тех стогов — все не наши. Беглый огонь! Беглый огонь! — с радостным пафосом прокричал он и, круто повернув коня, поскакал к месту боя.

    С большим трудом, и то предположительно, можно было определить атаки нашей кавалерии, не то наши атакуют, не то большевики бегут. Во всяком случае, было заметно, как буденновцы, не понимая наших атак, смешивались и в беспорядке устремлялись на Ольгинскую. Появление к этому времени со стороны Хомутовской конного корпуса генерала Мамантова не давало возможности противнику привести в порядок свои перемешанные части и принять какое‑либо решение. На фронте Корниловской дивизии шел оживленный артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь.

    До 3 часов дня шло кавалерийское сражение без существенных результатов. Большевики вводили подходившие со стороны Нахичевани все новые и новые части, пытаясь своим продвижением на Хомутовскую охватить нашу кавалерию, но быстро смешивались и отступали. Уже садилось солнце, когда у большевиков по всему полю стали заметны массы конницы, отходившие на Нахичевань. Быстро наступил зимний вечер, стало темно, и бой прекратился. На фронте Корниловской дивизии противник был отбит.

    К вечеру подул ветер, небо заволокло тучами и стало вьюжить. В штаб Корниловской дивизии прибыл генерал Барбович. Чины штаба бросились было его поздравлять с блестящим кавалерийским делом, но он предупредил их, высказав мысль, что противник, по причине недостаточных наших сил, к сожалению, не разбит, а только рассеян и что он, приведя себя в порядок, может ночью сделать нам пакость. Генерал был сильно утомлен, но, как всегда, очень спокоен, добродушно шутил и отвечал на пытливые вопросы начальника штаба и начальника дивизии о подробностях сражения.

    По многим делам, в которых Корниловская дивизия действовала с кавалерией генерала Барбовича, имя его среди корниловцев было очень популярно. В этот вечер он приехал в штаб дивизии для того, чтобы, дождавшись возвращения посланных трех разъездов, послать соответствующее донесение о том, где и что делает противник, но разъезды не возвращались. Больше всего генерал интересовался, кем занята Ольгинская, и потому осведомлялся о фамилии начальника разъезда, посланного в этом направлении. Получив ответ, он очень удивился.

    — Я знаю, — сказал он, — что это отчаянная сорвиголова, но для разведки одной храбрости мало.

    Ждать пришлось недолго, и генералу доложили о прибытии разъезда с Ольгинского направления. В комнату вошел корнет высокого роста, сутуловатый. В нем обратило на себя внимание отсутствие военной выправки, которой всегда отличались кавалеристы. Он, правда, видимо, был очень утомлен, но и при этом оригинальная манера держать себя вызывала удивление. Было сразу заметно, что, несмотря на известную его храбрость, Барбовичу он не особенно нравился. Прибывший корнет, войдя в комнату, снял фуражку и, стряхнув с нее снег, каким‑то ироническим взором провел по всем бывшим в комнате офицерам: что, дескать, сидите здесь в тепле и безопасности, а тут, смотрите‑де, какие дела. Далее между ним и генералом произошел разговор, служивший впоследствии веселой темой в досужих воспоминаниях. Между прочим, как корнет, так и Барбович, оба не выговаривали буквы Р.

    — Здравствуйте, докладывайте, докладывайте, — с досадливым смущением обратился к нему генерал.

    — Газгешите мне сначала отдышаться, — с обидчивым удивлением произнес корнет.

    — Дышите, дышите, только докладывайте, — в сердцах и снисходительно бросил ему Барбович.

    — И вот мы поехали. В снежной пугге мы едва пгодвигались. Газгешите закурить? — прервал он свой доклад.

    — Курите, курите, дайте ему папиросу, а то у меня крученки, — обратился генерал к присутствующим.

    Но корнет сам достал из висевшего через плечо портсигара папиросу и, закурив от поднесенной кем‑то спички, продолжал:

    — Я доложу Вашему Превосходительству все по погядку… Но генерал перебил его:

    — Давайте, в таком случае, не по порядку. Вы в Ольгинской были? — спросил он его.

    — В Ольгинской не был, не был.

    — Ну хорошо, что вы видели и слышали в пути?

    — Видел одного когниловца, котогый вел ганеную лошадь.

    Не говоря больше ни слова, с удивлением смотрел на корнета генерал. Неизвестно, как бы продолжался этот разговор, потому что в это время прибыли остальные два разъезда и обстоятельно доложили о создавшейся обстановке: не атакуя Ольгинскую, противник в полном беспорядке ушел за Дон, большей частью в Нахичевань, а меньшей — по льду в станицу Аксайскую.

    — Теперь я вам, родные корниловцы, определенно могу пожелать спокойной ночи, — сказал генерал Барбович, уезжая из штаба Корниловской дивизии.

    Легкость победы нашей уступавшей в численности кавалерии над «непобедимым Буденным» рождала радостное настроение, омрачившееся слухами о ранении генерала Топоркова.

    Е. Ковалев[13] БОЙ С КОННОЙ АРМИЕЙ БУДЕННОГО У БАТАЙСКА И ОЛЬГИНСКОЙ (ЯНВАРЬ 1920 ГОДА)[14]

    В № 71 «Военной Были» полковник Рябинский поместил статью «Кавалерийское дело 6–го января 1920 г.», в которой описывает атаку добровольческой кавалерийской бригады генерала Барбовича и казачьей конницы генерала Топоркова. Действительно, в этот день была лихая и удачная атака этих частей в районе Батайска против наступавшей конницы Буденного, пытавшейся прорваться на стыке Донской армии с Добровольческим корпусом, и к вечеру конница Буденного была отброшена и отошла в исходное положение. Все это так. Но что не так, то это желание объяснить отход красной конницы только как следствие действий конной группы генерала Топоркова и, в частности, бригады генерала Барбовича, в то время как бой 6 (19) января был лишь одной из фаз крупного сражения, длившегося с 4 по 8 (с 17 по 21 нов. стиля) января включительно, которое вели, кроме добровольцев, 4–й Донской конный корпус под командой генерала Павлова (а не Мамонтова, уехавшего в Екатеринодар) и 3–й Донской корпус генерала Гуселыцикова. Тот бой не был решающим.

    Решение было достигнуто донцами только после упорных боев у ст. Ольгинской 7 (20) и особенно днем 8 (21) января, который, как пишет Буденный в своих воспоминаниях, «был одним из самых тяжелых дней для Конармии», признавая дальше, что «бои 7 и 8 января окончились для Конармии полной неудачей». В этих боях и та и другая сторона понесли тяжелые потери, и поэтому несколько странно заключение автора о «легкости победы нашей».

    Хотя автор и был очевидцем боя 6 (19) января, но наблюдал за ним издалека, с окраины Батайска, и даже не мог до дела разобрать, что происходило. Как сам он пишет, «с большим трудом и то предположительно можно было определить атаки нашей кавалерии. «Не то наши атакуют, не то большевики бегут». Из описания полковника Рябинского видно, что даже три разъезда, высланные генералом Барбовичем 6 (19) января для выяснения, кем занята ст. Ольгинская, задачи своей не выполнили, сообщив, что, не атакуя Ольгинскую, противник в полном беспорядке ушел за Дон, т. е. что Ольгинская была в наших руках, успокоив этим генерала Барбовича. В действительности же она прочно удерживалась красными.

    Разобраться в крупном кавалерийском сражении, в котором участвовало около 50 полков конницы (у Буденного — 18, 4–й Донской конный корпус — 18, 7–я Донская конная бригада генерала Старикова — 3, Сводный Кубано–Терский корпус генерала Топоркова — 8 и бригада генерала Барбовича — 2), не под силу даже опытному глазу, и только при изучении документов и свидетельств участников с обеих сторон можно установить общую картину боя. Это и является целью настоящей статьи.

    Обстановка была следующая. После выхода красных к нижнему течению реки Дон и Азовскому морю белые армии были разрезаны на две части и отошли: западная группа в Крым и на правый берег Днепра, а восточная — главные силы — за реку Дон. Ликвидация главных сил и являлась основной задачей Юго–Восточного фронта, переименованного 6 января 1920 года в Кавказский. В состав этого фронта, кроме основных 9, 10 и 11–й советских армий, были включены 8–я и 1–я конная армии, и на усиление выделено пять резервных дивизий.

    1–я конная армия Буденного, с приданными ей двумя стрелковыми дивизиями, располагалась в районе Ростова и Нахичевани, а 8–я советская армия занимала фронт на линии Нахичевань — ст. Аксайская — Новочеркасск. Уступом за 8–й армией, в районе Раздорская — Константиновская, находилась 9–я советская армия. Против них, на левом берегу Дона, от устья до Батайска (включительно), занимал фронт Добровольческий корпус с приданным ему Кубано–Терским сводным корпусом генерала Топоркова, а от Батайска. вверх по Дону до ст. Цымлянской Донская армия.

    По советским данным, в состав 1–й конной армии входили три кавалерийские дивизии (4, 6 и 11–я) по шесть полков, кроме того, в тот момент ей были приданы две стрелковые дивизии, три бронепоезда и девять бронеавтомобилей. Численность ее была: 9500 сабель и 4500 штыков, при 56 орудиях и 400 пулеметах. Численность 8–й армии (40, 15, 16 и 33–я стрелковые дивизии и 16–я кавалерийская бригада т. Волосатого) достигала 11 000 штыков и 2000 сабель, при 168 легких и тяжелых орудиях. Всего в ударной группе на участке Батайск — Ольгинская — Старочеркасск красные имели 15 500 штыков и 11 500 сабель.

    28 декабря (10 января) Реввоенсоветом Конармии была получена директива командующего фронтом Шорина, в которой 1–й конной армии ставилась задача форсировать Дон на участке Батайск — Ольгинская и выйти на линию Ейск — Старо–Минская — Кущевка. На основании этой директивы был отдан приказ Конармии о преследовании противника, но выполнение его было приостановлено, как пишет в своих воспоминаниях Буденный, в связи с оттепелью, сильными туманами, ненадежностью льда и отсутствием достаточных для армии переправ через Дон.

    Богатый Ростов манил к себе Конармию и был занят Буденным по собственной инициативе, своевольно, так как, согласно директиве командования Южным фронтом, города Новочеркасск, Нахичевань и Ростов должны были занять части 8–й армии, а Буденный должен был находиться в Таганроге. Командующий 8–й армией Сокольников, прибыв в Ростов 30 декабря (12 января), указал на это и сказал, что он удивлен, почему Реввоенсовет Конармии «не соизволил постучать, входя в чужой дом». Командующий фронтом Шорин тоже обвинял Конармию в пьянстве, а после поражения ее под Ольгинской прямо заявил, что Конармия утопила свою боевую славу в ростовских винных подвалах. Задержка наступления Красной армии в нижнем течении Дона позволила Донской армии и Добровольческому корпусу привести себя в порядок после долгого и тяжелого отступления и пополнить части путем сокращения и расформирования обозов и извлечения оттуда лишних людей.

    По официальным данным штаба Донской армии, в момент отхода за реку Дон 26 — 27 декабря 1919 года в четырех Донских корпусах было: 7266 штыков и 11 098 шашек. В Добровольческом корпусе: 3383 штыка и 1348 сабель. В Кубано–Терском Сводном корпусе генерала Топоркова, подчиненном командиру Добровольческого корпуса генерала Кутепову, — 1580 шашек. По тем же данным, Донская армия, без Добровольческого корпуса, на 1 января 1920 года имела уже 36 470 бойцов, а Добровольческий и Кубано–Терский корпуса вместе имели 10 988 бойцов. Всего же в Донской армии, Добровольческом и Кубано–Терском корпусах было 47 458 бойцов, 200 орудий и 860 пулеметов. Из этого числа, на участке фронта в районе Азова — Батайска — Ольгинской, по данным советских исследователей, было сосредоточено: 12 720 шашек, 11 100 штыков, 110 орудий и 454 пулемета. Правее Добровольческого корпуса, от Батайска до Ольгинской и Старочеркасска, фронт занимал 3–й Донской корпус генерала Гуселыцикова, а 4–й Донской конный корпус находился в резерве против стыка Добровольческого и 3–го Донского корпусов.

    2 (15) января 1920 года Дон замерз, и командующий Кавказским фронтом Шорин приказал начать выполнение ранее отданной им директивы, согласно которой 1–я конная армия должна была форсировать Дон на участке Батайск — Ольгинская и, прорвав оборону противника, выйти на линию Ейск — Старо–Минская — Кущевская. 8–я советская армия имела задачу форсировать Дон на Ольгинском и Старочеркасском направлениях и выйти на линию Кущевская — Мечетинская.

    3 (16) января был отдан боевой приказ Конармии о форсировании Дона, и 4 (17) она перешла в наступление на Ольгинскую, но даже в пешем строю, пишет Буденный, не смогла развернуть свои части в боевой порядок, не смогла использовать ни артиллерии, ни пулеметов. «В этот день мы с Ворошиловым лично водили бойцов в атаки, несколько раз врывались на окраину станицы Ольгинской, но всякий раз наши атаки захлебывались в ураганном пулеметно–артиллерийском огне белогвардейцев… Не имея успеха, Конармия к ночи отошла в исходное положение». Книга Буденного издана в 1958 году и явно «отшлифована», Более ранние советские источники, а также и донские, не отмечают этих боев. Или их не было, или они носили характер усиленной разведки и упоминаются, чтобы подтвердить точное исполнение приказа о переходе в наступление 4 (17) января. Таковое действительно началось, но только в ночь с 4 (17) на 5 (18) января.

    В наступление перешли 9–я дивизия из ст. Гниловской и 12–я стрелковая дивизия из Ростова — обе на Батайск. 4–я и 6–я кавалерийские дивизии из Ростова и Нахичевани на Ольгинскую, а 11–я кавалерийская дивизия из ст. Аксайской тоже на Ольгинскую. 16–я и 33–я стрелковые дивизии должны были наступать на фронт Ольгинская — Старочеркасская. Фактически эти дивизии из‑за «запоздавшей» перегруппировки в наступление не перешли, и только правофланговая 16–я дивизия оказала содействие Конармии. 9–я и 12–я стрелковые дивизии тоже действовали очень вяло в направлении на Батайск и поставленной им задачи не выполнили. 1–я конная армия Буденного 5 (18) января в 10 часов утра закончила переход реки Дон по льду и продолжала наступление дальше.

    Массовый переход противника в наступление явился неожиданностью как для командиров корпусов, так и для штаба Донской армии, и обстановка в то время представлялась следующим образом (журнал военных действий Донской армии):

    «…О противнике поступили разноречивые сведения, но в общем силы противника можно определить не менее дивизии конницы и дивизии пехоты… По выяснении обстановки до полудня, командарм решил разбить переправившиеся через Дон части противника и не допустить дальнейшей переправы, для чего приказано: 1) 3–му корпусу, подчинив себе 10–ю конную бригаду, не допустить переправы противника через Дон у Старочеркасской и наступлением от Ольгинской разбить красных, переправившихся по этой переправе. 2) Комкору Добровольческого, используя конницу ген. Барбовича и ген. Топоркова, переходом в наступление разбить Нахичеванскую группу противника. 3) Ком–кору 4–го конного перейти в наступление и разбить конницу противника, направляющуюся в разрез между 3–м и Добровольческим корпусами. 4) Комкорам приказано проявить самые энергичные действия, дабы раз навсегда положить предел попыткам противника к дальнейшему наступлению».

    3–й Донской и Добровольческий корпуса оказали очень серьезное сопротивление, и, хотя конница Буденного заняла было хутор Старомахинский и ст. Ольгинскую, но далее продвинуться не смогла. Штаб 3–го Донского корпуса, сообщив о переходе через Дон у Аксайской переправы сильных пехотных и конных частей противника, вечером 5 (18) января донес, что «в результате упорного и длительного боя, в течение которого противник вводил новые части, ст. Ольгинская была нами оставлена. Части корпуса главными силами сосредоточились в ст. Хомутовской, оставив сторожевое охранение на линии высот между Ольгинской, Хомутовской и Злодейским»… Штаб Добровольческого корпуса доносил, что противник, заняв ст. Ольгинскую, наступал оттуда конницей силою до 4000 сабель при четырех орудиях на Батайск, двигаясь частью сил и на хутор Злодейский, но это наступление было отбито…

    Получив после полудня новые сведения о занятии красными хутора Старомахинского и ст. Ольгинской и движении крупных сил конницы противника на хутор Злодейский в разрез между 3–м Донским и Добровольческим корпусами (4–й Донской конный корпус, находившийся в резерве против стыка этих корпусов, еще не втянулся в бой), командующий Донской армией отдал новую директиву:

    «Противник после боя к вечеру 5 (18) января занял конными частями Старомахинский, Ольгинскую и х. Злодейский и лезет в мешок. Более благоприятной обстановки для нас ожидать нельзя. На 6 (19) января приказываю разбить переправившегося через Дон противника, для чего приказываю: 1) Ген. Гуселыцикову — 3–й Донской корпус — передав в подчинение Комкору 4–го конного 10–ю кон. бригаду и подчинив себе 1–ю Пластунскую дивизию ген. Карповича, атаковать противника в направлении на Ольгинскую, прочно обеспечив себя со стороны Старочеркасской станицы. 2) Ген. Павлову — 4–й Донской Конный корпус, — подчинив себе 10–ю кон. бригаду, атаковать в направлении на х. Злодейский. 3) Ген. Кутепову — Добровольческий корпус, — сосредоточив всю конницу в районе Батайска (добровольч. кон. бригада ген. Барбовича и Кубано–Терский Сводный корпус ген. Топоркова), атаковать во фланг и тыл Злодейскую группу противника. 4) Начало атаки всех корпусов — с рассветом. 5) О получении донести. № 064–К. 5 января, 19 часов 15 мин., 1920 г. Станица Сосыка. Ген. Сидорин».

    Захватив ст. Ольгинскую, Конармия Буденного, поддержанная на правом фланге 12‑й стрелковой дивизией, наступавшей с севера на Батайск, а на левом 16‑й и 33‑й стрелковыми дивизиями, наступавшими на Ольгинскую и Старочеркасскую, с утра 6(19) января вновь перешла в наступление с целью развить свой успех. Для противодействия ей и ликвидации прорыва генерал Сидорин сосредоточил на небольшом участке фронта Батайск — Ольгинская — Старомахинский более 12 тысяч конницы, а кроме того, на этом участке действовала и пехота 3–го Донского корпуса. Казачьи части с трех сторон охватывали прорывавшуюся группу войск противника и, после ожесточенного боя, разгромили ее, принудив к беспорядочному отступлению.

    По советским источникам, 1–й конной армией было произведено в течение дня до девяти конных атак, но все они были отбиты противником, и к вечеру шло беспорядочное отступление красной конницы. Начальникам конных частей с большим трудом удалось установить порядок и, прикрывая свой отход рядом контратак, к вечеру с большинством частей вернуться в Ростов. Некоторое количество частей отошло к ст. Ольгинской, где некоторые из них задержались, а остальные с наступлением темноты присоединились к армии, пробравшись в Ростов и Нахичевань.

    По данным штаба Донской армии, этот бой протекал следующим образом:

    «6 (19) января 1920 г. части ударной группы (4–й Дон. кон. корпус) в 9 часов выступили в направлении на Ольгинскую для атаки переправившегося противника. В 11 часов части начали развертывание в боевой порядок на линии Сухой Балки — Батайск. В 13 часов в районе х. Злодейского части корпуса завязали бой с конницей противника. Бой отличался особенным ожесточением и до 15 часов не давал перевеса ни той ни другой стороне. В 15 часов противник, разделив свои силы, одну дивизию направил против Батайска. Воспользовавшись этим, командир 4–го корпуса ген. Павлов ввел в бой свой резерв в тыл Батайской группе красных. Противник не выдержал и начал постепенно отходить, преследуемый нашими частями. Отступление противника скоро перешло в беспорядочное бегство, причем красные бросали орудия, пулеметы и ящики со снарядами. Некоторые части противника бросились по болотам к Дону. Лед на болотах проваливался, и орудия красных завязли. К ст. Ольгинской части корпуса подошли в полной темноте и были встречены сильным артиллерийским и пулеметным огнем пехоты, занявшей окопы на окраине станицы. Оставив одну бригаду против Ольгинской, корпус отошел в район Злодейской, имея в виду на следующий день утром продолжать успешно начатую операцию. За день боя наши части взяли 9 орудий, 50 пулеметов, много снарядов, винтовок и обозы. Корпус понес большие потери».

    Когда разбитая казаками Конармия Буденного вечером 6 (19) января поспешно в беспорядке отступила на правый берег Дона, в ст. Ольгинской задержались части 16–й стрелковой и 11–й кавалерийской дивизий, а в ст. Старочеркасской — 33–я советская стрелковая дивизия. Часть последней, по свидетельству бывшего комиссара 11–й кавалерийской дивизии Озолина, тоже защищала ст. Ольгинскую. Эти дивизии были отлично вооружены как многочисленными пулеметами, так и артиллерией, почему части 4–го Донского конного корпуса, подойдя к ст. Ольгинской в темноте, не смогли выбить прочно засевшего там противника.

    Что касается боевых операций у Батайска 6 января, то официальные данные штаба Донской армии таковы. К 13 часам конная группа генерала Топоркова — Кубанская и Терская дивизии — сосредоточилась в районе Батайска. К этому же времени обозначилось наступление неприятельской конницы от Ольгинской на Батайск, главным образом в обход Батайска с юга (донесение командира 4–го Донского корпуса говорит о том, что Буденный направил одну из своих дивизий на Батайск, ослабив этим силы, действовавшие против 4–го Донского корпуса). Войдя в связь с донцами, генерал Топорков атаковал красных одной конной (Кубанской) дивизией и стал теснить их к Дону. Около 16 часов противник, получив подкрепления, в свою очередь стал теснить кубанцев. Генерал Топорков выдвинул на поддержку конницу генерала Барбовича, которая, развернувшись в блестящем порядке за левым флангом группы генерала Топоркова, бросилась в атаку. Вся конная группа — Кубанская и Терская конные дивизии и бригада генерала Барбовича — во главе с генералом Топорковым обрушилась на конницу противника, смяла ее и повела энергичное преследование. В это время противник был атакован частями 4–го Донского конного корпуса и, сбитый на обоих участках, начал поспешное отступление, преследуемый нами до темноты. Успеху боя значительно способствовало личное хладнокровие и мужество генерала Топоркова, который в конце боя был серьезно ранен в ногу (в командование группой вместо него вступил генерал Агоев). Таким образом, бой 6 (19) января закончился поражением Конармии Буденного, отошедшей за Дон, но ст. Ольгинская прочно удерживалась пехотой и частями 11–й кавалерийской дивизии красных.

    В 5 часов утра 7 (20) января командующий Донской армией генерал. Сидорин отдал новую директиву об атаке в направлении на Старочеркасскую, Ольгинскую и от Батайска на север, требуя от войск напряжения всех сил, дабы использовать блестящий успех 6 января и отбросить противника за Дон. По данным штаба Донской армии, бой 7 (20) января за обладание ст. Ольгинской отличался большим упорством и ожесточением с обеих сторон. 4–й Донской конный корпус завязал бой около 10 часов и, после внушительной артиллерийской подготовки, атаковал ст. Ольгинскую с юга, с запада и на дамбу к северу от станицы. Красные оказали упорнейшее сопротивление, расстреливая атакующие казачьи части пулеметным и артиллерийским огнем. 3–й Донской корпус не мог с утра оказать содействие нашей коннице, так как части его вели упорные бои с красными, засевшими в ст. Маныческой, хуторе Алитубском, ст. Старочеркасской и хуторе Старомахинском. Тогда командующий Донской армией, видя, что бой затягивается, приказал комкору 3 решительно атаковать Ольгинскую с востока для содействия 4–му корпусу, который не видит направо и налево от себя наступающих соседей, и бить всем корпусом, а не отдельными дивизиями.

    Атакованный и с юго–востока частями 3–го корпуса, отрезанный от Нахичеванской переправы, противник к 15 часам был выбит из Ольгинской и стал пробиваться за Дон, причем 2–я бригада 16–й советской стрелковой дивизии была уничтожена, а 3–я бригада пробилась к Нахичевани, понеся значительные потери убитыми и ранеными. В бою было захвачено одно орудие, пять пулеметов и много пленных. Для содействия донцам из района Батайска в 13 часов была двинута Терская дивизия одной бригадой на Ольгинскую, а другой на Нахичеванскую переправу, но, узнав, что ст. Ольгинская уже занята донцами, терцы возвратились в Батайск. Таким образом, бой 7 января закончился новым поражением Конармии Буденного и 16–й советской стрелковой дивизии у ст. Ольгинской, которая была занята донцами.

    Потерпев неудачу, Буденный доложил по прямому проводу командующему фронтом Шорину о невозможности добиться успеха на Батайском направлении и предложил новый план атаки из района ст. Константиновской в юго–западном направлении, ручаясь за успех. Добился ли бы он его, это еще, как говорится, «бабушка ворожила», ибо предпринятое Конармией, поддержанной на левом фланге конным корпусом Думенко, новое наступление из района ст. Богаевской 15 (28) января закончилось столь же плачевно, как и у ст. Ольгинской.

    В боях с 15 по 20 января 4–й Донской конный корпус, с приданной ему 4–й Донской конной дивизией 2–го Донского корпуса, разбил последовательно у хуторов Веселого и Мало–Западенского сначала конный корпус Думенко, а затем Конармию Буденного, отбросив конницу красных за реку Дон, причем противник потерял почти всю свою артиллерию и много пулеметов, а 11–я кавалерийская дивизия красных временно утратила свою боеспособность.

    Командующий фронтом Шорин не согласился с планом, предложенным Буденным, приказав снова перейти в наступление и во что бы то ни стало овладеть Батайском. 8 (21) января Конармия, совместно с соседними дивизиями 8–й армии, вновь перешла в наступление на фронте Батайск — Ольгинская — Старочеркасская — Маныческая. На правом фланге, юго–западнее Ростова, была брошена в бой 9–я советская стрелковая дивизия. В центре перешла в наступление на Батайск 12–я стрелковая дивизия, 3–я бригада которой переправилась через реку Койсуг и залегла в 2 верстах от Батайска, но контратакой добровольцев была отброшена и отошла.

    По данным штаба Донской армии, наступление красных 8 (21) января окончилось поражением их на всем фронте. В этот день части 3–го Донского корпуса выбили противника из ст. Маныческой и ст. Старочеркасской, причем при отходе на Аксайскую красные оставили восемь орудий, завязших в болоте. После продолжительного боя с конницей противника силою не менее двух дивизий, наступавшей от Нахичеванской переправы на ст. Ольгинскую, 4–й Донской конный корпус обрушился главной массой против левого фланга противника, опрокинул его и отбросил к Нахичеванской и Ростовской переправам. Преследование было задержано сильнейшим артиллерийским огнем красных с правого берега Дона.

    Сдержав наступление частей 33–й и 40–й стрелковых дивизий красных к северо–востоку от Батайска, корниловцы и конница генерала Агоева (Кубано–Терский корпус) перешли в решительное наступление, смяли противника и погнали его к Нахичеванской переправе. Преследованию непосредственно до переправ помешал огонь многочисленной артиллерии с правого берега Дона, от которого корниловцы понесли большие потери (оперативные сводки). Это новое поражение ударной группы красных еще более обострило отношения между Реввоенсоветом Конармии и командующим фронтом Шориным и принудило его окончательно отказаться от дальнейших попыток прорвать фронт на участке Батайск — Ольгинская.

    В боях 6, 7 и 8 января 4–м Донским корпусом взято 10 орудий, 66 пулеметов и 1700 пленных, а по данным штаба генерала Деникина, за время этих боев взято всего 22 орудия и 120 пулеметов. По окончании этих боев 4–й Донской корпус был отведен в резерв, а участок фронта от ст. Маныческой до Нахичеванской переправы (исключительно) занял 3–й Донской корпус генерала Гуселыцикова.

    Бои под Ольгинской и Батайском, как отмечают и белые и красные источники, были ожесточенными и кровопролитными, и обе стороны несли большие потери. Трудно теперь вспомнить и восстановить все, но можно отметить, что в этих боях ранен командир Кубано–Терского корпуса генерал Топорков, убит и. д. инспектора артиллерии 4–го Донского конного корпуса полковник Леонов Б. А., [15] тяжело ранен и скончался от ран командир Донского артиллерийского дивизиона полковник Бабкин Ф. И. [16]

    И всем участникам вооруженной борьбы с большевиками следует помнить, что этот чрезвычайно важный четырехдневный бой, в случае его проигрыша, означал бы конец вооруженной борьбы на Юге: не было бы ни Новороссийска, ни Крыма, ни заграницы, — все погибло бы на месте, если бы, ценою очень больших потерь, не спасли бы положение донские казаки.

    Е. Ковалев ВТОРОЙ БОЙ С КОННИЦЕЙ БУДЕННОГО И ДУМЕНКО НА МАНЫЧЕ[17]

    После неудачной попытки конармии Буденного форсировать реку Дон у Батайска и Ольгинской с 6 на 8 января 1920 года красное командование выработало новый план боевых операций. К этому времени 9–я и 10–я советские армии, отбросив 2–й и 1–й Донские корпуса, вышли на реку Маныч. 9–я армия заняла фронт в нижнем его течении, а 10–я по правому берегу, от хутора Балабина через Великокняжескую до Соляных озер.

    Главнокомандующий советскими вооруженными силами Каменев 12 января предложил следующий план: 8–я советская армия, с передаваемыми ей из конармии 9‑й и 12‑й стрелковыми дивизиями, должна была сковать противника на своем фронте. Конармия должна была перейти в район Раздорская — Константиновская, усилить свой состав присоединением конного корпуса Думенко и 21‑й стрелковой дивизией из 9–й армии, прорвать фронт на нижнем Маныче и ударом на ст. Мечетинскую охватить с фланга и тыла войска противника, занимавшего фронт по Дону от устья Маныча до Азова. Командующий фронтом Шорин несколько изменил этот план, приказав корпусу Думенко самостоятельно прорвать фронт на Маныче в районе хуторов Ефремов — Веселый и действовать в направлении на Мечетинскую, а конармии Буденного прорвать фронт на реке Маныче в районе хутора Мало–Западненского и наступать на фронт Кагальницкая — Хомутовская. Короче говоря, красные предполагали прорвать фронт Донской армии на протяжении 25 верст и вышли на линию железной дороги Батайск — Торговая.

    Наступление этих двух групп началось, однако, не одновременно. Либо действия их не были согласованы вообще, либо это явилось следствием неприязненных отношений и соперничества между Буденным и Думенко. Организатором красной конницы и первым ее командиром был Думенко, быстро стяжавший себе известность на Царицынском фронте, командуя дивизией. После того как он был ранен, его заменил Буденный, ставший затем командиром кавалерийского корпуса и, наконец, командующим конной армией.

    Осенью 1919 года, когда корпус Буденного был переброшен на борьбу с Мамантовым, оправившийся от ран Думенко сформировал в районе Царицына кавалерийскую дивизию, ядром которой послужила бригада Жлобы. В конце октября дивизия Думенко была передана в 9–ю армию и направлена в ст. Урюпинскую для борьбы с конницей 2–го Донского отдельного корпуса [18] генерала Коновалова, [19] растрепавшей к тому времени войска 9–й армии во время месячного рейда по ее тылам. После подчинения Думенко конной группе 9–й армии тов. Блинова он оказался командиром Сводного Конного корпуса.

    К описываемому моменту в настроении Думенко по отношению к коммунистам произошел какой‑то сдвиг. Он якобы стал расстреливать втихомолку и топить в Маныче наиболее активных из них, и это кончилось для него плохо. Вскоре он был арестован и заключен в ростовскую тюрьму. После Новороссийска, когда Конармия проходила через Ростов, направляясь на Польский фронт, попавшие в Конармию белые казаки, проходя мимо тюрьмы, слышали, как он кричал в окно: «Казаки, спасите!» Позже он был расстрелян. Его преемником был Жлоба, печально закончивший свою карьеру в Крыму, где его корпус был окружен и уничтожен войсками генерала Врангеля.

    По боевым качествам части Буденного и Думенко были равноценны, и Думенко не хотел быть под командой своего бывшего подчиненного, почему приказания Буденного он или исполнял плохо, или совсем не исполнял. Потому ли, что Думенко хотел показать, что он может действовать успешно и без конной армии, как уверяет Буденный, или потому, что Буденный умышленно задержал переход Конармии в наступление, в действиях красных получился разнобой, позволивший казачьей коннице разбить противника по частям.

    13 января утром Думенко перешел в наступление из района хутора Спорного и, переправившись по льду через Маныч, выбил из хутора Веселого 3–ю пешую бригаду Сводной дивизии. Развивая наступление, конница противника окружила и разбила 2–ю и 3–ю бригады Сводной дивизии севернее хутора Процыкова. Перешедшие в наступление 1–я Донская пластунская и Ополченская бригады заняли было восточную окраину хутора Веселого, но были контратакованы конницей и отошли, отбив четыре орудия, потерянные 3–й бригадой. Противник продолжал, наносить удары, и к вечеру бой шел в 8 верстах севернее станицы Мечетинской. Ликвидация прорыва была поручена 4–му Донскому конному корпусу (9–я и 10–я Донские конные дивизии), находившемуся в резерве в ст. Кагальницкой, с передачей в подчинение командира корпуса 4–й Донской конной дивизии [20] (генерал Позднышев [21]) из 2–го Донского отдельного корпуса.

    Утром 14 января 4–й корпус выступил из ст. Кагальницкой и к вечеру развернулся, заняв исходное положение для атаки на следующий день конницы Думенко, занявшей к тому времени хутора В. Хомутец, Таловской, Поздеев и Мало–Западенский. Конармия Буденного располагалась в то время в районе ст. Багаевская — п. Елкин — хутор Хохлатовский, ведя рекогносцировку переходов через Маныч, то есть фактически бездействовала два дня, и перешла в наступление только в ночь на 15 января. Это позволило командиру 4–го корпуса генералу Павлову, имевшему в своем распоряжении силы, значительно превосходившие корпус Думенко, уверенно приступить к ликвидации последнего.

    По данным штаба Донской армии, около 9 часов утра 15 января авангард 4–го конного корпуса завязал бой с противником у хуторов В. Хомутец, Процыков и Поздеев. С нашей стороны с начала боя введена была почти вся артиллерия, и красные начали отступать, преследуемые нашими частями. Планомерный отход красных до хутора Талового дальше превратился в поспешное отступление, а от хутора Процыкова в беспорядочное бегство. У хутора Веселого красные пытались оказать упорное сопротивление и к югу от него выставили большое количество артиллерии, открывшей сильный огонь по наступающим частям корпуса. Стремительной атакой наших конных полков красные снова были опрокинуты и в беспорядке бросились через Маныч. Несмотря на большие морозы, лед проваливался, и большое количество орудий с упряжками, пулеметы и всадники стали тонуть.

    К северу от хутора Веселого конница красных неслась в полной панике. Дорога от хутора Веселого до хутора Солоного была усеяна орудиями, зарядными ящиками, повозками, брошенными ящиками со снарядами и трупами. К 16 часам наши части вышли к хуторам Солоным, где завязался бой. Нами было взято свыше двадцати орудий, много пулеметов, зарядных ящиков и обозы. Потери корпуса были незначительны. Со стороны противника в бой было введено девять конных полков корпуса Думенко, а на правом берегу Маныча дивизия пехоты.

    Пока 4–й Донской конный корпус вел бой с Думенко, Буденный, переправившись через Маныч, атаковал 7–ю Донскую пешую дивизию, и после трехчасового боя его 6–я и 11–я кавалерийские дивизии заняли хутор Мало–Западенский и продолжали развивать успех в направлении на хутор Поздеев. 4–я кавалерийская дивизия красных нанесла удар в районе хутора Княжеско–Леоновского, где захватила 1500 пленных и, развивая успех, повела наступление в тыл частям, занимавшим станицу Маныческую. Части 7–й Донской пешей дивизии отошли в район хуторов Усманов — Пустошкин, и в ст. Маныческую вошли части 21–й советской стрелковой дивизии, наступавшие с фронта.

    Так как 4–й Донской конный корпус был скован боем с Думенко, командующий Донской армией передал в резерв 4–го корпуса Кубанскую и Терскую дивизии генерала Агоева, направив их в ст. Кагальницкую, и приказал командиру 4–го корпуса на следующий день разбить Буденного. В 8 часов утра 16 января 9–я Донская конная дивизия [22] завязала бой с противником в районе к севернее от хутора Поздеева, но была отброшена и отошла к хутору Веселому и далее на 4 версты к югу от этого хутора. В хуторе Веселый вступили части 6–й кавалерийской дивизии красных. Следовавшие за ней в том же направлении от хутора Мало–Западенского 11–я и 4–я кавалерийские дивизии в 9 часов утра были атакованы со стороны хутора Поздеева сильной числом и духом 10–й Донской конной дивизией. [23] Наша атака была настолько стремительна, что масса конницы, до 6000 коней, была смята и в беспорядке бросилась за Маныч через переправу у хутора Платова (у восточной окраины лимана Пресного). Были захвачены многочисленные трофеи, 20 орудий, много пулеметов и пленных, принадлежавших к составу 4, 6 и 11–й кавалерийских дивизий Буденного. Преследование продолжалось до переправы у хутора Платова и частью сил до хутора Федулова, на правом берегу Маныча. Здесь преследование было остановлено ввиду наступавшей темноты и появления с востока трех больших колонн противника. Это были части 6–й кавалерийской дивизии красных, выбитые из хутора Веселого 4–й Донской конной дивизией и отходившие на правый берег Маныча к хуторам Маныч–Балабинскому и Федулову. Части 10–й Донской конной дивизии были отведены в район хутора Поздеева. В этот же день 14–я Донская конная [24] (генерал Голубинцев [25]) и 4–я пластунская бригады [26] 1–го Донского корпуса [27] разбили части 9–й советской армии, перешедшие Маныч у Яновской переправы, захватив 13 орудий, 40 пулеметов, 1500 пленных и обозы.

    Как и во время боев у Ольгинской, Буденный донес, что конная армия не может выполнить поставленной ей задачи, хотя ранее и ручался за успех, и так же, как и раньше, командующий фронтом Шорин приказал ему снова перейти в наступление, подчинив ему конницу Думенко и 21–ю стрелковую дивизию. 19 января Буденный, снова переправившись через Маныч, перешел в наступление, но наткнулся на 4–й Донской конный корпус, который в этот день тоже перешел в наступление. Частям Конармии пришлось принять встречный бой, причем, как скромно пишут большевики, «вынеся на своих плечах неравный бой, они не достигли успеха, так как белые, действуя огромными массами конницы на фланги и разрезая фронт, принудили их отойти за Маныч». На другой день последние конные части красных, задержавшиеся на левом берегу, были отброшены на правый берег Маныча и красные прекратили операцию.

    Так как в то время Белые армии вели лишь активную оборону, наши части не преследовали красную конницу, что позволило ей привести себя в порядок и пополниться. В конце января Конармия Буденного была переброшена на Великокняжеское направление. Следствием этого явился поход донской конницы в жестокую стужу по безлюдной, занесенной снегом степи на Торговую. Этот поход, являющийся наиболее трагическим эпизодом из всей истории Белой борьбы на Юге России, не укладывается в рамки настоящей статьи и требует особого очерка.

    А. Корсон[28] ЗАПОРОЖЦЫ ПОД БАТАЙСКОМ[29]

    Начну свой рассказ с того, что за день до Рождества наш корпус (генерала Топоркова), потеряв связь на правом фланге с донцами, отступавшими быстро на Новочеркасск, попал под удар буденновцев, преследовавших донцов «на хвосте». Генерал Топорков приказал нашему полку прикрывать отход корпуса, а сам быстро повел его на соединение с донцами, пытаясь образовать сплошной фронт с ними.

    Ну, мы и остались прикрывать, тем более что наша третья сотня была в разведке, где‑то впереди. Жаль было сотню, и мы отходили медленно, в надежде, что сотня догонит нас. Одна полусотня и присоединилась к нам, а другая, с дальней разведки, пришла в Батайск только через пять дней, обойдя занятый красными Ростов по льду, ниже города. Полк же, прикрывая отход корпуса всю дорогу до Нахичевани, отбивал атаки мелких частей Буденного и понес большие потери.

    В одну из таких контратак я пошел со второй сотней на сотню буденновцев, выскочивших из‑за холма во фланг полку, с двумя пулеметами. Пулеметы успели развернуться и встретили нас сосредоточенным огнем. Полегло больше половины казаков, был убит командир сотни, подо мной убили коня. Полк прошел благополучно, а мы остались на поле боя. Падая, мой конь зажал мою левую ногу, и, выбираясь, я измазался в его крови с головы до ног.

    Выбравшись из‑под коня, я, освободив свой кольт, пошел вслед ушедшему далеко полку. Положение получилось аховое: сдаваться приближающимся красным или кончать жизнь… Спасли меня два обстоятельства: буденновцы, задержавшиеся, грабя и добивая раненых второй сотни, позволив мне отойти на порядочное расстояние, и молоденький казачок, появившийся откуда‑то с заводной лошадью. Лошадка — маленькая, седло — один ленчик, увешена лошадка дисками к пулеметам «льюис», но конь стоял на четырех ногах и двигался. Сбросив диски, я взгромоздился на конька и пошлепал к полку. А полка‑то уже и не видно… У моего конька, кроме собачьего аллюра, ничего не было, но все‑таки я двигался, и вроде как воин.

    Увязались за мной два буденновца, орущие: «Отдай красный башлык!» Я шлепал дальше и оглядывался, как скоро они меня нагонят? Потом увидел — они остановились, испугавшись несущейся на них небольшой группы всадников. Буденновцы повернули к своим, а на меня налетела полусотня нашей третьей сотни с командиром, фамилии которого не помню. Полусотня умчалась, а командир сотни остался со мной. Конь под ним — чудный, и порешили мы так: будем уходить, как можем, а в случае неустойки он возьмет меня «на второй этаж» и — ходу! Однако до этого не дошло, и под Нахичеванью мы присоединились к полку. Мне дали прекрасного коня, принадлежавшего убитому командиру второй сотни. После этой передряги состояние мое было неважным. Но подо мною был чудный конь, кругом — свои люди, и «жизнь стала лучшей, жить стало веселей»…

    Вечером корпус генерала Топоркова (вернее, его остатки) втянулся в Ростов, направляясь к мосту через Дон. Идем по Садовой. Широкая улица сверкает огнями. Масса гуляющей публики. Рестораны, кафе полны… Я еду рядом с войсковым старшиной Пономаревым, он временно командовал полком. Я еду около самого тротуара. Впереди, с дамами под ручку, идут два офицера, оба в шинелях мирного времени, при шпорах и весело болтают с дамами; слышен беззаботный смех…

    Один из офицеров повернулся и подошел ко мне. Спрашивает:

    — А скажите, пожалуйста, куда казаки передвигаются?

    — За Дон. Новочеркасск уже занят красными, очередь за Ростовом. Армия уходит за Дон.

    Надо было видеть его лицо! Повернулся, бегом нагнал своих, и, после короткого разговора, обе пары помчались куда‑то. Идем дальше. Увидел на фонарных столбах висящие фигуры — одну, другую, третью… Остановил прохожего и спросил, что это? Оказалось, что за два дня перед этим большевики пытались поднять восстание. Ну, комендант и поразвесил участников по фонарным столбам, как рождественские игрушки. Был сочельник. Подошли к спуску на мост, а спуск крутой и обмерз, как хороший каток. Пришлось спешиться, взять коней под узду и, сдерживая, спускаться к мосту по тротуару. Нужно было видеть, что получилось с конной артиллерией! И вообще с упряжками! Пушки впереди, кони позади, и все это скользит вниз к мосту!..

    Спустившись к мосту, увидели Сережу Топоркова. Стоял он пеший посередине со своей палкой — альпийской киркой — и регулировал этот оползень. Увидев нас, подозвал меня, засыпал вопросами — где полк, что произошло, почему я весь в крови? Выслушал мой доклад и приказал остаться с ним для помощи:

    — Вынимай пистолет и направляй — конных и пеших на правую сторону, артиллерию посередине, а повозки с беженцами и обозы на левую сторону, а кто не подчинится — стреляй!

    Ну и простояли мы на мосту до утра, но движение кое‑как наладили. С рассветом и сами перешли Дон. Но тут‑то и попали в самый ужас… Пройдя через мост под нашим наблюдением: «Куда прешь?» и «Потише!» — народ рванул к Батайску — кто скорее! Дамба по болоту — узкая, высокая, скользкая, грязная, ну — все и пошло к черту! — сплошная каша. Крики, вопли, стоны, плач… Повозки полетели с дамбы под откос, разбрасывая седоков — мужчин, женщин, детей! Сплошной ужас…

    Наконец мы добрались до Батайска. На площади около церковной ограды встретили наших казаков; говорят — штаб полка здесь. Но я был уже не в силах двигаться, привязал коня к ограде, хлопцы принесли охапку сена, и, улегшись у ног коня, я уснул, сказав себе: «Встану только, когда сам Буденный меня разбудит!»

    Собрав все, что можно было собрать из остатков полка, всего человек триста из тех семисот, что были перед Новочеркасском, при семи офицерах, включая командира полка и меня — адъютанта, мы расположились в Батайске зализывать раны.

    Кутепов со своей «цветной» пехотой имел позицию вдоль высокой железнодорожной насыпи Батайск — Ростов; в его резерве была отличная кавалерия генерала Борбовича. Генерал Топорков с нашей 1–й конной (Кубанской) дивизией и Терской бригадой стал между Батайском и станцией Ольгинская, занятой донцами. Надо сказать, что прочной связи у нас с донцами не было. Они видели нас, мы видели их — это все. Несколько раз наша дивизия выходила по тревоге за Батайск и возвращалась обратно.

    Но вот 6 января при трескучем морозе наша дивизия часов в десять — одиннадцать утра по тревоге вышла на рысях из Батайска и, построившись по полкам, в сомкнутых колоннах пошла навстречу буденновцам. Вел дивизию сам генерал Топорков. Перед нами развернулась такая картина: ясный солнечный день, видимость прекрасная. На нас наметом идет бригада буденновцев. На нашем правом фланге, за первой бригадой (екатеринодарцы и линейцы), — пустое место, прорыв. Вдали, из станицы Ольгинской, донцы уходят по отлогому скату на высоты за станицей под сильным давлением красных…

    Генерал Топорков бросил нашу бригаду (запорожцев и уманцев) против обнаглевшей бригады буденновцев, окрыленных предыдущими победами. Мы пошли в атаку. Пошли на нас и они. Но, по мере сближения, пыл у нас и у них стал остывать, и, сойдясь близко, — стали. Со стороны буденновцев выскочил какой‑то удалец против войскового старшины Пономарева и командира четвертой сотни, есаула Завгороднего, [30] и начал осыпать их «комплиментами», настолько крепкими и едкими, что никакая бумага, даже гербовая, их не выдержала бы. Наступил тот психологический момент, когда сошедшиеся лицом к лицу противники гадают — а кто первый не выдержит и сорвется удирать? Так‑то вот, стоим мы друг против друга и переругиваемся…

    Далеко на правом фланге донцы, выбитые из Ольгинской, отступают. На правом фланге нашей бригады екатеринодарцы и линейцы стоят на месте и мнутся в нерешительности. Генерала Топоркова ранили в ногу, и он выбыл из строя. Картина скверная, похоже, что нам придется удирать! Но вот тут‑то и произошел случай, решивший бой в нашу пользу.

    Командир или комиссар буденновской бригады, которая стояла против нас, подскочил уж больно близко к Пономареву и Завгороднему и, видимо, чересчур уж обидно их обругал, и Пономарев с наганом, а Завгородний с шашкой, оба с воплем, бросились на него. Не ожидая такого оборота, комиссар пируэтом повернул своего скакуна к своим. Этот пируэт и решил исход боя: наша бригада с гиками и криками «Ура!» бросилась в атаку. Буденновцы закрутились, сбивая друг друга, и пошли наутек к плавням, сметая на пути идущие к ним на помощь полки красных. Наша первая бригада проснулась и тоже бросилась в атаку на тех буденновцев, которые были против нее.

    В этот момент на левом фланге нашего полка раздались радостные крики: «Казаки пошли в атаку! Казаки пошли в атаку!»… Загремело могучее и злое «ура!!». И вот тут‑то несокрушимой стеной вылетела из‑за насыпи чудная конница Барбовича и ударила во фланг и частью в тыл буденновцам. Часть пехоты Кутепова, ухватившись за стремена всадников, тоже бросилась на красных. Буденновцев охватила паника, и они, давя друг друга, бросились к плавням и переправам. Их бронепоезда с правого берега Дона открыли беглый огонь и по нам, и по своим.

    В этот момент одна из разорвавшихся гранат осколком снаряда пробила моего чудного коня под холку, впереди моего левого колена, и застряла, выйдя на дюйм на правой стороне холки. Кровь забила фонтаном с обеих сторон, видно было, что жизни коня пришел конец, и я повернул в тыл, достать ему заместителя. Вскорости я нагнал санитарную линейку первой сотни, а при ней был заводной конь. На линейке лежал и умирал сотник 1–й сотни Коля Соловьев, раненный в живот. Я попрощался с Колей, взял его коня, переседлал своим седлом и вернулся на нем искать полк. Полк я встретил на окраине плавней, он возвращался в Батайск, и люди, и кони — вымотанные, усталые, но веселые. Именно веселыми казались и кони…

    7 января большой активности Буденный не проявлял. 8 января красная конница опять попробовала свои силы против нас, но к концу дня окончательно выдохлась и удрала за Дон. Но наступил моральный упадок сил и у нас: после 8 января в одну ночь конный корпус генерала Топоркова буквально растаял, и собрали мы казаков только уже за Кубанью. Там часть наших непобедимых запорожцев «раскаялась» и вернулась в родные станицы, а я со штандартом, семью офицерами и десятью казаками присоединился к штабу генерала Топоркова и ушел в Новороссийск.

    Ф. Елисеев ОТХОД ОТ МАНЫЧА (В 1920 ГОДУ)[31]

    После жестоких боев под Торговой все части войск отходили на юго–запад, к железнодорожному узлу Тихорецкой. Под селом Белая Глина Ставропольской губернии произошла катастрофа в 1–м Кубанском корпусе.

    О гибели всего штаба 1–го Кубанского корпуса и генерала Крыжановского пишет начальник 20–й стрелковой дивизии Майстрах следующее: «21–го февраля (нов. стиля) поездной состав штаба 1–го Кубанского корпуса стоял на станции Белая Глина. Тут же были и два бронепоезда. По получении донесения о нахождении в тылу красной конницы штаб корпуса и бронепоезда двинулись на Тихорецкую, но путь был уже перехвачен красными, и у взорванного моста поезда застряли. Скоро на них вышла конница Буденного — 4–я и 6–я дивизии. Сгоряча командир 2–й бригады Мироненко повел части своей бригады в атаку на бронепоезда. Атака была отбита командами бронепоездов и присоединившимися к ним офицерами штаба корпуса. Мироненко и командир 35–го полка были убиты. Конница отхлынула. Тогда по приказанию Буденного, прибывшего к месту боя, были вызваны на открытую позицию конные батареи, начавшие бить прямой наводкой по белым. Держаться далее в бронепоездах было нельзя. Вооружившись винтовками, штаб корпуса и команды бронепоездов, с генералом Крыжановским и инспектором артиллерии генералом Стропчинским [32] во главе, по занесенному снегом полю стали отходить от железнодорожного полотна. Они сразу же были окружены красной конницей. Несмотря на совершенно безвыходное положение, белые не сдавались и старались пробиться в степь. Конные атаки красных встречались и отбивались выдержанным залповым огнем. Красным хотелось захватить окруженных живыми, но после того, как несколько атак было отбито и они (красные) понесли большие потери, пришлось отказаться от этой мысли. Конница отошла, а вперед были выдвинуты пулеметные тачанки, открывшие огонь по кучке белых. В 2 — 3 минуты пулеметный огонь скосил всех. Тогда вновь бросилась конница и зарубила тех, кто был еще жив. С генералом Крыжановским погибло около 70 офицеров», — заканчивает Майстрах.

    Сводка штаба Донской армии, «по горячим следам», как подчеркнуто, повествует: «9–го февраля, после неудачи пробиться из села Песчанокопской на Белую Глину, 2–я [33] и 3–я [34] Кубанские пластунские бригады отошли на село Ново–Покровское Ставропольской Губернии, а потом на станицу Успенскую. С 6–ю орудиями они сосредоточились в станице Кавказской. Все имущество 1–го Кубанского корпуса попало в руки красным».

    Стоял крепчайший мороз. Все занесено глубоким снегом. Под давлением противника 2–й Кубанский конный корпус отступал южнее железнодорожного полотна, параллельно 1–му Кубанскому корпусу, не имея с ним живой связи по удаленности расстояния. У села Красная Поляна, на походе 9 февраля (старого стиля. — Ф. Е.), хвост 2–й Кубанской дивизии 2–го корпуса неожиданно был атакован конницей Буденного во фланг со стороны Белой Глины. Атака была отбита, но дивизия потеряла раненым генерала Фостикова. На ночь корпус отошел в село Кулешовка. 10 февраля корпус перешел границу Ставрополья и остановился в станице Успенской. Только здесь штаб корпуса узнал о катастрофе 1–го корпуса. Железнодорожный узел станции Кавказская стоял под угрозой налета на него красной конницы. Пробыв в большой и богатой станице Успенской три часа, корпус сделал 30 верст на юго–запад и на ночлег остановился в станице Дмитриевской. 11 февраля, повернув на юг, все восемь полков с артиллерией, до 3000 боевых шашек, расположились по квартирам в станице Кавказской, главном военно–административном центре Кавказского отдела Кубанского войска. Здесь в состав корпуса вошли остатки пластунских бригад 1–го Кубанского корпуса, которые пополнились казаками ближайших станиц. Произошел сполох. Пополнились казаками 1–й [35] и 2–й [36] Кавказские полки этого отдела. Самостоятельно образовалось три партизанских станичных отряда, под начальством своих офицеров, каждый силою до 150 шашек — Успенский, Темижбекский и Кавказский. В станицу по Красной улице, с молодецкими песнями, «чеканя ногу», вошла рота «желтых гренадер» какого‑то «Легиона чести», составленного из экспедиционного Русского Корпуса во Франции во время Великой войны и теперь прибывшего на родину. Корпус окреп и, можно сказать, безмятежно отдыхал. Было полной неожиданностью, когда 16 февраля ночью, задолго до рассвета, станица была обстреляна с севера шрапнельным огнем. По тревоге все восемь конных полков сосредоточились на широком выгоне западнее станицы. Оказалось, что железнодорожный узел Кавказская занят пехотой красных. По неизвестным причинам эта пехотная группа с рассветом оставила хутор Романовский и стала отходить на север. Выброшенный в преследование 1–й Лабинский полк [37] конной атакой во фланг пленил ее полностью. По донесению командира корпуса генерала Науменко в Екатеринодар, в приказе по Кубанскому войску от 20 февраля, № 70, было указано: «Пленены полностью 343–й и 344–й стрелковые полки, 5 орудий и 18 пулеметов 39–й дивизии». Окрыленный успехом и пополненный казаками, 20 февраля корпус перешел в наступление на север и, после упорного боя, занял станицу Дмитриевскую, в 25 верстах от Кавказской.

    21 февраля на рассвете три цепи красных неожиданно подступили к Дмитриевской. Конная бригада Курышки уже охватила станицу с востока. Выброшенные вперед по тревоге полки перешли в контратаку. Сильная Лабинская бригада обрушилась на пехоту, сломала их цепи и пленила полностью свыше 2000 стрелков. Пулеметные линейки и орудия успели ускакать в Ильинскую. То была 32–я стрелковая дивизия. Конница Курышки, видя гибель своей пехоты, повернула назад в Ильинскую. Начались переменные бои за станицу Ильинскую, в 7 верстах севернее Дмитриевской, которая несколько раз переходила из рук в руки.

    25 февраля на рассвете красная пехота вновь неожиданно появилась под Дмитриевской. Полки корпуса не успели занять, по диспозиции, свои места и оставили станицу. 26 февраля 2–я Кубанская дивизия весь день вела бой за переправу на реке Челбасы, в 12 верстах от железнодорожного узла станции Кавказская, при хуторе Романовском (теперь город Кропоткин), и с темнотою отошла в Романовский, где и сосредоточился весь 2–й Кубанский корпус генерала Науменко и пластуны.

    27 февраля едва начался рассвет, как с северных бугров затрещал по хутору огонь красных. Выброшенные вперед 2–я и 4–я Кубанские казачьи дивизии корпуса обнаружили: все ровное поле, от хутора Романовского до станицы Кавказской, шириной в 7 верст, заполнено цепями красной пехоты с многочисленными пулеметами на линейках и с конными группами на флангах. Борьба являлась бесполезной. Генерал Науменко приказал дивизиям отходить на запад, в станицу Казанскую.

    С оставлением железнодорожного узла станции Кавказская терялась живая и телеграфная связь с 4–м Кубанским конным корпусом [38] под Ставрополем, с Терским войском и всем Терско–Дагестанским краем. Дальше — отход за Кубань, в горы, к Черному морю, где и закончила свое существование Кубанская армия. Генералу Науменко, живущему недалеко от Нью–Йорка, — словно рапортом — даю отчет как единственный оставшийся в живых командир полка его корпуса.

    И. Долаков[39] МАРШ ДРОЗДОВЦЕВ (ОТ РОСТОВА ДО НОВОРОССИЙСКА)[40]

    27 декабря 1919 года. После боя у с. Крым, поздно вечером, был получен приказ, в силу которого Дроздовская дивизия, ввиду занятия красными Новочеркасска, должна через Ростов прийти в Батайск. В 3 часа утра 1–й стрелковый генерала Дроздовского полк выступил из Мокрого Чалтыря и под холодным ветром, дувшим в лицо, по обледенелой и скользкой дороге двинулся в путь. На ст. Хопры уже горели брошенные нашими частями эшелоны. К рассвету полк подошел к полковому эшелону, одиноко брошенному среди поля перед станцией Гниловской. По приказанию командира полка часть полкового имущества была взята из эшелона; приказано было всем офицерам и стрелкам взять по две винтовки, и, кроме того, было предложено всем переодеться с ног до головы в новое обмундирование. Оставшееся в эшелоне имущество было сожжено. В огне погибли: хорошо оборудованная оружейная мастерская, склад оружия, походная полковая церковь и много бумаг.

    Около 9 часов колонна полка втянулась в Гниловскую и остановилась, так как город Ростов в ночь с 26 на 27 декабря был занят красными. После небольшого совещания решено было здесь же, у Гниловской, переправиться по льду на левый берег Дона и продолжать путь на Батайск. Уходя за Дон, наши зажгли огромные составы нефти, бензина, мазута, керосина и других горючих веществ, брошенных на станции. К 14 часам переправа благополучно закончилась и полк прибыл на привал в с. Койсуг, но к вечеру был получен приказ оставаться здесь на ночлег. Приказано было остановиться в оборонительном положении, заняв позицию по Дону. В Батайске стала Корниловская дивизия.

    28 декабря. В связи с удрученным настроением стали появляться различные тревожные слухи, очевидно провокационного характера. Передавалось, будто бы под условием выдачи офицеров красные обещали солдатам и казакам амнистию (что, пожалуй, и правдоподобно) и что якобы казаки готовы это сделать. Около 17 часов благодаря тому, что части 2–го ударного Корниловского полка не были достаточно бдительны, незначительная конная группа красных ворвалась на ст. Батайск и произвела переполох, были зарублены и взяты в плен несколько стрелков. К вечеру положение было восстановлено самими же корниловцами, но вслед за этим последовал приказ усилить бдительность. Сегодня начальник дивизии генерал–майор Витковский отбыл в кратковременный отпуск и за него остался его помощник генерал–майор Кельнер. Со стороны Гниловской были слышны взрывы и видно зарево пожара — то горели склады и эшелоны на станции, зажженные нами.

    29 декабря. День прошел спокойно. Расстреляно несколько подозрительных лиц из состава армии, пытавшихся по льду перебежать к красным.

    30 декабря. Получен приказ, в силу которого Дроздовская дивизия должна передвинуться на новый участок и занять оборонительную позицию по Дону: 1–й полк в селе Кулешевка (в 12 верстах восточнее Азова), 2–й полк — немецкая колония Новоалександровка и деревня Петрогоровка (в 2 верстах восточнее Азова) и 3–й полк — город Азов. В 8 часов 1–й полк выступил из Койсуга и по чрезвычайно грязной дороге перешел в Кулешевку. К этому времени полк имел следующую организацию: командир полка — полковник Туркул, его помощник по строевой части — полковник Фридман [41], временно исполняющий обязанности адъютанта — штабс–капитан Янчев, начальник службы связи — штабс–капитан Сосновский; 1–й батальон: командир батальона — полковник Петере; комроты 1–й — поручик Домбровский, [42] 2–й — поручик Чугуев, 3–й — поручик Гуревич, 4–й — подпоручик Барабаш и начальник пулеметной команды — поручик Бюро; [43] 3–й батальон: командир батальона — капитан Тихменев, командиры рот: 9–й — поручик Малашенок, 10–й — подпоручик Цветков, [44] 11–й — капитан Искрицкий, 12–й — подпоручик Бикс и начальник пулеметной команды — подпоручик Станишевский, командир офицерской роты — штабс–капитан Трусов, начальник команды пеших разведчиков — поручик Гадлевский, [45] командир пулеметной роты — капитан Алексеев, полковой комендант — капитан Скавронский, заведующий оружием — поручик Дубатов [46] и старший врач — лекарь Казанцев. [47] Полку придан 1–й артиллерийский дивизион Дроздовской артиллерийской бригады [48] в составе 1–й и 2–й батарей. Командир дивизиона — полковник Протасевич, командиры: 1–й батареи — полковник Чеснаков [49] и 2–й — полковник Николаев. [50] В ротах было в среднем по 35 — 40 штыков; пулеметов: тяжелых «максима» — 24 и легких («льюис») — 26. Обмундирован полк был хорошо. На позиции стали: 1–й батальон — на правом фланге, занимая участок от северо–восточной окраины села (включительно) по берегу залива — до церковной площади (исключительно), 2–й батальон — от церковной площади (включительно) до северо–западной окраины села (включительно). Штаб полка, 3–й батальон и полковые команды расположились в центре и на южной окраине села, на южной части — штаб дивизии и артиллерия. На хутор Шведов выставлена застава от команды конных разведчиков. Вправо в Койсуге стали корниловцы и в Кагальницком — Черноморский полк. Заняв позицию, командир полка приказал выслать на хутор Усть–Койсугский конный разъезд в разведку. К вечеру начальник разведки донес, что красные делают попытки переправиться через реку у хутора Усть–Койсугского на левый берег Дона. Ввиду позднего времени и сильной грязи командир решил операцию против переправившихся красных перенести на следующий день.

    31 декабря. Разъезд, высланный на рассвете, подтвердил продолжение переправы красных у хутора Усть–Койсугского. Взяв 2–й и 3–й батальоны, команду конных разведчиков и одно орудие 2–й батареи, командир полка в 15 часов отправился в экспедицию с целью разбить красных у переправы. Дождь, шедший накануне целую ночь, окончательно испортил дорогу, и отряду пришлось двигаться в невероятно трудных условиях. Однако красные, заметив движение нашего отряда, боя не приняли, и довольно значительные силы их, занимавшие хутор Усть–Койсугский, спешно отошли на правый берег Дона, будучи вдогонку обстреляны нашими орудиями. В Усть–Койсугском была оставлена конная застава от команды конных разведчиков, а остальной отряд вернулся обратно в Кулешевку и стал по прежним квартирам. В районе Батайска целый день шел артиллерийский бой. На участке дивизии ночь прошла спокойно.

    1 января 1920 года. В 11 часов в сельской церкви в селе Кулешевка была отслужена панихида по шефу дивизии генералу М. Г. Дроздовскому (по случаю исполнившейся годовщины со дня его смерти). На панихиде присутствовали временно командующий дивизией генерал–майор Кельнер [51] со штабом и чины нашего полка. Погода по–прежнему сырая и дождливая, грязь увеличивается. Есть надежда, что при таком состоянии погоды Дон может преждевременно вскрыться. Ночь прошла спокойно.

    2 января. С рассветом против Усть–Койсугского стали появляться разведывательные партии красных, которые огнем заставы отгонялись. Разведка велась со стороны хутора Калузас (северо–западнее хутора Усть–Койсугского). Офицеры, возвращающиеся с Кубани в полк, передают, что в станицах Кубанской области добровольцу нельзя достать ни квартиры, ни фуража, ни даже воды. Уже сказывается результат пропаганды самостийников.

    3 января. Согласно приказу по дивизии, 3–й полк должен очистить хутор Обуховский от красных, а наш 1–й полк, оказывая ему содействие, — хутор Усть–Койсугский. Около 11 часов батальон подходит к хутору, где в это время на заставу наседал противник. Разметав 5–ю и 6–ю роты в цепь, полковник Ханыков перешел в контратаку и прогнал красных с хутора Калузас. Батальон расположился в хуторе Усть–Койсугском, выставив сильное сторожевое охранение на северную и западную окраины хутора. Противник занял позицию вдоль южной окраины хутора Калузас и открыл сильный ружейный и пулеметный огонь, усиленный еще артиллерией с бронепоезда со ст. Гниловская по хутору Усть–Койсугскому. Около 14 часов части 3–го Дроздовского полка вышли за хутор Обуховский и вели бой с красными на буграх, что северо–западнее хутора Обуховского. Заметив движение цепей 3–го полка, красные из Калузаса перенесли часть огня на нас. Тогда командир 2–го батальона приказал командиру 7–й роты выбить красных из Калузаса и, заняв его, связаться с цепями 3–го полка. Стремительной атакой капитан Коньков выбил красных из хутора и, заняв его, послал конную связь в 3–й полк. Красные отошли на хуторе Кумлинский (севернее хутора Калузас). Рота капитана Конькова простояла в Калузасе до вечера, ведя целый день перестрелку с красными; уже с наступлением темноты по приказанию командира батальона вернулась в Усть–Койсугский. Батальону приказано оставаться в хуторе Усть–Койсугском. За весь бой батальон понес незначительные потери, причем ранен командир 5–й роты Давыдович. В этот же день командир полка приказал прибывшему в распоряжение полка поручику Чистякову с 4–м взводом Дроздовской инженерной роты мобилизовать местное население и приступить к рытью окопов по берегу залива вдоль северной и северо–восточной окраины села. Мобилизация была немедленно произведена, и приступлено к работам. Поднявшийся ветер обещает перемену погоды. Грязь густеет. К вечеру ударил легкий морозец, но все это не в нашу пользу, ибо Дон и залив могут окончательно замерзнуть, и тогда оборона участка сделается труднее. Работа по укреплению села велась до позднего вечера. Ночь прошла спокойно.

    4 января. На рассвете красные со стороны хутора Калузас повели наступление на хутор Усть–Койсугский, но доблестным 2–м батальоном были отбиты. В Кулешевке мобилизована 2–я партия рабочих, продолжавшая до вечера рыть окопы. Сегодня получаем приказ о переводе 1–го полка в Азов — в дивизионный резерв. Участок 1–го полка получает 2–й полк. На участке 2–го батальона (хутор Усть–Койсугский) целый день шла перестрелка, и только к вечеру она затихла. Мороз усиливается, и ввиду этого дивизии приказано ежедневно выступать с оперативными сводками, давать сведения и о степени проходимости Дона. Ночь прошла спокойно.

    5 января. В 3 часа 2–му батальону приказано оставить хутор Усть–Койсугский и прибыть в Кулешевку. В 9 часов колонна полка выступила из Кулешевки, оставив незначительное охранение до прихода 2–го полка. По дороге встретились с шедшим на смену 2–м полком. По прибытии в городе Азов (прибыли около 12 часов) полк расположился на Московской улице (восточная часть города). В Азов перешел и штаб дивизии. На участке дивизии ночь прошла спокойно.

    6 января. На участке дивизии спокойно. Сегодня в день Крещения был традиционный парад. В 12 часов на соборной площади был выстроен Азовский гарнизон (части 1–го и 3–го полков), Парадом командовал капитан Тихменев, принимал временно исполняющий должности командира дивизии генерал–майор Кельнер. С утра были получены сведения о том, что на правом фланге нашего корпуса красные потеснили донцов и заняли ст. Ольгинскую. На Батайск для восстановления положения брошена конница генерала Барбовича. К вечеру было получено известие о восстановлении донцами положения и об их победе над красными. На участке дивизии ночь прошла спокойно.

    7 января. Получено официальное известие о победе. Взяты пленные и девять орудий. Настроение приподнятое. Есть данные, что вскоре и мы будем наступать. Около 16 часов приехал командир Добровольческого корпуса генерал–лейтенант Кутепов. Был выстроен 1–й полк для парада, во время которого командир наградил восемь стрелков, отличившихся в последних боях, Георгиевскими крестами и медалями. В беседе командира полка с командиром корпуса последний подтверждал слухи о ненадежности наступления на Кубани, где снова входят в моду самостийники, резко желающие разграничиться с Добровольческой армией. Явление это — весьма пагубный результат революции. Поздно ночью командир корпуса уехал в Каял, в штаб корпуса. На участке дивизии спокойно.

    9 января. Противник занял хутор Усть–Койсугский и ст. Елизаветинскую. Около 15 часов красные из Елизаветинской открыли по Азову и Петрогоровке артиллерийский огонь. Ночь прошла в ожидании наступления с их стороны, но, однако, они ограничились лишь демонстрацией на участке 3–го полка. На участке же Петрогоровка — Кулешевка ночь прошла спокойно.

    10 января. На рассвете, после сильной артиллерийской подготовки, красные повели наступление на Петрогоровку, но были отбиты. 1–й полк получил приказ спешно выступить из Азова и ликвидировать красных, переправившихся на левый берег Дона. В 6 часов полк выступил и в 9 часов прибыл в Кулешевку. Разведка, высланная вдоль левого берега Дона, донесла, что красные большими силами занимают хутор Усть–Койсугский. Противник, занимавший позицию вдоль южной окраины хутора, заметив движение колонны, открыл по ней сильный артиллерийский огонь. Полковник Туркул приказал шедшему в голове колонны 3–му батальону перейти в наступление на хутор, когда красные, не выдержав стремительного удара 3–го батальона, начали отходить. В этот момент и мы с конными разведчиками бросились в атаку и вскоре заняли весь хутор. Красные отошли за Дон на хутор Калузас и оттуда открыли по хутору Усть–Койсугскому сильный ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь. Несколько зарвавшаяся при преследовании противника, 10–я рота вышла на лед и, очутившись таким образом на открытой позиции, понесла большие потери убитыми и ранеными. Бой закончился с наступлением темноты. Около 17 часов полк вернулся в Кулешевку и, оставив для обороны села три батальона и две батареи, вернулся в город Азов. За бой полк потерял около 60 — 80 человек убитыми и ранеными. Среди раненых — командир артиллерийского дивизиона полковник Протасевич (тяжело), командир 3–го батальона Тихменев (остался в строю), командир 10–й роты — подпоручик Цветков, начальник команды конных разведчиков — поручик Годлевский и контужен исполняющий обязанности оперативного адъютанта капитан Янчев.

    11 января. День прошел спокойно.

    12 января. Вечером артиллерия красных обстреляла Азов.

    13 января. В 4 часа после продолжительной артиллерийской подготовки красные повели наступление на город Азов, но 3–м полком оно было отбито. В 13 часов над Азовом летал аэроплан противника, сбрасывая прокламации: «Опомнитесь, товарищи деникинцы». Ночь прошла спокойно.

    15 января. На рассвете после сильной артиллерийской подготовки красные крупными силами повели наступление на участке Дроздовской дивизии, и благодаря густому туману им удалось ворваться в Петрогоровку. Контратакой 2–й полк выбил их из Петрогоровки, взяв два пулемета и пленных. Наступление на Азов было остановлено 3–м полком. На участке 3–го батальона 1–го полка (с. Кулешевка), куда был направлен главный удар, красные заняли хутор Шведов и продолжали наступление на Кулешевку, стараясь обойти село с востока. Заняв резервной ротой окопы у восточной окраины села, капитан Тихменев, благодаря стойкости батальона и плотности огня, заставил красных залечь. Завязалась сильная перестрелка. Капитан Тихменев по телеграфу сообщил в штаб полка (в Кайдар) генералу Барбовичу о положении на участке его батальона. В 6 часов 30 минут 1–й полк выступил из Азова на Кулешевку с тыла. Противник не выдержал удара и в беспорядке начал отступать на хутор Усть–Койсугский, неся громадные потери от конницы генерала Барбовича и от огня 2–й батареи, которая, выкатив орудия на северную окраину села, открыла по ним беглый огонь.

    Положение восстановлено. 1–й полк вернулся обратно в Азов. В этом бою у Кулешевки пал смертью храбрых командир 9–й роты поручик Малашенок. Озлобленные своей неудачей, красные до вечера обстреливали город Азов и Петрогоровку. В 14 часов 30 минут 1–й батальон (1–го полка) эшелоном по железной дороге был двинут в Кулешевку на смену 3–му батальону; сменившийся 3–й батальон этим же эшелоном прибыл в 18 часов в Азов. Резюмируя причины нашего отступления от Орла до Дона и не замечая, чтобы в настоящее время что‑либо делалось для их исправления, полковник Туркул, тоже очевидец всей разрухи и непорядков, царивших главным образом в тыловом управлении войск, решил обратиться с рапортом по команде и настаивал на движении его рапорта до главнокомандующего. В рапорте он рисовал подробную картину всех безобразий и злоупотреблений, виданных нами во время войны и при отступлении (горы брошенного имущества и обмундирования, которые не давали в части в то время, когда солдаты мерзли от холода, будучи раздетыми и разутыми), доказывал необходимость отрешиться от мнения, что казаки — лучшая конница, и приступить к формированию регулярной конницы и усилению полковой, что даст возможность не только разбивать противника, но и уничтожать его и т. д.

    16 января. Сегодня состоятся похороны убитого командира 9–й роты поручика Малашенка. Против нас, на Маныче, Донской корпус разгромил красную конницу Думенко и взял 20 орудий, много пулеметов и свыше 500 пленных. Настроение поднялось, дух отличный. Давно таких побед у нас не было. Сегодня же по инициативе полковников Туркула и Манштейна (командиры 1–го и 3–го полков) решено сделать ночной налет на ст. Елизаветинскую и хутор Обуховский. Вечером получен боевой приказ о налете. План налета: 1–й полк, выйдя правее станицы Елизаветинской, атакует ее с востока, 2–й полк производит демонстрацию против южной окраины станицы и 3–й полк — атакует хутор Обуховский. Вечером поднялась сильная буря. В 18 часов 1–й полк выступил из Азова на Петрогоровку и оттуда, имея проводников из ст. Елизаветинской, двинулся на хутор Шмаков (восточнее Елизаветинской), где начал переправу по льду на правый берег Дона. Усилившаяся вьюга сильно мешала переправе, а когда полк уже подходил к станице, то вьюга настолько усилилась, что даже проводники — местные старожилы — не могли указать точно дорогу в нее… Вскоре на полк налетели обозы и отдельные люди красных, которые до того растерялись, что у нас спрашивали дорогу на Гниловскую и покорно следовали за нашими конными разведчиками, сопровождавшими их в Азов. Таким образом, 1–м полком были взяты обозы 79–го и 80–го советских полков и имущество с личным составом команды связи. 3–й полк в Обуховском взял четыре орудия, пулеметы и много пленных. Красные, занимавшие ст. Елизаветинскую и хутор Обуховский, были разгромлены и бежали на север. В 4 часа дня 17 января дивизия вернулась в Азов, потеряв несколько человек замерзшими. Одновременно с этим на участках 1–го батальона 1–го полка (с. Кулешевка) произошел весьма печальный случай: батальон Корниловского ударного полка, имевший задание сделать налет на хутор Усть–Койсугский, благодаря поднявшейся вьюге, не доходя до Усть–Койсугского, сбился с пути и стал приближаться к хутору Шведову, занятому взводом 3–й роты. Заметив движение колонны со стороны противника (с севера), застава, подпустив на близкое расстояние, дала три дружных залпа и затем с криком «Ура!» бросилась в атаку. Будучи так неожиданно атакованными, корниловцы разбежались, оставив двух убитыми и несколько раненых. И только наутро они собрались и, отдохнув в Кулешевке немного, ушли обратно в Койсуг.

    Кроме захваченных трофеев, эта ночная операция имеет и большое моральное значение, снова показав, что после перенесенных нами тяжелых отступлений мы еще в состоянии когда и как угодно бить красных.

    17 января. На участке спокойно. Сегодня день Ангела командира полка Антона Васильевича Туркула. 1–й батальон из с. Кулешевка прислал своему бывшему командиру подарок — символ счастья и удачи — маленького молочного поросенка с поздравительным письмом, привязанным на ленточке к шее, и донесение, что в прибрежных камышах у Кулещевки вылавливаются трупы заблудившихся после нашего ночного налета и замерзших красных. В 16 часов был званый обед, на котором были начальник дивизии со штабом и представители английской миссии. Англичане пили здоровье полковника Туркула и другого именинника в этот день — главнокомандующего генерала Антона Ивановича Деникина. Генерал Кельнер (начальник дивизии) произнес тост по случаю лихого дела и, между прочим, сказал: «1–й батальон преподнес своему бывшему командиру в знак счастья маленького поросенка, а он, именинник, сам в прошедшую ночь подложил большевикам большую свинью…»

    18 января. На участке спокойно. В полк прибыло пополнение в количестве 120 человек. Около 17 часов была поднята тревога. Уже было приказано батальонам приготовиться, как получили информацию об обстановке. Оказывается, красные, только теперь опомнившиеся после нашего налета, с боем занимают хутор и станицу Елизаветинскую, развив невероятный огонь по станице. К вечеру огонь стих. Ночь прошла спокойно.

    19 января. На участках спокойно. Сильно заболел оперативный адъютант штабс–капитан Янчев.

    20 января. Спокойно.

    21 января. Из дивизии получен приказ о смене нами (1–й полк) 2–го полка на позиции в колонии Ново–Александровке — Петрогоровке. В 17 часов полк выступил из Азова и перешел на указанный участок: 1–й батальон стал в Ново–Александровке, штаб полка, 2–й и 3–й батальоны и полковые команды — в Петрогоровке. В Азове остались офицерская рота (кроме одного взвода, приданного штабу полка), маршевая рота и обоз 1–го разряда. Сторожевое охранение выставлено от 2–го батальона по берегу Дона, на северной окраине деревни. Деревня Петрогоровка, по преданию, — та самая деревня, откуда Государь Император Петр Великий наблюдал за взятием города Азова. По Азову красные били из артиллерии. На участке полка ночь прошла спокойно.

    22 января. День прошел спокойно. Около 21 часа от 2–го батальона послана разведка в составе 10 человек при офицере в сторону станицы Елизаветинской, но обратно не вернулась. Предполагается, что она, по–видимому, заблудилась и попала к красным, так как в районе хутора Шаматова была слышна стрельба.

    23 января. На участке без изменений. В штаб дивизии вызван командир полка на совещание. В Азов приехал командир корпуса генерал–лейтенант Кутепов. Выяснилось настроение, в общем говорящее за то, что красных бить можно, как били их и прежде, но сильно вредят общему делу кубанцы, заметно разложившиеся и по–большевистски настроенные.

    24 января. В 2 часа разведка красных подошла к правому флангу 2–го батальона (участок 6–й роты) и, обстреляв из пулемета Петрогоровку, скрылась. В 13 часов в немецкой колонии Ново–Александровке, в расположении 1–го батальона, полковым священником была отслужена панихида по убитым в бою год тому назад под городом Бахмутом офицерам и стрелкам 2–й роты. Вечером артиллерия красных опять обстреливала город Азов. Поздно вечером вновь на участке 2–го батальона появилась разведка, которая была отогнана пулеметным огнем.

    25 января. Метели и мороз увеличились. Командир полка привез из дивизии новый приказ о скором предполагающемся нашем наступлении. Долгое стояние на месте, по–видимому, оказывало вредное влияние на наши части, и кое–где начались перебежки в сторону красных. Между прочим, перебежали, к великому стыду и позору, и несколько офицеров 2–го и 3–го полков, которые прислали затем прокламации–воззвания за своими подписями с приглашением и остальным последовать их примеру.

    26 января. День начался печальным событием, вписавшим в историю полка позорную страницу. Ночью была выслана разведка в сторону противника в следующем составе: одно отделение от команды пеших разведчиков (девять стрелков), командир отделения подпоручик Алешин и от офицерской роты — подпоручики Яновский и Кузенко. К утру разведка не вернулась, и временно исполняющий обязанности начальника команды доложил об этом в штаб полка. Вскоре из 1–го батальона был прислан в штаб полка младший унтер–офицер Драчев (из состава разведки), который на рассвете выбрался из камышей и прибыл в 1–й батальон. Драчев доложил, что, когда разведка приблизилась к хутору Шаматову, старший разведки подпоручик Алешин приказал всем сорвать погоны и снять кокарды, что немедленно же было исполнено, очевидно, заранее сговорившимися разведчиками. Один он запротестовал. Тогда подпоручик Алешин сорвал с него крест и хотел избить, но стрелки запротестовали, и он был отпущен, причем стрелки просили его сказать, будто он отбился от партии, а партия попала к красным. Командир полка приказал произвести дознание, которое выяснило, что офицеры, перебежавшие к красным, были из состава 9–й пехотной дивизии, [52] расформированной и влитой в состав полка. Было обнаружено несколько лиц в команде пеших разведчиков, ведших агитацию за перебежку к красным. Эти лица сегодня же были расстреляны. Над всеми офицерами, бывшими в 9–й пехотной дивизии, назначен надзор. Младший унтер–офицер Драчев был представлен в подпоручики. На участке ночь прошла спокойно.

    27 января. Сегодня в полк прибыли две дамы, жены наших офицеров, которые 2 января отправились из с. Кулешевки с частью полкового обоза в хозяйственную часть — в станицу Камеловскую. С ними же поехали нашего полка — полковник Бабин, полковой оружейный инспектор поручик Базилев и двоюродный брат командира полка вольноопределяющийся Толочко. В деревне Орловке 5 января обоз подвергся нападению местных восставших большевиков, которые зарубили офицеров и вольноопределяющегося и разграбили имущество. Нападению подвергся также и обоз Дроздовской артиллерийской бригады, где находились хранившиеся «Союзом дроздовцев» вещи генерала Дроздовского и запас медалей, сделанных в Харькове, — «Поход дроздовцев» и самый штамп для изготовления их. Оркестр, следовавший с обозом, большевики под угрозой смерти заставили играть «Марсельезу». Дамы были взяты в плен, но Днепровским казачьим полком, прибывшим для ликвидации восстания, были освобождены.

    28 января. День прошел спокойно. Слухи о нашем предстоящем наступлении подтверждаются. В Азов ожидается приезд главнокомандующего генерала Деникина.

    29 января. Утром объезжал позиции прибывший из отпуска начальник дивизии генерал–майор Витковский. На участке спокойно.

    30 января. Ожидая приезда главнокомандующего, в Азов съехались командир корпуса и командиры полков. Но главнокомандующий не приехал. Будет завтра. Сообщают, что он расшибся, упав с лошади во время производства смотра казакам в Песчанокопской. На участке спокойно.

    31 января. Красная артиллерия с 11 до 13 часов обстреливала Азов и Петрогоровку, причем в Петрогоровке было разрушено несколько хат и убит один и ранено двое стрелков. В полк прибыл сформировавшийся конный дивизион штабс–ротмистра Коршун–Осмыловского. Согласно приказанию из дивизии, командир полка со 2–м батальоном и командой пеших разведчиков выступили к 15 часам в Азов, куда прибыл главнокомандующий генерал Деникин, произведший смотр войскам и звавший их в своей речи к новым победам. После смотра главнокомандующий проехал в штаб корпуса в Каял, где состоялось совещание его с прибывшими туда же командирами полков. Вернувшийся поздно вечером с совещания полковник Туркул рассказывал о благоприятном впечатлении, произведенном на всех спокойствием и выдержкой генерала Деникина, сумевшего снова вдохнуть прежний дух в части; сообщил и неприятную новость о полном крушении адмирала Колчака. Ночью скончался оперативный адъютант штабс–капитан Янчев. Ночь прошла спокойно.

    1 февраля. В 6 часов красные по всему фронту дивизии, начиная с Кулешевки и до хутора Государского, перешли в наступление. Наблюдением было установлено, что главный удар противника направлялся на правый наш фланг (с. Кулешевка, куда двигалась большая колонна конницы и пехоты). Цепи, наступавшие на Петрогоровку, были остановлены огнем нашей артиллерии, и они быстро залегли на льду в камышах. В свою очередь, красная артиллерия открыла интенсивный огонь по Петрогоровке, особенно много снарядов попало в расположение штаба полка и полковых команд, причем хата, где стоял командир полка, была разрушена. Наступая на Кулешевку в превосходных силах, красные выбили оттуда 2–й батальон 2–го полка и заняли его. Батальон начал отходить вдоль полотна железной дороги на немецкую колонию Ново–Александровку, которая занималась 1–м батальоном 1–го полка. Заняв Кулешевку, красная конница атаковала колонию Ново–Александровку, но была отброшена доблестным батальоном обратно. Бой разгорался по всему фронту. Для противодействия красным из Койсуга была двинута конная бригада генерала Барбовича, которая около 13 часов атаковала красных, ударив им в тыл. Красные не выдержали удара и в панике бежали, оставив в руках победителей одно орудие, пулеметы и около 400 пленных. В 14 часов в Петрогоровку прибыл начальник дивизии генерал Витковский, лично обходивший позиции и руководивший боем. Обрисовывая обстановку, он сообщил, что на Левом фланге дивизии красные, наступая двумя полками, заняли хутор Петровский (северо–западнее Азова), куда из Азова был двинут полк Манштейна со своими пешими и конными разведчиками. Лихой атакой красные были опрокинуты и бежали; было много порублено, взяты пулеметы и 150 человек пленных. Против колонии Ново–Александровки и Петрогоровки цепи красных еще продолжали маячить. В 16 часов командиру 1–го батальона полковнику Петерсу было приказано перейти в контрнаступление и прогнать красных за Дон, при этом батальоны, находившиеся у Петрогоровки, должны были оказать ему поддержку. Стремительным ударом красные были сбиты и под натиском рот 1–го батальона начали отходить. Тогда к северо–восточной окраине Петрогоровки были пущены цепи 3–го батальона, а за ними конный дивизион штабс–ротмистра Коршун–Осмыловского. Красные поспешно убежали на станицу Елизаветинскую, обстрелянные в этот момент 1–й легкой батареей. Батальонам не было приказано втягиваться в станицу, и с наступлением темноты они вернулись обратно на свои места. Таким образом, положение было всюду восстановлено и красным опять нанесли удар. Штаб 1–го полка, 3–й батальон и команды перешли в Азов. В Петрогоровке остался в сторожевом охранении 2–й батальон. Ночь прошла спокойно.

    2 февраля. В 12 часов красные снова повели наступление на с. Кулешевку и, пользуясь густым туманом, вытеснили 3–й батальон 2–го полка и заняли ее. Отсюда они крупными конными силами атаковали немецкую колонию Ново–Александровку, но доблестные роты 1–го батальона 1–го полка при поддержке 2–й батареи, подпуская их на 130 шагов, дружными залпами трижды отбивали их, нанося им большие потери убитыми и ранеными, причем были взяты два пулемета и красное знамя с надписью: «Пролетарий, на бой». Из документов, найденных у убитых, красные оказались 3–го и 4–го кавалерийских красных полков. На поддержку 2–му полку из Койсуга были двинуты корниловцы. Общим дружным ударом красные были выбиты из Кулешевки и отошли на Елизаветинскую. К 14 часам бой закончился опять неудачей для красных… В 16 часов состоялись похороны умершего вследствие контузии бывшего оперативного адъютанта штабс–капитана Янчева. На похоронах присутствовал начальник дивизии генерал Витковский со штабом и штаб полка. Ночь прошла спокойно.

    3 февраля. День на участке всей дивизии прошел спокойно. В 14 часов был получен приказ о наступлении по всему фронту. Нашему корпусу приказано взять ст. Гниловскую, города Ростов и Нахичевань, а Донскому (генерала Гуселыцикова) — столицу Дона Новочеркасск. «В предстоящем решительном бою все начальники должны проявить широкий глазомер и инициативу, а войска — всегда присущие им быстроту и натиск», — гласил приказ главнокомандующего. Далее выражалась уверенность, что ни одна часть не опозорит своего имени насилиями и грабежами… Нашему полку предстояло взять ст. Елизаветинскую, поддерживая самурцев при взятии ими хуторов Калузас и Усть–Койсугского, занять Гниловскую и обеспечивать фланг корниловцев при штурме Ростова. Полк должен был сосредоточиться в немецкой колонии Ново–Александровке для занятия исходного положения перед решительным боем. С бодрым настроением и верою в успех начинаемого дела в 20 часов с позиции полк выступил из Азова; офицерская рота, пешая разведка и три батальона — эшелоном по железной дороге, штаб полка и команда конных разведчиков — по грунтовой, 2–й батальон сменился в Петрогоровке батальоном 2–го полка и тоже выступил на Ново–Александровку. Не доходя до Петрогоровки, командир полка получил приказ адъютанта, ввиду запоздания прибытия Марковской дивизии, об отмене приказа о наступлении. 3–й батальон доехал до Кулешевки и занял боевой участок, сменив батальон 2–го полка, пешая разведка и офицерская рота остались ночевать в Ново–Александровке, и штаб полка и конные разведчики 2–го батальона вернулись в Азов. Ночь прошла спокойно.

    4 февраля. В Азов вернулась офицерская рота и команда пеших разведчиков. Мороз по–прежнему держится. Из Каяла вылетел наш аэроплан на Батайск и Ростов. На участке спокойно. Из 2–го батальона убито трое, из них один студент Харьковского политехникума, другой — народный учитель.

    5 февраля. Из штаба дивизии получены сведения о том, что в районе ст. Елизаветинской красные сосредоточили значительные силы и собираются перейти в наступление. Нашему сторожевому охранению приказано быть особенно бдительным. Весь день и ночь прошли в ожидании наступления со стороны красных, однако они не наступали.

    6 февраля. На участке спокойно. Вечером был получен долгожданный приказ о наступлении. Корниловцы получили задачу взять ст. Гниловскую и двигаться на Ростов при поддержке алексеевцев; Самурский полк — взять хутор Калузас; наш (1–й полк) — взять ст. Елизаветинскую, откуда, пройдя на Гниловскую, обеспечивать левый фланг корниловцев; 3–й полк — взять хутор Обуховский и Черноморский полк — хутор Рогожин. 2–й полк оставался в резерве. Из боевого приказа было известно, что донцы перерезали железную дорогу между Ростовом и Новочеркасском у ст. Александровской. В 23 часа 1–й полк сосредоточился в колонии Ново–Александровской, туда же прибыл и Самурский полк.

    7 февраля. В 1 час 30 минут двумя колоннами двинулись по камышам в долину Дона: самурцы на Калузас, а наш полк на Елизаветинскую. Полк обходит станицу с северо–востока, имея целью перерезать красным путь отступления. В темноте ночи стали видны вспышки орудийных выстрелов со стороны хутора Обуховского — то 3–й полк наступал. Наш выход, почти в тыл красным, занимавшим Елизаветинскую шестью полками 46–й дивизии, был для них полной неожиданностью. Лишь в полверсте от станицы голова колонны была встречена ружейным и пулеметным огнем, но шедший с головой 1–й батальон при криках «Ура!» всей колонны бросился в атаку на станицу. Артиллерия красных дала несколько беспорядочных выстрелов, после чего красные, почти не сопротивляясь, бросая пулеметы и орудия, обратились в бегство. Взятые в плен красные с места же были влиты в полк и вместе с нами кричали «Ура!». Наступивший рассвет обнаружил беспорядочное и паническое бегство красных в северо–восточном направлении и дальше на хутор Калузас. Конный дивизион штабс–ротмистра Коршун–Осмыловского преследовал и рубил бегущих, а ставшие на позиции 1–я и 2–я батареи открыли сильный огонь по ним. Победа полная. В Елизаветинской 1–й полк взял 3 орудия, 4 зарядных ящика, 19 пулеметов, 200 пленных и много имущества и обозов, среди них библиотека 414–го советского полка. 3–й полк в Обуховском взял одно орудие и пленных. Полку был дан отдых. Около 10 часов прибыл верхом со своим конвоем начальник дивизии генерал–майор Витковский, обрисовавший обстановку. Начало операции везде сопровождалось успехом. Корниловцы, овладев хутором Калузас, перехватили группу, разбитую нами под Елизаветинской, и взяли ее в плен; части Марковской и Алексеевской дивизий начали штурм Ростова. Генерал Витковский приказал 1–му полку выступить на ст. Гниловскую, где принять участок от корниловцев, идущих на Ростов, и оборонять его, обеспечивая левый фланг группы, действующей против Ростова. Пройдя при сильном ветре и морозе 17 верст и переправившись по льду через Дон, полк прибыл в Гниловскую, где согласно приказу вступил в подчинение начальника Корниловской дивизии. Из Азова был подтянут обоз — люди пообедали. На ночь полк выставил только непосредственное охранение, так как сторожевку в Гниловской нес оставшийся 3–й ударный Корниловский полк. Бой у Ростова до поздней ночи продолжался.

    8 февраля. В 5 1/2 часов красные повели наступление на западную окраину ст. Гниловской и, потеснив 3–й ударный Корниловский полк, несший сторожевое охранение, ворвались в станицу в расположение нашего 2–го батальона. Стремительной контратакой 2–го батальона под командой капитана Конькова красные были выбиты из станицы, причем они понесли большие потери, попав под сильный пулеметный огонь 2–го батальона. Были взяты пулеметы и винтовки, брошенные во время бегства красными. Но и 2–й батальон понес значительные потери (убито 3 офицера и 5 стрелков, ранено 12), так как полку пришлось разворачиваться в боевой порядок в очень близком расстоянии от красных. Около 10 часов красные, при поддержке бронепоезда, снова повели наступление со стороны хутора Семерникова (в 7 верстах северо–западнее ст. Гниловской), но огнем нашей артиллерии и пулеметов были отбиты. 3–я атака их также не имела успеха, и попытки взять обратно станицу больше не возобновлялись. Весь день кипел бой у Ростова. К вечеру получили известие, что Ростов взят и бой идет на улицах Нахичевани. На нашем участке спокойно.

    9 февраля. Годовщина выступления генерала Корнилова из Ростова в знаменитый «Ледяной поход». И в этот день Ростов и Нахичевань окончательно очищены от противника. В Ростов посланы подводы для подбора брошенной красными добычи, которые к вечеру вернулись со спичками, табаком и соломой. По данным наблюдения и разведки, у хутора Семерникова накапливались значительные силы красных, намеревавшихся, по–видимому, перейти в наступление. В ожидании этого прошел весь день. В 22 1/2 часа через штаб Корниловской дивизии было получено чрезвычайно неожиданное и неприятное сообщение — ввиду неуспеха на правом фланге донцов мы должны быть готовы к отступлению без боя из Ростова и Гниловской и возвращению на прежние позиции, о чем будет повторное приказание.

    10 февраля. В 3 часа был получен приказ, подтверждавший наш отход. Полк спешно собрался и, оставив сторожевые посты, спешным маршем двинулся через Дон на Койсуг и оттуда, после часового привала, на Кулешевку, повторяя скорбный маршрут нашего первого отхода из‑под Ростова 27 декабря 1919 года. Красные нас не преследовали. К 15 часам полк прибыл в с. Кулешевку и, согласно приказу по дивизии, занял боевой участок Кулешевка — Ново–Александровка. На позиции стали: на правом фланге — 1–й батальон (участок северо–восточной окраины села — церковная площадь), на левом фланге — 3–й батальон (от церковной площади до северо–западной окраины села). В немецкой колонии Ново–Александровке стал 2–й батальон. Штаб полка и полковые команды — в центре села Кулешевки. На хутор Шведов выслана застава от 1–го батальона.

    11 февраля. В штаб дивизии (Азов) приехал командир корпуса генерал Кутепов. Туда же поехал и полковник Туркул. Возвратившись обратно, он передал, что комкор говорил о планах красных — дать нам дойти до города Мокрый Чалтырь и там, собрав ударную группу, разбить и уничтожить Добровольческий корпус… Снова подтвержденные известия о позорном поведении кубанцев, целые дивизии которых показывали тыл перед одним полком Буденного и которые своим отступлением от Торговой оказали столь пагубное влияние на нашу операцию под Ростовом и Новочеркасском. Снова поднялись вьюга и метель. На участке спокойно.

    12 февраля. День прошел спокойно.

    13 февраля. После вьюги и мороза наступила оттепель. В село Кугай прибыла формировавшаяся в Котельваной пулеметная рота капитана Трофимова и часть подвод хозчасти. Для совещания со своим помощником по хозчасти в Кугай выехал командир полка, оставив за себя полковника Петерса, командира 1–го батальона.

    14 февраля. В 4 часа начальник заставы донес (из хутора Шведова), что против заставы противник ведет разведку. На 10 часов красные густыми цепями повели наступление на Кулешевку. Из штаба дивизии сообщили, что наступление ведется на участках всей дивизии, причем ими уже была взята Петрогоровка. Контратакой 2–й полк, при поддержке бронепоезда «Казак», восстановил положение… Главный удар противника опять был направлен на участок 1–го полка — Кулешевку, когда его главная масса (пехота и конница) после сильной артподготовки двинулась в атаку, но, будучи встречена сильным ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем, залегла в 800 шагах от Кулешевки. На поддержку 1–му полку из Койсуга был двинут 4–й ударный Корниловский полк, который своим ударом во фланг заставил красных отойти в камыши. К красным подошел резерв (конница), и они, в свою очередь, атаковали корниловцев и отбросили их за полотно железной дороги. Большую роль в этой схватке играло то обстоятельство, что пехотные роты корниловцев, составленные из пленных красноармейцев, в решительную минуту сдались и выдали своих офицеров (подробности рассказывал тяжело раненный офицер 7–й роты 4–го Корниловского полка, который был подобран нашим полком). Отбросив корниловцев, красные перешли в яростную атаку на Кулешевку. В этот момент вернулся в Кугай командир полка. Ознакомившись с обстановкой, полковник Туркул спешно и совершенно скрытно для противника двинул весь полковой резерв на правый фланг. И в тот момент, когда красные с криком «Ура!» бросились в атаку, к этому времени офицерская и пулеметная рота и команда пеших разведчиков, заняв позицию у восточной окраины села, открыли сильнейший огонь. Красные залегли, и в этот момент полковник Туркул с конным дивизионом бросился на них. Красные в панике начали убегать, неся большие потери (все поле было усеяно трупами). Бой закончился поражением красных на участке всей дивизии. Противник отошел за Дон, причем его крики и ругань до поздней ночи были слышны нашему сторожевому охранению. В 17 часов после окончания боя рота с песнями разошлась по квартирам. Наши потери — ранеными 12 человек.

    15 февраля. День на участке полка прошел спокойно, и полк, после славного вчерашнего боя, отдыхал. По Азову била красная артиллерия. В 23 часа наш конный разъезд между Кулешевкой и Ново–Александровкой был обстрелян. Остальная часть ночи прошла спокойно.

    16 февраля. С утра против нас началась артперестрелка, продолжавшаяся до поздней ночи. В 23 часа получили боевой приказ: ввиду отхода Донского корпуса и частей Марковской дивизии, нашей дивизии приказано оставить позиции на берегу Дона и без боя отойти на линию Васильев — Петровское — Павловка — Пешково с тем, чтобы после, перейдя в решительное наступление, прижать противника к Дону. Было особенно досадно уходить, во–первых, после только что понесенного красными серьезного поражения и, во–вторых, потому что, вследствие оттепели, на Дону уже началось верховодье, которое вскоре обещало сделать его непроходимым, а нас обеспечить… Все жили этой надеждой, и вот она рушилась. Переход в наступление с новой линии мало кому представлялся возможным ввиду того, что оттепель создала невероятную распутицу и бездорожье. Было отдано спешное приказание о вывозе из Азова наших раненых и некоторых запасов муки и других продуктов.

    17 февраля. Согласно приказу полк скрытно и в полной тишине выступил в 2 часа и двинулся в путь. В немецкой колонии Ново–Александровке к колонне полка присоединился и 2–й батальон. В арьергарде шел взвод от команды конных разведчиков. Путь совершался в невероятно трудных условиях, стояла страшная грязь, люди и лошади выбивались из сил. В хуторе Высоком полк имел привал, во время которого в штаб полка прибыл ротмистр Сводно–Кавалерийского полка, сообщивший подробности о прорыве фронта красными. Оказывается, что в районе ст. Ольгинской красная конница потеснила Донскую пластунскую бригаду, на помощь которой были двинуты части Марковской дивизии. Красная конница была отброшена марковцами. Получив подкрепление, красные вновь атаковали марковцев, но были несколько раз отбиты. И только когда часть солдат Марковской дивизии, воткнув штыки в землю, перестала стрелять и сдалась — дивизия была совершенно разгромлена и восстановить положение не удалось. К 12 часам полк прибыл в село Петровское, где и расположился по квартирам, выставив наблюдательные конные разъезды в направлении на юг. Ночью было получено сообщение из 2–го полка о том, что красные, развивая наступление, заняли город Кагальник и угрожают нашему флангу. Ночью же был получен приказ о дальнейшем отходе… и, следовательно, переход в фактическое наступление и прижатие красных к Дону, видно, не состоится.

    18 февраля. В 6 часов колонна полка выступила из Петровского в направлении на село Кугай. Дорога была такая же грязная и изнурительная, как и накануне. В 11 часов колонна втянулась в Кугай, где был трехчасовой привал, во время которого полк обедал. Когда в 14 часов полк выступал из села Кугай дальше на юг, на хвост колонны уже начала наседать группа противника — отряд конницы с пулеметами и одним орудием, видимо имея задачей не терять соприкосновения с нами и беспокоить нас в пути. 2–й батальон, шедший в хвосте колонны, отбил красных, понеся незначительные потери (несколько раненых). Мелкий дождь, шедший утром, еще более испортил дорогу, люди измокли и выбивались из сил, колеса вязли в грязи, повозки ломались. Уже в полной темноте полк прибыл в район Харьковских хуторов, сильно разбросанных и неудобных для обороны, и расположился на ночлег в грязных хатах, выставив, ввиду разбросанности хат, на риск, лишь непосредственное охранение и получив приказ в случае тревоги сосредоточиваться у штаба полка. К счастью, ночь прошла спокойно, видимо, красные вернулись ночевать в Кугай и преследования не развивали.

    19 февраля. В 5 часов полк выступил и продолжал движение на юг, приближаясь к берегу реки Ея, составляющей границу между Донской и Кубанской областями. Дождь прекратился, но грязь чрезвычайно сгустилась и наматывалась на колеса повозок, сильно затрудняла движение. Многие повозки останавливались, лошади выбивались из сил, и тут же бросались. Люди тоже страшно утомились, едва вытаскивая ноги из грязи, облеплявшей сапоги, ужасающими по размерам колеями. Красные продолжали преследование, но действовали нерешительно, только маяча за нашей колонной. После изнурительного перехода полк в 16 часов прибыл в колонию Ольгенфельд, где и расположился, выслав 1–й батальон со 2–й батареей в деревню Сонино (в 3 верстах к востоку от Ольгенфельда). На немецкую колонию (в 5 верстах к северу от Ольгенфельда) был выслан разъезд, вернувшийся к вечеру и сообщивший, что красные большими силами заняли колонию. На ночь полк выставил сторожевое охранение на северной окраине колонии Ольгенфельд. Ночь прошла спокойно.

    20 февраля. Утром получили приказ из дивизии: нашему полку сосредоточиться в станице Елизаветинской (на северном берегу реки Ея), оборонять ее и переправу, пропустив на тот берег другие части. Командир полка с командирами батарей поехали осматривать позиции, но результат этого осмотра был неудовлетворительным, так как переправа у станицы была совершенно испорчена и ставить там полк являлось делом не только рискованным, но и просто безнадежным; средств для исправления переправы не было. Об этом полковник Туркул доложил в штаб дивизии, и этот приказ был отменен. Около 17 часов были замечены разъезды красных, двигавшиеся с северо–востока на колонию Ольгенфельд. В то же время обнаружилось наступление около двух батальонов пехоты и до эскадрона конницы. Встреченные сильным пулеметным огнем с нашей стороны, красные остановились и, обстреляв ружейным и пулеметным огнем колонию Ольгенфельд, ушли на север. У деревни Сонино, куда были направлены крупные части, красные действовали решительно, намереваясь, видимо, прижать нас к реке и форсировать переправу. Сделав сильную подготовку (очень много снарядов не разрывалось), они повели энергичное наступление. Наша 2–я батарея, не имея выгодной позиции, стала нести большие потери, ввиду чего командир 1–го батальона полковник Петерс отправил ее в колонию Ольгенфельд. Сам же, с батальоном, подпустив красных на близкое расстояние, бросился на них с криком «Ура!» и обратил в паническое бегство. Бой был выигран на участке всего полка. Наши потери — 4 убитых, 40 раненых. Сильно пострадала 2–я батарея. Ночью был получен приказ о дальнейшем отходе за реку Ея, на ст. Староминскую, причем предполагалось окончательно взорвать и испортить за собой переправы у ст. Елизаветинской и у Сонина. Ночь прошла спокойно.

    21 февраля. Еще с вечера был назначен комендант переправы у деревни Сонино (поручик Долаков), которому было приказано за ночь исправить ее и затем, пропустив весь полк, взорвать. В 6 часов полк выступил из колонии Ольгенфельд и через полтора часа прибыл в Сонино. Перейдя через переправу, продолжал по чрезвычайно грязной дороге движение на ст. Староминскую. Переправы были взорваны и испорчены. После 12–верстного перехода полк прибыл в ст. Староминскую, где к нему присоединился маршевый батальон полковника Ройбул-Вакаро [53] и полковой околодок. Станица большая и, видно, зажиточная, но казаков совершенно не видно. Где они? С места же были отправлены на железную дорогу все раненые и больные. Пришло известие о взятии красными ст. Кущевка, что создало угрозу нашему флангу, заставило снова отступать нас на юг.

    22 февраля. В 5 часов колонна полка выступила из Староминской и после 25–верстного тяжелого перехода прибыла в ст. Новоминскую, также утопавшую во все той же невообразимой грязи, что и прочие станицы Кубани. С места, по приходе, был получен приказ о продолжении отхода на следующий день на ст. Каневскую. Но около 15 часов получено было изменение приказа: ввиду благоприятно сложившейся обстановки на других участках фронта и задержки общего отхода, мы должны были также задержаться в Новоминской. Отдано распоряжение о насильственной мобилизации лошадей по станице, население которой, к слову сказать, встретило нас весьма неприязненно. Пришлось в действительности столкнуться с тем, о чем до сего времени мы слышали лишь по рассказам приезжавших из тыла. И лишь страх перед вооруженной силой не давал вырваться наружу тем выходкам, которые позволяли себе кубанцы по адресу одиночных офицеров и солдат–добровольцев, путешествовавших по тылу. Однако это распоряжение о мобилизации лошадей было сразу же отменено, ввиду того что казаки, видя, что красные уже вторгаются в их пределы, решили сами сорганизоваться для самозащиты (увы, слишком поздно). Был отслужен молебен у церкви, после чего целые отряды конных и пеших казаков выступили на ст. Уманскую. Вечером снова последовало изменение боевого приказа: обстановка на фронте опять изменилась не в нашу пользу, входил в силу первый приказ — об отходе на следующий день в станицу Каневскую. Передовые части противника уже переправились через реку Ея и заняли ст. Староминскую.

    23 февраля. В 3 часа колонна полка выступила из ст. Новоминской и вдоль полотна железной дороги двинулась в путь. По своему численному составу полк был небольшой, но, глядя на его стройные ряды, чувствовалась сила, сломить которую не сможет сила, преследующая нас. Благодаря хорошей погоде дорога немного высохла и идти было не особенно трудно. И после 23 верст перехода полк прибыл в ст. Стародеревянковскую, отделенную от цели нашего похода — ст. Каневской — длинной, почти полутораверстной гатью, страшно грязной и трудной для переправы. В станице скопилось несметное количество обозов, запрудивших улицу и забивших переправу. Когда колонна полка подошла к переправе, там творилось нечто неописуемое: начальники разных многочисленных обозов переругивались между собой, кому ехать вперед, и, пока они решали этот вопрос, на переправу врывались случайные подводы и, в сущности говоря, никакой правильной переправы не наблюдалось. Полковник Туркул сразу принял энергичные меры к наведению порядка — он объявил себя комендантом переправы, назначил офицеров для наблюдения за порядком, а на переправу приказал назначить рабочих с ведрами, поливать сгустившуюся грязь, чтобы сделать ее более проходимой. И благодаря таким энергичным мерам полк переправился через гать и прибыл в ст. Каневскую. По дороге наблюдались удручающие картины — ряд застрявших по ступицу повозок и лошадей, от усталости свалившихся и буквально захлебнувшихся в жидкой грязи. В станице был объявлен отдых после изнурительных и спешных переходов дивизии, которую предполагалось поставить в корпусной резерв.

    24 февраля. День прошел спокойно. Ввиду исполняющейся 26–го числа второй годовщины выхода отряда генерала Дроздовского из Румынии, предполагается устроить в станице Каменской общий обед старых дроздовцев.

    25 февраля. Все планы рушились. Совершенно неожиданно получается сообщение, что снова на правом фланге у нас неблагополучно. Донцы и конница генерала Барбовича отскочили от хутора Чембалсного, и ввиду этого было приказано выступить из Каневской и перейти в ст. Брюховецкую. Полк выступил в 13 1/2. Благодаря солнечной и ветреной погоде дорога подсохла и поход затруднений не представлял. Пройдя около 30 верст, полк около 23 1/2 часа прибыл в ст. Переяславскую, где и заночевал. Между ст. Переяславской и Брюховецкой находится гать, такая же почти, как и между Стародеревянковской и Каневской. Дорога через гать сильно испорчена и забита брошенными повозками, ввиду чего ночная переправа явилась затруднительной и полку разрешено было заночевать в Переяславской. Вдобавок еще ст. Брюховецкая была забита другими частями корпуса, раньше нас отступившими туда.

    26 февраля. День начался сполохом. На колокольне переяславской церкви ударили в набат, по которому спешили собраться казаки на площади. К ним держал речь начальник партизанского отряда, кубанский есаул Сухенко, который перед тем сорганизовал из добровольцев–казаков отряд, и с ним совершил налет на только что занятую большевиками ст. Новоминскую, где взял свыше 350 пленных с пулеметом, а также повесил местный большевистский совдеп. Он звал желающих из казаков записываться к нему в отряд, и многие записались. Но это была одна из обычных в таком положении последних вспышек патриотизма, кубанцы разлагались все больше и больше, время для исправления было упущено, неумеренное и беспочвенное кубанское правительство, во главе с разными Тимошенками, толкало казаков в объятия большевистского ига.

    После обеда полк с музыкой двинулся в ст. Брюховецкую по гати, узкой и запруженной брошенными повозками и даже пушками, застрявшими безнадежно в густой, непролазной грязи. В Брюховецкой очень долго пришлось улаживать недоразумения с квартирами, так как корниловцы и другие части, которым нужно было уйти, очистив для нас квартиры, этого не сделали, и лишь в полной темноте полк стал по квартирам, разместившись чрезвычайно тесно, ввиду нежелания корниловцев исполнить приказ о переходе на новые квартиры. В 22 часа на квартире штаба полка по случаю второй годовщины выхода из Румынии дроздовцев была отслужена панихида по шефу генералу М. Г. Дроздовскому и по бывшим командирам полков, причем к этому печальному списку было добавлено имя полковника Руммеля, [54] о котором только что получили сведения, что 9 февраля он скончался от сыпного тифа в Новороссийске. В ст. Переяславской появились передовые части красных, по которым наша артиллерия открыла огонь.

    27 февраля. Вечером в штабе полка состоялся официальный ужин в честь исполнившегося двухгодичного юбилея выхода дроздовцев из Румынии. На ужине присутствовали начальник дивизии генерал–майор Витковский со штабом и командиры артдивизионов, батарей и батальонов. Получено поздравление (телеграмма) от главнокомандующего.

    28 февраля. С утра красные повели наступление на ст. Переяславскую, где оставались наши незначительные арьергардные части, и, потеснив их, заняли станицу. До вечера они редким артиллерийским огнем обстреливали ст. Брюховецкую. Полковник Туркул высказал мысль: ввиду обнаружившегося направления нашего отхода на Новороссийск, оставляя в стороне город Екатеринодар, принять меры к выведению из‑под Екатеринодара праха шефа дивизии генерал–майора М. Г. Дроздовского, погребенного в усыпальнице Екатерининского собора в городе Екатеринодаре. По этому поводу состоялось небольшое совещание с председателем Союза дроздовцев полковником Ползиковым [55] (командир Дроздовской артиллерийской бригады), и было решено от каждого полка и от артиллерии командировать для этой цели офицеров и стрелков верхами и с подводами. От 1–го полка назначен капитан Алексеев (за старшего) и подпоручик Виноградов [56] при двух стрелках. Команда, снабженная нужными бумагами от начальника дивизии, должна была отправиться в Екатеринодар на следующий день. Ночью получен приказ о наступлении группы, в составе 1–го полка и конного Черноморского, под общей командой полковника Туркула на Лиман Лебяжий (северо–запад Брюховецкой) с целью ликвидации переправившихся там красных. Но ночью же последовала отмена приказа и было получено приказание отходить на ст. Роговскую (она же ст. Днепровская). 29 февраля. На рассвете полк, в голове колонны дивизии, выступил из ст. Брюховецкой. Шедший в хвосте колонны 3–й полк имел арьергардный бой с передовыми частями противника, атаковавшими хвост колонны, и отбросил их к северу. После 36–верстного перехода колонна прибыла в хутор Роговский и расположилась на ночлег. С места же по прибытии в хутор командир полка приказал выслать в окрестные станицы за фуражом и продовольствием хозяйственных чинов. С 23 часов подул холодный ветер и выпал густой снег, снова испортивший дорогу.

    1 марта. Погода опять испортилась, вновь дует холодный ветер и идет снег. В районе ст. Тимашевской был бой с красными у Тимашевской переправы и у монастыря, где они пытались переправиться. После обеда обозы полка были отправлены в ст. Поповичевскую, куда сосредоточивалась вся дивизия. И вечером был получен приказ об отходе полка на следующий день туда же.

    2 марта. В 4 часа полк выступил из Роговского на Поповичевскую. Увеличившийся холод и испорченная дорога сильно затрудняли движение. Пройдя 17 верст, полк около 10 часов прибыл в ст. Поповичевскую, где и расположился на северной окраине станицы, выставив сторожевое охранение.

    3 марта 1920 года. Согласно приказу в 5 часов 2–й и 3–й полки выступили на Старо–Нижнестеблиевскую, а 1–й полк остался в Поповичевской в распоряжении командира бригады генерал–майора Звягина. Около 10 часов красные повели наступление на станицу, но были отбиты. Подождав подхода своего резерва, они вновь повели наступление. Завязался бой. Полковник Туркул приказал командиру 1–го батальона переправиться через переправу и охранять ее, пока не переправится весь полк, а сам с конным дивизионом двинулся на участок 3–го батальона, где положение становилось критическим, красные, потеснив левый фланг батальона, спешили с западной окраины отрезать ему путь в переправе… Стремительной контратакой полковник Туркул опрокинул красных и заставил их отойти далеко за станицу. Переправа полка к 20 часов была закончена, и полк двинулся, согласно приказанию, на ст. Старо–Нижнестеблиевскую. И после изнурительного ночного похода, на рассвете, прибыл в станицу.

    4 марта. С места же было получено приказание отходить в колонне дивизии, дивизия же выступила в 5 часов, и с ней был отправлен обоз 1–го полка. Передохнув немного, полк в 11 часов выступил на Славянскую. И как только колонна полка вытянулась из станицы, переправившаяся левее нас красная конница сразу же, густыми лавами, атаковала полк. В арьергарде шел 1–й батальон. Пропустив красную кавалерию на дистанцию прямого выстрела, полк открыл сильнейший огонь из всех пулеметов и артиллерии. Красные отскочили назад, а полк с музыкой, несмотря на сильнейший артиллерийский огонь со стороны красных, продолжал двигаться медленно и в полном порядке. Это произвело сильное впечатление и давало уверенность в непобедимости полка. Красные еще несколько раз пытались наступать, атакуя колонну полка одновременно с запада и с севера, но каждый раз бывали отбиты, причем им, при каждой их попытке атаковать нас, наносилось серьезное поражение. И только когда полк перешел через полотно железной дороги, а со стороны Славянской к нам подошел бронепоезд, взятый нашими частями в последнем наступлении на Ростов, красные смотались и ушли в Старо–Нижнестеблиевскую. К вечеру полк перешел к переправе у Славянской, где застал обычную картину: скопление обозов и частей, непролазная грязь, ссора начальников, кому раньше переправиться и т. д. И только поздно вечером полк переправился через переправу (против Кубани–Притока) и остановился на ночлег в ст. Славянской. Ночью был получен приказ — завтра же перейти в Троицкую.

    5 марта. Уничтожив переправу у Славянской, в 7 часов дивизия выступила на Троицкую. В голове колонны шел 1–й полк. К 11 часам колонна подошла к переправе (понтонный мост) и в порядке начала переправлять артиллерию. Переправа продолжалась до вечера. В ст. Троицкой сосредоточился почти весь корпус и, благодаря этому, долго возились с квартирами. 3–й полк расположился на северной окраине села, вдоль берега реки Кубани, а наш 1–й полк — на юго–восточной окраине. Ходят усиленные слухи, что Екатеринодар взят красными и что мы через 5 дней уйдем на Новороссийск для погрузки на пароходы и отправки в Крым.

    6 марта. Утром на правом берегу Кубани против Троицкой появилась конная разведка красных, которая была отогнана огнем нашей артиллерии. Начальник дивизии приказал взорвать понтонный мост (переправу) у ст. Троицкой, а также железнодорожный мост через реку Кубань; переправа была уничтожена, а железнодорожный мост взорван. Полковник Туркул приказал разбить маршевый батальон по ротам, благодаря чему роты увеличились. После обеда командир полка с полковником Петерсом, офицерской ротой и командой пеших разведчиков выехал по железной дороге в город Новороссийск для поддержания порядка и для ловли дезертиров. Во временное командование полком вступил командир 2–го батальона полковник Ханыков. [57] Конница генерала Барбовича перешла в ст. Варенниковскую (к западу по левому берегу Кубани), освободив массу квартир. 1–й полк перешел на новый квартирный район — на южную окраину станицы.

    7 марта. Стоит дивная и теплая погода, и грязь, которая сильно мешала движению по улицам станицы, заметно уменьшается. В районе ст. Троицкой по берегу Кубани наши конные разведчики захватили хор трубачей какого‑то Донского полка, который, по–видимому, хотел переправиться к красным. На участке 3–го полка идет перестрелка с красными, которые изредка появляются против станицы. Сегодня получена официальная сводка, говорящая о наших успехах на Перекопе.

    8 марта. Благодаря дивной погоде грязь уменьшается. На участке редкая артиллерийская перестрелка.

    9 марта. По–прежнему сохнет. На правом фланге идет сильный бой — красные, заняв Екатеринодар, начали обходить наш правый фланг. У нас целый день шла перестрелка, которая к вечеру затихла.

    10 марта. Утром красные большими силами подошли к Троицкой, пытаясь форсировать Кубань, но были отбиты 3–м полком. Огонь, правее нас, временами усиливался. Получили приказание приготовиться к выходу на станицу Крымскую, вскоре это приказание было отменено, выступим завтра. Выяснилось окончательно: 1) что мы уходим в Новороссийск, 2) наша дивизия прикрывает отход до ст. Крымской, 3) до Тоннельной прикрывают алексеевцы и 4) у ст. Тоннельной корниловцы занимают позиции и прикрывают самую погрузку.

    11 марта. В 5 часов колонна дивизии, имея в арьергарде 3–й полк, выступила из Троицкой и по хорошей дороге двинулась на Крымскую. К 16 часам колонна начала втягиваться в слободу (севернее Крымской непосредственно), и в это время на хвост колонны напали «зеленые», которые были отбиты 3–м полком. Дивизия расположилась по квартирам на ночлег, выставив на север сторожевое охранение. Ночь прошла спокойно.

    12 марта. В 4 часа дивизия, под прикрытием алексеевцев, выступила и стала вытягиваться по дороге на Новороссийск. При выходе из станицы, благодаря массе скопившихся обозов беженцев–калмыков и казаков, образовалась пробка, и дивизии с большими усилиями удалось только к 8 часам вытащиться на дорогу. Колонна двинулась вдоль полотна железной дороги, а параллельно двигался обоз беженцев–калмыков и казаков, без всякой организации, без винтовок и сабель. С утра пошел маленький дождик, сильно испортивший дорогу… У ст. Нижне- Баканской был малый привал, после которого дивизия, имея в голове колонны 1–й полк, свернула в горы, имея целью выйти на шоссе у станицы Небардмаевской и оттуда по шоссе на Новороссийск. Шедший целый день дождь сильно затруднял поход, делая дорогу все тяжелее и тяжелее, благодаря чему все чаще и чаще приходилось бросать подводы, и приближавшийся вечер сделал его совершенно невозможным.. Начальник дивизии приказал остановиться и здесь же, в горах, дожидаться рассвета. В это время со стороны ст. Нижне–Баканской раздался сильный артиллерийский и пулеметный огонь — это «зеленые» напали на станицу, а наши бронепоезда, стоящие на станции недавно, открыли по ним огонь.

    13 марта. Дождавшись под сильным дождем и грязью рассвета, колонна дивизии спустилась у ст. Небардмаевской на шоссе и двинулась на Новороссийск. У ст. Небардмаевской на хвост колонны напали «зеленые», но были отбиты. Дорога оказывалась невозможной, лошади отказывались везти, и вследствие этого было приказано бросать подводы, а часть вещей, пулеметы и патроны навьючить на лошадей. Около 12 часов голова колонны начала втягиваться в Новороссийск, где застала необычайную картину: на вокзале горели склады, взрывались бронепоезда и снаряды, грабежи складов в городе, большое скопление войск на пристани и массу лошадей, бродящих по городу и возле пристани, — все это говорило о том кошмаре и ужасе, которые творились здесь… Было приказано двигаться на пристань, где стоял транспорт «Екатеринодар», предназначенный для погрузки дроздовцев и алексеевцев. И здесь творилась невероятная давка. Очень много труда и сил пришлось приложить всем начальникам, чтобы хоть сколько‑нибудь обуздать толпу и водворить порядок. И только благодаря крутым мерам порядок несколько был установлен и началась погрузка. Но взять всех на пароход не представлялось возможным, и толпа, собравшаяся из разных частей войск, подняла ропот. Выходил на палубу генерал Витковский, уверявший, что все будут вывезены, но толпа продолжала роптать. И только когда полковник Туркул заявил, что в случае невозможности погрузить всех он с полком двинется походным порядком на Туапсе, ропоты прекратились… Однако дело до этого не дошло: большая часть толпы, главным образом дроздовцев, была погружена на пароход, и он вскоре отплыл от берега, оставив остальную часть на берегу в ожидании красных (больше пароходов не было), и стал на рейде, при этом пароход сопровождался проклятиями со стороны оставшихся. Картина на пароходе, и в особенности на палубе, тоже была не из приятных. На палубе люди буквально валялись вповалку, и нельзя было сделать ни шагу, чтобы не наступить на кого‑нибудь. Но зато не было ни ропота, ни проклятий, ибо все были глубоко потрясены сегодняшними событиями… В 5 часов, уже 14 марта, пароход снялся с рейда и ушел в Крым.

    А. Власов БРОНЕПОЕЗДА В БОЯХ НА ДОНУ, КУБАНИ И СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ

    Войска правого фланга Добровольческой армии, отступавшие в сторону Ростова и понесшие очень большие потери, были сведены 20 декабря 1919 года в Добровольческий корпус под командой генерала Кутепова. В оперативном отношении корпус был подчинен командующему Донской армией генералу Сидорину. Должность командующего Добровольческой армией перестала существовать.

    Прикрывая отход наших войск, бронепоезд «Орел» находился 20 декабря на железнодорожной линии Иловайская — Ростов, на станции Матвеев Курган, примерно в 40 верстах к северу от Таганрога. Бронепоездом командовал в это время капитан Блавдзевич. Было получено приказание прикрывать составы эшелонов, отходящие в сторону Ростова по обоим путям, а остающиеся — сжигать. Приказано было также разрушать мосты, станционные сооружения и железнодорожное полотно. 22 декабря бронепоезд «Орел» был вызван в Таганрог, где началось восстание местных большевиков. Под прикрытием бронепоезда из Таганрога были выведены оставленные там эшелоны. 24 декабря бронепоезд отправился на небольшую станцию Марцево, к северу от Таганрога, где уничтожил оставленные там вагоны. После этого бронепоезд отошел на станцию Хапры, примерно в 15 верстах к западу от Ростова. Поздно вечером бронепоезд «Орел» получил приказание идти в обратную сторону, к станции Синявская, примерно в 35 верстах от Ростова. К этой станции уже подходили со стороны Таганрога бронепоезда красных.

    В это время наши кавалерийские части, которыми командовал генерал Барбович, отступали под сильным натиском противника в восточном направлении к Ростову, по ровной местности, простиравшейся севернее Азовского моря и устья реки Дон. Но обращенные к морю и реке края равнины заканчивались крутыми изрезанными склонами, ниже которых проходила железная дорога Таганрог — Ростов. Для частей в конном строю крутые склоны были недоступны. Между тем занявшие Таганрог красные, вероятно, получили там технические средства, которые позволили им чинить железнодорожные пути скорее, чем предполагалось. Быстрое продвижение неприятельских бронепоездов создало угрозу обхода южного фланга нашей отступающей кавалерии, ибо она не могла из‑за крутых склонов вести надлежащим образом арьергардный задерживающий бой. Нашим бронепоездам была дана спешная задача помочь коннице и остановить продвижение неприятельских бронепоездов или пехоты красных, которая могла бы следовать за ними в поездах.

    25 декабря у станции Синявская произошел бой между нашими и неприятельскими бронепоездами. После боя бронепоезда красных отошли. Ночью на станцию Синявская прибыл, чтобы руководить действиями бронепоездов, полковник Лагода. По его указанию бронепоезда «Орел» и «Мстислав Удалой» взорвали пути и сбросили товарные вагоны к западу от станции Синявская, в сторону Таганрога. Однако красные успели в ту же ночь исправить путь и на рассвете 26 декабря повели наступление на станцию Синявская, где оставался один бронепоезд «Орел». Под натиском противника бронепоезд был вынужден отходить. Когда он прошел несколько верст, то прибыл на поддержку со стороны Ростова тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита». Боевая часть его состояла в это время из бронеплощадки с одним пятидюймовым орудием, установленным на тумбе. Такая установка позволяла более точный прицел и быструю стрельбу. Имелось также несколько пулеметов. Боевой частью бронепоезда «Иоанн Калита» командовал в этот день подпоручик И. В. Борисов. [58] Наши два бронепоезда двинулись тотчас к станции Синявская, находясь все время под сильным артиллерийским огнем красных. Бронепоезд «Иоанн Калита» был поставлен между двумя выступами крутого склона, получив таким образом некоторое прикрытие от неприятельского обстрела. Сначала было трудно установить хорошее наблюдение из‑за неровностей местности и построек. Но когда это удалось, командующий бронепоездом приказал вести частый огонь, по три выстрела пятидюймового орудия подряд. Один из неприятельских бронепоездов был подбит нашим огнем и увезен своим вспомогательным поездом, и противник отступил со станции Синявская. Затем бронепоезд «Иоанн Калита» ушел обратно на станцию Хапры для выяснения обстановки. Бронепоезд «Орел» продолжал занимать станцию Синявская, ведя беспрерывную перестрелку с советскими бронепоездами.

    Только к вечеру 26 декабря бронепоезд «Орел» был вынужден отойти на станцию Хапры. Вместо состава базы бронепоезда «Орел», оставленного в Донецком бассейне, была образована временная база из нескольких вагонов. Эти вагоны находились 26 декабря в расстоянии 1 версты к востоку от станции Хапры, в сторону Ростова. Впереди временной базы стояли, по–видимому, сплошной лентой до самого Ростова эшелоны с неподвижными паровозами, и представлялось невозможным вывезти временную базу в Ростов. Поэтому когда по соседнему пути проходил в направлении Ростова поезд — «санитарная летучка», то на него были помещены тяжко больные тифом командир бронепоезда «Орел» капитан Савицкий и чины команды. Вечером 26 декабря в районе станций Гниловская и Хапры, примерно в 5 — 15 верстах к западу от Ростова, оказались пять наших бронепоездов, а именно: легкие бронепоезда «Слава Офицеру», «Генерал Корнилов», «Мстислав Удалой» и «Орел» и тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита». Они все были задержаны слишком долго на железнодорожной линии от Таганрога к Ростову. Теперь у них оставалось с каждым часом все меньше надежды дойти до большого железнодорожного моста через Дон, к югу от Ростова, и отступить вместе с нашими войсками на южный берег Дона. Бронепоездам, стоявшим близ станции Хапры, было приказано поджечь все составы на этой станции, в том числе и составы баз бронепоездов. Об общей обстановке не было ясных сведений. Западнее станции Хапры, то есть позади бронепоездов, шел бой. Передавали, что арьергарду Дроздовской дивизии удалось остановить там преследующих красных. После того как составы на станции Хапры были подожжены, бронепоездам надлежало отходить к Ростову по левому пути, который казался более свободным. Бронепоезд «Слава Офицеру», находившийся на правом пути, ближе к станции Гниловская, успел осадить и перейти на левый путь у станции Хапры. Колонна бронепоездов медленно продвигалась в сторону Ростова. Потом бронепоездам пришлось остановиться, так как и левый путь был занят стоявшими поездными составами. Так колонна бронепоездов стояла некоторое время. Со стороны станции Ростов, то есть впереди бронепоездов, стала слышна сильная пулеметная стрельба, и были видны над городом разрывы шрапнели. Передавали, что советские войска уже проникли в город Ростов и что арьергард Корниловской дивизии пробивается через город на юг. По другим сведениям, стрельба в Ростове происходила вследствие восстания местных большевиков, с которыми еще можно было бы справиться. Распространился даже слух о том, что состоялось своего рода соглашение между командирами наших бронепоездов и комитетом рабочих–большевиков, образовавшимся в западном предместье Ростова. Комитету было как будто объявлено, что если ростовские большевики попробуют препятствовать отходу наших бронепоездов и будут их обстреливать, то с бронепоездов будет открыт по предместью артиллерийский огонь зажигательными снарядами. Таковые якобы имеются в большом количестве, и все предместье будет сожжено. Комитет рабочих–большевиков будто бы обязался не препятствовать отходу бронепоездов… Команда одного из бронепоездов пыталась построить в темноте переход на соседний путь для своего боевого состава. Но для этой работы не хватало времени. Близ колонны бронепоездов увеличилось замешательство. Перед бронепоездом «Слава Офицеру», который был под командой капитана Харьковцева [59] и стоял головным в колонне бронепоездов, продолжали находиться два неподвижных поездных состава. На платформах этих составов были погружены танки. Командир танкового отряда объявил, что он сейчас взорвет танки и уйдет со своими подчиненными пешим порядком, так как двигаться дальше по железной дороге нет возможности. Путь к Ростову для наших бронепоездов был таким образом окончательно прегражден. Тогда полковник Селиков, [60] командир 4–го бронепоездного дивизиона, и капитан Харьковцев, командир бронепоезда «Слава Офицеру», приказали взрывать бронеплощадки, сняв с них прицельные приспособления и пулеметы. Это приказание было исполнено. Надлежало перейти пешком по льду через реку Дон, чтобы выйти на железнодорожный путь к узловой станции Батайск, примерно в 10 верстах к югу от Ростова. Переход через реку в ночь на 27 декабря оказался для команд бронепоездов гораздо труднее, чем предполагалось. Незадолго перед тем по реке Дон прошел ледокол, который проломал полосу льда шириной около 2 сажен. Пришлось доставать доски, при помощи которых команды бронепоездов перебрались через препятствие. Затем они дошли до станции Батайск. Команда бронепоезда «Слава Офицеру» отправилась пешком дальше, на следующую станцию Каяла, примерно в 15 верстах к югу от станции Батайск.

    Этот переход был тоже трудным, так как пришлось идти по жидкой грязи, неся с собой больных чинов команды и пулеметы. Командир Добровольческого корпуса генерал Кутепов приказал капитану Харьковцеву сформировать бронепоездной батальон из команд бронепоездов, оставленных у Ростова. Но вскоре каждая из команд получила отдельное назначение.

    Советские войска заняли Ростов 27 декабря. Через несколько дней после этого большие силы советских 8–й армии и конной армии Буденного переправились через Дон близ Ольгинской, в 10 верстах примерно к северо–востоку от станции Батайск, и атаковали наши войска с целью произвести прорыв в стыке фронта между войсками Добровольческого корпуса и левым флангом Донской армии. К вечеру 5 января 1920 года на станцию Батайск прибыл легкий бронепоезд «За Русь Святую». На станции уже находился тяжелый бронепоезд «На Москву». Оба эти недавно сформированные бронепоезда входили в состав 6–го бронепоездного дивизиона, которым командовал полковник Баркалов. В этот же дивизион был включен и сформированный значительно раньше легкий бронепоезд «Генерал Дроздовский», который стоял во второй половине января на станции Тихорецкая, охраняя штаб главнокомандующего.

    На узловой станции Батайск, к югу от Ростова, от главной линии Владикавказской железной дороги отходили две ветки: короткая ветка на Азов и ветка в сторону узловой станции Торговая (на линии Царицын — Тихорецкая). Таким образом, во время январских и февральских боев у станции Батайск наши бронепоезда могли выезжать по трем направлениям: на север — в сторону Ростова, на запад — в сторону Азова и на юго–восток по линии к станции Торговая. Ближайшая к Батайску станция на этой линии носила название Злодейская.

    Командиром бронепоезда «За Русь Святую» состоял капитан Каньшин. Бронепоезд должен был получить три артиллерийские бронеплощадки усовершенствованной системы полковника Голяховского. Однако вследствие тяжелого положения на фронте нельзя было ждать их готовности. Поэтому в качестве боевой части бронепоезду «За Русь Святую» были переданы три старые бронеплощадки, принадлежавшие летом 1919 года легким бронепоездам «Витязь» и «Дмитрий Донской». На двух бронеплощадках были установлены 75–миллиметровые морские орудия, и на одной — трехдюймовое полевое орудие. Приходилось предвидеть трудности с получением 75–миллиметровых снарядов в достаточном количестве. Условия службы команды на этих площадках подходили больше к летнему, чем к зимнему времени. В составе боевой части бронепоезда «За Русь Святую» имелся также бронепаровоз и закрытая пулеметная бронеплощадка.

    Командиром бронепоезда «На Москву» состоял полковник Карпинский. [61] Этот бронепоезд успел получить предназначенное ему вооружение. Его боевая часть состояла из двух бронеплощадок с пятидюймовыми английскими орудиями, двух бронеплощадок с шестидюймовыми морскими орудиями системы Кане, одной закрытой пулеметной бронеплощадки и бронепаровоза. Тяжелые орудия бронепоезда «На Москву» могли быть размещены на некотором расстоянии друг от друга, так как расцепленные бронеплощадки ставились на многочисленных запасных путях большой станции Батайск. Стрельба велась часто очередями, по два выстрела из тяжелых орудий того же калибра.

    5 января вечером положение на станции Батайск было тревожным. Днем красные потеснили наши части и подошли совсем близко к станции. В районе железнодорожного депо станции Батайск оставался только полевой караул от Корниловского полка, который просил о содействии бронепоезда в случае ночной атаки неприятеля. При входе на станцию бронепоезд «За Русь Святую» был обстрелян легкой батареей красных. Было приказано изготовиться к участию в ночном обстреле района города Ростова совместно с тяжелым бронепоездом «На Москву». Но это приказание было отменено. Бронепоезд «За Русь Святую» только выезжал к разрушенному железнодорожному мосту, к северу от станции Батайск, на участок, занятый сводным юнкерским отрядом (или полком). Бронепоезд простоял там всю ночь и утром 6 января отошел на станцию Батайск для снабжения.

    Между тем новые крупные соединения советской конницы переправились с утра 6 января на южный берег реки Дон, и натиск противника усилился. Для борьбы с угрожавшим прорывом красных была двинута с запада, от Батайска, кавалерийская бригада генерала Барбовича, в которой были соединены многие кавалерийские части слабой численности, сохранившиеся из состава 5–го конного корпуса во время общего отступления. С востока, со стороны станции Злодейская, были двинуты против красных части Донской армии. Целый день к востоку от Батайска на обширных, покрытых снегом равнинах шел бой больших конных масс с участием конной артиллерии. Наблюдателям со станции Батайск казалось, что на белом фоне снега происходят передвижения многочисленных частей конницы красных вплоть до самого горизонта. Бронепоезд «За Русь Святую» обстреливал атакующие конные лавы красных из 75–миллиметровых орудий на дистанции до 7 верст. Тяжелый бронепоезд «На Москву» обстреливал советскую конницу из четырех тяжелых орудий с большим успехом и на еще более значительном расстоянии. К вечеру бой конницы стал затихать. Но тогда неприятельская пехота повела наступление вдоль железнодорожной линии Ростов — Батайск. Бронепоезд «За Русь Святую» был спешно вызван на этот участок и начал обстреливать из орудий цепи красных, атаковавшие части Корниловского полка. Неприятельские батареи вели сильный огонь по нашему расположению справа и слева от Батайска, но оставили без внимания обращенную к ним окраину селения и бронепоезд «За Русь Святую». Таким образом, бронепоезд мог продолжать обстрел наступающей пехоты красных с близкой дистанции. К ночи все атаки противника были отбиты и бронепоезд «За Русь Святую» вернулся на станцию Батайск. В тот же день 6 января бронепоезд Донской армии «Атаман Платов» выезжал по короткой железнодорожной ветке Батайск — Азов, протяжением около 20 верст.

    На следующий день наступали со стороны Ростова на Батайск лишь небольшие пехотные части красных. Под огнем бронепоезда «За Русь Святую» они залегли и с наступлением темноты ушли обратно к Ростову. В это время в район Батайска прибывали кубанские и терские конные части из корпуса генерала Топоркова.

    8 января с утра начался бой между нашей конницей и конницей красных к востоку от Батайска. В то же время от Ростова и станицы Гниловской наступала советская пехота. Станция Батайск оборонялась частями Корниловской дивизии и сводным юнкерским отрядом. Западнее находились части Дроздовской дивизии. Тяжелый бронепоезд «На Москву» усиленно обстреливал ясно видную на фоне снега к востоку от Батайска атакующую конницу красных. Бронепоезд «За Русь Святую» выехал утром на Ростовское направление и открыл артиллерийский огонь по густым цепям советской пехоты, шедшим на Батайск от Нахичеванской переправы. Несколько неприятельских батарей открыли по бронепоезду сильный огонь. Но бронепоезд «За Русь Святую» оставался на позиции у семафора станции Батайск до смены донским бронепоездом «Атаман Платов». Днем бронепоезд «За Русь Святую» принял участие в обстреле конных батарей и конных групп красных к востоку от Батайска. К вечеру бронепоезд был вызван снова на Ростовское направление, где красные перешли в наступление на участке Корниловского полка. Бронепоезд выехал на ту же позицию, на которой он находился утром, и стал на невысокой насыпи, примерно в 200 саженях за редкой цепью лежавшей на снегу нашей пехоты. Бронепоезд «За Русь Святую» открыл беглый огонь с насыпи через эту цепь по советской пехоте, как раз поднявшейся для атаки. Тогда цепи противника залегли за пределами ружейного огня, а бронепоезд продолжал их обстреливать, не позволяя продвигаться. Батареи красных заметили выехавший бронепоезд «За Русь Святую» и открыли по нему частый огонь. Несколько снарядов попало в соседний путь рядом с бронепоездом; один снаряд разорвался на контрольной площадке; другие снаряды ложились близко от открытых бронеплощадок, засыпая их осколками. Однако бронепоезд «За Русь Святую» продолжал обстреливать пехоту красных. Вечером 8 января стало известно, что наступление красных отбито по всему фронту. Генерал Топорков, лично управлявший боем, был ранен. В течение следующих дней нашим бронепоездам было разрешено стоять на станции Батайск, в готовности к выезду на позиции. Происходила лишь редкая артиллерийская перестрелка.

    На правом фланге Вооруженных сил Юга России войска Кавказской армии постепенно отступали вдоль железной дороги Царицын — Тихорецкая. Бронепоезд «Генерал Алексеев» участвовал 1 и 2 января 1920 года в боях у станции Котельниково, на расстоянии примерно 325 верст к северо–востоку от станции Тихорецкая. После этого станция Котельниково была оставлена нашими войсками и мост через реку Сал сожжен. Во время арьергардного боя 5 января у станции Гашун, приблизительно в 265 верстах от станции Тихорецкая, был убит машинист бронепоезда «Генерал Алексеев». 9 января бронепоезд отошел до станции Двойная, примерно в 200 верстах от станции Тихорецкая. Бронепоезд «Вперед за Родину» стоял в первые дни января на станции Тихорецкая, на охране штаба Кавказской армии. Вагон командующего армией охранялся офицерским караулом от бронепоезда. Затем бронепоезд «Вперед за Родину» был отправлен на станцию Ея, примерно в 45 верстах от станции Тихорецкая. 8 января, после вызова на станцию Тихорецкая, бронепоезд «Вперед за Родину» был послан через 4 часа обратно по тому же пути и дальше — на станцию Великокняжеская, в 165 примерно верстах от станции Тихорецкая. На северо–восточном Кавказе находился в это время бронепоезд «Офицер», получивший в декабре взамен погибшей боевой части три бронеплощадки с орудиями и бронепаровоз из мастерских станции Тихорецкая. С 28 декабря 1919 года по 2 января 1920 года бронепоезд «Офицер» нес сторожевую службу на участке около 65 верст между станциями Гудермес и Чир–Юрт, к востоку от станции Грозный. 3 января бронепоезд был отправлен на станцию Минеральные Воды, но прошел лишь до узловой станции Прохладная. Там было получено приказание немедленно следовать по другой железнодорожной линии — на Кизляр — для выручки захваченного красными недавно сформированного бронепоезда «Олег». 4 января бронепоезд «Офицер» вместе с составом своего резерва прибыл на станцию Червленная и двинулся дальше к станции Кизляр. Не имея вспомогательного поезда, бронепоезд «Офицер» должен был чинить испорченный во многих местах путь своими средствами. Поэтому он не успел подойти до наступления темноты к боевому составу бронепоезда «Олег», который был подбит и захвачен красными в 15 верстах от станции Кизляр. 5 января бронепоезд «Офицер» атаковал противника, со стороны которого стреляла батарея и одно орудие с захваченной бронеплошадки бронепоезда «Олег». Вскоре артиллерийский огонь противника был подавлен и бронеплощадка с орудием подбита. Тогда бронепоезд «Офицер» вывез часть боевого состава бронепоезда «Олег», а именно: одну орудийную и одну пулеметную бронеплощадки и бронепаровоз. Другая орудийная бронеплощадка бронепоезда «Олег» была ночью увезена красными с помощью впряженных волов на станцию Кизляр. 6 января бронепоезд «Офицер» вывез третью орудийную бронеплощадку бронепоезда «Олег», которая находилась у моста через реку Таловка. На следующий день город Кизляр был занят нашими войсками без боя.

    На железнодорожной линии к востоку от станции Грозный выполнял сторожевую службу бронепоезд «Терец». В ночь на 4 января прибыли со станции Грозный три эшелона с отрядом для наступления на Андре–аул. Бронепоезду была дана задача поддерживать это наступление. В случае появления повстанцев со стороны аула Костек надлежало задерживать противника, прикрывая тыл отряда и станцию Хасав–Юрт. К вечеру аул был взят и частью сожжен. Противник отошел в горы. 8 января наш отряд двинулся на аул Костек. Бронепоезд «Терец» и недавно сформированный бронепоезд «Апшеронец» получили задачу: в случае отхода повстанцев в горы не дать им перейти линию железной дороги между станциями Хасав–Юрт и Чир–Юрт. Эта задача была выполнена.

    * * *

    После оставления Одессы [62] и всего пространства к западу от Днепра фронт военных действий Вооруженных сил Юга России против красных сократился. Борьба значительных сил противников у северных выходов из Крыма еще не начиналась. Зато в феврале 1920 года развивались с переменным успехом упорные бои на фронте у Ростова и к юго–востоку от него, близ границы Донской и Кубанской областей. Штаб главнокомандующего выработал план короткого наступления войск Добровольческого корпуса и примыкавших к его правому флангу частей Донской армии. Совместное наступление этих наших войск и переправа через нижнее течение реки Дон должны были привести к образованию плацдарма вокруг Ростова и Нахичевани для будущих более широких наступательных действий.

    Подготовка к наступлению на Ростов происходила в Батайске в первые дни февраля. Бронепоезд «За Русь Святую» выезжал ночью к железнодорожному мосту. Производилась разведка пути до маленькой станции Заречная, были осмотрены повреждения на первом виадуке, и была построена обводная линия в обход железнодорожного моста.

    С рассветом 7 февраля началось наступление пехотных дивизий Добровольческого корпуса и кавалерии генерала Барбовича на их правом фланге. Артиллерийская стрельба все усиливалась. В Батайск прибыл генерал Кутепов. Примерно в 9 часов утра колонна бронепоездов двинулась к Ростову. Впереди шел бронепоезд Донской армии «Атаман Самсонов» под командой поручика Воронова. Этот бронепоезд был вооружен трехдюймовыми орудиями, между тем как на вооружении бронепоезда «За Русь Святую» было лишь одно трехдюймовое орудие и два морских 75–миллиметровых орудия. Запас снарядов для этих двух орудий был тогда весьма ограничен, чем и объясняется решение поставить бронепоезд «За Русь Святую» в колонне позади бронепоезда «Атаман Самсонов». Вслед за двумя легкими бронепоездами шел вспомогательный поезд и на некотором расстоянии за ним — одна площадка тяжелого бронепоезда «На Москву». Главная часть боевого состава этого бронепоезда вышла к железнодорожному мосту у Батайска для борьбы с батареями красных. Сейчас же за первым виадуком колонна бронепоездов остановилась для починки пути. Вплоть до маленькой станции Заречная у южного берега реки Дон железнодорожный путь был испорчен во многих местах. Рельсы были сняты в шахматном порядке. После первой же остановки колонна бронепоездов оказалась под сильным обстрелом неприятельских батарей с северо–востока, со стороны Нахичевани. Противник мог хорошо вести наблюдение. Прямое, обсаженное деревьями железнодорожное полотно резко выделялось на снежной равнине. Поскольку деревья были без листвы, они не могли служить укрытием для поездных составов с дымящими паровозами. Неприятельский снаряд попал в соседний путь рядом с бронепоездом «За Русь Святую», но не разорвался. Другой снаряд пробил контрольную площадку. В течение всего дня 7 февраля сильный мороз сопровождался ветром, и номера при орудиях на наших артиллерийских открытых бронеплощадках весьма страдали от холода. Бронепоезду «За Русь Святую» было приказано не стрелять до получения особого распоряжения об этом. После того как бронепоезда медленно прошли около 5 верст и остановились для новой починки пути, вблизи от них стали ложиться и тяжелые снаряды красных. В это время бронепоезд противника препятствовал продвижению частей Корниловского полка, и бронепоезд «За Русь Святую» получил разрешение открыть огонь. Около 15 часов наши бронепоезда вошли на станцию Заречная под продолжавшимся артиллерийским обстрелом. К нему присоединился и пулеметный огонь во фланг с набережной реки Дон. Части Корниловского полка овладели предместьем Темерник и спускались к вокзалу Ростова. Батареи красных, стоявшие в городе, открыли беглый огонь по Темернику, железнодорожному мосту и станции Заречная. Бронепоезд «За Русь Святую» обстреливал из пулеметов набережную и, по указанию нашей пехоты, верхние этажи некоторых домов в городе, откуда стреляли пулеметы неприятеля. После осмотра пути до железнодорожного моста через Дон и самого моста бронепоезда «Атаман Самсонов» и «За Русь Святую» прошли через него на станцию Ростов. Но так как время для осмотра моста было ограничено, то среди команд некоторые испытывали беспокойство: а вдруг мост все‑таки взорвется при проходе одного из наших бронепоездов? К этому времени части Корниловского полка прошли вокзал и вели наступление уже в городе. Улицы близ станции были совершенно пусты. В речке, впадавшей в Дон, лежал на боку танк, вероятно оставленный нашими войсками при отходе в декабре. Иногда по бронепоездам стреляли из винтовок откуда‑то сверху. В тот же день, 7 февраля, донские части генерала Гусельщикова заняли станцию Аксайская и этим перерезали железнодорожную линию Ростов — Новочеркасск. Нашими войсками были захвачены целиком или частично советские бронепоезда: «Товарищ Ленин — номер 1–й», — «Гром» (сошедший с рельс на станции Заречная), «Красный кавалерист» и «Свободная Россия», а также бронепаровоз с надписью «Смерть директории» и состав базы бронепоезда «Товарищ Руднев». Поздно ночью наши бронепоезда возвратились на станцию Батайск.

    8 февраля оказалось, что к концу ночи красные потеснили наши части и снова заняли город Ростов. Но части Корниловского полка удерживали Темерник. Бронепоезд «Атаман Платов», остававшийся на станции Заречная, должен был отойти из‑за недостатка воды в паровозе. Бронепоезда «Атаман Самсонов» и «За Русь Святую» пошли к Ростову после 9 часов и вскоре оказались под обстрелом неприятельской батареи. По пути была замечена наша легкая батарея, становившаяся на позицию в глубоком снегу, как будто для стрельбы по Ростову. У станции Заречная наши бронепоезда были обстреляны тяжелыми орудиями красных. Видно было, как шрапнель противника рвется над кладбищем на горе, где удерживались наши войска. Бронепоезд «За Русь Святую» открыл огонь по наблюдательному пункту красных, обнаруженному на одном высоком доме, а затем перенес огонь на площадь у собора в городе, где, по–видимому, стояла неприятельская батарея. Вскоре артиллерийский огонь противника прекратился. Бронепоезда «Атаман Самсонов» и «За Русь Святую» перешли по мосту на станцию Ростов и получили приказание от начальника штаба Корниловской дивизии двигаться в сторону станции Нахичевань, примерно в 10 верстах от станции Ростов, чтобы поддерживать дальнейшее наступление частей Корниловской дивизии. Однако бронепоезда не могли продвинуться далеко в этом направлении, так как пути были загромождены поездными составами. Отойдя на станцию Ростов для снабжения водой и топливом, бронепоезд «За Русь Святую» стал рядом с так называемой «летучкой» — хорошо оборудованным санитарным поездом — «Имени 1–й Донской дивизии». Этот санитарный поезд был захвачен красными со всем личным составом, который был принужден обслуживать неприятеля. Заведовавшие личным составом советские комиссары успели бежать, а освобожденные из плена наши сестры милосердия приветствовали офицеров бронепоезда. Незадолго до полуночи бронепоезд «За Русь Святую» отошел в Батайск, уведя туда вышеупомянутый санитарный поезд.

    9 февраля бронепоезд «За Русь Святую» находился утром близ вокзала Ростова. Город был окончательно занят войсками Добровольческого корпуса. На бронепоезд возвратились двое солдат, которые отстали при отходе в декабре и скрылись от красных. На одном из запасных путей был обнаружен товарный вагон, на одну треть наполненный географическими картами. Никто его не охранял. Прибыл на станцию Ростов «1–й Отдельный тяжелый» бронепоезд, боевая часть которого состояла тогда из трех шестидюймовых орудий. После полудня бронепоезд «За Русь Святую» начал продвигаться в сторону станции Нахичевань. На крутом подъеме оказалось несколько брошенных составов, которые, по–видимому, расцеплялись по частям. Видно было немало мертвых тел. В одном месте ими был наполнен целый вагон. Труп какого‑то советского начальника лежал на спине, с раскинутыми руками. На нем были красные шаровары с широким золотым лампасом.

    Бронепоезду не удалось пройти от станции Ростов дальше 3 верст, так как у переезда «777–й версты» был взорван мостик и не было средств для его скорой починки. Около 22 часов стало известно, что вследствие опасного положения на направлении Царицын — Тихорецкая предстоит отход наших войск из Ростова. Сказалось большое численное превосходство конницы красных над нашими конными частями. Выставив против них заслон, часть кавалерии Буденного продолжала свое движение в сторону Кубанской области. Бронепоезд «За Русь Святую» должен был остаться на станции Ростов последним после отхода нашей пехоты. В 4 часа 10 февраля были начаты маневры на станции Ростов. Подрывники Корниловской дивизии подготовили взрывы по указаниям командира бронепоезда. Решено было взорвать динамитом крестовины у стрелок, как наиболее трудно заменимые части пути. Еще не осведомленные о положении жители города спокойно собрались в большом числе с ведрами, чтобы набрать воды. Когда им махали, чтобы они поскорее уходили, это не было понятно. Внезапно загрохотали взрывы, и лишь тогда жители города разбежались во все стороны. К бронепоезду подходили отдельные офицеры, чтобы «узнать о положении», они были поражены вестью о почти законченном оставлении Ростова нашими войсками. К боевому составу бронепоезда было прицеплено несколько вагонов для воинских чинов и беженцев. После отхода на станцию Заречная там тоже были взорваны входные стрелки со стороны Ростова. Видны были отдельные группы людей, поспешно уходивших по льду на южный берег реки Дон. С наступлением темноты бронепоезд «За Русь Святую» отошел со станции Заречная на станцию Батайск. Туда успели вывезти взятые боевые площадки советских бронепоездов, а также часть бронеплощадок наших бронепоездов «Иоанн Калита» и «Слава Офицеру», которые были оставлены у Ростова при отступлении в конце декабря 1919 года.

    Отступление очень ослабленных в смысле численности войск Кавказской армии продолжалось в начале февраля 1920 года. Бронепоезда «Генерал Алексеев» и «Вперед за Родину» вели 3 февраля совместно с частями 2–й пластунской бригады арьергардный бой при эвакуации узловой станции Торговая, примерно в 135 верстах к северо–востоку от станции Тихорецкая. Ночью наши бронепоезда отошли на станцию Развильная, в 100 верстах от станции Тихорецкая. 5 февраля командир 1–го Кубанского корпуса приказал бронепоездам «Генерал Алексеев» и «Вперед за Родину» выехать в сторону станции Торговая для установления связи с войсками Донского корпуса генерала Павлова. Части этого корпуса, по непроверенным сведениям, подошли к станциям Великокняжеская и Торговая. Шедший впереди бронепоезд «Вперед за Родину» наскочил на большой снежный занос на полотне. Контрольная площадка сошла с рельс и свалилась под откос, и был порван фаркоп передней орудийной площадки. Наши бронепоезда вернулись на станцию Развильная, откуда неисправная бронеплощадка была отправлена в ремонт на станцию Тихорецкая. 6 февраля бронепоезда «Генерал Алексеев» и «Вперед за Родину» стояли в резерве на станции Песчаноокопская, примерно в 85 верстах от станции Тихорецкая. В 20 часов оба бронепоезда взяли десант от 2–й пластунской бригады и выехали в направлении к станции Торговая для новой попытки установить связь с войсками корпуса генерала Павлова. Ночью у шедшего впереди бронепоезда «Генерал Алексеев» оторвалась задняя контрольная платформа. Она пошла назад под уклон и наскочила на передние контрольные платформы бронепоезда «Вперед за Родину». Платформы были при этом настолько повреждены, что обоим бронепоездам пришлось вернуться на станцию Песчаноокопская. Затем бронепоезд «Вперед за Родину» снова вышел в указанном направлении и дошел до станции Развильная с большими трудностями из‑за снежных заносов. На следующий день, 7 февраля, бронепоезда «Генерал Алексеев» и «Вперед за Родину» вышли со станции Развильная на разведку в сторону станции Торговая. Пройдя примерно 20 верст до станции Крученская, бронепоезда обнаружили разъезды конницы красных и обстреляли их. Вне досягаемости артиллерийского огня можно было наблюдать большие неприятельские колонны, которые двигались в сторону станции Тихорецкая. Донеся о замеченном, наши бронепоезда возвратились на станцию Песчаноокопская. Оттуда бронепоезд «Вперед за Родину» перешел 8 февраля на станцию Белоглинская, примерно в 65 верстах от станции Тихорецкая, для охраны штаба 1–го Кубанского корпуса.

    9 февраля утром бронепоезд «Генерал Алексеев» занимал позицию около станции Песчаноокопская, а бронепоезда «Вперед за Родину» и «2–й Отдельный тяжелый» находились на станции Белоглинская, примерно на 20 верст дальше к юго–западу. На этой станции находился также состав штаба 1–го Кубанского корпуса. Около 11 часов наши разъезды донесли, что красные обошли село Белая Глина и зашли в тыл станции. Для проверки донесения был выслан бронепоезд «Вперед за Родину». Пройдя около версты, бронепоезд встретил лаву конницы красных, направлявшуюся от села Белая Глина к железнодорожному полотну. Бронепоезд открыл огонь, и в это время станцию Белоглинская начали спешно эвакуировать. Первым вышел со станции состав штаба 1–го Кубанского корпуса, за ним «2–й Отдельный тяжелый» бронепоезд, а затем вспомогательный поезд. Бронепоезд «Вперед за Родину», обстреливая лаву красных, продолжал двигаться в направлении следующей станции Ея, от которой было около 45 верст до станции Тихорецкая. Когда бронепоезд подошел ко взорванному участку пути, команда начала его починку, несмотря на обстрел. Между тем красные, захватившие в селе Белая Глина легкую батарею гренадерской дивизии, открыли из взятых ими орудий частый огонь по бронепоезду «Вперед за Родину». Бронепоезд стал стрелять по батарее, но вскоре был подбит бронепаровоз и одно из орудий бронепоезда. Отход к своим частям представлялся невозможным. К команде бронепоезда присоединились для обороны чины штаба 1–го Кубанского корпуса во главе с командиром корпуса генералом Крыжановским. Вместе с ними команда бронепоезда «Вперед за Родину» отбивалась в течение двух часов от атак многочисленной конницы красных. Бой кончился тем, что часть команды была зарублена, а часть взята в плен. В бою 9 февраля были убиты из личного состава бронепоезда «Вперед за Родину»: штабс–капитан Романов, поручики Кириленко и Иванов, подпоручик Термен и 14 солдат. Захвачены неприятелем две орудийные бронеплощадки системы Голяховского. Командир корпуса генерал Крыжановский был зарублен. Красные захватили также «2–й Отдельный тяжелый» бронепоезд в составе двух бронеплощадок с шестидюймовыми орудиями. Командир бронепоезда полковник Положенцев и три офицера были взяты в плен, но двум офицерам удалось бежать от красных. Между тем находившийся ближе к фронту, около станции Песчаноокопская, бронепоезд «Генерал Алексеев» получил приказание отходить, прикрывая малочисленные части 1–го Кубанского корпуса, всего не более 700 человек. Со стороны станции Белоглинская стала слышна сильная артиллерийская стрельба. Попытка включиться в железнодорожный телефонный провод, чтобы выяснить обстановку, была безуспешной. Станция Белоглинская не отвечала. Высланная с бронепоезда «Генерал Алексеев» разведка установила, что эта станция прочно занята большими силами неприятельской конницы с артиллерией. Остатки частей 1–го Кубанского корпуса не вступали в бой и старались отходить к станице Павловской. Вскоре стало видно, что кавалерия красных их нагнала и рубит, захватывая артиллерию. Бронепоезд «Генерал Алексеев» открыл тогда огонь по станции Белоглинская и сделал попытку пробиться на следующую станцию Ея. Однако шедший впереди вспомогательный поезд сошел с рельс на входных стрелках станции Белоглинская. С этого момента красные перестали стрелять по бронепоезду, будучи уверены, что он им скоро достанется. В части команды, состоявшей из кубанцев, стало заметно нежелание сопротивляться. Около 16 часов стало темнеть. Тогда бронепоезд «Генерал Алексеев» внезапно двинулся полным ходом обратно по направлению к станции Песчаноокопская. Не доезжая до этой станции верст пять, бронепоезд остановился. Были сняты панорамы и затворы с орудий и испорчены тяжелые пулеметы, и команда с легкими пулеметами оставила боевой состав для отступления пешим порядком к станице Павловской. Перед уходом от железной дороги боевой состав бронепоезда был пущен полным ходом без механика в сторону станции Песчаноокопская с целью привести бронеплощадки в негодность. Команда бронепоезда «Генерал Алексеев» и часть команды вспомогательного поезда, всего около 65 человек, прибыли к вечеру 12 февраля на узловую станцию Кавказская, не встретив по пути красных. Неприятельские конные отряды успели произвести нападение на железнодорожную линию Тихорецкая — Кавказская, испортили путь и телеграфную линию. Станция Кавказская была занята красными в течение часа. В это время состав базы бронепоезда «Генерал Алексеев» находился на одной из промежуточных станций и прибыл на станцию Кавказская через два часа после ухода с нее неприятеля.

    10 февраля по приказанию начальника обороны Тихорецкого узла генерала Шифнер–Маркевича был сформирован сборный бронепоезд в составе одной орудийной бронеплощадки от бронепоезда «Генерал Алексеев» и одной орудийной бронеплощадки от бронепоезда «Вперед за Родину». Эти бронеплощадки находились перед тем в ремонте. Их стали обслуживать команды из личного состава соответствующих бронепоездов. В командование сборным бронепоездом вступил капитан Юрьев, [63] командир бронепоезда «Вперед за Родину». 11 февраля сборный бронепоезд выезжал на разведку в сторону станции Ея. 13 февраля сборный бронепоезд действовал у станции Порошинская, примерно в 20 верстах от станции Тихорецкая. 15 февраля на узловой станции Армавир бронеплощадка бронепоезда «Генерал Алексеев» была передана бронепоезду «Вперед за Родину». Команда с означенной бронеплощадки присоединилась к личному составу бронепоезда «Генерал Алексеев», находившемуся тогда в вагонах базы тоже на станции Армавир. После этого бронепоезд «Вперед за Родину» отправился на станцию Белореченская, на линии Армавир — Туапсе, а состав базы бронепоезда «Генерал Алексеев» был отправлен в сторону Екатеринодара.

    Между тем в ближайшие дни после отхода наших войск от Ростова к Батайску происходило спешное формирование в Батайске нового легкого бронепоезда Добровольческой армии. Требовалось заменить для обороны Батайска бронепоезда Донской армии, которые были отозваны в это время на другое направление. Как раз можно было использовать некоторые бронеплощадки, только что захваченные нашими войсками у красных. Новый бронепоезд получил название «1–й Отдельный легкий». Командиром его был назначен штабс–капитан Вознесенский. Боевая часть была составлена из двух захваченных у неприятеля бронеплощадок. Одна большая четырехосная бронеплощадка входила в состав советского бронепоезда «Гром». С двух концов площадки помещались трехдюймовые орудия во вращающихся башнях. В закрытой части бронеплощадки между башнями были устроены как бы гнезда в стенках, позволявшие хранить снаряды в значительном количестве. Кроме того, «1–му Отдельному легкому» бронепоезду была передана одна бронеплощадка системы полковника Голяховского с одним трехдюймовым орудием в башне. Сквозь недавно наложенную неприятелем краску с надписью «Свободная Россия» можно было различить буквы прежней надписи, свидетельствовавшие о том, что бронеплощадка принадлежала первоначально нашему бронепоезду «Орел» и была, вероятно, оставлена при отходе к Ростову 27 декабря 1919 года. Личный состав для «1–го отдельного легкого» бронепоезда собирался недостаточно быстро, почему на этот бронепоезд были временно откомандированы несколько чинов команды бронепоезда «За Русь Святую». В это же время захваченные у красных бронеплощадки были переданы нашему недавно сформированному легкому бронепоезду «Казак», прибывшему в Батайск.

    11 февраля 1920 года бронепоезд «За Русь Святую» выезжал на разведку к станции Заречная, где уже был полевой караул красных. Под артиллерийским огнем бронепоезда красные поспешно скрылись, а бронепоезд был обстрелян по пути неприятельской батареей со стороны Нахичевани. На следующий день, 12 февраля, бронепоезду было приказано выйти на Ростовское направление и выяснить расположение батарей противника. Бронепоезд остановился открыто на высоком первом виадуке и открыл огонь по окраине Нахичевани. Он был вскоре замечен неприятелем и привлек на себя огонь нескольких батарей. Расположение батарей противника было сообщено для уточнения нашему наблюдательному пункту, находившемуся на водонапорной башне. Затем бронепоезд «За Русь Святую» отошел к железнодорожной будке близ станции Батайск и оставался там до вечера.

    С утра 14 февраля большие силы красных переправились на южный берег реки Дон и перешли в наступление на Батайск. Около 11 часов густые цепи неприятеля с пулеметными тачанками и отдельными всадниками подошли весьма близко к окраинам Батайска, охватывая его с двух сторон. Дальше к востоку шла в колоннах кавалерия красных. Снаряды неприятельской артиллерии стали все чаще рваться на разных путях станции Батайск, где произошло некоторое замешательство. В обстановке крайней поспешности происходила погрузка снарядов на бронеплощадки. Была слышна сильнейшая пулеметная стрельба. Легкий бронепоезд «Казак» и часть тяжелого бронепоезда «На Москву» выехали на запад, по железнодорожной ветке на Азов, для содействия частям Дроздовской дивизии. Легкий бронепоезд «За Русь Святую» должен был выехать на юго–восток, по линии на станцию Торговая, ввиду угрозы прорыва конницы красных со стороны Ольгинской. Не сразу удалось найти под артиллерийским обстрелом проводника для выхода с большой узловой станции на соответствующее направление. Бронепоезд «За Русь Святую» дошел до первой от Батайска станции Злодейская, не обнаружив противника. Сюда за бронепоездом был прислан разведчик на паровозе с приказанием немедленно перейти на Ростовское направление, где продолжались упорные атаки. До этого на Ростовское направление выехал в свой первый бой «1–й Отдельный легкий» бронепоезд в составе двух артиллерийских бронеплощадок и обыкновенного паровоза. При выезде под обстрелом со станции Батайск легкий бронепоезд оказался вблизи от четырех шестидюймовых орудий «1–го Отдельного тяжелого» бронепоезда, которые были направлены как бы непосредственно «через голову» легкого бронепоезда и могли бы начать стрелять каждую секунду. Однако выезд со станции Батайск закончился благополучно. Когда «1–й Отдельный легкий» бронепоезд подошел к железнодорожному мосту, то оказалось, что цепи красных весьма близко к окраине Батайска и наша пехота отходит. На открытом снежном пространстве справа были прекрасно видны пулеметные тачанки красных и отдельные орудия. Слева красные были несколько дальше, и там шел упорный бой с нашей пехотой. Два орудия бронепоезда начали стрелять налево, а одно орудие — направо. От близких разрывов неприятельских снарядов сыпались по орудийной башне осколки. Одно из неприятельских орудий спасалось по снегу вскачь. После прибытия на Ростовское направление бронепоезда «За Русь Святую» смененный «1–й Отдельный легкий» бронепоезд двинулся по ветке в сторону Азова. Не доходя нескольких верст до разъезда Кулешевка, бронепоезд встретил цепь Корниловского полка. Перед ней дальше виднелись цепи красных. «1–й Отдельный легкий» открыл по ним огонь. Части Корниловского полка перешли в наступление и преследовали неприятеля до реки Дон. Затем бронепоезду не удалось дойти до расположения частей Дроздовского полка, так как железнодорожный путь был взорван, а инструментов для починки пути не было. Стало темнеть. «1–й Отдельный легкий» бронепоезд вел еще некоторое время перестрелку с батареями противника. Вспышки от их выстрелов были ясно видны. Около 19 часов наши бронепоезда возвратились на станцию Батайск. Атаки красных были отбиты в этот день на всех участках нашего расположения в районе Батайска.

    * * *

    Отход войск Добровольческого корпуса от Батайска 17 февраля 1920 года превратился в тяжкое и долгое отступление, которое закончилось почти через месяц оставлением Новороссийска. Уцелевшие остатки частей Добровольческого корпуса были перевезены оттуда на пароходах в Крым. Для наших бронепоездов это было невозможно. Лишившиеся бронеплощадок команды превращались в малочисленные, слабо вооруженные группы. Но пока боевые составы бронепоездов еще существовали, их команды исполняли изо дня в день свой долг, прикрывая отступление главных сил Добровольческого корпуса вдоль Черноморско–Кубанской железной дороги. Эта недавно построенная линия протяжением около 250 верст соединяла узловую станцию Кущевка с узловой станцией Крымская, примерно в 45 верстах от Новороссийска.

    В 3 часа 17 февраля наши части получили приказание оставить станцию Батайск и отойти на линию реки Каял. Стало известно, что конница красных внезапно заняла станицу Ольгинскую, оттеснила части Марковской дивизии и вышла к станции Злодейская, на линии Батайск — Торговая. Эвакуация станции Батайск началась в темноте. Были отправлены эшелоны мастерских, огнескладов, танкового отряда и санитарные поезда. По линии от станции Торговая успел подойти еще санитарный поезд с ранеными и больными и был тотчас отправлен на юг по главной линии Владикавказской железной дороги. Под прикрытием бронепоезда «За Русь Святую» подрывники Алексеевской дивизии взорвали маленький железнодорожный мост и отошли на станцию. На рассвете бронепоезд обнаружил густые цепи красных, наступавшие со стороны Ростова по обе стороны железнодорожного полотна. Бронепоезд открыл огонь, и неприятельские цепи разошлись вправо и влево. Несколько орудий, шедших вместе с советской пехотой, снялись с передков и открыли сильнейший ответный огонь по бронепоезду. Около 11 часов бронепоезд «За Русь Святую», не позволявший красным подойти к Батайску с фронта, должен был отойти из‑за угрозы его тылу со стороны обходящей части противника. В это время наша пехота уже отступила от станции, на которой оставался лишь бронепоезд «Казак». Этому бронепоезду было поручено поджигать оставшиеся вагоны со снарядами и интендантскими грузами. Сняв телефонные и телеграфные аппараты, наши бронепоезда отошли к депо станции Батайск. В это время красные вышли на площадь Батайска у собора и с южной окраины стали обстреливать бронепоезда пулеметным огнем. Бронепоезд «За Русь Святую» открыл артиллерийский и пулеметный огонь и отогнал советскую пехоту обратно в селение, а затем отошел за выходные стрелки. Красные поставили трехдюймовое орудие на церковной площади и открыли по бронепоезду беглый огонь. Один неприятельский снаряд попал в контрольную платформу, несколько других — в насыпь рядом с бронеплощадками. Под ответным огнем бронепоезда орудие противника замолчало. Но когда наши бронепоезда стали отходить к ближайшему разъезду Койсуг, то орудие красных перенесло огонь вдоль железнодорожного пути вперед. Первый же снаряд неприятеля попал в бронепоезд «Казак», отходивший впереди. Все находившиеся на одной из бронеплощадок чины команды были убиты или ранены. В 5 верстах от Батайска бронепоезд «За Русь Святую» был неожиданно обстрелян неприятельской батареей из засады. Однако ответным орудийным огнем бронепоезд заставил батарею сняться с позиции и отойти. Прибыв на разъезд Койсуг, бронепоезд стал между двумя оставленными там пустыми поездными составами и ждал подхода неприятеля. Наши части уже отошли от Койсуга на юг. Когда колонна конницы красных поравнялась с разъездом, то бронепоезд «За Русь Святую» выехал из‑за пустых вагонов и открыл огонь в упор из пулеметов и картечью. Вся колонна, силою около полка, смешалась и устремилась прочь, бросив убитых и раненых. С наступлением темноты бронепоезд пришел на станцию Каяла, примерно в 15 верстах к югу от Батайска.

    21 февраля бронепоезд «За Русь Святую» ушел с узловой станции Кущевка, в 60 верстах примерно от Батайска, в западном направлении, на линию Черноморско–Кубанской железной дороги. 22 февраля бронепоезд выехал к станции Шкуринская, где вели арьергардный бой части Корниловской дивизии, и обстреливал окраины станицы Шкуринской, только что занятой противником. Красные отошли. Между тем тяжелый бронепоезд «На Москву» прибыл 28 февраля в Екатеринодар и оставался там несколько дней, так как был необходим ремонт всех его орудий на четырех бронеплощадках. 25 февраля бронепоезд «За Русь Святую» оставался на станции Стародеревянковская, в то время как наши войска продолжали отступление. На рассвете 26 февраля было получено приказание начальника Дроздовской дивизии поддержать внезапное нападение Сводно–Кубанского полка на станицу Ново–Минскую. Бронепоезд «За Русь Святую» двинулся к станции Албаши и по пути обогнал наступавший Сводно–Кубанский полк. Вскоре были замечены цепи красных, шедшие от Ново–Минской. Бронепоезд «За Русь Святую» открыл по ним фланговый огонь из орудий и пулеметов, а затем быстро зашел в тыл противнику, продолжая его обстреливать. Красным был отрезан путь отступления. Подошедшие тогда части Сводно–Кубанского полка взяли до 400 пленных и пулеметы. При дальнейшем преследовании противника бронепоезд «За Русь Святую» наскочил на взорванный путь. Контрольная платформа и передняя бронеплощадка сошли с рельс. Контрольная платформа была брошена, а бронеплощадка поднята на рельсы. Бронепоезд перешел ночью на станцию Коневская, дальше к югу. 28 февраля, после отхода на следующую станцию Живило, там была образована группа наших бронепоездов в составе бронепоезда «За Русь Святую», «1–го Отдельного легкого» и «1–го Отдельного тяжелого». Начальником группы был назначен командир тяжелого бронепоезда полковник Истомин. На этой части Черноморско–Кубанской железной дороги еще не действовало нормальное водоснабжение. Поэтому от команд бронепоездов требовалась долгая и утомительная работа: накачивание в паровозы нефти и воды вручную. Воду подвозили в цистернах с тыла. Расход воды был большой, ибо при тревожной обстановке паровозы должны были находиться «под парами» все время. Для питья приходилось пользоваться той же водой из подвезенных цистерн, в которых прежде находилась нефть. На вид струя этой воды казалась прозрачной, но привкус и запах ее вызывали отвращение. Между тем чины команд не могли отлучиться далеко от боевых составов, хотя бы за хорошей питьевой водой, так как наши бронепоезда, двигавшиеся в арьергарде корпуса, могли получить приказание об уходе с каждой станции немедленно. Подрывники от Дроздовского полка взорвали 28 февраля большой мост между станциями Живило и Брюховецкая, после чего наши бронепоезда отошли на станцию Брюховецкая. В течение дня происходили перестрелки бронепоездов с неприятельской артиллерией, между тем как у только что оставленной станции Живило можно было наблюдать движение больших колонн и обозов красных за пределами дальности нашего артиллерийского огня. В тот же день, 28 февраля, командир Добровольческого корпуса генерал Кутепов послал телеграмму главнокомандующему, указывая на тяжелое положение на фронте и на необходимость подготовить в Новороссийске транспорты для посадки на них частей корпуса, которым может грозить окончательное истребление, а также офицеров других армий, которые желали бы присоединиться. Вместимость транспортов должна позволить принять до 10 000 человек.

    Прикрыв отход частей Дроздовской дивизии из района станции Брюховецкая, наши бронепоезда прибыли 1 марта на узловую станцию Тимошевская, примерно в 65 верстах к северу от Екатеринодара. С утра шел сильный снег, покрывший густым слоем всю местность, а позднее несколько раз начиналась снежная метель, затруднявшая наблюдение. На станции Тимошевская были подслушаны телефонные разговоры красных об их наступлении. Бронепоезд «За Русь Святую» выехал в северном направлении, в сторону станции Брюховецкая, где предполагалось движение больших сил кавалерии красных. Однако были замечены и обстреляны только несколько всадников. По возвращении на станцию Тимошевская бронепоезд был снова вызван на то же направление: наша застава от Смоленского пехотного полка сообщила, что к ней подошла дрезина красных с пулеметами. Не обнаружив никакой дрезины, бронепоезд «За Русь Святую» стал у депо станции Тимошевская. Около полудня «1–й Отдельный легкий» бронепоезд был послан по линии в сторону Екатеринодара для установления связи с частями нашей кавалерии генерала Барбовича. Узнав от разъездов, что эта кавалерия уже отступила на юг, «1–й отдельный легкий» бронепоезд двинулся обратно на станцию Тимошевская. В это время «1–й Отдельный тяжелый» бронепоезд стоял уже за мостом, в 2 верстах к югу от станции. По дороге, вдоль железнодорожного пути, шло между тем безостановочное отступление наших обозов и колонн. Около 14 часов сквозь падающий снег стали видны цепи красных, наступавшие с севера, со стороны станции Брюховецкая. Бронепоезд «За Русь Святую» выехал навстречу цепям и открыл по ним орудийный и пулеметный огонь. Неприятельские батареи, наступавшие вслед за цепями, открыли частый огонь по бронепоезду, но из‑за плохой видимости их стрельба была не точной. Под огнем бронепоезда цепи красных были принуждены отойти вправо и влево от железнодорожного полотна. Возвращавшийся с разведки «1–й отдельный легкий» бронепоезд внезапно обнаружил наступающую цепь красных, открыл по ней огонь и успел войти на станцию Тимошевская. Когда бронепоезду «За Русь Святую» стал угрожать обход, он также отошел на станцию. Близ станции, за оградой из проволоки, были оставлены несколько сот ящиков со снарядами. Командир бронепоезда «За Русь Святую» выслал несколько человек из состава команды, чтобы поджечь брошенный склад снарядов и платформы. Во время этой работы на них неожиданно бросились несколько неприятельских всадников с обнаженными шашками. Чины команды успели вернуться на бронеплощадки, с которых для их прикрытия был открыт пулеметный огонь. В то время как «1–й Отдельный легкий» бронепоезд проходил по станции, направляясь в сторону моста, оказалось, что у части его пулеметов замерзла вода, налитая в кожухи. Это помешало бронепоезду поражать неприятельскую пехоту достаточно сильным огнем. Красные успели подбежать к бронепоезду настолько близко, что безостановочно обстреливали его из винтовок. Дальше редкая цепь Смоленского пехотного полка сдерживала неприятеля, но была принуждена отходить. Командир «1–го Отдельного легкого» бронепоезда послал одного из чинов команды с поручением осматривать перед медленно идущим боевым составом железнодорожный путь, засыпанный густо падавшим снегом, чтобы удостовериться в его целости. На насыпи посланный был хорошо виден красным, которые иногда стреляли в него из винтовок, но другого способа осматривать путь не было. К счастью, стрельба красных была не точной. Так «1–й Отдельный легкий» бронепоезд благополучно дошел до моста, у которого заняли позицию части 3–го батальона Самурского полка, а затем отошел за мост. В стенке одной из бронеплощадок застряло дистанционное кольцо от неприятельской шрапнели. Последним уходил со станции Тимошевская бронепоезд «За Русь Святую». В это время из оставленных поездных составов выбегали красные и неприятельские пулеметные тачанки пытались даже подскакать к бронепоезду. Справа подошла к станции колонна советской пехоты. Бронепоезд «За Русь Святую» встретил ее картечью и заставил поспешно отойти, а затем сам отошел к железнодорожному мосту. Батареи красных начали усиленный обстрел станции Тимошевская, полагая, что наш бронепоезд еще там. С наступлением темноты бронепоезд «За Русь Святую» отошел к следующей станции Величковка, медленно двигаясь на уровне нашей последней арьергардной части.

    3 марта бронепоезда «За Русь Святую» и «1–й Отдельный легкий» прошли несколько верст на север от станции Величковка в сторону станции Тимошевская. Они обнаружили конницу и пехоту красных, двигавшиеся в колоннах по обе стороны железнодорожного пути. Бронепоезда открыли огонь, оттеснили противника в стороны и поддерживали части Дроздовской дивизии. С бронепоезда «За Русь Святую» своевременно заметили, что несколько человек пытаются подорвать путь позади бронепоезда. Заднее орудие бронепоезда обстреляло и прогнало их. На месте были обнаружены пироксилиновые шашки. Двигаясь вне досягаемости трехдюймовых орудий бронепоезда «За Русь Святую», советские войска повели наступление на станицу, которую занимали части Алексеевского полка. Когда наши войска отошли за реку, то был взорван оставшийся на станции огнесклад и испорчена деревянная водокачка. Затем наши бронепоезда оставили станцию Величковка и отошли за мост, который был после этого взорван. Вечером входившие в состав группы три бронепоезда прибыли на следующую станцию Ангельская. Там было получено известие, что большая колонна противника обошла левый фланг Добровольческого корпуса, заняла станицу Гривенскую и вышла на путь отступления частей Добровольческого корпуса, у станции Полтавская, к югу от станции Ангельская. Отряды конницы красных были уже настолько близко от станции Полтавская, что комендант ее снял аппарат и уехал. Связь со станцией Полтавская прервалась. Создалось угрожающее положение для большинства отходящих частей Добровольческого корпуса, которые могли быть отрезаны. На совещании начальников было решено двинуть части Корниловской дивизии при поддержке бронепоезда «За Русь Святую» и «1–го Отдельного тяжелого», чтобы выбить красных со станции Полтавская и удерживать ее, пока не пройдут все части корпуса. Всю ночь на станции Ангельская происходили необходимые маневры, погрузка снарядов и накачивание вручную нефти и воды в паровозы.

    4 марта на рассвете бронепоезд «За Русь Святую» вышел со станции Ангельская, разместив на своих площадках в качестве десанта роту Самурского полка. Вскоре бронепоезд перегнал идущие вдоль железной дороги обозы и артиллерию Корниловской дивизии, а затем и ее пехотные части. На станции Полтавская все было тихо. Но накануне там действительно побывали так называемые «зеленые», ничего не попортившие. После того как части Корниловской дивизии закрепились на станции Полтавская, бронепоезд «За Русь Святую» ушел дальше на следующую станцию Протока. К вечеру 4 марта там собралась группа бронепоездов, в том числе и прибывший с юга легкий бронепоезд «Казак». С этой станции уже были видны вдали горы. В тот же или на следующий день «1–й Отдельный легкий» бронепоезд прикрывал отход арьергардного полка Дроздовской дивизии. Начальник Дроздовской дивизии поместился на бронепоезде. По пути к станции Ангельская были замечены большие силы конницы и артиллерии красных, двигавшиеся с востока к железной дороге. «1–й Отдельный легкий» бронепоезд открыл по ним огонь и заставил поспешно выйти из‑под обстрела. Затем бронепоезд поравнялся с колонной арьергардного полка Дроздовский дивизии. Этот полк шел в полном порядке с оркестром музыки. За полком шли его конные разведчики, а за ними была видна конная лава красных и несколько пехотных цепей противника. «1–й Отдельный легкий» бронепоезд пропустил колонну Дроздовского полка и открыл частый огонь из двух орудий по преследующему неприятелю. Возможно, что в обстреле преследующих красных в этот день приняли участие и дальнобойные орудия «1–го Отдельного тяжелого» бронепоезда, но точных сведений об этом не имеется. Со стороны красных стал довольно точно стрелять по «1–му Отдельному легкому» бронепоезду гаубичный взвод. Когда арьергардный Дроздовский полк подошел на расстояние в 2 версты к станции Полтавская, «1–й Отдельный легкий» бронепоезд ускорил ход и вошел на эту станцию. Там уже не было наших эшелонов и обозов. Красные повели упорное наступление на части Корниловской дивизии, оставленные у станции Полтавская для обеспечения отхода. Батарея Корниловской дивизии стреляла беглым огнем. Бронепоезд выехал к семафору и тоже начал обстреливать красных, а потом оставался на станции до захода солнца. К этому времени подошел арьергардный батальон Дроздовского полка. Он был посажен на контрольные платформы. «1–й Отдельный легкий» бронепоезд несколько отошел и начал обстреливать из одного орудия окраину селения, уже занятого неприятелем. После 20 выстрелов с предельным откатом орудие испортилось. Тогда бронепоезд двинулся к селению и отбросил пехоту противника пулеметным огнем. Вечером бронепоезд прибыл на станцию Протока.

    Около 6 марта бронепоезд «За Русь Святую» выехал со станции Протока для разведки в сторону станции Полтавская, за большой мост через проток (северный рукав) реки Кубани. У моста уже работали наши подрывники. После того как бронепоезд продвинулся верст на пять, за перелесками внезапно показалась многочисленная красная конница. Бронепоезд «За Русь Святую» открыл по ней беглый огонь из двух орудий. Часть неприятельских всадников устремилась в сторону. Но в то же время по бронепоезду был открыт с близкого расстояния пулеметный и ружейный огонь. Слышно было, как щелкают пули о стенки и башни бронеплощадок. Вдруг с задней полуоткрытой бронеплощадки увидели, что из‑за леска выскочили неприятельские всадники, спешились и бросились к железнодорожному пути позади бронепоезда. Они пытались испортить путь. Орудие задней бронеплощадки при движении бронепоезда полным ходом назад оказалось впереди. Это орудие стреляло по неприятельской группе вдоль пути на быстром ходу картечью. Миновав опасное место и перейдя по мосту, бронепоезд «За Русь Святую» вернулся на станцию Протока. Вскоре мост через проток реки Кубани был взорван. Бронепоезд оставался на станции Протока до наступления темноты и отошел с этой станции последним, посадив на площадки наши пехотные заставы. На следующий день бронепоезд «За Русь Святую» находился на станции Себедахово, южнее станции Протока. «1–й Отдельный легкий» бронепоезд ушел со станции Себедахово 7 марта и потерпел крушение в ночь на 8 марта, наскочив на паровоз с цистернами, шедший навстречу с узловой станции Крымская. Во время крушения и пожара погибли три офицера бронепоезда, подпоручики Мухин, Держируков и Одинцов, которые находились в товарном вагоне — «теплушке», поставленном впереди паровоза. 8 марта бронепоезд «За Русь Святую» выехал с узловой станции Крымская, примерно в 45 верстах от Новороссийска, на которой уже было исправное водоснабжение, и стоял некоторое время у взорванного моста через главное русло реки Кубани. Местами вдоль берега реки были вырыты окопы для нашей пехоты. Казалось, что все тихо. Чины команды бронепоезда не предполагали, что уже через пять дней произойдет оставление Новороссийска.

    Множество больных сыпным тифом затрудняло действия наших войск. Эпидемия распространилась и среди команды бронепоезда «За Русь Святую». Боеспособных чинов команды оставалось все меньше. Принято было считать, что для обслуживания одного орудия бронепоезда надо иметь десять номеров — артиллеристов, разделенных на две смены, которые выезжали на бронеплощадке по очереди. В начале марта 1920 года при одном из орудий бронепоезда оставалось лишь четыре номера, составлявшие единственную смену, постоянно выезжавшую на бронеплощадке. Кроме службы при орудии, им полагалось работать в нарядах для погрузок, накачивания нефти и т. д.

    Несколько наших бронепоездов оставалось во второй половине февраля 1920 года на Кубани, позади фронта, и на северо–восточном Кавказе. Бронеплощадки тяжелого бронепоезда «Единая Россия» находились в ремонте на заводе «Кубаноль» в Екатеринодаре. Большинство команды бронепоезда было отправлено на станцию Линейная, примерно в 55 верстах от Екатеринодара. 19 февраля по приказанию начальника бронепоездных дивизионов был расформирован бронепоезд «Москва». Его две бронеплощадки с легкими орудиями были переданы бронепоезду «Орел», а бронеплощадка с тяжелым орудием была передана бронепоезду «Мстислав Удалой». Команда бронепоезда «Москва» была также распределена на пополнение означенных двух бронепоездов. В командование бронепоездом «Орел» вступил полковник Соллогуб. Бронепоезд «Офицер» находился до 27 февраля в Екатеринодаре для охраны Ставки и поезда главнокомандующего. 28 февраля, сопровождая Ставку, бронепоезд «Офицер» отправился в Новороссийск. Вследствие злого умысла бронеплощадка, предназначенная для следования в хвосте поезда главнокомандующего, сошла с рельс и прибыла к бронепоезду «Офицер» только через три дня. Бронепоезд «Генерал Корнилов» был отправлен около 20 февраля на железнодорожную линию Армавир — Туапсе. На этой линии уже находился бронепоезд «Вперед за Родину», который 19 февраля выходил на разведку к станции Гойтх, примерно в 35 верстах от Туапсе, для получения сведений о так называемых «зеленых». На бронепоезде «Вперед за Родину» был десант от 14–го пластунского батальона. Его сопровождал бронепоезд Донской армии «Атаманец». 23 февраля бронепоезд «Вперед за Родину» получил приказание перейти, по смене его бронепоездом «Генерал Корнилов», на станцию Крымская, в 45 верстах от Новороссийска. Смена состоялась, и бронепоезд «Вперед за Родину» прибыл 26 февраля на узловую станцию Армавир. Но в этот же день была занята красными узловая станция Кавказская, на той же главной линии Владикавказской железной дороги. Следовать дальше по назначению представлялось невозможным. К вечеру на станцию Армавир прибыл из Ставрополя командир Кубанского корпуса генерал Писарев. Командир бронепоезда «Вперед за Родину» явился к нему за распоряжениями и получил задачу стоять на станции Армавир, охраняя ее и город от возможного выступления местных большевиков. 1 марта Армавир был оставлен нашими войсками и бронепоезд «Вперед за Родину» отошел вместе с частями 4–го Кубанского корпуса к станции Курганная, в 40 верстах примерно от Армавира, по направлению на Туапсе.

    При отступлении наших войск вдоль железной дороги от Екатеринодара к станции Крымская бронепоезд «Орел» прибыл 6 марта в распоряжение штаба Донской армии на станцию Энем, в 10 верстах к югу от Екатеринодара. Бронепоезд «Орел» удерживал станцию Энем до полного отхода донских конных частей. Тяжелый бронепоезд «Единая Россия» перешел в начале марта в Новороссийск и был вызван оттуда на фронт, также в распоряжение штаба Донской армии. После б марта бронепоезд участвовал в арьергардном бою у станции Северская, примерно в 50 верстах от узловой станции Крымская.

    На северо–восточном Кавказе бронепоезд «Терец» получил 13 февраля задачу восстановить железнодорожное сообщение по главной линии Владикавказской железной дороги, прерванное повстанцами у станции Нагутская, примерно в 35 верстах к северо–западу от станции Минеральные Воды. После этого бронепоезд «Терец» передвигался на том же участке, чередуясь с бронепоездом «Могучий». 17 февраля бронепоезд «Терец» был спешно отправлен по ветке на Святой Крест. Наши войска находились в это время близ станции Карамык на этой ветке, приблизительно в 40 верстах от узловой станции Георгиевск. Конница красных заняла селение Нины в тылу нашего отряда. Подойдя на 2 версты к станции Карамык, бронепоезд встретил конницу противника и вступил с ней в бой. Красные были принуждены отойти. 18 и 19 февраля наши части отступали в общем направлении на Георгиевск. Бронепоезда «Терец» и «Генерал Скобелев» вышли на расстояние до 15 верст от нашего расположения для разведки. С 22 по 25 февраля бронепоезд «Терец» участвовал в боях у станции Кума, в 25 верстах от станции Георгиевск, прикрывая отход наших войск. 27 февраля бронепоезд «Терец» остался на станции Кума последним, задерживая красных своим огнем. В это время нашей коннице удалось отбросить обходную колонну противника к железной дороге. Бронепоезд «Терец» вышел наперерез красным и нанес им большие потери орудийным и пулеметным огнем. 1 марта была оставлена станция Георгиевск. Бронепоезд «Терец» пропустил на станции последние уходившие поездные составы, а также бронепоезд «Генерал Скобелев», входивший в состав 7–го бронепоездного дивизиона. Затем бронепоезд «Терец» снял стрелки, взорвал несколько оставленных вагонов и ночью отошел на юго–восток, в сторону станции Прохладная.

    Между тем укрепилась наша оборона у северных выходов из Крыма, и бронепоезда принимали в этой обороне постоянное участие. На железнодорожной линии Харьков — Севастополь, у моста через Сиваш, дежурили по очереди легкие бронепоезда «Дмитрий Донской», «Волк» и «Желбат-1». На бронепоезде «Желбат-1» орудие было переставлено на новую бронеплощадку, захваченную при отходе на станции Юзово. Затем этот бронепоезд получил название «Студент». 24 февраля, при отражении атак красных, бронепоезд «Студент» был подбит. Его лучшая бронеплощадка была разбита, а с остальными нельзя было нести службу в условиях позиционной войны. Поэтому бронепоезд был расформирован. Еще пригодная бронеплощадка была передана бронепоезду «Слава Кубани». Этот бронепоезд отправился на фронт в конце февраля 1920 года в составе одной артиллерийской бронеплощадки с двумя орудиями и одной пулеметной бронеплощадки, полученной от бронепоезда «Грозный». Входившая в состав бронепоезда «Слава Кубани» бронеплощадка с двумя зенитными орудиями была оставлена на узловой станции Джанкой для обороны от налетов авиации противника. В конце февраля 1920 года бронепоезд «Слава Кубани» стал выходить на позицию у моста через Сиваш, чередуясь с бронепоездами «Дмитрий Донской» и «Волк». Тогда же приняли участие в обороне позиции батареи 1–го дивизиона морской тяжелой артиллерии с орудиями на железнодорожных бронеплощадках. Затем бронепоезд «Дмитрий Донской» был отправлен в распоряжение начальника Керченского укрепленного района на случай отражения десанта красных с Таманского полуострова. Бронепоезд «Святой Георгий Победоносец» оставался для охраны побережья в портах Керчь и Феодосия.

    * * *

    Во время отступления в марте 1920 года многие бронепоезда Добровольческой армии дошли до конца железнодорожных линий на Кавказе: у Новороссийска, Владикавказа и Туапсе. Там их пришлось оставить, а уцелевшие части команд были перевезены по морю в Крым. Бронепоезд «За Русь Святую», находившийся на узловой станции Крымская, получил 10 марта приказание идти на станцию Тоннельная, в 20 верстах примерно от Новороссийска. При выезде была встречена часть тяжелого бронепоезда «На Москву». Ночью бронепоезд «За Русь Святую» прибыл на станцию Тоннельная. На следующий день, 11 марта, бронепоезд двинулся дальше, совместно с подошедшим бронепоездом «Слава Офицеру», для охраны пути к Новороссийску. На открытые контрольные площадки бронепоезда «За Русь Святую» взобралось множество людей, не только воинские чины, но и гражданские лица, в том числе много калмыков с женщинами и детьми. Временно командующий бронепоездом приказал согнать их всех с площадок, ибо возить посторонних людей на бронепоезде не полагается. Дежурный по бронепоезду исполнил полученное приказание формально, так как сознавал тяжкое положение этих людей при отсутствии каких бы то ни было обыкновенных поездов в сторону Новороссийска. Громким голосом дежурный предложил всем немедленно сойти с площадок, после чего повернулся к контрольным площадкам спиной и ушел, не оборачиваясь, на одну из бронеплощадок. Состав бронепоезда тронулся. Около 15 часов бронепоезд «За Русь Святую» прибыл на станцию Новороссийск, минуя многочисленные поездные составы на запасных путях. Некоторые чины команды были отпущены в город и вернулись затем на бронепоезд, рассказывая о тревожных впечатлениях. Распространился слух о том, что главнокомандующий уже уехал; толпы растерянных людей; дороговизна продовольствия… Около 20 часов бронепоезда «За Русь Святую» и «Слава Офицеру» отправились из Новороссийска обратно в сторону станции Тоннельная. Ночью эти бронепоезда были задержаны надолго на первой станции Гайдук, в 10 верстах от Новороссийска. Нельзя было двигаться дальше, так как со стороны станции Тоннельная шли один за другим большие составы по 60 и 70 вагонов. Наконец бронепоезд «Слава Офицеру» вернулся в Новороссийск. Бронепоезд «За Русь Святую» вышел в сторону станции Тоннельная без предупреждения, так как железнодорожный телеграф был испорчен.

    12 марта утром на станции Тоннельная бронепоезд «За Русь Святую» встретил бронепоезд «Генерал Черняев», который уходил в сторону Новороссийска, не получив согласия на это от железнодорожного начальства. Дул сильный ветер, нагонявший дождь и туман. По временам туман разрывался клочьями, а затем снова становился густым. Около 10 часов из этого тумана внезапно начался артиллерийский обстрел станции Тоннельная. Со стороны цементного завода стала слышна все усиливавшаяся ружейная и пулеметная стрельба. Бронепоезд «За Русь Святую» отвечал противнику редкими орудийными выстрелами в сторону стрелявшей неприятельской артиллерии и продолжал прикрывать отправку поездных составов в направлении к Новороссийску. Среди поездов был состав штаба Кубанской армии, санитарные и технические поезда. Иногда на крышах вагонов были установлены пулеметы. На ступеньках вагонов едва держались гроздья людей. Множество воинских чинов, отделившихся от своих частей, или людей, одетых в английское обмундирование, старались влезть даже на ходу в отправляющиеся поезда. Бежали к ним, бросая не только свои сумки и мешки, но и оружие. Было тяжело слышать лязг бросаемых винтовок, ударявшихся о рельсы. Остававшиеся вагоны базы бронепоезда «За Русь Святую» были тоже отправлены в Новороссийск, будучи прицеплены к одному из составов. По двум параллельным дорогам в селении, ниже железнодорожного полотна, стремились сплошные потоки всадников и разных повозок. Затем мимо бронепоезда по рельсам стали проходить рысью или галопом части 7–й Донской дивизии. [64] Наконец, на горе стали на позицию два наших орудия и начали более успешно обстреливать неприятеля. Бронепоезд «За Русь Святую» перестал стрелять из‑за мешавших поездных составов и из‑за тумана, а также для того, чтобы не тратить ограниченный запас снарядов. После полудня волнение на станции Тоннельная несколько утихло, но движение отступающих масс продолжалось безостановочно. Около 17 часов возобновился сильный и довольно меткий артиллерийский обстрел станции Тоннельная. Снаряды рвались на запасных путях. Подошел со стороны станции Крымская бронепоезд Донской армии «Атаман Самсонов», вместе с которым бронепоезд «За Русь Святую» наступал к Ростову совсем недавно — 7 февраля. Пришлось встретиться в последний раз при иной обстановке… Бронепоезд «Атаман Самсонов» выстрелил из своих орудий несколько раз очередями в сторону неприятеля и ушел к Новороссийску. Около 20 часов вечера было получено приказание от начальника группы бронепоездов отходить к Новороссийску. Только к полуночи бронепоезд «За Русь Святую» прошел 10 верст до ближайшей к Новороссийску станции Гайдук. Справа от станции слышалась частая пулеметная и ружейная стрельба. Но из‑за темноты нельзя было установить, что именно происходит.

    Утром того же дня 12 марта «1–й Отдельный легкий» бронепоезд под командой штабс–капитана Вознесенского [65] находился еще у станции Крымская. По приказанию начальника группы бронепоездов полковника Истомина «1–й Отдельный легкий» бронепоезд вышел к железнодорожному мосту через реку Абин и погрузил на контрольные площадки арьергардную роту Дроздовского полка. Когда бронепоезд вернулся на станцию Крымская, то части Добровольческого корпуса уже отошли с нее и проходили последние части Донской армии. На станции возник крайний беспорядок. В одном из брошенных составов чины бронепоезда нашли 20 новых легких пулеметов системы «Льюис». Находясь на станции Крымская, «1–й Отдельный легкий» бронепоезд получил почти одновременно три приказания. Во–первых, от начальника группы бронепоездов — отходить на станцию Тоннельная. Во–вторых, адресованное бронепоезду «Орел» — выйти в сторону противника и взорвать склад, оставленный Донским корпусом. Наконец, переданное адъютантом бригады Донской армии — о том, что все бронепоезда на станции Крымская переходят в подчинение командиру означенной бригады. Впереди станции занимали позицию два донских полка, но «1–й Отдельный легкий» бронепоезд не мог выехать для поддержки их, так как все пути в ту сторону были заняты брошенными составами. На станции уже поджигался огромный склад снарядов. Пожар и взрыв его отрезал бы бронепоезду путь в сторону станции Тоннельная. Поэтому «1–й Отдельный легкий» бронепоезд отошел со станции, подождал отступления двух донских полков и вслед за ними ушел к железнодорожному мосту. Из станицы двинулась по направлению к переправе колонна кавалерии противника с огромными красными флагами. «1–й Отдельный легкий» бронепоезд открыл по колонне орудийный и пулеметный огонь с близкой дистанции, и красные устремились назад, бросив красный флаг. Сначала предполагалось удерживать станцию Баканская, примерно в 35 верстах от Новороссийска, до полной разгрузки этой станции от обозов Добровольческого корпуса и Донской армии. Но затем было получено приказание от командира Донского корпуса немедленно идти к станции Тоннельная, в 20 верстах от Новоросийска, так как и ей уже угрожал неприятель. «1–й Отдельный легкий» шел к станции Баканская тихим ходом, чтобы не задавить шедшие по железнодорожному пути обозы. Станция Баканская оказалась переполненной эшелонами, обозами и частями Алексеевской дивизии, Дроздовской артиллерийской бригады и Донской армии. Через железнодорожное полотно проезжали многочисленные повозки с ранеными и больными. Повозки часто застревали в грязи перед переездом, и движение задерживалось. На станции Баканская стояли наши бронепоезда «Казак», только что прибывший, и «Мстислав Удалой», получивший приказание охранять станцию впредь до особого распоряжения. Внезапно начался сильный пулеметный обстрел станции и обозов. С горы над станцией стреляло до десяти пулеметов. Произошло замешательство, повозки беспорядочно мчались вперед. Наши бронепоезда открыли огонь из орудий и пулеметов. Дроздовская батарея также стала на позицию и обстреливала вершину горы. Постепенно стрельба прекратилась. Командиры бронепоездов сговорились относительно дальнейших действий. Решили прикрыть отход со станции Баканская всех эшелонов и последних наших частей и лишь после этого отступить на станцию Тоннельная. Только после долгих железнодорожных маневров удалось отправить эшелоны с огнескладами. Стало темнеть. Бронепоезд «Казак» был послан вперед на разъезд Горный (между станциями Баканская и Тоннельная) с задачей ждать там два остальных бронепоезда. Позднее удалось установить связь со станцией Тоннельная. Выяснилось, что эта станция уже оставляется нашими пехотными частями и бронепоездами. Тогда «1–й Отдельный легкий» и бронепоезд «Мстислав Удалой» отошли со станции Баканская, сцепив оба состава, так как паровоз бронепоезда «Мстислав Удалой» испортился. Темной туманной ночью бронепоезда прибыли на разъезд Горный. Оказалось, что паровоз бронепоезда «Казак» тоже испорчен, и команда приступила к его починке.

    Бронепоезд «Офицер», охранявший в Новороссийске Ставку главнокомандующего, отошел 12 марта в район Восточного мола, куда был переведен поезд главнокомандующего. 13 марта бронепоезд «Офицер» попытался выехать на фронт, к туннелям, в распоряжение генерала Кутепова. Однако это оказалось невозможным вследствие загромождения путей, полного беспорядка на станции Новороссийск, движения через станцию отступающих войск и разгрома складов. Бронепоезд «Офицер» вернулся на Восточный мол и там получил приказание о погрузке команды на вспомогательный крейсер «Цесаревич Георгий». Около полуночи командир бронепоезда приказал команде покинуть боевой состав. При этом паровоз и орудия были испорчены и сняты затворы и пулеметы. Команда бронепоезда «Офицер» погрузилась с пулеметами на крейсер в числе 48 офицеров и 67 нижних чинов, в большинстве — вольноопределяющихся. На тот же корабль поместилась и значительная часть команды бронепоезда «Иоанн Калита». Бронепоезда «Офицер» и «Иоанн Калита», входившие в состав одного и того же 2–го бронепоездного дивизиона, участвовали вместе во многих боях. В этот день, 13 марта, команды применили некоторую «военную хитрость», вполне допустимую при создавшемся положении. Чины команды бронепоезда «Иоанн Калита» смело и в порядке двинулись к крейсеру непосредственно вслед за чинами команды бронепоезда «Офицер». Если задавались вопросы: «Вы с «Офицера»?» — то отвечали не колеблясь: «Да, мы офицеры». На корабле нашлось место и для команды бронепоезда «Иоанн Калита».

    13 марта утром бронепоезд «За Русь Святую» медленно двигался от станции Гайдук к Новороссийску. За ним шел «1–й Отдельный тяжелый» бронепоезд, вышедший поздно ночью со станции Тоннельная. Комендант этой станции направил оба бронепоезда по четному пути, на котором перед ними находился ряд поездных составов. Нечетный путь казался относительно свободным, и на нем, во всяком случае, было больше возможности маневрировать. С моря изредка стреляли дальнобойные орудия судовой артиллерии по долине и по горам, уже занятым неприятелем. По указаниям проходивших мелких конных частей бронепоезд «За Русь Святую» начал стрелять в сторону расположения противника. Артиллерия красных вскоре стала отвечать, и довольно метко. Несколько перелетов попали в откос за участком железнодорожного полотна, на котором стоял бронепоезд. Вдоль полотна и по дорогам в долине продолжался отход в сторону Новороссийска множества конных и пеших групп и отдельных людей. Среди всевозможных повозок были видны и верблюды. После многих остановок бронепоезд «За Русь Святую» дошел до 250–й версты, оказавшись примерно в 4 верстах от станции Новороссийск. Там движение поездов по четному пути окончательно прекратилось. По соседнему пути прошел из Новороссийска небольшой боевой состав тяжелого бронепоезда «На Москву». Позднее были получены сведения, что он не мог дойти до станции Гайдук, попал под очень сильный артиллерийский обстрел и получил два попадания. При оставлении боевого состава командой бронепоезда «На Москву» его орудия были испорчены. Между тем мимо бронепоезда «За Русь Святую» стали проходить к Новороссийску около 11 часов части Корниловской дивизии. Затем наступило затишье. Бронепоезд не мог двинуться вперед к Новороссийску из‑за стоявших перед ним поездных составов и не мог вернуться на станцию Гайдук, чтобы попытаться перейти на соседний путь, ибо позади бронепоезда «За Русь Святую» тоже скопились к этому времени неподвижные поездные составы. От начальника Корниловской дивизии пришло приказание расстрелять по возможности все снаряды, испортить материальную часть на бронеплощадках и отходить для погрузки на пароход в порт Новороссийска. Исполняя приказание, бронепоезд «За Русь Святую» открыл беглый огонь из всех орудий по деревне и по району, где предполагалась позиция советских батарей. На одной из бронеплощадок очень исполнительный и очень молодой кадет просил разрешения «хоть раз выстрелить из орудия самому». Это было разрешено. Кадет дернул за шнур. Раздался еще один выстрел. С бронеплощадок были сняты замки орудий, прицелы с панорамами и пулеметы. Команда сошла с боевого состава. Впереди бронепоезда «За Русь Святую» в сторону Новороссийска разобрали путь на закруглении. Открыв регулятор паровоза, офицер–механик соскочил с него. Боевой состав тронулся. Первые две бронеплощадки сошли с рельс совершенно, бронепаровоз сошел с рельс частично и покосился набок. Около 14 часов подошли арьергардные части Корниловского полка и сообщили, что преследующая советская конница уже недалеко. Были найдены две дрезины, которые можно было катить по свободному пути. На них сложили пулеметы и другое имущество, и команда бронепоезда «За Русь Святую» пошла пешим порядком к Новороссийску. Около станции Новороссийск стояли несколько оставленных вагонов базы бронепоезда, прибывшей накануне. Находившиеся при них чины команды присоединились к отступавшим. Было решено немедленно продвигаться с дрезинами ближе к порту. В одном из брошенных составов были больные и раненые. Сестра милосердия просила помочь хотя бы двоим, подвезя их в сторону порта. Эти раненые были посажены на дрезину. Рядом с вокзалом что‑то горело. В разные стороны ехали и шли грабители в военном обмундировании. Некоторые тащили целые тюки нового английского обмундирования и падали под тяжестью этой ноши. В грабеже принимали участие железнодорожники и даже женщины. Расчищая дорогу для своего отступающего взвода или роты, офицер Корниловского полка бил с размаху плетью грабителей–мужчин. Начальник пулеметной команды бронепоезда «За Русь Святую» капитан Афросимов стал распоряжаться дальнейшим отходом группы команды бронепоезда. Трудно было идти в надлежащую сторону, потому что многочисленные железнодорожные пути расходились между зданиями пакгаузов, так как были проложены в виде веера к разным молам большого порта. Перед составом неподвижных вагонов пришлось бросить дрезины. Не хватало сил нести затворы орудий. Их наскоро разобрали и бросили части в разные стороны. Чины команды бронепоезда начали отставать, и отставших уже больше не видели. Оставшиеся в группе понимали, что спасутся лишь те, которые будут держаться вместе. Поэтому если кто‑нибудь делал несколько шагов в сторону, то на него злобно кричали. Группа прошла какую‑то калитку, за которой предполагался путь в сторону нефтяной пристани порта. За калиткой оказались громадные толпы, сотни брошенных повозок и лошадей. Сквозь эти табуны брошенных кавалерийских лошадей надо было протискаться. Многих из чинов команды бронепоезда когда‑то учили: никогда не подходить сзади к лошади слишком близко, ибо она может ударить копытом в живот. Теперь нельзя было соблюдать это правило. Но и животные были, вероятно, испуганы происходящим и только жались друг к другу. Ни одна лошадь не ударила кого‑либо из чинов команды. В обстановке давки остатки войсковых частей устремлялись как будто в противоположные стороны. У входов на отдельные молы собрались беспорядочные толпы. Наконец оставшиеся вместе чины команды бронепоезда «За Русь Святую» вошли на нефтяную пристань. Поперек мола этой пристани стояла густая цепь французских моряков с винтовками и примкнутыми штыками. Навстречу команде подбежал с конца пристани один из офицеров бронепоезда. Он сказал, что пароход «412», на который должны принять команду бронепоезда, приходится удерживать от выхода в море уже целый час. Французская цепь пропустила чинов команды бронепоезда «За Русь Святую». Настоящие сходни были уже сняты, и им пришлось перелезать через борт парохода с трудом, по скользким доскам. На пароходе уже находился командир бронепоезда капитан Каньшин, тяжко больной сыпным тифом. На его плечи была накинута меховая шуба, и на лице застыла какая‑то странная улыбка; было видно, что он не отдавал себе отчета в происходящем. На том же пароходе среди других мелких войсковых частей находилась и часть команды бронепоезда «Мстислав Удалой», прибывшая в Новороссийск в то утро в вагонах базы означенного бронепоезда. Через несколько минут два юнкера и два вольноопределяющихся из состава команды бронепоезда «За Русь Святую» сошли с перехода на пристань в качестве добровольцев. Надо было попытаться привести на пароход одного раненного в ногу офицера и двух слабосильных больных, которые остались в повозке близ порта. Это удалось, несмотря на весьма трудные препятствия. В последнюю минуту помогла случайность: один из юнкеров хорошо говорил по–французски. Раненому, больным и приведшим их добровольцам помогли подняться на пароход, который вскоре вышел в море. Стемнело. Со стороны Новороссийска было долго видно зарево пожаров. Из числа нижних чинов бронепоезда «За Русь Святую», находившихся утром 13 марта на трех орудийных бронеплощадках, были вывезены из Новороссийска на пароходе «412» только шесть человек.

    «1–й Отдельный легкий» бронепоезд и бронепоезд «Мстислав Удалой» дошли утром 13 марта до станции Тоннельная, примерно в 20 верстах от Новороссийска. Со станции Тоннельная были посланы около 9 часов два исправных паровоза, чтобы вывезти бронепоезд «Казак» и состав огнесклада, оставшиеся на разъезде Горный. Комендант станции Тоннельная, еще находившийся на своем посту, не имел связи с Новороссийском. Наших воинских частей на станции уже не было. К 14 часам со станции Тоннельная был отправлен последний эшелон со снарядами, и тогда же на холмах близ станции стали появляться разъезды красных. Наконец пришел тройной тягой с разъезда Горный бронепоезд «Казак». При дальнейшем движении к туннелям наши бронепоезда были обстреляны пулеметным огнем. Шедший последним бронепоезд «Казак» налетел на бронеплощадку «1–го Отдельного легкого» бронепоезда. Пока поднимали сошедшую с рельс бронеплощадку, состав огнесклада с пулеметами на двух паровозах и бронепоезд «Мстислав Удалой» двинулись дальше. Однако скоро произошла новая остановка. Обстрелянный неприятельской артиллерией бронепоезд «Мстислав Удалой» отвечал беглым огнем из орудий и пулеметов. Были получены сообщения о том, что впереди подожжен небольшой деревянный мост, а станция Гайдук на пути к Новороссийску уже занята красными. Неприятельский пулеметный обстрел наших составов усиливался. Батарея красных начала расстреливать бронепоезда с близкой дистанции. Командиры бронепоездов решили сделать последнюю попытку дойти до Новороссийска и для этого двигаться через подожженный мост. Состав огнесклада и за ним три бронепоезда прошли благополучно через этот мост, который горел слабо. Но дальше состав огнесклада наскочил на разобранный путь, сошел с рельс, и оба его паровоза повисли над откосом. Бронепоезда столкнулись. На дальнейшее движение не было надежды, и командам было приказано покинуть боевые составы. Команда бронепоезда «Мстислав Удалой» во главе с поручиком Петцем изготовилась первой. Командующий бронепоездом «Мстислав Удалой» решил занять пулеметами позицию для обороны на соседних холмах, пока команды двух других бронепоездов заканчивали приведение в негодность своей материальной части. Через некоторое время команды «1–го Отдельного легкого» бронепоезда и бронепоезда «Казак» были готовы и пошли быстрым шагом к станции Гайдук, от которой оставалось около 10 верст до Новороссийска. Впереди команд шла разведка. Стемнело, и не удалось установить связь с командой бронепоезда «Мстислав Удалой». Станция Гайдук оказалась никем не занятой. Ближе к Новороссийску от встреченной пехотной заставы узнали, что город оставляется этой ночью, происходит посадка на суда. Команда «1–го Отдельного легкого» бронепоезда прошла мимо вокзала Новороссийска около 23 часов 13 марта. Потом она принуждена была разделиться. Часть команды успела погрузиться на пароход под видом корниловцев.

    Часть была принята на французский миноносец. Часть же пошла вдоль берега моря вместе с войсками Донской армии.

    У Новороссийска были оставлены бронепоезда: «Единая Россия», «Офицер», «Иоанн Калита», «Орел», «Слава Офицеру», «За Русь Святую», «На Москву», «Мстислав Удалой», «1–й Отдельный легкий», «1–й Отдельный тяжелый», «Генерал Черняев», «Казак», «Атаман Самсонов» и, вероятно, 1–я и 2–я батареи морской тяжелой артиллерии с орудиями на железнодорожной установке.

    Между тем к северо–западу от Владикавказа находился 3 марта бронепоезд «Терец», который прикрывал эвакуацию узловой станции Прохладная, а затем отошел к узловой станции Беслан, примерно на 80 верст дальше к югу. Здесь с бронепоезда ушли все нижние чины, за исключением пяти казаков. С этого дня бронепоезд «Терец» обслуживался только офицерами. Бронепоезд взорвал два моста через реку Терек. 4 марта бронепоезда «Терец» и «Генерал Скобелев» прикрывали эвакуацию станции Беслан, примерно в 20 верстах от Владикавказа. Бронепоезд «Терец» был включен в состав 7–го бронепоездного дивизиона для замены погибшего бронепоезда «Могучий». Дивизионом командовал тогда полковник Неводовский. [66] Наши бронепоезда отошли на станцию Владикавказ в ночь на 5 марта, а на следующий день началось наступление ингушей на город Владикавказ. Бронепоезда «Терец» и «Генерал Скобелев» содействовали отражению атак ингушей. В обороне принимали участие также дружины из железнодорожных рабочих и учащихся. 8 марта был получен приказ командующего войсками Северного Кавказа генерала Эрдели об оставлении боевых составов бронепоездов. Однако приказано было не портить бронеплощадки, чтобы ими могли воспользоваться дружины, организованные городским самоуправлением для защиты Влидикавказа от ингушей. На боевой части бронепоезда «Терец» остались по собственному желанию три офицера. В ночь на 9 марта команды бронепоездов «Терец» и «Генерал Скобелев» сняли с боевых составов часть пулеметов и выступили под командой полковника Неводовского на присоединение к другим нашим войскам для отступления походным порядком в пределы Грузии.

    Отошедший на железнодорожную линию Армавир — Туапсе бронепоезд «Вперед за Родину» получил 4 марта приказание от командира 4–го Кубанского корпуса — отправиться на станцию Ни колен ко, примерно в 65 верстах от Туапсе, для содействия 14–му пластунскому батальону в обороне означенной станции. К вечеру под давлением превосходных сил «зеленых» наша малочисленная пехота оставила станцию Николенко и отошла под прикрытием бронепоезда к станции Ганжа. 5 марта командир корпуса умышленно вел долгие переговоры с «зелеными» о пропуске частей Кубанской армии на Туапсе. Выяснилось, что так называемые «зеленые» — на самом деле подлинные красные. Важно было выиграть время для того, чтобы успели подойти части дивизии генерала Шифнер–Маркевича, которые помогли бы открыть путь на Туапсе решительным наступлением. 6 марта бронепоезд «Вперед за Родину» совместно с частями дивизии генерала Шифнер–Маркевича двинулся в наступление во главе колонны наших бронепоездов. Станция Николенко была очищена от противника. 7 марта наступление наших войск продолжалось. На станции Хадыженская был захвачен потерпевший крушение бронепоезд красных. 9 марта бронепоезд «Вперед за Родину» дошел с десантом, состоявшим из Армавирской офицерской роты и пластунского батальона, до станции Гойтх, примерно в 35 верстах от Туапсе. Наши бронепоезда стояли ночью на станции Гойтх, пока происходила расчистка завалов в туннелях, и к вечеру 10 марта прибыли в Туапсе. Около 15 марта была образована Туапсинская группа бронепоездов, во главе которой был поставлен капитан Зуев, командир бронепоезда «Степной». После нескольких дней, проведенных в Туапсе в резерве, бронепоезд «Вперед за Родину» отправился 21 марта на станцию Гойтх, имея при себе маневренный паровоз и несколько вагонов, груженных камнями, для завала туннелей. На станции Гойтх уже находились наши бронепоезда «Генерал Корнилов» и «Гром Победы». Три наших бронепоезда отправились, примерно на 15 верст дальше, к станции Навагинская, и выяснили, что войска неприятеля не продвигаются. Тем не менее начальник 2–й Кубанской дивизии приказал завалить туннели у станции Гойтх, что и было исполнено. 22 и 23 марта команды бронепоездов «Генерал Корнилов», «Генерал Дроздовский», «Гром Победы», «Степной» и «Атаманец» и 3–й батареи морской тяжелой артиллерии получили приказание начальника группы войск Туапсинского района генерала Писарева разоружить свои бронепоезда. Были сняты замки с орудий, пулеметы и запасы снарядов и патронов. После этого команды были доставлены на пароходе в Крым. Командир бронепоезда «Вперед за Родину» капитан Юрьев получил приказание выбрать из оставленных бронеплощадок самую легкую, которая могла бы действовать на пути недостроенной железной дороги Туапсе — Сочи, прикрывая отступление наших войск. Была выбрана одна из бронеплощадок бронепоезда «Гром Победы». 24 марта бронепоезд «Вперед за Родину» участвовал в арьергардном бою у станции Гойтх. В тот же день часть команды бронепоезда была принята в порту Туапсе на пароход, на который были также погружены два орудия и башни с бронеплощадок бронепоезда «Вперед за Родину» и два орудия с бронеплощадок бронепоезда «Генерал Корнилов». Вечером пароход отправился в Крым.

    25 марта оставшаяся в Туапсе часть бронепоезда «Вперед за Родину» участвовала в оборонительном бою на последнем железнодорожном участке перед станцией Туапсе. Около 17 часов противник подошел к городу Туапсе с севера и с востока. Ввиду невозможности дальнейшей обороны города и порта, командир корпуса приказал капитану Юрьеву сбросить все оставленные бронеплощадки в море, взорвать невывезенный огнесклад и мост через реку Туапсинка, а затем прикрывать огнем отход частей Кубанского корпуса. Приказание было выполнено в точности. После этого бронепоезд под командой капитана Юрьева прикрывал с 26 марта по 2 апреля отход наших частей вдоль берега моря в сторону Сочи. Дальше станции Лао железнодорожный путь еще не был проложен. Поэтому боевой состав последнего бронепоезда на этом фронте был оставлен, а команда отправилась походным порядком в Сочи для перевозки на пароходе в Крым.

    В. Даватц[67] «НА МОСКВУ»[68]К Ростову

    Январь 1920 года. В пути. Сегодня утром в нашу теплушку вошел капитан Д. и сказал: «Поздравляю вас с Новым годом и новым походом». В этом уже и до его прихода не было никакого сомнения. Нас еще до чая вызвали спешно грузить снаряды: видно было, что куда‑то мы спешим, и, слава Богу, на этот раз не от Москвы, а на Москву. Все было охвачено каким‑то радостным волнением: как будто и впрямь кончался этот бесконечный «драп», по образному кадетскому выражению.

    Я вспоминаю, как полмесяца тому назад я робко вступил в Ростове на наш бронепоезд. Тогда говорили, что мы сразу едем в бой. Но вместе с остальными «драпающими» мы переехали через мост у Батайска и засели в безнадежной дыре — Старо–Минской. Засели в каком‑то раздумье. Потом пришли вести о взятии красными Ростова и Таганрога. И мы, простояв с неделю в Старо–Минской, «драпнули» прямо на Екатеринодар, задержавшись на станции Тимашевка. А теперь, должно быть, что‑то произошло: нас отправляют, кажется, отвоевывать Ростов. Да, полмесяца я уже солдатом. А ведь почти только месяц тому назад я сидел в качестве члена Управы в Харькове, который судорожно сжимался от наступающих красных. Встречались, говорили, что‑то делали, что‑то подписывали, а сами думали: как уехать? как бы не застрять в этой сутолоке «разгрузки»? Мне удалось выбраться за два дня раньше Управы, хотя, простояв на вокзале эти два дня, я, как оказалось, уехал с Управой в один и тот же день, 25 ноября. Было мучительно стыдно за свою слабость. Вспоминались слова одного из коллег:

    — В этот момент никто не должен уходить со своего поста.

    И, сидя в ожидании отправления в темном коридоре на каком‑то столе, я мучительно думал о том, что на моей общественной репутации легло тяжелое несмываемое пятно. Что когда, допустим через месяц, мы выгоним из Харькова большевиков, трудно мне будет заговорить тем тоном, на который я до сих пор имел право. И вспомнилась моя последняя статья в «Новой России», статья, которая написана была поистине моими нервами и кровью. «Если, чтобы истинно полюбить, — писал я, — надо оставить отца и матерь свою, то теперь наступает этот час больше, чем когда‑либо прежде. И может быть, именно теперь, когда враг временно торжествует, нужно не уходить в свою скорлупу, но громко и смело закричать: «Да здравствует Добровольческая армия». Статья произвела впечатление: ко мне подходили прямо на улице и пожимали руки. Даже Евграф К., член Церковного Всероссийского собора, который, по–моему, терпеть меня не может, остановился, встретив меня у редакции, и сказал что‑то прочувственное. И вот теперь первое, что я делаю, — уезжаю раньше, чем я имею право уехать.

    И тут, в этом темном коридоре, блеснула в первый раз яркая мысль. Можно искупить эту вину и смыть со своего имени этот позор: надо вступить в армию. Сколько раз до этого та же мысль тревожила мою совесть. Но тогда была у меня моя мать. Я бросил ее теперь накануне ее смерти. В маленькой комнатке моих друзей, покинутая мною, она найдет себе вечный покой. Но ведь иначе было нельзя. И теперь я свободен. От всех, кого я люблю, я имею право потребовать, чтобы они не мешали моему решению, — от всех, кроме нее. Последнее служение моей родине должно быть таким, чтобы отбросить все личные привязанности, потушить в себе все иные помыслы, кроме одного: отдать, если нужно, свою жизнь. И как‑то особенно ярко вспомнился сонет, который я написал несколько лет тому назад:

    И было сказано: на лютне у тебя
    Всего лишь три струны под нежною рукою,
    Их берегись порвать — с последнею струною
    Порвется голос твой и жизнь сгорит твоя…
    И в бурном омуте прошло немало лет.
    Звучал огонь любви и холод расставанья.
    Звучали радости, победы и страданья:
    Две струны порваны, двух струн на лютне нет.
    Но есть одна струна, не порвана доныне.
    Я с ней слагаю гимн единственный святыне,
    Что властвует всецело над душой.
    Для родины моей, несчастной и усталой,
    Струну последнюю я рву на лютне старой.
    И блещет молодость, и крепнет голос мой.

    Но я решил еще попробовать приложить свои силы в Ростове. Там была газета, там был Центральный Комитет нашей партии, туда стекалось со всех концов самое яркое, самое интеллектуальное. Туда, в эту столицу России, потянулся я с волною всероссийского беженства. Промелькнули две недели переезда, который можно назвать просто кошмаром. В грязной холодной теплушке, в поезде, где умирало почти ежедневно по человеку, плечо к плечу с больным офицером в сыпном тифу. Но весь этот кошмар принимался мною без ропота, без страха. Принимался он как испытание моей силы и моей воли, как тренировка для будущих испытаний и будущих кошмаров. И спокойно, и твердо, без психологии беженца, прибыл я в Ростов.

    А там все пошло быстро. В этом городе — parvenu, конечно, ничего нельзя было делать. Писались резолюции, спорили, постепенно впадали в панику и запасались деньгами и заграничными паспортами. И в один прекрасный день из политического деятеля и профессора я стал солдатом бронепоезда «На Москву». Мы едем теперь в бой. Только бы найти в себе мужество и быть стальным во время боя.

    2 января. Кущевка. База. Я успел поговорить более или менее по душам с тремя офицерами, а с одним из них даже подружился. Прибыв на поезд, я был направлен к старшему офицеру, капитану 3. Я был в штатском костюме, но уже принятым на военную службу. И эта двойственность особенно меня смущала.

    Капитан З. принял меня просто, предложил сесть в купе и в этом tete‑a–tete'e пришлось рассказать ему вкратце свою биографию и те причины, которые побудили меня поступить в армию. Я всегда смущаюсь, когда говорю с людьми об этих причинах. Я вспоминаю последние разговоры в Ростове, те полуулыбки и то замешательство, которое всегда возникало, когда мне приходилось сообщать о своем решении.

    Впрочем, я не могу с чувством глубокой признательности не вспомнить несколько встреч и разговоров: как бы твердо ни было мое решение, трудно было осуществить его без дружеской поддержки. Я уходил в армию, которая погибала. Не в момент торжества и подъема, но в момент ее распада и унижения я шел «защищать погибшее дело», по выражению одного из моих друзей. Буду ли я в состоянии взять на себя эту тяжесть? Отказаться от привычного уклада жизни, от своих навыков, поднять на свои плечи всю тяжесть солдатской жизни — это было не так легко осуществить.

    И вот в Ростове я первый раз получил дорогую мне дружескую руку от товарища по редакции Г. Я ночевал в его комнате, прямо на полу, подстелив свою шубу. И всю ночь проговорили мы на волнующие меня темы. И не столько в словах его, сколько в тоне, теплом и задушевном, чувствовалось столько хороших ободряющих ноток. «Я боюсь только одного… Вы едете в армию, как поэт, — сказал он. — И может случиться, что будет ждать вас тяжелое разочарование. Но вы все же хорошо делаете: так надо». И лежа рядом с ним на полу, в темной комнате, в которую едва–едва пробивался свет, я горячо обнял его, еврея, который не мог свободно, как я, идти в нашу армию, и поцеловал его.

    — Спасибо вам, Абрам, — сказал я ему. — Я смотрю теперь на этих людей, бегающих в панике, — и у меня на душе спокойно и просветленно. Вы знаете, если люди еще помнят о порядочности и честности, то забыли о чести. Моя честь требует от меня этого шага…

    Не могу не вспомнить с теплым чувством нашего проректора, профессора К., и его супругу. Они жили в лаборатории. Через всю комнату тянулся какой‑то аппарат с натянутыми струнами. Я пришел к ним, в чужой подаренной мне гимнастерке, с только что купленными солдатскими погонами, завернутыми в бумагу. Профессор К. вдел мой первый погон, на который его супруга прикрепила недостающую пуговицу. И казалось мне, что это была не простая случайность: это было напутствие нашего родного университета. Екатерина Михайловна посмотрела на меня с каким‑то особенным чувством и сказала:

    — Я знала, что с вами этим кончится, после вашей последней статьи. Вы не поверите, как в ту минуту общей растерянности бодро прозвучал ваш голос. Теперь вы исполняете то, о чем говорили.

    На лестнице я встретил ректора Высших женских курсов, профессора К. Я остановил его и сказал, что поступил на бронепоезд. Он задержался на секунду. Его резкие движения стали еще более нервными. На глазах его блеснули слезы. Он крепко поцеловал меня и, вбегая на лестницу, сказал кратко:

    — Да хранит вас Бог.

    Я, конечно, перед отъездом зашел в помещение, где жила наша городская управа. Первый раз, когда я пришел к ним в общежитие, где на койках лежали наши члены муниципалитета в какой‑то прострации, где на полу валялись окурки и кусочки колбасы, — меня встретили сдержанно–холодно: они имели на это право. Теперь я явился к ним солдатом, и было видно, как растаял их лед и как решение мое примирило меня с ними.

    Но мне важно было проститься с одним из них, Николаем Николаевичем К., председателем нашей Думы. Крупный и несколько грузный, добрый и честный, как породистый сенбернар, безупречный работник, имя которого украшало наш партийный список. В последние дни наших партийных междоусобий нас соединила общность наших взглядов. Мы не подчинились близорукому решению Национального центра — связать свои имена с махровыми именами черной сотни. На выборах в Харькове мы нарушили «дисциплину» и обратились с воззванием исправить допущенную ошибку. Нас вместе судили в комитете, когда мы перешли от обороны к наступлению. Нам вместе вотировали доверие. И теперь хотелось пожать его честную руку, получить его напутствие, как от отца, которого у меня нет. Он поднял свою львиную голову с койки, на которой лежал, и, вскочив, быстро подошел ко мне. Он говорил мало, но лицо его просветлело от какого‑то внутреннего света, — и понял я, что не ошибся, обращаясь к нему.

    — Куда же я назначу вас, — сказал З. И после некоторого раздумья продолжал: — Вас можно было бы устроить в канцелярии; но я вижу, это вас не устроит. Вы будете у меня на первой пятидюймовой пушке.

    «Так мог сказать только человек, который все понял. Конечно, не для того, чтобы прятаться по канцеляриям, я шел сюда. Я не знаю еще, на что и как я буду годен. Трудно профессора приспособить к пушке». Но так надо.

    С капитаном Д. я разговорился в нашей теплушке, куда он часто заходил к молодежи. Он любит эту кадетскую молодежь. Да и трудно ее не любить. Я живу с ними в теплушке уже две недели. Я старше их в среднем лет на двадцать. Я вижу, как жизнь искалечила многих, выбила из колеи так, что трудно им будет жить в нормальной обстановке. Целая пропасть между мною, который прошел огонь и воду тончайших построений ума, изысканнейших проявлений человеческого духа, и ими, прошедшими огонь и воду ужасов и грубостей войны. Целая пропасть между мной, который пошел сюда как на высшее служение, который осветил все духом средневекового аскетизма и, пожалуй, романтики, и ими, которые пошли на это… так просто. И я люблю их. Я не замечаю их нарочитой грубости. Они — это лучшие герои нашего безвременья. Это — дети, которые все же строят храм лучшей жизни в то время, когда отказываются отцы. И я понимаю Д., который заходил к нам отдыхать.

    Капитан Д. интересен, тонок, с каким‑то нервным изломом. Он любит Баха — и это уже одно его рекомендует. Он ценит литературу; он понимает, что только вульгарное представление могло приписать Ницше проповедь освобождения от всякой морали. Я думаю, что он незаменим в бою, что с ним вместе легко умирать. Я слышал о нем, что он превосходный оратор. У него есть общественная жилка. Кое‑что рассказал он мне из своего прошлого: в дни революции он проявил себя, несомненно, как настоящий общественный боец. И его взгляды на политику, его понимание того, что многие, увы, не понимают, невольно рождали мысль, которая в последнее время часто возникает во мне:

    — Если бы все офицеры были такие, не пришлось бы нам испивать теперь этой горькой чаши.

    Но право, хорошо, что приходит эта мысль так часто. Это значит, что таких офицеров у нас много.

    И одновременно с ним я познакомился с поручиком Р. Когда я был на орудии, он подошел к орудию и заговорил со мной. Видно было, что это был пробный первый разговор. И действительно, в тот же день мы встретились с ним возле вагона и сразу как‑то затронули то, что интересовало нас обоих. Я очутился у него в купе. Поручик Р. — уже пожилой человек, лет под пятьдесят; у него интересный ум, с большой склонностью к математике и философии. Математическую литературу знает он достаточно хорошо, но, к сожалению, поверхностно. Он слушал когда‑то лекции в Heidelberg'e, и это, конечно, оставило некоторый отпечаток. Но вместе с тем у него какое‑то предубеждение против немецкой науки, и много ценного в ней считает он ненужным хламом. Вообще ведет он даже список сочинений — в своем роде index librorum prohibitorum, которые считает бесполезными; не признает математической физики и теории Sophus'a. Против всего этого молено горячо спорить, что я и делаю в часы досуга.

    Общее у нас и то, что оба мы (я скажу теперь про себя категорически) религиозны. Он — старообрядец; он с восторгом вспоминает, как старушки монашенки объясняли ему — ребенку — сущность Софии — Премудрости Божией, и объясняли так хорошо, как будто это не было одним из сложнейших достижений греческих гностиков.

    Он — один из представителей крупного дела братьев Р. — бросил все и пошел на фронт. Мне нечего было много объяснять ему, каковы были мои побуждения. Но он только переоценивает значение моего шага. Для меня это имеет значение субъективное, личного моего оправдания; он приписывает ему значение объективное, ибо, по его мнению, это может воздействовать на других. Но в одном мы согласны. Для воссоздания армии должны мы образовывать новые кадры не воинов просто, но духовных рыцарей. Не служба просто, но подвижничество должно лежать в основе нашей жизни. Мы должны быть прежде всего аристократами, чтобы волны бушующего плебса не захлестнули наших одиноких маяков.

    Завтра мы выезжаем на Каял, а потом в бой, к Ростову. Может быть, убьют. На всякий случай написал прощальное письмо в Ставрополь и просил отправить, если меня не станет. Но в душе нет ни тени волнения. Или изжита жизнь, или действительно достиг я духовным упражнением отречения от собственной жизни?

    5 января. Кущевка. База. Мы приехали в Каял, где оставили базу, и утром 3 января в составе четырех орудий двинулись на Батайск. Я стоял на своей первой площадке; впереди видно было железнодорожное полотно. Я смотрел на эти убегающие рельсы, которые вели меня, может быть, на смерть. Чуть не переехали по дороге подводу с бабой. Мелькнула мысль, что это дурной признак. И все‑таки душа как бы окаменела — и нет в ней хотя бы легкого волнения. Ну, хотя бы такого, как перед ответственным выступлением, перед лекцией или речью. И не может ли эта твердокаменность смениться в решительную минуту животной паникой?

    У Батайска открылся вид на Ростов. Вот знакомые очертания Темерника, вот контуры собора. И до боли обидно, что там — они, что там — совдеп, торжествующий красный совдеп. И с холодною твердостью хотелось пустить туда тяжелый снаряд: Ростов перестал быть городом, населенным людьми. Может быть, там еще скитаются мои застрявшие друзья. Может быть, на Почтовой улице, где живет до сих пор Гольфанд, разорвется этот снаряд. Но в этот час Ростов был для меня исключительно средоточием врага. И не было жалости к людям, как не было жалости и к самому себе. Борьба белых с красными стала какой‑то шахматной задачей.

    Стали выяснять положение. Ростов действительно в руках красных, и все слухи о его взятии назад — выдумки. Даже больше: красные форсировали Дон и заняли Заречную. Мост через Дон не взорван, и по нему движутся неприятельские бронепоезда. Останавливаются они у небольшого и еще непочиненного мостика. Двигаться нам можно еще не более 200 шагов. Дальше мы попадаем в поле зрения их наблюдательного пункта; кроме того, весь район Заречной пристрелян ими, прямо по квадратикам…

    Начались поиски удобной позиции для орудий и наблюдательного пункта. Долго маневрировал паровоз, — казалось, что все кончено, и мы начнем. Но подул резкий ветер со снегом, и наблюдать за стрельбой было невозможно. Решили отложить бой на завтра, оставив одну только полубатарею. Мы, то есть моя пушка, попали в резерв; через два дня должна произойти смена; но ехать едва ли придется, так как на нашей пушке тоже две смены команды. При нормальных обстоятельствах придется ехать 11–го числа.

    Грустно было ехать назад. Целых 12 часов тряслись мы назад, в базу, которая из Каяла ухала в Кущевку. В то время как там начинается бой, приходится проводить нудные дни, охраняя на часах какой‑нибудь цейхгауз. А впрочем, не важнее ли всего выработать в себе способность безусловно подчиняться? Ведь шел я сюда не для сильных ощущений и не для каких‑нибудь внешних знаков отличия. В любой момент, когда призовут, пойду в бой; в любой момент, когда прикажут охранять какой‑нибудь вагон со снарядами, потушу в себе мои желания и останусь незаметным винтиком в нашей машине.

    6 января. Кущевка. База. Уехала вторая полубатарея, а первая не вернулась. Получилась краткая телеграмма срочно выслать снаряды. Очевидно, идет жаркий бой…

    Несколько часов подряд снаряжал бомбы. Это достаточно утомительно, но делаю работу эту с особым, весьма странным ощущением радости. Несколько десятков снарядов будут посланы им завинченные моею рукою. Ходит слух, что наши подбили красный бронепоезд. Верно это или нет — неизвестно; во всяком случае, в Батайске развивается теперь один из эпизодов борьбы…

    19 января. Кущевка. База. Совсем неожиданно в ночь с 6 на 7 января я выехал на позицию в Батайск. Там пришлось пробыть целых 12 суток, и только сегодня я приехал в базу, дня на четыре. Впечатления этих 12 дней какими‑то слоями еще находят друг на друга. И странно, что то, что ожидалось как будущее, стало уже прошедшим.

    Мое боевое крещение произошло 7 января. Мы стреляли сперва по Нахичеванской переправе; потом с наблюдательного пункта на водокачке заметили приближающийся бронепоезд противника. Наше орудие двинуто было далеко вперед — и начался бой.

    Странное было чувство какого‑то необычайного напряжения. Гаубичные орудия, скрытые где‑то справа и слева от нас, подняли ожесточенную стрельбу; и вскоре, как эхо от нашего орудия, раздалась почти непрерывная канонада. Иногда с особым характерным свистом проносился неприятельский снаряд; но не было даже времени обращать на него внимание. Вся мысль была направлена на одно: чтобы вовремя подать снаряд и зарядить орудие, и весь я обратился в часть нашей пушки, которая равномерно, спокойно выпускала снаряд за снарядом.

    Уже вечерело. Потянулись серые тени, какой‑то дымкой начал подергиваться горизонт. Слева от нас уходили вдаль мирные домики железнодорожного поселка. Но там не было жизни. Рука войны заколотила наглухо деревянные ставни окон: там, между сияющим огнями Ростовом и нами, в волнах подымающегося вечернего тумана, как в складках белесоватого савана, за этой рукой войны вырисовывалась смерть…

    Какой‑то черный столб взвился над крайним домиком: разорвался неприятельский снаряд. Через секунду такой же черный столб взвился с левого борта орудия, шагах в пятнадцати. Через мгновение снаряд упал направо от нас и опять взвил за собой черный фонтан земли. И опять не было времени подумать — куда же упадет следующий неприятельский снаряд. Но снаряды перестали падать: должно быть, неприятельский бронепоезд ушел домой по направлению к Ростову. Стало уже темно. Мы ушли на прежнюю позицию.

    Мы собрались в кабинке у первого орудия. Мы ничего не ели и не пили за весь день. Было приятное утомление от тяжелого дня, который окончился для нас благополучно. Комброн — командир бронепоезда — капитан З. был доволен этим ушедшим днем. При свете керосинового фонаря, у чугунной печки, собрались мы все, солдаты и офицеры орудия. Мирно кипел чайник, рассказывая какую‑то песню; недоставало только сверчка на печи.

    — Жаль, что вчера вы не были у нас, профессор, — сказал капитан З. — Вчера было много интереснее. Помните, справа от нас, немного ближе к депо, идет поле: там кончается деревня. Вчера мы отбили наступление конницы Буденного. Они подошли всего версты на три–четыре, — продолжал капитан З., — и мы были против них одни. Конница Топоркова должна была подойти с минуты на минуту, и на нас легла вся тяжесть сдержать их кавалерию. Да, мы здорово побили им морду. Но вот явился Топорков. Это был самый критический момент. Мы видели, как его конница построилась, как пошли они в атаку, как красные поспешно отступили…

    Вестовой подал капитану бумагу. Тот нагнулся к огню, прочитал ее и сказал:

    — От командира дивизиона: сегодня ночью приказано обстреливать Ростов. Первый обстрел в час ночи, второй в час сорок минут.

    В маленькой кабинке нашего орудия ярко горела печка. На скамьях, на табуретках сидели мы все, уже тесно спаянные в одну боевую семью. Были раньше офицеры и солдаты: теперь мы все соратники одного дела. Я прилег на одну из скамей и смотрел на огонь, который вспыхивал, бросая на потолок причудливые тени. Вот точно так же колебались тени, когда, юношей, я сидел на кресле перед камином в нашем старом доме. Падали угли в каминную решетку; черные обугленные поленья, как башни сказочного замка, объятого пламенем, выступали на фоне золотого огня.

    Я любил сидеть перед камином и мечтать. И мечтал я больше всего о том, как сделать мою жизнь красивой и достойной. И тогда еще, юноше, казалось мне, что жизнь моя должна быть прежде всего подвигом. Во имя чего — я не знал этого. Я знал только, что я последний отпрыск древнего баронского дома. За мною, в глубь веков, уходили мои предки — наместники, верховные судьи, ученые, поглощенные изучением древних книг, военные, духовные, изощренные в тонкостях иезуитской диалектики, и все они — далекие и близкие — требуют от меня чего‑то, чтобы я был достоин их, чтобы я опять вернул их роду прежний блеск и прежнюю силу. Дед и отец порвали связь с далеким Западом и затерялись в снегах холодной России; внуку надлежит здесь вернуть обаяние отдаленных веков.

    — И выйдет внук, — писал я, —

    …и сойдет из высокого замка.
    Будет он биться, последний наследник их чести,
    Будет он биться жестоко, не зная пощады,
    С жаждой победы, с жаждою славы и мести…

    Дрова в печке весело трещат, освещая темные амбразуры для пулеметов и тяжелые железные двери нашей бронированной камеры. Так же трещал камин, когда я, в близком для меня доме, где я находил успокоение и радость жизни, готовился к последней борьбе за свободу народа. Меня ждал суд, на который должен был предстать я, политический преступник. Я бросил вызов трусливо сидящим и безропотно повинующимся. Я готов был биться, — теперь я уже знал за что, — за свободу народа, за его счастье, при котором мое личное счастье и моя личная свобода кажутся пустяками. Они судили меня, но я был спокоен, смотря судьям, сияющим золотыми цепями, прямо в глаза.

    Я гордо принял вызов их, Когда меня они судили, Когда, блестя в цепях своих, Меня цепями перевили…

    И это был не горя миг,
    Но миг борьбы и ликованья:
    Он был прекрасен и велик
    И для меня был оправданьем…

    И вот теперь я снова борюсь. Борюсь уже не с чем‑то абстрактным за величие рода моего, не с гнетом абсолютизма за свободу моего — да, моего — народа, но с теми, кто так близко, на другой стороне Дона, стоит торжествующий и заливает кровью страну. И теперь я не мечтательный юноша, не пылкий студент, не народный трибун, не общественный деятель, не ученый профессор: я теперь солдат. На левом рукаве моей английской шинели — трехцветный треугольник. Наши дети будут гордиться этими скромными лентами.

    Около часа выехали мы вперед по направлению к Ростову, по двум параллельным путям. Рядом с нами, вплотную, стало орудие капитана Д. Мы откинули борты, и обе наши площадки соединились в одну. Странно: еще сильнее почувствовалось наше единство. Эта возможность перейти с орудия на орудие как будто еще спаяла нас общностью действий.

    Кругом была черная ночь. Нахичеванские огни блестели яркой короной. Над Ростовом стояло зарево электрического света. Туда мы пустили сейчас десятка два бомб. И в грохоте выстрелов, в блеске орудийных вспышек, когда темными силуэтами выступают наши фигуры, чувствовалось то упоение боем, которое, по выражению поэта, живет:

    …И в Аравийском океане,
    И в дуновении чумы…

    А наутро, туда, где третьего дня отразили конницу Буденного, потянулась вновь наша кавалерия. На фоне степных холмов черными группами строились всадники. И далеко, далеко, как только мог хватить глаз, до мельчайших подробностей видны были эти конные фигуры, которые уходили в туманную даль. А там, на горизонте, рвались шрапнели и предательскими вспышками обозначались неприятельские батареи.

    Туда пошлем мы сейчас снаряды. Мы не только едины в нашей бронепоездной семье; мы, и наша кавалерия, и наша пехота, — мы едины в славной Добровольческой армии. Она возрождается, эта армия. И Деникин, которого в одной статье я назвал бесстрашным воином и безупречным гражданином, ведет всю эту единую армию к новым победам. Надо стать, как он, не только бесстрашным воином, надо совершить еще более трудное — стать безупречным и не похожим на наших врагов.

    В сводке корпуса отмечено действие бронепоезда «На Москву». У меня уже развилось чувство профессиональной гордости. Это большая честь и большая тяжесть — быть первым среди равных.

    Поручик Р. сказал сегодня, что выше идеала единой России стоит идеал правды и добра, за который мы боремся. И тем, которые скажут, что Россия стоит превыше добра, можно ответить хорошей английской фразой:

    — Дорогая моя, я не любил бы тебя так сильно, если бы я любил тебя больше своей чести…

    Я понимаю это. Почти то же сказал я, расставаясь с любимым человеком, чтобы идти в армию, когда она погибала.

    Двенадцать суток пробыл я на позиции. Были дни затишья. Были дни интенсивной работы. Раз выпустила одна наша пушка 160 снарядов за день. На нас наступало 11 большевистских полков. Их атаки опять отбиты.

    Я грязен, как последний угольщик. Мои руки покрылись салом, углем, керосином и какой‑то корой. Но мне радостно, что я работаю в этой лаборатории будущей России. Какой‑то невероятный мороз с резким северо–восточным ветром. Мы все продрогли. Изо дня в день все дрожит в нас от холода. Мы не спим целыми ночами. Но мы бодры, как в первый день. Ни холод, ни полуголодное существование не сломят нашей решимости. Если нас прогонит Кубань, мы уйдем всей нашей семьей вслед за Деникиным, погрузимся на пароход, но рано или поздно мы пробьемся к Москве. Только там будет наш отдых. Только там мы сможем сказать нашей родине: «Ныне отпущаеши раба Твоего… Яко видеста очи мои спасение Твое…»

    Приехала смена — и опять я поживу четыре дня в базе, вымоюсь, приведу себя в порядок. Но только подумать страшно, — всего 64 версты ехать не менее целых суток. Вот тут видно, до чего мы дошли. Эшелоны темные, неосвещенные, пройдут однудве станции, остановятся на неопределенное время и опять каким‑то толчком продвинутся верст на десять. Так в умирающем организме сердце, лениво и вяло, проталкивает кровь, сделает один–два удара, остановится, раздумает и опять протолкнет, чтобы остановиться снова. Страна умирает. Но не умирает вера, что она оживет вновь.

    27 января. Кущевка, База. Я хотел скоре уехать на позицию и уже получил разрешение от командира орудия, поручика Юрия Л., но капитан З вызвал меня и заявил, что я ему очень нужен для составления доклада в высшие сферы и дня два–три он меня задержит.

    Доклад, по мысли капитана З., должен, во–первых, изложить картину нашей жизни во время боев и, во–вторых, картину тех возмутительных беспорядков, которыми полна деятельность интендантства и железнодорожной администрации. Благодаря их произволу и бездушному, бумажному отношению мы сидели холодные и голодные на передовых позициях, отстаивая от неприятеля переправы через Дон. На время этой работы я освобождался от всех нарядов.

    Конечно, доклад — это более мне свойственно, чем что‑либо другое, только я никак не пойму, какой должен быть его тон. Капитан З., видимо, хочет яркого описания боев и лишений нашей жизни; но такой полуфельетонный тон никак нельзя совместить с докладом генералу; доклад должен быть выдержан в сухом, деловом тоне. Вечером я читал проект капитану З., который им явно не удовлетворен. Он находит его бледным и хотел бы более красочных и сильных выражений. Но тогда никак нельзя совместить этот тон с полуофициальным обращением.

    Я дал тетрадь с моими записками капитану Д. Через некоторое время он принес мне ее в теплушку и передал мне четыре странички исписанной почтовой бумаги в качестве ответа. Я при нем прочитал про себя его письмо. «У Вас за спиной крылья, — пишет он, — на сердце — радость; в душе энтузиазм и горение. А я настолько моложе и меньше Вас. Я завидую Вам, как нищий богачу, Вашим переживаниям, в которых Вы больше всего юноша с таким живительным огнем… Моя душа прошла как раз обратный путь.

    Я впервые почувствовал, что начинаю зябнуть, когда мы отражали конницу Буденного… Мои казаки и кадеты, как дети, испытующе смотрели мне в глаза и искали, как прежде, в них спокойствия и огня, а я почувствовал внутри себя ледок, что не могу им дать той гипнотической силы, которая увлекает других и может бросить без рассуждения на смерть. Я, кажется, Вам говорил, что только как грубый воин, грубым словом я поднял в них энергию и силу. Вы, как аристократ духа, осудили меня за это; а я понял, что это первые аккорды финала моей пьесы».

    В этот момент, когда вся душа моя рвалась к нему, я не мог перекинуться с ним хотя бы парой слов. В нашей теплушке был народ; у него в купе — тоже (он живет не один).

    — Мы сейчас пойдем с Вами гулять, — сказал я ему.

    И мы пошли вдвоем в станицу.

    Был резкий ветер. Вечерело. В станционном садике, где вчера висели на страх всему миру два повешенных солдата за дезертирство, обледенелые ветви деревьев стучали, как какие‑то кастаньеты. Мы вышли в поле, а потом в унылую, нудную станицу, какую‑то безлюдную и почти злобную. А мне хотелось теплой комнаты, где мы вдвоем могли бы нащупывать дружескую душу, где был бы рояль, который запел бы под ударами нервной руки; где можно было бы идти не только с ним рядом, как двум случайным спутникам, но взять его нежно за руку, погладить его голову, поцеловать его, как целуют ребенка…

    Вечером, после того, как я читал капитану З. проект доклада, я был неожиданно приглашен в офицерское собрание. Это, собственно, довольно необычное приглашение, ибо до сих пор, кажется, ни один солдат не был приглашаем в офицерскую столовую. Капитан З. встретил меня и предложил место за одним из маленьких столиков — на четыре прибора, кроме меня, за столиком сидели поручики Я. и Р. После ужина мы остались вчетвером, обсуждали вновь проект доклада, а затем капитан З. попросил меня прочесть мои записки.

    У меня было двойное чувство: с одной стороны, было неловко приступить к чтению интимных записок, где были, кроме того, характеристики двух офицеров. Но главное, после письма капитана Д., которое начиналось словами: «Вы дали мне свою тетрадь и с ней частицу своей души», мне казалось, что это будет ужасно, когда он узнает, что частички своей души я раздаю так легко. Но я вспомнил, что неоднократно с поручиком Р. говорили мы о необходимости пропаганды во имя создания воинов нового типа. Мне показалось, что мои записки есть пробный камень для такой пропаганды. И я прочел все с небольшими пропусками.

    Сегодня днем мы вновь обсуждали доклад. Капитан З. опять не пускает меня на фронт, хотя мне так хочется — пока есть возможность скорее приступить к снятию панорамы Ростова с наблюдательного пункта. На графленой бумаге должны быть нанесены угломеры всех главнейших пунктов в Ростове и Нахичевани. Конечно, мне, как математику и отчасти чертежнику, эта работа более подходяща, чем прибойником подталкивать снаряд. Если же применение этой панорамы облегчит обстрел Ростов, то, конечно, это важнее, чем бумажные доклады разным генералам. Но капитан З. твердо решил ехать не раньше начала февраля и до того времени не отпускать меня на позиции. Буду пока мариноваться в милой Кущевке.

    28 января. Кущевка. База. Вчера, во время обсуждения деталей доклада, возникла мысль, чтобы вообще связаться с внешним миром и общественными кругами. Капитан З. вполне основательно думает, что легче всего было бы осуществить это через Союз торгово–промышленных деятелей Центральной России, построивший наш поезд, и что следовало бы командировать в Новороссийск поручика Р. Тот категорически отклонил это, в форме, не допускающей возражений. Тогда капитан З. сказал:

    — Для этой цели можно было бы командировать Владимира Христиановича…

    Меня охватило какое‑то необычайное приятное чувство. Поехать в Новороссийск с официальной миссией, увидеть опять наших общественных деятелей, завертеться в сферах Государственного объединения, Национального центра и Союза возрождения показалось вдруг чрезвычайно заманчивым.

    Но едва ли легко наладить эту связь. Да вообще, где все они, в Екатеринодаре или поближе к морю на случай «драпа» — в Новороссийске? Я знаю только одно, что профессор А. В. Маклецов, правитель дел Национального центра, в настоящее время в Новороссийске, и узнал я это совершенно случайно. Я проходил по перрону Кущевского вокзала, на стене висел номер «Вестника Штаба». Среди разных сообщений было напечатано, что находящийся в Новороссийске харьковский профессор Маклецов опубликовал список последних жертв красного террора в Харькове. Среди перечисленных фамилий я с ужасом увидел фамилию присяжного поверенного Б. П. Куликова.

    Как трагична судьба Бориса Павловича. Я любил его за его блеск и за какой‑то юношеский огонь. В «социалистической думе», сидя на местах народных социалистов, он громил большевиков часто с большим остроумием и пафосом. Когда я в декабре 1917 года вступил в число гласных этой печальной памяти думы, он — старый муниципальный деятель — ввел меня в первое заседание.

    Пришли немцы, воссиял на киевском престоле ясновельможный пан гетман, — и пришли, наконец, большевики. Красный туман заволок все вокруг. Суд был упразднен, сословие присяжных поверенных разогнано, и объявлен набор «правозаступников». Лучшие силы харьковской адвокатуры отклонили с негодованием это предложение, и адвокаты третьего ранга, сомнительные «ходатаи по делам» наполнили кадры нового института. Среди видных имен было только двое адвокатов, пошедших в правозаступники; один из них был Б. П. Куликов. Большевиков прогнали — и сословие присяжных поверенных судило тех, кто в тяжелые дни большевизма изменил знамени присяжной адвокатуры. Б. П. Куликов защищался с какой‑то запальчивостью. «Не вы — а мы были хранители лучших традиций, — бросал он своим противникам. — Как врач не имеет права отказать в помощи, так и адвокат должен прежде всего защищать. И чем суд несовершеннее, тем больше — его долг»…

    «Неделя о правозаступниках» кончилась, для Б. П. Куликова оставила резко испорченные отношения с прежними друзьями, испорченную общественную репутацию и толкнула его, естественно, в оппозицию к существующему строю. «Вы правеете, — сказал он мне однажды. — А я левею с каждым днем». Он был наиболее ярким представителем тех, кто отказывал Добрармии в каком‑либо признании, для кого приход ее был испорчен силою событий… И когда все бежали из Харькова, он — как тогда говорили — остался там. Жаль человека, талантливого, экспансивного, но неустойчивого. Умереть от руки большевиков, и после всего того, что произошло с ним, — это несчастье, выше которого не представишь.

    Когда я вернулся в теплушку и лег на свою койку, я вдруг почувствовал, что ко мне — незаметно и тихо — подкралось искушение. Мне казалось, что я сжег свои корабли; что по крайней мере до занятия Москвы я останусь только солдатом, что мое прошлое подверглось забвению. И вот постепенно, совсем незаметно, вынырнуло это прошлое. Сперва кое‑кто из офицеров стал называть меня «профессором». Потом у меня в руках появился портфель, с которым я стал путешествовать с проектами докладов. Потом я очутился за ужином в офицерской столовой и стал называть в неофициальной беседе командующего поездом Владимиром Николаевичем. И наконец, вынырнул вопрос с общественными деятелями и даже о командировке в Новороссийск. Все это создает душевную смуту. И хуже всего то, что у меня не хватает сил бороться с искушением.

    Скоро ожидается наступление на Ростов и приезд на позиции Сидорина и Деникина. Я чувствую, что люблю Деникина так, как солдат может любить своего вождя. Я вспоминаю «Войну и Мир», где описывается это чувство любви к государю, когда хочется просто умереть на его глазах. Такой же любовью люблю я Деникина, этого благородного страдальца за русскую землю.

    Я ненавижу Кубань, куда судьба загнала меня. Здесь все так противно и чуждо. Нудный скучный пейзаж, однообразный до тошноты, то есть, правильнее, отсутствие всякого пейзажа. Просто ровная доска, без зелени деревьев, без пригорков, без долин, наконец, почти без воды. Такой же противный и климат. Утром может быть весна, а вечером мороз с противным леденящим ветром. Морозы держатся упорно, и кажется, нет им конца. Люди хмурые и противные. В Ростове я видел эту здоровенную казачню, которая драпала по Садовой и Таганрогскому проспекту. Шли на «родную Кубань», обнажили фронт — и им, этим здоровенным мужикам, не было стыдно. Но, конечно, венец кубанского безобразия — это их знаменитая Рада. Тон, с которым они заговорили с Деникиным, есть тон лакея, почувствовавшего силу… И у этого лакея нет намека на чувство государственной перспективы… В момент, когда усилиями донцов и остатков Добровольческой армии так счастливо налаживается сопротивление, они готовы отправить нас на Принцевы острова, на Мальту — куда угодно, только бы стать «самостийными». Может быть, последнее им и удастся; но не более чем на месяц–другой.

    30 января. Кущевка. База. Вчера я шел по перрону с капитаном Д. и моим товарищем, Мишей Коломийцевым. [69] Навстречу нам шли две молодые дамы с каким‑то офицером и солидным полковником. Я сделал подобающее случаю выражение лица и отдал полковнику честь. И вдруг одна из дам резко обернулась и сказала: «Ведь это наш профессор»… Кто она — я не знаю. Мы попробовали пойти вслед за ними, надеясь, что они вернутся, но они пошли куда‑то прямо и скрылись из виду. И странно — вдруг захотелось безумно узнать, кто эта курсистка, и познакомиться. Опять прошлое выплывает ярким пятном. Опять из солдатской шинели выглядывает «профессор». Опять нарушается спокойствие духа, которое можно обрести только в полной нивелировке и отречении от прошлого.

    Сегодня я получил предложение ехать в Новороссийск, не в форме приказания, но в форме вопроса: не хочу ли я? Во всякое другое время я поехал бы. Но теперь, когда ожидается наступление на Ростов, я не могу уезжать. Я отказался.

    1 февраля. Кущевка. База. Недавно в дивизионе супруги Н. получили письмо из Екатеринодара, от профессора К. Сейчас же стало известно это всему поезду и произвело большую сенсацию, ибо письмо получено по почте, а не с оказией. Мы уже перестали верить в почту и живем в этом отношении настоящими дикарями; теперь будем понемногу к ней приучаться.

    Супруги Н. играли большую роль в истории моего поступления на бронепоезд. Когда в Харьков вступили добровольцы, он — приват–доцент университета — поступил добровольцем на бронепоезд. В Ростове, когда я уже решил поступить в армию, я узнал от профессора К., что Н. приехал в Ростов и не сегодня завтра будет у него.

    — А нельзя ли мне поступить в бронепоезд? — неожиданно для самого себя сказал я.

    — Едва ли. Это очень трудно без протекции, — ответил К.

    Но мне всегда удавалось в жизни, если я сильно желал. При сильном желании получается уверенность, полная уверенность в том, что то, что я желаю, исполнится. И если только такая уверенность явится, не было ни разу, чтобы я не достиг цели. И тут вдруг явились и желание, и уверенность. И когда я встретился в кабинете у К. с М–м Н., в моем голосе звучали уже нотки гипнотической воли. Я сказал ей прямо о желании поступить на поезд и о моей просьбе к Василию Никитичу предпринять нужные шаги. Она сразу поняла меня, не протестовала — и видно было, что она сделает все. На следующий день я имел свидание с Василием Никитичем. Он счел своим долгом пространно изложить, как трудно будет мне на бронепоезде. К. слушал молча — и иногда неопределенная улыбка пробегала по его лицу. Когда Н. кончил, я твердо сказал:

    — Обратитесь к полковнику Б., чтобы меня зачислили. — Это было последнее мое слово.

    Вера Ростиславовна Н. — молодая дама с тонким лицом и совершенно белыми волосами. Она прекрасно владеет иностранными языками и в Харькове, в редакции «Новой России», была переводчицей. Я с ней встречался каждый день, сухо кланялся, несмотря на то что очень ей симпатизировал, и уходил в кабинет редактора. Только в Ростове, в кабинете у К., я почувствовал к ней необыкновенное доверие и дружбу. И когда я уже был зачислен солдатом, я поцеловал ей руку и сказал:

    — Благодарю вас, что вы помогли мне исполнить долг моей чести…

    Я знаю, что она носит с собой всегда цианистый калий, на случай пленения большевиками (она живет с мужем в дивизионе). Я попросил у нее нужную порцию; она обещала.

    Накануне отъезда на позицию в первый раз я пришел к ней в купе. Это было на Новый год. Она лежала в сыпном тифу, но была в сознании. Она сейчас же вспомнила о своем обещании и передала мне маленькую пробирку с белым порошком. Я не имел бы никакой уверенности на позиции, если бы у меня не было этой последней возможности гордо умереть: в плен я не сдамся. Я сказал об этом поручику Р. Он ответил:

    — Это нехорошо. Это грех.

    Но я не вижу в этом никакого греха. В последнюю минуту, на глазах у врагов, которые будут меня обступать, я проглочу этот белый порошок.

    Завтра я уезжаю на позиции с боевой сменой. Что‑то должно произойти на днях: или наше наступление, или наш разгром. Мы сдали Одессу; большевики подходят к Ставрополю. Если это так, то мы далеко выдвинулись клином. Как будто нехорошо в Крыму. Но при всем этом не падаешь духом, потому что смерть входит — как ultima ratio — в мою программу. На фронте сейчас Деникин. На фоне очертаний Ростова его фигура полна символического значения.

    Сегодня я с капитаном Д. приглашен был на ужин в дивизион. Было совсем как в хорошем семейном доме. Любезный хозяин, полковник С, и интересная симпатичная его жена, мать моего молодого друга, кадета Пети. Была чистая скатерть, хорошие приборы. Как давно не ел я такой рыбы и таких котлет. А потом погасили лампы, и при свете голубой лампадки перед образом я и капитан Д. стали читать стихи. Я следил за красивым лицом Ольги Николаевны; временами пробегала по нему какая‑то тень. И я знал, почему это: завтра вместе с нами уезжает в первый раз на позицию Петя. И мы оба, в сущности, прощаемся перед боем. Откланявшись, я зашел в купе к Вере Ростиславовне. Я люблю ее все больше и больше. У нее такие лучистые глаза, после болезни.

    — Дай Бог вам всего доброго… — сказала она, а потом вдруг остановилась. — Дайте я вас перекрещу…

    Я припал к ее руке своими губами, и казалось, что передо мной моя мать. Я торопился, потому что надо было становиться на дежурство. Как тяжело простоять три часа в холодную морозную ночь. Д. дал мне свою шубу, но все же руки и ноги почти отмерзали, и вспоминалась мать. Ее овальный портрет, похожий на старинную миниатюру, я ношу всегда в левом кармане френча.

    Звезды блестят на бархатном небе. Захотелось петь о чем‑то далеком и ушедшем. Ремень винтовки резал плечо — и боль эта, физическая боль, вместе с болью моего духа выливались тоже в какой‑то ритм. И нараспев, иногда поправляя неудачные фразы, я читал вслух новые стихи, вылившиеся этой темной ночью:

    Всегда, когда иду в бой,
    Твой портрет я беру с собой…
    На сердце, сжатом комком,
    Его овал ляжет щитом.
    Твой сын готов муки несть,
    Умирая за отчизны честь…
    Дорогая, во имя любви,
    Его на подвиг благослови,
    Пусть твой образ спасет меня
    Не от пуль и не от огня.
    Если нужно, — сквозь портрет дорогой
    Пусть пуля пройдет иглой.
    Но пусть твой овальный щит
    От смятенья дух охранит,
    Чтобы смерть восприять с лицом,
    Озаренным счастья лучом…

    И я шагал мерно с ружьем на плечах, делая паузы на многочисленных цезурах.

    На других постах так же мерно ходили другие.

    5 февраля. 2 часа ночи. Батайская позиция. Все спят в кабинке орудия, кроме меня. Топится печка, завывает ветер… К вечеру 2 февраля я вновь вступил на борт моей английской леди — виккерсовской пушки. А наутро из штаба корпуса стало известно, что 3–го будет наступление на Ростов.

    Полковник К., который только что вернулся из отпуска и теперь вступил в должность комброна, собрал всех офицеров в нашей кабинке. Нам предстояла тяжелая и ответственная задача. Первая ударная полубатарея с пушками капитана Д. и поручика П. должна идти далеко вперед, почти туда, куда пройдут легкие бронепоезда; наши две пушки поручиков Юрия Л. и С. останавливаются на повороте (месте весьма пристрелянном большевиками) и вступают в бой, поддерживая головную полубатарею. Выступление должно произойти в ночь с 3–го на 4–е.

    Необыкновенное чувство торжественной радости охватило меня. Весь день ходил я с мыслью о том, что хорошо приехать вовремя. А вечером, несмотря на резкий ветер и мороз, я гулял с моим другом капитаном Д. и под покровом ночного мрака делился с ним своими переживаниями. Накануне смертного боя вырастали наши души. И в первый раз, расставаясь, поцеловались мы, как два брата.

    Как трудно писать почти в темноте, без стола, держа на коленях тетрадь, к тому же не карандашом, а углем для рисования, который то и дело отказывается писать. Но я хочу сегодня беседовать с самим собою.

    Ночное выступление отложено на следующую ночь. День прошел в полном бездействии. Я был в кабинке у капитана Д., и говорили мы о всяких пустяках. А потом пришел к себе и увидел, что наши офицеры, вместе с полковником, организовали блины. Поручик П. приготовил оказавшийся очень вкусным форшмак, капитан З. на самодельной сковородке пек блины, как заправский повар. Присутствие полковника чрезвычайно стесняет. Я знаю, что он любит «цукать». Моему товарищу по теплушке юнкеру Кузнецову влетело раз от него за то, что, войдя, он приложил руку к козырьку и сказал первым:

    — Здравия желаю, господин полковник…

    Кузнецов получил замечание. А в другой раз тот же Кузнецов вошел с докладом о числе снарядов на орудии:

    — Вы просили, господин полковник, доложить вам…

    — Не просил, а приказал…

    — Извиняюсь, господин полковник…

    — Не извиняюсь, а виноват…

    Конечно, я могу наделать тысячу lapsus'ов, а подвергаться замечаниям, да еще в резкой форме, неприятно. Я остановился у дверей, приложив руку к козырьку. Полковник ел блин, не замечая меня. Простояв секунды две, я опустил руку и подошел ближе к столу, надеясь поймать его взгляд и успеть козырнуть.

    — Не хотите ли блина, Владимир Христианович? — спросил капитан З.

    — Ради Бога подождите, — сказал я ему на ухо, — я еще не успел приветствовать полковника…

    Действительно, блин в руке очень осложнил бы мое положение. Наконец, я улучил минуту и вовремя козырнул. Тот улыбнулся и сказал:

    — Доброго здоровья.

    — Здравия желаю, господин полковник.

    Теперь можно было приняться за блины и водку, которую не пил со времени банкета в честь генерала Бриггса. Это был поистине изумительный банкет. Курск был сдан, и очередь шла за Харьковом. Но у нас не думали о сдаче. В большом зале коммерческого клуба, убранном пальмами и цветами, стоял громадный стол в виде буквы П, кувертов на двести. Английский генерал сидел рядом с генералом Май–Маевским и городским головою Салтыковым в самом центре. Было много речей (я говорил от имени партии народной свободы). Было весело, сытно, как в Москве в доброе старое время — так же пьяно. Но сознаюсь, только раз, между рыбой, приготовленной на вине, и ростбифом с соусом из трюфелей, мне показалось, что это пир Валтасара и что кто‑то чертит на стене роковые слова. А через три недели все, кто собрались в этом зале, были далеко отсюда, трясясь по темным, холодным теплушкам. В Харьков в это время вступала Красная армия.

    Прошли еще сутки. Наступление как будто отложено. Слышно, что взяли Торговую, что в Крыму восстание. Тяжело быть в это время добровольцем. Тяжело — и почетно.

    Сегодня вечером пришел в гости командир бронепоезда «Генерал Самсонов». Ели блины, пили водку — и в душе страдали, что наступление не вышло. И вдруг раздались выстрелы с неприятельского броневика. Побежал к телефону. Приказано было открыть огонь. Никогда не забуду этих десяти выпущенных снарядов. Это была «офицерская работа», по выражению капитана З.; наши солдаты спали далеко в вагоне, и из солдат был только один я. Поручик П. наводил орудие, капитан З. подавал снаряды, поручик Алексей Л., вызывая всеобщий смех, подталкивал его пробойником, я вставлял патрончик и по команде «огонь» дергал за шнурок в каком‑то диком азарте. Стало весело, как во время детской шалости. Десять тяжелых снарядов полетело в Ростов. При блеске одного из выстрелов увидел я капитана Д., подошедшего к борту.

    — Владимир Николаевич, разрешите стрелять моей пушке. — В его голосе звучала мольба и что‑то детское: так просят дети, когда боятся, что им откажут.

    — Хорошо, будем стрелять взводом…

    И когда рядом с моим выстрелом стал раздаваться выстрел капитана Д., чувство буйной радости упоения боем окрасилось радостью от близости друга.

    И только что кончилась наша симфония пушек и капитан Д., взволнованный, прибежал в нашу кабинку, раздалось приказание по телефону:

    — К пяти часам утра быть готовым к наступлению.

    6 февраля. 6 часов утра. Батайская позиция. Вот уже седьмой час — и не было приказа к наступлению. Капитан З. говорил по телефону с дивизионным: приказано было готовиться к пяти утра не потому, что предполагаем мы выступать, а потому, что, по агентурным сведениям, сегодня предполагается их наступление. В эти жмурки играем мы уже целый месяц.

    Как упало опять настроение. А вчера ночью, после стрельбы, душа рвалась в бесконечную высь, и тело, которое так цепляется за жизнь, должно было замолчать в этом сиянии духа. И опять я с капитаном Д. бродил в ночной мгле, в адский мороз и ветер. Но нам было тепло: нас согревала дружба. И не говорили мы друг другу, но кричали, кричали — и смеялись, и почти плакали. И были мы оба молоды, как два шестнадцатилетних юноши.

    Наконец, приближался этот миг, когда мы должны были поставить нашу жизнь на карту. И этот банк, который мы хотели сорвать, был Ростов. Что бы отдали мы, если бы ворваться в этот наглый город. Ведь, взяв Ростов, мы кладем на чашу весов первый груз, который должен потянуть весы к нашей победе… Капитан Д. посмотрел на небо, и казалось мне, что в его глазах блеснуло отражение этих далеких звезд.

    — Это не фразы, — почти кричал он, заглушая ледяной ветер. — Но сейчас, дорогой мой, я умер бы с радостью за нашу дорогую мечту. Я не испугался бы ни пуль, ни бомб, ни шрапнелей — и я сумел бы и людей повести спокойно на смерть, как водил их раньше, в первый месяц Добрармии…

    И вдруг он наклонился ко мне и голосом, в котором было столько душевной теплоты, сказал:

    — А потом — вера моя падала и вместе с ней моя сила. И должно быть, судьба или Бог — это все равно — послал мне Вас, штатского человека, который влил мне новые силы своей верой и своим огнем.

    Ледяной ветер почти срывал мою легкую английскую фуражку (я не люблю наших теплых камилавок, которые при английском костюме выглядят особенно безобразно). Но должно быть, действительно, во мне разгорался огонь.

    — Друг мой, — сказал я ему, — поручик Р. убеждал меня, что значение здесь мое гораздо больше, чем быть каким‑то номером пушки. Теперь я в это верю. Вот вы пройдете завтра вперед, гордый и сильный, так как и в Вашу программу вошла смерть. И если я хоть немного помог Вам в этом, я помог и всему нашему делу, и всякий наш успех я разделяю с Вами…

    И вспомнилось мне, как вчера в кабинке произошел разговор. Поручик Юрий Л. сказал, что мне можно бы было поступить в наводчики. Поручик П. ответил ему:

    — Я думаю все‑таки, что надо настоящего наводчика (он назвал фамилию одного из солдат). Он парень смышленый, и его можно бы подучить. А ведь профессор — это так, для удовольствия…

    Я ничего не возражал, да и смешно было бы возразить. Что мог я сказать? Что искусство наводчика требует смекалки и вовсе не требует физической силы? Полагаю, что если солдата, даже очень смышленого, надо еще учить, то меня учить панораме нечего. Что наводчик должен быть хладнокровным в бою? Но ведь они уже видели меня во время боя, и я могу утверждать, что никто никогда не видел моей растерянности.

    Значит, отчего? Оттого, что я для многих — маргариновый солдат; подделка под солдата; должно быть, «барину» просто захотелось проделать все это «для удовольствия». А если бы догадались посмотреть в мою душу! И открыли бы они за этой оболочкой полуштатского человека душу настоящего солдата. Из всех, кто сейчас окружает меня, только капитан Д. знает это так же, как и я.

    — Так вот она, эта ночь, может быть, накануне смерти… — сказал я ему. — И это совсем не так, как обычно описывается… А впрочем, вот что: я не знаю, где прекратятся эти записки. Если они прекратятся раньше, чем я бы этого хотел, продолжайте эту историю «Москвы» дальше.

    — Я обещаю вам, хотя очень этого не хочу. Хотелось бы, чтобы обе наши истории прекратились вместе…

    И снова попрощались мы с ним долгим поцелуем.

    10 февраля. Батайская позиция. Это было 7 февраля, когда мы получили приказание взять Ростов. Мы вышли довольно далеко, оставив позади себя наблюдательный пункт, и открыли огонь из всех орудий. Морские орудия, которые стояли где‑то рядом, открыли также пальбу по городским батареям. Нам не отвечали. Решительные минуты еще не подошли. Казалось, что это обычная стрельба, которую вели мы не раз за этот месяц; Но вот в городе, в районе вокзала, раздалась трескотня пулеметов. Все громче и громче. Это пехота корниловцев ворвалась со стороны станицы Гниловской. Там, в этом городе, который скоро должен быть наш, разгорался бой.

    Наш поезд медленно и плавно пошел вперед. По обводному пути мы проехали мимо взорванного моста. Громадная железная ферма одним концом держалась за устой быка, другим — беспомощно касалась земли. Внизу, за бугорком, расположились солдаты, направляющиеся на Ростов. Мы проехали дальше и вошли на длинную дамбу, обсаженную ветлами. Справа и слева ширилась необозримая белая равнина. А впереди виднелся Ростов, прямо в двух шагах от нас. Простым глазом можно было различить улицы, дома, все детали, которые раньше скрывались под покровом тумана. Мы остановились. И минуты через три с характерным свистом пронеслась первая шрапнель и разорвалась далеко за нами. Потом вторая, третья. Потом тяжелый снаряд — один, другой, распространяющий черный дым и целый фонтан земли.

    Я сошел с боевой площадки. Почти все уже слезли тоже с поезда и ходили по насыпи, в одиночку и группами. Ко мне подошел К. В это время снаряд, просвистев над нашей головой, врезался шагах в восьми в близстоящую ветлу.

    — Ну, как Гога, весело?

    — Да, весело, — сказал он. И не было в нашем голосе ни тени столь естественного страха. Было на самом деле весело.

    Подошел Д.

    — Я с Вами, — сказал я ему. Мы посмотрели друг другу в глаза.

    Огонь становился все сильнее. Я вошел в бронированную кабинку, где сидел поручик П. И только успел я войти в нее, как по телефону раздалась команда:

    — К бою…

    — Откинуть борты, — скомандовал Пирожков.

    Я вышел из дверей кабинки. Над головой низко, низко проносились почти ежесекундно неприятельские снаряды. Под этим обстрелом придется сейчас работать на открытой площадке. Когда я выходил из дверей кабинки на площадку, что‑то засосало и заныло под сердцем. «Пустяки», — подумал я и уже совсем твердо и холодно стал с солдатами опускать борты. Что‑то пролетело над головой, что‑то разорвалось где‑то близко–близко, но я уже перестал замечать эти летящие бомбы. Повернув рукояткой пушку дулом почти на борт, мы стали ощупывать одну из неприятельских батарей. Поручик П. работал на панораме прямой наводкой. После каждого выстрела смотрел он в бинокль. И вдруг, почти в восторге, закричал:

    — Попали! Вот они из‑за угла домика приводят лошадей, увозят пушку с опасного места.

    Теперь можно было хоть немножко отдохнуть. Полковник К., который за болезнью полковника Б. замещал сейчас командира дивизиона, с большим биноклем в руке, вошел на нашу пушку. Я приложил руку к козырьку.

    — Здравствуйте, профессор… Ну что, вы теперь довольны? Почти над нашей головой разорвался бризантный снаряд.

    Да, я был теперь доволен. Мне не раз приходило в голову замечательное, по моему мнению, произведение Ибсена «Борьба за престол». В этой изумительной драме выводится образ мрачного епископа Николаса. Он ненавидит мир, потому что мир насмеялся над ним. Две страсти когда‑то были у епископа: женщины и война. Но, сладострастно желая женщин, Николас не мог получить удовлетворения. Желая страстно быть полководцем, Николас выказывал в бою позорную животную трусость и бежал с поля чести. И боялся я более всего, что мечты мои, в которых хочешь всегда видеть в себе героя, сменятся на деле тем животным страхом, когда лязгают зубы и подгибаются колени. И вот этого не было. Я оставался совершенно спокойным. И только временами, как признак слабости, возникала одна и та же мысль: «Господи, почему так долго, так много часов подряд… нельзя ли скорее…»

    И вдруг к общей симфонии разрывающихся снарядов присоединились новые.

    Ведь это легкий бронепоезд. Возьмем его на прицел… Мы сделали три выстрела. Четвертый снаряд был уже вложен — оставалось мне дернуть шнур.

    — Огонь!

    Я дернул шнур; и с обычным грохотом, после которого иногда раздается какая‑то боль где‑то далеко в ухе, вылетел снаряд. Но пушка как‑то неожиданно вздрогнула всем своим телом, как‑то конвульсивно подпрыгнула и безжизненно опустилась…

    — Сорвалась.

    Наша пушка выбывала из строя в самый разгар операции.

    12 февраля. Степная. В пути. Мы продолжали стоять на дамбе. Снаряды были уже для нашей пушки бесполезны. Под убийственным огнем неприятеля стали перегружать их с нашей пушки на соседнюю пушку Д. Пока была работа, весь этот свист и гул разрывающихся снарядов производил мало впечатления. Но вот работа кончилась, и каким‑то бесполезным и выбитым из строя вернулся я в свою кабинку.

    Пушки продолжали громыхать. Одна неприятельская трехорудийная батарея особенно яростно обкладывала нас огнем. Снаряды рвались над самым полотном с какой‑то дикой злобой. И опять под сердцем начала зарождаться какая‑то тоска. Я почувствовал, что устал. Я вышел из кабинки на полотно. Уже стало темнеть; но снаряды — то бомбы, то шрапнели — продолжали рваться, то далеко перелетая над нами, то ложась у самого полотна. Я вошел в пулеметный вагон и сел около печки. Глаза слипались. Ушел куда‑то вдаль продолжающийся бой. По телу разливалась приятная истома. Я заснул.

    Проснулся я, когда было уже совсем темно. Я вышел из пулеметного вагона — и сердце заколотилось от прилива какого‑то восторга. Мы стояли на середине громадного железнодорожного моста через Дон. Громадные скрепы его железной арки, эта ажурная грандиозная ферма казалась на фоне темного неба одновременно и грандиознее, и ажурнее.

    Мы — в Ростове. Первая тяжелая задача выполнена. Армия доказала, что она может исполнять приказы вождей. Поезд дернулся и медленно, осторожно, как слепой, ощупывающий путь, пошел дальше. Вот этим самым путем ходил я из Гниловской в Ростов, в те дни, когда я еще колебался — как мне отрешиться от прошлого и пойти в армию. Еще сажен сто — и мы приедем. Моя нога ступит на ростовскую почву. Еще не успели мы доехать, как вошел поручик Алексей Л. с небольшим мешком.

    — Взял в брошенных большевистских запасах — бульон «магги»… Это было весьма кстати. Хлеба не было, мы были все голодны, и от усталости чувствовалось это особенно сильно.

    — Позвольте, я сварю их для всей команды.

    Я налил полведра воды и бросил туда штук пятнадцать кубиков «магги». В нашей печке весело трещал огонь. Я поставил на него ведро. Теперь в кабинке я был один: все вышли на вокзал. Я знал, что многие ушли за «военной добычей», и я остался нарочно, чтобы не видеть в этот торжественный для меня час человеческих лиц, искаженных алчностью и жадностью. Пусть в эту минуту Добровольческая армия не поворачивается ко мне другой стороной медали!

    Прошло уже два месяца с тех пор, как я вступил на бронепоезд. И за все это время я только два раза был один без людей. Однажды случилось как‑то, что из теплушки ушли все, кроме меня. У меня очень покладистый характер, и я легко переношу тяжесть общежития. Подобно тому как во время боя я могу концентрацией мысли и воли не замечать разрывающихся снарядов, я могу в шумной компании двенадцати человек быть один и заниматься собственными мыслями и собственным делом. Но когда я вдруг остался на каких‑нибудь пять минут в полном одиночестве, мне стало так легко и так хорошо.

    И вот теперь я вновь оказался в одиночестве. Вправо от вокзала, в районе Садовой, раздавалась трескотня пулеметов; на печке мирно кипел бульон — и в душе после бури и напряжения царил мягкий покой. Понемногу стали подходить с добычей: тюками сахару, табаку, спичек, кож и прочего товара. Наш боевой погреб был разгружен еще сегодня днем, после кончины нашей пушки; сейчас он сделался универсальным складом Мюр и Мерилиза. Я знаю, что это естественно, что бороться с этим трудно, что иногда военная добыча — это вполне законное дело. Но мне обидно было, что на месте снарядов лежат теперь товары, что лицо воина превращается в лицо купца.

    Кабинка уже наполнилась людьми. Стало совсем тесно. Нашли где‑то краюху черного хлеба. Я наливал бульон по кружкам и раздавал желающим.

    — Нет уж, господин профессор, это пойло заячье, — сказал казак Харитонов, сплевывая на пол.

    — Разве не вкусно?

    В это время вошел полковник К.

    — Вы, говорят, профессор, угощаете бульоном, — сказал он. — Дайте мне кружку. Ну как вы себя чувствуете?

    Я не успел ему ответить, как вступил в разговор поручик П.

    — Профессор был совсем молодцом, — сказал он. — Представьте, работал под нулевой вилкой, как нипочем. Открывали борты. Пронесся снаряд и разорвался в трех шагах. Я уже думаю — наш профессор без головы. А он ничего — стал стрелять.

    — Когда же это было? Я ничего не заметил, — отвечал я. Действительно, я этого не помнил.

    — А помните, была рядом с вами ветла, а потом, когда опустили борт, ее уже не было, — сказал поручик П.

    — Да, теперь я припоминаю.

    И я вспомнил только теперь эту ветлу, которая как подкошенная упала под откос, и этот снаряд, который со свистом где‑то пронесся близко–близко над головой. Да, к счастью для меня, все это было.

    Вечером приказано было вернуться в Батайск; в Ростове оставались только легкие поезда. И когда приехали мы на прежнюю позицию, темная прежде станция Батайска блестела электрическим светом. На севере, там, где сиял еще вчера Ростов, был беспросветный мрак. Так Батайск торжествовал победу над Ростовом.

    На следующий день мы испытали тяжелые минуты. Утром стало известно, что красные вновь взяли вокзал. Снова раздалась из города пулеметная и орудийная стрельба. Стреляли, кажется, из‑за города, за Темерником. Потом выстрелы стали стихать, и к вечеру все успокоилось. Ростов и Нахичевань сделались нашими…

    Наконец — это было 9 февраля — я смог поехать в Ростов. Поверх шинели я надел английскую сумку; положил в нее полотенце, мыло, немного сахару и мои записки; первое, что я сделаю, разыщу Г. Идти в только что занятый город было небезопасно. Я накинул за плечи английскую винтовку и обвязался патронташем. Я сошел с паровоза с нашим чиновником С. и каким‑то офицером. Решили идти все вместе, пока не выяснится положение. Мы прошли несколько шагов и повернули на гору, на Темерницкую улицу.

    Сколько воспоминаний. Ведь сколько раз ходил я по этому въезду в Ростов, который так нервно ожидал красных полчищ. И по этому же спуску я провожал свою невесту и прощался с ней на маленьком мостике на путях; я шел направо, в бронепоезд, стоявший на вокзале, она — налево, в Гниловскую. Был яркий солнечный день, слегка морозный. И первое, что нам повстречалось, была старушка с корзиночкой в руках.

    — Бабушка, дайте пирожка, проголодались, — сказал С, обращаясь к старушке.

    — Родненькие, дорогие мои, берите, милые, берите, Господь вас благословит. Уж дождалась я светлого праздника, спасибо, Царица Небесная… Кушайте, солдатики, кушайте…

    Я никогда в жизни не ел таких вкусных пирожков. Я шел, держа в руке пирожок и уплетая его. В душе моей все сияло. Встречались люди, незнакомые и чужие. И смотрели они такими восторженными глазами, что, казалось, нет такой жертвы, которую жаль было бы принести, — лишь бы испытать восторг этих чужих и близких глаз.

    — Вот они, идут, спасители наши…

    — Родные, как измучились…

    Боже мой, какое это счастье — войти в освобожденный город и чувствовать, что ты сам принимал участие в его освобождении. Что ты рисковал жизнью как воин, а не как зритель. Что идешь ты теперь запыленный и грязный — и идешь гордо, как раньше никогда не ходил, одетый в чистое белье и лучшие одежды.

    — Со счастливым возвращением… Присяжный поверенный (он назвал свою фамилию). Это моя жена.

    — Как я рада, как я рада.

    Я иду дальше, уже теперь один. Я спешу к Г., на Почтовую улицу. Меня останавливает дама:

    — Вы спасли моего мужа. Он сидел в Чрезвычайке. Если бы не вы…

    Дама плачет.

    — Я так счастлив, вы не представите себе…

    Кругом собирается публика. И вдруг раздается вопрос:

    — А сколько у вас сил? Прочно ли вы заняли город?

    И в вопросе этом чувствуется страх. Я иду дальше по Почтовой улице, нахожу тот дом и ту квартиру, где живет Г. Дверь заперта; я напрасно стучу — никто не открывает. Сверху с лестницы сбегает чья‑то прислуга.

    — К кому вы стучите? Там никто не живет… — говорит она.

    — Как никто? А где же женщина, у которой жили на квартире два молодых человека?

    — Ее теперь нет… а впрочем, если хотите узнать ее адрес — этажом выше живет ее брат.

    Я почти вбегаю к нему на квартиру и объясняю, в чем дело. Тот говорит, что она переехала куда‑то на Сенную; адрес ее он сейчас скажет. Один из ее квартирантов 3. уехал на Кубань, когда совершилась эвакуация Ростова; Г. в Ростове, и адрес его знает его бывшая хозяйка.

    — Она переехала всего два дня тому назад… Ведь в их квартиру попала бомба. Г. сидел в своей комнате с невестой. В соседнюю комнату упал снаряд, разворотил мебель, разбил балкон.

    По времени попадания это мог быть только пятидюймовый снаряд. И очень возможно, что именно я пустил его к Г. своею рукою. А ведь я так часто думал об этом… Я уже сидел у них за столом, пил чай и закусывал холодным заливным. Мальчик лет десяти, сын хозяйки, смотрел восторженными глазами на мою винтовку. Глаза его горели. Он нежно трогал ее рукой и повторял:

    — Я буду военным. Я буду военным.

    Я поблагодарил любезных хозяев, записал адрес и отправился на Сенную. По дороге меня не раз останавливали, не раз благодарили и почти всегда испытующе спрашивали:

    — Надолго ли вы пришли?

    Что я мог ответить им? Я говорил, что думаю, что Ростов мы не только взяли, но и удержим. По слухам, уже Новочеркасск занят нами. Против Ростова был двинут целый Добровольческий корпус отборных войск.

    — А вдруг «товарищи» вернутся?

    Но я так верил в нашу победу, в наше наступление, я так хотел дальнейшего нашего следования на север, что моя вера заражала других. И еще приветливее, еще восторженнее провожали они меня глазами.

    Хозяйка Г. жила в большой еврейской семье. Было много мужчин, много женщин. В столовой, куда меня привели, стоял большой столовый стол.

    — Садитесь, садитесь, — любезно приглашал меня хозяин. — Закусите, чем Бог послал, а потом мы вас проводим прямо к Г.

    Выпили по рюмке коньяку.

    — За ваше здоровье.

    Я рассказал им, что делается по ту сторону роковой черты. Что Верховным правителем Юга России является генерал Деникин, что осуществлена федерация казачьих областей, что Мельников является председателем совета министров, а Тимошенко — председателем Верховного круга; что, наконец, генерал Шкуро жив и командует Кубанской армией. Почти все было им ново. Они слушали внимательно. Наконец, один из присутствующих спрашивает:

    — А как обстоит теперь национальный вопрос? И какая‑то женщина сразу расшифровала его:

    — Будут ли погромы?

    Я ответил им, что могу ручаться, что Деникин и высшее командование настроены резко против погромов и, вероятно, каково бы ни было настроение отдельных лиц, погромов не допустят. Я говорил — и в моем голосе, прежде уверенном и сильном, не было уже прежней уверенности и силы. Я думал о многом виденном и слышанном, и мне становилось стыдно.

    Я встретил Г., под руку с его невестой, недалеко от его квартиры. Еще минута — и мы бы разошлись. Его невеста — моя бывшая ученица по гимназии — узнала меня первой. Тот прямо остолбенел; наконец, обнял меня и поцеловал.

    — Я бы вас никогда не узнал, — сказал он. — Вы так поправились и помолодели. Наконец, у вас такой боевой вид.

    И когда мы проходили в его квартиру мимо большого трюмо, я с интересом посмотрел на себя. Большого зеркала не видел я уже два месяца. И сейчас, когда я посмотрел на него, я увидел запыленного и грязного боевого солдата, обвешанного сумкой, винтовкой и патронташем. И сквозь пыль и грязь моего лица светились глаза, в которых играл какой‑то юношеский блеск.

    Первое, что я хотел, поделиться с Г. моими впечатлениями. Я начал ему читать свои записки.

    — Я завидую вам, — сказал он, когда я кончил. — У меня так смутно и тревожно на душе… Ведь я совсем собрался с Ниной в Харьков; задержало меня только неожиданное взятие Ростова.

    Мы перешли в столовую. На хозяйском месте сидел его дядя, любезный седой старичок. Было непривычно есть за белоснежной скатертью, так, как полагается в хорошем буржуазном доме. После обеда я простился и пошел с Г. посмотреть на Садовую.

    — Зайдем в кафе «Франсуа», — сказал я ему. В этом кафе собирались мы, все харьковские беженцы. Хотелось именно посмотреть, что делается там. Барышня меня сразу узнала. Приветливо кивнула и подошла к столику.

    — Два по–варшавски и два по–турецки, — заказал Г.

    Мы сидели с ним за столиком — и опять мне казалось, что это какой‑то счастливый сон. Вся Садовая была запружена народом. Посередине двигались солдаты и конные разъезды; по тротуарам с обеих сторон шла непрерывная человеческая стена. И взоры почти всех, особенно молодых девиц, улыбались, как будто знакомому. И глаза многих говорили восторженно:

    — Герой.

    И я стал совсем юношей. Я почти плакал от счастья. И вспомнил я, что на Пушкинской живет мой приятель, приват–доцент Е. Это он говорил мне, что иду я спасти «погибшее дело». Там я должен сегодня быть.

    Мое прибытие произвело целую сенсацию. Кто‑то пустил слух, что наш поезд разбит, и он уже считал меня погибшим.

    — Помните, вы говорили, что дело добровольцев погибло, — сказал я.

    — Я ничего не понимаю. Это чудо, — ответил он.

    — Да, чудо, но надо верить в чудеса, чтобы они были, — продолжал я, но, вспомнив, что уже седьмой час, а в семь мне надо быть на вокзале, поспешно откланялся.

    — Оставайтесь ночевать.

    — Нет, уж лучше завтра, я отпрошусь у командира сразу дня на два.

    И я быстро побежал на вокзал. Улицы были совершенно темны, и на них не было ни души. Не встречались даже солдаты. Я шел по этим темным улицам со светлой и радостной душой. «Боже, — думал я, — Ты посылаешь все‑таки счастье. И для того чтобы пережить один такой день, как сегодня, я готов перетерпеть еще десять ураганных обстрелов, готов быть раненным во время боя. Ты дал мне счастье, Господи, участвовать во взятии Ростова. Ты дал мне счастье положить первый камень для нашего возрождения».

    13 февраля. В пути. Кущевка. На вокзале пришлось долго ждать и стало досадно, что я так торопился. Зал первого класса был совершенно пуст; только маленькая группа наших солдат стояла у одной из колонн. Несколько железнодорожных служащих с каким‑то азартом складывали тюки награбленного сахара и ящики со спичками. При ярком свете электрических ламп, при полной пустоте большого зала такой грабеж казался особенно циничным.

    Было около 11 часов вечера, когда я с группой наших офицеров протиснулся в вагон отходящей летучки. В вагоне было почти темно; чья‑то стеариновая свеча, прикрепленная к окну, тускло освещала грязный вагон четвертого класса. Старый генерал–корниловец устраивался удобнее в одном из отделений, сбрасывая какой‑то грязный матрац, лежавший на одной из скамей. Ему помогли вышвырнуть этот матрац; сразу стало свободнее.

    — Господа, здесь есть места, садитесь, — сказал генерал.

    Я сел как раз против него. Свеча освещала его умное и интересное лицо с подстриженной седой бородкой. В руках у него был костыль. Разговорились. Говорили о денежной валюте, об экономическом нашем крахе, о том, как во Франции исчезли сантимы и остались су. То же произошло и с нашими копейками: их нет, и самая мелкая единица, пожалуй, — это пять рублей.

    — Да, Ваше Превосходительство, только вера в конечное торжество нашего дела способна поддержать наши силы, — сказал я. — И вот первый шаг сделан — Ростов взят.

    Генерал как‑то странно переглянулся с корниловским офицером, и от этого взгляда захолодело у меня в душе. Я вспомнил, как на вокзале подошел к нам чиновник С. и сказал:

    — Мне передали из штаба Корниловской дивизии, что под Торговой и Тихорецкой обнаружен глубокий обход и поэтому Ростов будет сдан.

    — Поменьше распространяйте такие панические слухи, — ответил ему резко поручик Алексей Л.

    И вот теперь, в этом взгляде генерала, вдруг почудилось мне, что это правда.

    — Вы радуетесь занятию Ростова, — продолжал генерал. — Но я считаю, что вообще наступать теперь не следует: нам надо уйти.

    — Уйти?.. Но куда же, Ваше Превосходительство? На Мальту?.. На Принцевы острова?.. В Сербию?..

    — Нет, нам не надо покидать родной почвы. Есть неприступная узкая полоска земли — между Сочи и Туапсе. Мы должны щадить нашу драгоценную (я говорю это без всякой иронии) жизнь. Туда надо стянуть остатки славной Добровольческой армии — и ждать. Может быть, год, два, три. Дождаться, когда бабы пойдут с вилами… Плод еще не созрел; тогда он упадет прямо на нас — и тогда только мы должны выйти. Пока мы дружим с Англией, Черноморский флот в наших руках, — продолжал генерал. — Это будет действительно неприступная наша твердыня. Пусть нас соберется немного, тысяч двенадцать, но отборных войск, готовых на все. Пусть там не будет духа наживы и спекуляции, которые создают наши войска. Пусть соберутся там те, в ком жив дух незабвенного Корнилова…

    Мне хотелось поставить точку над «i».

    — Ваше Превосходительство, разве Вы не чувствуете, какое значение для всех имеет взятие Ростова? Это первый шаг к дальнейшим нашим победам. Какой счастливый день я испытал сегодня в городе. Я торопился, но я сегодня же попрошу командира отпустить меня в Ростов дня на два…

    — Взятие Ростова — это новые лавры в венок Добровольческой армии и большая ошибка, — сказал генерал. — Вы в этом скоро убедитесь. А командир — я в этом уверен — уже не отпустит Вас в Ростов…

    Для меня стало почти все ясно. И когда мы остановились и я шел по темным путям, чувство ужаса и отчаяния сменило прежнее ликование. Я едва взобрался в свою кабинку.

    — Владимир Николаевич, это правда? — спросил я капитана З. Капитан сидел с утомленным видом и пил чай.

    — Да, если к четырем часам ночи положение не восстановится, Ростов приказано оставить.

    Совсем разбитым, я стал снимать винтовку и патронташ. Оставалась одна только надежда на чудо. Но еще Тургенев сказал, что все молитвы о чуде сводятся к одной: «Господи, сделай так, чтобы дважды два не было четыре». Что отдал я бы за чудо? Я видел перед собою Ростов, эти восторженные лица, эти тысячи глаз, которые смотрели на меня с надеждой и радостью. Мы обманули их. Завтра проснутся они — и увидят, как мы бросаем их на произвол красных палачей. И если бы в ту минуту сказали мне, что ценой невероятных пыток можно спасти Ростов, я отдал бы себя на мучение, и они были бы для меня высшей радостью.

    Я стал раздеваться. А кругом говорили, как делить захваченную добычу. Как такой‑то казак уже «загнал» товару на 58 тысяч. Какие цены стоят на сахар и кожи. Тяжелым дурманом свалился на меня сон. И только светлой полоской блестела в душе слабая искорка надежды — надежды на великое чудо.

    Настало утро — и стало ясно, что Ростов сдают. В первый раз за все время моей военной службы на меня напало какое‑то отчаяние. «Почему не убило меня тогда, 7 февраля, — думалось мне, — я умер бы с сознанием, что мы одерживаем победу».

    — Какой Вы сегодня мрачный, — сказал Петя. — Вас, должно быть, загонял поручик П.

    У поручика П. — начальника орудия нашей смены — действительно тяжелый характер. Он контужен в немецкую войну, нервен и раздражителен до крайности. С большинством из моих коллег у него выходили недоразумения. Но я подхожу теперь к людям с особым масштабом «Tout comprendre, c'est tout pardonner». Мне хочется теперь именно остаться у него, чтобы доказать — главным образом себе, — что человеческая душа прекрасна и если отбросить мелочи, то молено найти ключ к любой душе. Я уверен, что сумею работать с ним.

    Милый Петя! Тебе тоже тяжело оставлять Ростов. Но ты так молод, так непосредственно любишь жизнь, что удар этот не раскалывает болью твоей души…

    — Как мне тяжело в службе связи… Как я хочу на орудие… — говорит Петя, сидя у телефона, и шепчет на ухо: «Дайте мне кусок хлеба, я ничего не ел».

    Я отрезаю хлеба и, чтобы не смущать его, потихоньку передаю ему. И так же осторожно наливаю ему чаю… Какое ужасное время, когда почти дети должны воевать!

    Ночь. Я выхожу на площадку. Теперь там, на той стороне Дона, уже большевики. Ростов и Нахичевань в полной тьме. Только над Ростовом стоит зловещее красное зарево пожара.

    14 февраля. 2 часа ночи. Кущевка. В пути. Пока мы воевали, наша база уехала двумя станциями дальше — в Шкуринскую. Это может при современных условиях передвижение стоить двух дней пути. Я уже сбился со счету, сколько суток мы путешествуем. Так хочется поскорее в базу, вымыться, переодеться и немного отдохнуть. В кабинке все спят; одному не хватает места. Целую ночь придется мне провести без сна. Дрова все вышли; и несмотря на то, что стала теплая погода, холодная сырость пронизывает меня всего.

    Поручик П. проснулся от холода и говорит сквозь сон:

    — Ради Бога, накройте меня шинелью, я так зябну.

    Я набрасываю на него шинель и закрываю его. С каждым днем отношения наши делаются лучше.

    — Я виноват перед вами, — сказал он мне вчера, — до Ростовского боя я был о вас совсем другого мнения. Я думал, что вы — буржуй и поступили сюда, как многие, которым некуда деваться. Теперь я вижу, что это не так.

    Я считаю это признание большой победой. Для большинства я должен казаться или таким драпающим буржуем, или Дон Кихотом. Чем больше людей поймут мою психологию, тем больше я буду прав, ломая свою жизнь ради идеи активной борьбы за попираемое право.

    Я еду в Москву. Как усложнилось это путешествие. Прежде билет в sleeping‑car, свежая простыня в уютном купе, несколько часов езды, и освещенный электрическим светом перрон Московского вокзала. Теперь несколько месяцев стоянок, путешествие по нудным кубанским станицам взад и вперед, артиллерийский бой, дни без пищи и ночи без сна. И все это входит в то же самое путешествие в Москву. И если придется ехать куда‑нибудь на Мальту — для меня это будет часть путешествия все в ту же златоглавую столицу. Придется ли доехать до цели? Не разорвутся ли рельсы моего тернистого пути? Не свалится ли мой поезд с высокой насыпи, которую я соорудил для него из моей любви и моих страданий? Не встретит ли меня смерть на каком‑нибудь полустанке, чтобы сказать, оскаливая зубы:

    — Выходите… пересадка…

    В твоих руках, Господи, моя судьба. Но я двигаю мой сумасшедший экспресс по одному ориентиру. На скрещении нитей моей панорамы виднеются златоглавые купола Московского Кремля…

    Литургия верных

    23 февраля. Екатеринодар. Совершается великое таинство жизни и смерти. Почти для всех, кого я встречаю, наступают дни ужаса и отчаяния. Кажется, что рушатся прежние устои. Кажется, что Антихрист, восседающий в Кремле, торжествует победу над поруганным Христом. И готовы люди проклясть самое служение Христу — ибо печать Антихриста видят во всем сущем на земле. Для меня же совершается великое таинство. Чей‑то голос, подобный раскату грома, произнес роковые слова: «Елицы оглашеннии — изыдите…» И кончается литургия оглашенных. Начинается литургия верных.

    Ровно две недели тому назад я был в Ростове. Ходил по ростовским улицам, видел восторг освобожденного города и верил в нашу победу. Мы погнали большевиков, которые бежали в панике, оставляя нам свои орудия, бронепоезда, свое имущество и свои запасы. И теперь мы шли бы вперед, в Донецкий бассейн. Но кубанцы дрогнули, обнажили фронт, частью разошлись по станицам, частью предались врагу. Пришлось оставить Ростов. Пришлось сдать Батайск, который, как белый Верден, почти два месяца отражал удары большевиков. А затем покатилась красная волна по Кубани. Едва успевают наши поезда отходить от наступающих врагов. Наша армия загоняется к Черному морю.

    Все наши четыре орудия, вслед за моим, вышли из строя. Осталось одно пятое орудие Виккерса, отнятое у большевиков с бронепоезда «Товарищ Ленин». Нам нужно чиниться — и мы летим стрелою в Новороссийск. Но нет уверенности в том, что мы действительно будем чиниться и недели через три пойдем назад, в бой. Почти все говорят, что в Новороссийске мы бросим базу, испортим окончательно орудия, а может быть, вместе с ними будем посажены на пароход и транспортированы в Крым. Там составим мы ядро верных нашей идее, и чем больше оглашенных отойдут от нашей литургии, тем чище и полнее будет наше последнее служение.

    24 февраля. Екатеринодар. Несколько дней тому назад командир заявил всем казакам, что держать он их не будет насильно и желающие могут быть с поезда откомандированы. Почти все казаки заявили об уходе.

    — Как ужасно, что бегут они как крысы с тонущего корабля, — сказал капитан Д.

    Но мне, наоборот, стало радостно так, как бывает во время опасности, когда что‑то торжественное спускается с горных вершин. Мы остаемся одни — человек шестьдесят, вместе с офицерами. Не будет этого подразделения на «мы» и «они». И я сказал капитану Д. о начавшейся литургии верных.

    На следующий день казаки одумались — ушло только несколько человек. Мы будем и впредь иметь половину команды, которая сомневается, куда ей идти. Что толку в этих сомневающихся? Не пора ли поставить вопрос о чистом добровольчестве, об ордене духовных рыцарей, куда принимаются только после искуса.

    Н. совсем пал духом. Желчно и зло доказывает, что дело наше безнадежно погибло. Смеется над моей верой со злорадством, каким‑то исключительным. Он проклинает тот день, когда вступил добровольцем. И добровольцы, и большевики в его глазах одинаковые грабители. У большевиков даже есть то, чего нет у нас, — организованность. Порядочному человеку нет места среди Добровольческой армии — и он мечтает пойти на комиссию, получить отставку, отряхнуть прах от ног своих.

    — Поступая сюда, я думал, что совершаю великое дело, а теперь — не будет ли это позором, — сказал он. — Вместо идеи Великой России приходится защищать дело авантюристов.

    И он с радостью очутился бы теперь в Москве, где он мог бы заниматься наукой и в кругу своих единомышленников отводить душу.

    Между мною и им легла непроходимая пропасть. Меня возмущает эта интеллигентская расхлябанность, а его — мое упорство, которое в его глазах граничит с глупостью. Через каждые два слова он подчеркивает, что, «рассуждая логично», он приходит к этим выводам. Я думаю, что человеческая логика не всегда проникает в бездны Божьих путей. В Кущевке один интендантский чиновник (между прочим, офицер) сказал, что на английском обмундировании он переменит форменные пуговицы на штатские: неуместно русскому офицеру носить герб с собаками. А по–моему, особенно уместно. Там есть два девиза. Honny soit qui mal у pense, Dieu est mon droit.

    В Екатеринодаре посетил профессора К. Обрадовались, расцеловались. Он так же интересен, сдержан, элегантен и свеж. Только много белых волос засеребрилось на его висках. В маленькой комнатке, куда пришло много беженцев–профессоров, я читал по их просьбе свои записки. Оказалось, что присутствовавший Богдан Кистяковский возился с Кубанской радой, кого‑то инструктировал и чуть ли не составлял какие‑то законопроекты. То, как я поносил кубанцев и их Раду, приобрело особую пикантность. Странная судьба Кистяковских: Игорь устраивал самостийную Украину, Богдан устраивает самостийную Кубань. Около К. все в панике. То ли бежать, то ли нет. И больше склоняются, чтобы остаться: героизма бегства надолго не хватает. Да и верно:

    Бежать. Но куда же?
    На время не стоит труда,
    А вечно бежать невозможно…

    И сейчас же начинают звучать знакомые нотки. Дело добровольцев проиграно. Вчера расстреляно 11 офицеров за грабеж, а сколько не расстреляно? Явился какой‑то доктор, перебежчик от большевиков. Он ужаснулся безобразию нашей санитарной части (есть от чего ужаснуться, больные и раненые просто бросаются). Но оказывается, что дело эвакуации поставлено у большевиков идеально: они заботятся прежде всего о своих раненых. Наконец, большевики изменили прежний режим, а террор стал значительно мягче. Прокладывается пока что мостик к советской России. Кто‑то запасается удостоверением о принадлежности к профессиональному союзу. Что же? Все это трезво и… логично.

    Я приобрел недавно кольт — и полюбил его, как самую дорогую вещь. Цианистый калий переходит в углекислый калий и может изменить. Кольт не изменит. Вчера ночью я шел на Черноморский вокзал по темному пустырю. Кольт в моем кармане придает большую уверенность. Теперь он особенно нужен, так как ожидается выступление местных большевиков.

    Пришел вечером наш фельдфебель Хацковский в некотором подпитии. Люблю людей, которые умеют весело пить, о которых сказал Беранже:

    …не то чтоб очень пьян,
    Но весел бесконечно.

    Я наблюдаю давно за Хацковским и все больше к нему привязываюсь: он не изменит. Он даже в шутку не позволит себе сказать что‑либо ироническое по адресу Добрармии (что некоторые себе позволяют). К нашему делу относится он серьезно, и видно, что три Георгиевских креста обязывают его быть верным до конца.

    Сегодня, возвращаясь из города поздно вечером, на темном пустыре между городом и вокзалом меня окликнул чей‑то незнакомый голос:

    — Профессор Д.?

    — Да. Но кто вы, не узнаю.

    — Поручик К.

    С ним я встречался три раза. Первый раз это было в Старобельске. В 1917 году, перед выборами в Учредительное собрание, я поехал туда сражаться за партию народных социалистов. Он выступал оппонентом от партии народной свободы — остроумно, красиво, даже ярко: он был опасный оппонент. Потом мы очутились с ним в одной партии; но вновь пришлось сразиться в Харькове, незадолго до прихода большевиков, на партийной кадетской конференции. Он был на крайне правом лагере и говорил такие вещи, которые неприемлемы даже для октябриста. Теперь мы встретились — оба фронтовики — и первый раз заговорили не как противники. Правда, он считает, что все погибло. Но он не бежит, он готовится только сам погибать. Это способно меня объединить с людьми любых направлений и любых партий: все эти люди будут участниками литургии верных.

    26 февраля. Екатеринодар. Вчера я позволил себе буржуазную роскошь. В компании с капитаном Д. — К. и его женой мы отправились в ресторан «Привал» пообедать. Супруга Гоги — молодая, очень эффектная дама, одетая с большим вкусом. Это молодая пара — сам Гога и она — подходят друг к Другу. Такова и должна быть молодость. Пообедали, не стесняясь в деньгах. Кончили шампанским — и в первый раз в жизни я заплатил за обед около 5000 рублей. Заплатил, и не было жалко. Я люблю легкое опьянение, особенно после шампанского. Нити дружбы становятся как‑то крепче. Жизнь кажется красивее. Люди — лучше. Надежды сильнее. А потом пошли в симфонический концерт. Слушали Листа и Вагнера. Но должно быть, я уже отвык от музыки. Остается одно непосредственное удовольствие, и пропадает вся прелесть сложного контрапункта, за которым уже не способен уследить.

    Кажется, наконец, мы уезжаем из столицы Кубани. Надоел мне Екатеринодар до тошноты. С внешности — это деревня, по существу — это приток людей, мятущихся в страхе и потерявших последние проблески гражданственности. Все эти разговоры нервируют и разлагают наш дух. Помню, какими стойкими мы стояли в Батайске. Какими железными были наши сердца. А в это время база в Кущевке уже нервничала и боролась с паникой. Но все это ничто по сравнению с Екатеринодаром; здесь с паникой никто и не борется, а наоборот — ее культивируют. Воображаю, что делается в нашем Центрострахе — Новороссийске. Я мечтаю о том, как поставят нам в Новороссийске новые пушки — и пошлют снова куда‑нибудь сражаться. Без этого мы все обратимся в компанию неврастеников и спекулянтов.

    От профессора А. В. М. получил неожиданно письмо из Новороссийска от 11 февраля. Он пишет, между прочим: «Теперь, после взятия добровольцами Ростова, настроение здесь поднялось. Неизвестно, долго ли мы пробудем в Новороссийске, быть может, придется переехать в Екатеринодар или Ростов». Как тяжело читать это…

    Мне хочется в Новороссийск. Может быть, перед смертью увидеть вновь наши «общественные круги», моих друзей и моих врагов. От них я не жду прилива бодрости. Но сама их слабость может претвориться во мне в новую силу. Сегодня поручик Р. сказал:

    — В то время, когда уже прекращались гонения на христиан, многие пошли на уступки и внешне отреклись от христианства. Когда торжество церкви было обеспечено, они покаялись и просили принять их вновь. Но сильные духом и перенесшие все испытания горделиво отвергли их мольбу. Спор был перенесен на собор, который стал на сторону раскаявшихся, после чего гордецы образовали свою общину и положили начало ереси Донатствующих. Опасно, как бы это не произошло с вами: надо смирить свою гордость.

    Буду всегда вспоминать его слова, если гордыня моя помутит мою совесть. Когда сегодня я беседовал с поручиком Р., он поднял один из тех вопросов, который мучительно переживался мною лет двадцать тому назад.

    — Вы не протестант, — сказал он. — Вам нужно перейти — и не в православие, но в католичество. Вы католик по духу; у вас в прошлом есть корни в католичестве. В среде образованнейших патеров, дисциплинировавших свой ум и свою волю, было бы вам надлежащее место.

    Возможно, что он прав.

    Сегодня же встретился я одновременно с поручиком Р. и Н. Н. По–прежнему хулит все, что соприкасается с Добрармией — этой «шайкой грабителей». Те одинокие, которые остаются в этой шайке чистыми, — это юродивые. Поручик Р. весь загорелся. В эту минуту что‑то от протопопа Аввакума, от всех тех, которые сжигали себя в срубах, блеснуло в его глазах.

    — Вы напрасно так говорите о юродивых. Церковь их благословляет. Это верно. Юродство иногда является отдушниками, без которых человечество задохнулось бы.

    Последние дни у нас в теплушке — пьянство до потери человеческого облика. Когда‑нибудь лик звериный будет побежден сиянием духа.

    27 февраля. Екатеринодар. Наша трагедия развивается неуклонно — последовательно. Сегодня было весь день нервное настроение. Все думали, как уехать — а сами продолжали стоять на 15–м пути, в безнадежном тупике. А когда стало заходить солнце, то обнаружились и первые признаки нашего конца. Было приказано сократить наш состав. Стали выбрасывать вагоны. Пока выбрасывались обыкновенные красные вагоны, казалось это почти обычным; но когда выбросили два наших вагона, выкрашенных в фиолетово–серый цвет, с трехцветным угольником и надписью: «На Москву», отозвалось это где‑то глубоко в душе, как начало конца… Goetterdaemmerung.

    Часов в одиннадцать ночи пришло второе распоряжение: мы бросаем в Екатеринодаре целый ряд теплушек, уплотняясь частью по другим теплушкам, частью по боевым площадкам. Возможно, что скоро мы будем принуждены бросить всю базу, все свои вещи и на боевых площадках отправиться в Новороссийск. На станции Крымская становится боевой наряд в 36 человек: нам надо прорваться сквозь царство «зеленых».

    Видно, как разрушается наш поезд. Когда‑то чистая наша теплушка, где ярко горел электрический свет, превратилась в грязный вагон; а теперь мы можем лишиться и этого последнего пристанища. Казаки уходят от нас. Приближается час, когда останутся одни обреченные.

    28 февраля. Екатеринодар. Сегодня утром меня разбудил знакомый голос. Это был солдат с бронепоезда «Орел», паровоз которого тащит теперь нас дальше, — студент К. Он очень дельный молодой человек; много работал в Харьковском обществе грамотности. Я с ним встречался по партийной работе, когда был еще народным социалистом, а потом в редакции «Новой России». Он передал мне номер «Свободной Речи», который А. В. Маклецов просил отдать мне при свидании. Там написана его статья под заглавием «Рыцари духа», в которой говорится о тех праведниках, которые в момент, когда, по общему признанию, армия погибает, пошли на ее защиту с оружием в руках. И рассказывает дальше, как один профессор–математик, кабинетный ученый, который часы своего досуга уделял журналистике и общественности, заявил однажды своим друзьям, что поступает на бронепоезд. А теперь 12 суток находится он под Ростовом — и пишет, что ни минуты не раскаивается в том, что поступил в армию. «Может быть, только кровь этих праведников доведет Россию до национального возрождения», — говорится в статье. Мне было радостно прочесть ее. И сейчас же я подумал, что это гордыня, и пошел исповедоваться к поручику Р. Он не осудил меня.

    Мне безумно хочется в Новороссийск, хотя бы на один день, чтобы видеть всех тех, с которыми у меня так много общего в прошлом. Но я попадаю в боевой наряд тридцати шести, который остается в Крымской, кажется, для борьбы с «зелеными». База уедет в Новороссийск без меня. Я попросил поручика Р. посетить профессора А. В. Маклецова и поговорить с ним о всем, что так близко мне. Должно быть, не суждено мне повидаться с моими друзьями.

    Будущее темно и неясно. Мы разлагаемся с каждой минутой. Ясно — поезд, как таковой, погибает. Пусть же Господь сохранит дух жив, чтобы со страхом и трепетом, но без отчаяния и ужаса приступить к началу новой литургии.

    29 февраля. Линейная. В пути. Через час мне идти на дневальство. На дворе темно, как в могиле; воет ветер, пронизывает сырость. Мы все никак не можем доехать до Новороссийска. Вчера была тревожная ночь. Приготовили пулеметы, зарядили винтовки. Кругом орудуют «зеленые». А ночью вышла вода в тендере — и всю почти ночь наливали ведрами воду в паровоз.

    Сейчас мы стоим без паровоза на станции Линейная — и сколько будем стоять, одному Богу известно. Наша судьба так же темна, как эта темная ночь. Доедем ли до Новороссийска? Не придется ли на пути погибнуть от «зеленых»? А если и проедем, что предстоит нам дальше? Всего вероятнее, что бронепоезда будут вообще ликвидированы и из нас образуют пехотные части. Только бы не распыляли нас по разным частям и не разлучали бы тех, кто так сроднился друг с другом в дни защиты Батайска и взятия Ростова.

    А пока стремлюсь в Новороссийск. Скорее проехать бы, пока не эмигрировали мои друзья. Я, кажется, вычеркнут из списка остающихся в Крымской, и на это у меня есть надежда. Опять увидеть А. В. Маклецова, М. Ю. Берхина, может быть, Петра Рысса — всех тех, кто собирался в Харькове в «Белом Слоне».

    2 марта. Новороссийск, 12 часов ночи. Приехали. В Крымской оставили два орудия: «Товарища Ленина» и мою пятидюймовую, которую починили. С надлежащим количеством офицеров и команды эти орудия будут курсировать от Тоннельной и далее, сколько будет возможно, в направлении Тимашевки.

    По существу, наш тяжелый бронепоезд превращается в легкий и центр тяжести с орудий переходит на пулеметы, которые у нас до сих пор бездействовали. В тылу придется бороться с шайками «зеленых»; на фронте, который не представляет сплошной линии, с красными. Все это создает большую опасность; так погиб целый ряд наших бронепоездов. И я — ввиду отправления в эту экспедицию нашей пушки — должен был бы попасть в первый наряд. Но мне безумно хочется увидеть моих политических друзей еще раз, может быть, в последний раз в своей жизни. Когда, незадолго до прихода в Крымскую, я был вызван поручиком П. на орудие, где предстояло исправить борты, я не удержался, чтобы не предпринять шаги для некоторой отсрочки.

    Должен сознаться, что я испытал сложное чувство. Когда я пришел на пушку и убедился, что по–прежнему легким поворотом рукояток тело орудия послушно поворачивается куда угодно, загорелась прежняя любовь к моей английской леди. Здесь, на этой площадке и в этой кабинке, все так мило и дорого, все полно воспоминаниями о славной защите Батайска… Не хотелось расставаться с этой пушкой, с которой вместе пережил столько дорогих дней. Испросить, чтобы мне дали возможность уехать в Новороссийск, было очень трудно. Кроме того, не хотелось, чтобы подумали, что в эту тяжелую минуту я стремлюсь пробраться в тыл. Но желание видеть моих друзей, которые каждый день могут уехать за границу, оказалось сильнее.

    — Кто остается на орудии, вы или поручик Л.? — спросил я поручика П.

    — Остается Юрий Осипович, — ответил он, — а я приеду дня через два, ему на смену.

    — В таком случае у меня к вам просьба. Вы знаете, как мне необходимо повидаться с моими друзьями, — сказал я ему. — Нельзя ли не включать меня в смену и приехать на позицию вместе с вами?

    — Я ничего против этого не возражаю и доложу поручику Л., — отвечал он.

    Таким образом, мне дали возможность приехать в Новороссийск. Завтра, вероятно, я увижусь с ними. Если бы только они не успели уехать.

    По дороге на одной станции за Крымской меня вызвали из теплушки. Я, к великой моей радости, увидел нашего стипендиата, Бориса Степановича В., или, как мы обычно звали его, Степаныча. Степаныч мой земляк по Вольску — исключительно даровитый человек. С юных лет он проявил особенную любовь к природе и ее исследованию. Когда я держал экзамен на магистра и жил в Харькове в бедной квартире на Панасовке, он снимал у меня комнату, и она вся была полна разного зверья. Профессор Сушкин обратил на него внимание и оставил его при университете. Молодой В. имеет уже несколько печатных трудов по зоологии и подает блестящие надежды. В последний момент он вышел из Харькова в компании нескольких ассистентов и лаборантов. Теперь все они солдаты и несут тяжелый полевой караул между Абинской и Тоннельной по охране от «зеленых». От самого Харькова тащились они пешком, часто неся на себе орудия, и до сих пор им не дали казенного обмундирования. Они обносились до крайности, обтрепались и похожи не на солдат, а на каких‑то разбойников на больших дорогах. Когда наш поезд тронулся, Н., который был при нашем свидании, сказал:

    — Какое это безобразие… Конечно, Степаныч жалеет, что ушел из Харькова… — А потом прибавил: — Лучше всего было бы пробраться ему в Тифлис, где его ждет готовое прекрасное место…

    Сегодня, наконец, сниму сапоги и разденусь. Три ночи приказано было не раздеваться в ожидании налета «зеленых». Слава Богу, доехали мы без всяких неприятностей. Завтра увижу А. В. Маклецова, князя П. Д. Долгорукова, остатки нашего Центрального Комитета, некоторых товарищей по редакции и, вероятно, многих харьковских беженцев. А дня через два, простившись с ними, отправляюсь туда, куда меня призывает мой долг.

    3 марта. Новороссийск. Утром я направился в город. Дорога шла по бесконечным железнодорожным путям, мимо целого ряда строений, похожих то на грандиозные пакгаузы, то на элеваторы. Какой‑то живительный морской воздух давал исключительную бодрость, и я в компании человек пяти моих товарищей по теплушке быстро бежал по направлению к порту.

    Я волновался. Вот через какой‑нибудь час я увижу всех, к кому я так стремился, и прежде всего профессора А. В. Маклецова. Харьковская партийная конференция создала трещину в наших отношениях; потом она чуть–чуть сгладилась. Теперь от этой трещины не оставалось и помину. Осталось только самое лучшее воспоминание о совместной работе. И я летел вперед, боясь пропустить каждую минуту.

    Мы подошли к молу, чтобы сесть в моторную лодку, — и глазам открылся изумительный по красоте вид. С одной стороны поднимались высокие суровые горы, покрытые наверху снегом. Внизу под этими горами раскинулся порт и глубоко врезывалась бухта. Зеленоватые волны моря чуть–чуть колебались от легкого свежего ветерка. На рейде стояли иностранные суда, и среди них, в каком‑то тумане, английский красавец — дредноут «Император Индии».

    Стало как‑то привольно от этого вида на далекое море. После необозримой равнины нудных кубанских степей, после грязи безнадежных казацких станиц, вид на эти горы как бы остановившегося с разбега Кавказского хребта, на эту даль привольного моря, на эти военные суда, на кипучую жизнь порта вливал какую‑то новую бодрость. Вдруг вместо русской безнадежности почудилась заграничная кипучая жизнь, полная движения, новых возможностей и новых достижений.

    Быстро понеслась моторная лодка, и я сошел на берег. Два–три поворота — и я перед домом, где живет профессор Маклецов. Вероятно, он не уехал: он писал мне, что уедет в последний момент.

    Я вошел во дворик и подошел к небольшому крылечку. Вниз спускается седой, пожилой полковник.

    — Здесь живет профессор Маклецов? Полковник остановился.

    — Профессор Маклецов уехал третьего дня на пароходе «Святой Николай» в Салоники…

    Меня будто ударило обухом по голове.

    — Я хорошо знал профессора Маклецова; он отвез письмо моей жене, — продолжал полковник.

    Мы познакомились.

    — А не знаете ли, господин полковник, где найти мне князя П. Д. Долгорукова?

    — Нет, не знаю. Вероятно, узнаете в английской миссии.

    Мне было очень досадно. Ведь я обладал единственным адресом профессора Маклецова; через него я мог связаться со всеми остальными. Где теперь найду я их всех? Я пошел наугад на главную улицу Серебряковскую. Тротуар был полон народа, главным образом военные; моя рука устала козырять. Но в этой густой толпе не было никого, кого я так жадно искал. И вдруг в толпе я увидел одного из видных сотрудников «Новой России» — М. Ю. Б. Я окликнул его. Мы поцеловались.

    — Скажите, кто же в Новороссийске?

    На лице Михаила Юрьевича видно было замешательство.

    — Почти все уехали. Если бы вы приехали неделей раньше. Теперь прямо не осталось никого…

    Оказывается, действительно, почти все уехали. Нет ни М., ни Ю., ни гр. П., ни А. — и из Центрального Комитета остался почти один князь Д., старый князь действительно хочет ухать в последний момент.

    — Послушайте, я и забыл: ведь Н. С. К. занимает теперь пост генерал–губернатора, главноначальствующего Черноморской области…

    Я полетел к дому губернатора. Красивый дворец, немного в стиле барокко, выделялся из соседних домов. Я вошел на лестницу, ведущую в стеклянные двери. Как раз в это время отворилась дверь, и Н. С. К. в сопровождении адъютанта вышел, чтобы сесть в стоящий внизу автомобиль. Я едва узнал Николая Сергеевича, которого привык видеть в свободном пиджаке, часто — как он любил — в белых спортивных брюках. Теперь он величественно спускался по лестнице, одетый в серую шинель. На плечах блестели золотые погоны гражданского образца — по классу должности — тайного советника. Во всей его фигуре видна генеральская солидность. Он остановился и подал мне руку.

    — Я хотел бы с вами побеседовать, но вы, вероятно, страшно заняты: вы теперь в таких высоких чинах….

    — Чин — это дело человеческое, — сказал К. — Сегодня я действительно занят. Лучше всего приходите завтра сюда же, в час дня…

    Мы попрощались. Он сел в автомобиль.

    После обеда в столовой Союза (обед стоил всего 75 руб.) я зашел к Б., и тут мы выяснили, что в Новороссийске проживает член Харьковской городской управы, выдающийся общественный деятель, доктор М. А. Ф. Это человек громадной энергии, большого ума, солидного образования, с высоко развитым чувством долга. Я всегда любил М. А. Ф., и, конечно, встретиться теперь с ним показалось мне прямо счастьем. Я направился к нему. Доктор Ф. встретил меня со своей обычной улыбкой. Как будто только вчера виделись мы с ним в городской управе, где, самоотверженно работая с утра до вечера, забрасывая свои личные дела, он старался спасти от краха городское хозяйство. Но теперь уже не было у него прежнего горения и энтузиазма. Уже нотки утомления и усталости звучали в его словах.

    — Наше дело безнадежно — сказал он, — но, конечно, раскаиваться нам нечего. Мы делали свое дело и кое‑что сделали.

    И рассказал он, как виделся с членом первой Думы, Аладьиным. «Вандея кончилась, — сказал Аладьин. — Но она была нужна как тормоз революции. Эмигрантских войн у нас быть не может. Собственными внутренними силами мы дождемся через год России, а через десять лет великой России». Виделся он с Агеевым, теперешним министром. Агеев ездил к «зеленым» на предмет соглашения. Но «зеленые» настроены непримиримо против высшего командного состава с Деникиным во главе. А Верховный круг уже заключил, по существу, с большевиками мир. Англия думает о том же и спит и видит, как поприличнее разделаться с Добрармией. Все кругом безнадежно; какое‑то невероятное, циничное взяточничество, грабеж. Нет никакой организации. А Деникин сказал недавно:

    — Теперь я ближе к Москве, чем в августе прошлого года.

    И странно: как будто объективно, действительно все безнадежно. Но словам Деникина я больше верю, чем фактам. И простился я с доктором Ф. с новой надеждой.

    7 марта. Новороссийск. База. Сегодня ровно месяц со дня боя под Ростовом. Теперь несомненно, что армия наша разбита и здесь мы доживаем последние дни. Вот уже около пяти дней как комброн освободил меня от всяких нарядов с определенным заданием — собирать последние политические новости. Я бегаю все по Новороссийску, посещаю кого можно, но увы — тех, которые меня интересуют, осталось мало… Кажется, все обстоит безнадежно. Но вот генерал X., сухой и далеко не экспансивный англичанин, сказал:

    — Когда немцы обстреливали Париж, я говорил, что мы ближе к победе, чем когда‑либо прежде. То же повторяю я теперь.

    Но события развертываются для нас чрезвычайно неблагоприятно. 4–го сдан Екатеринодар и — как говорят — просто пропит. Гарнизон будто был вдребезги пьян и оставил город без выстрела.

    Кругом стоит стон от разговоров; и все разговоры сводятся к одному: как попасть на пароход. Люди мечутся, как стадо. Полковники, обер–офицеры прячутся в трюмы, откуда «защитников» отечества выволакивают насильно. В Деникина никто не верит, и недавний кумир толпы стал просто «Антон Иванович», над которым можно только подсмеиваться. Гнуснее русской толпы нельзя ничего представить.

    Мне было сказано в одном месте, что я могу хоть завтра быть эвакуирован. Конечно, об этом не может быть и речи. Я связан с поездом, связан с офицерами и связан с Деникиным. Пока он не освободит меня от моих обязательств, я не могу принимать сепаратных шагов для своего спасения. Впрочем, на худой конец, у меня имеется кольт.

    Доктор Ф. заметил мое настроение. И мягко и деликатно коснулся вопроса в том смысле, что ради пользы дела жизнь моя очень нужна и нужно бороться с такими настроениями. Но ведь во имя этой «пользы дела» и сохранения жизни делаются у нас почти все темные дела…

    Распад нашего поезда продолжается дальше. Дисциплина упала. В нашей теплушке ведутся эвакуационные разговоры. На днях эвакуируется кадет Сережа С, но он имеет на это право: у него нет ноги и он кое‑как ходит, пользуясь протезом. Покидает нас, кажется, Гога К. Он делает какой‑то трюк и едет не то в Сербию, не то в Крым, приписываясь к какому‑то автоброневому дивизиону, который завтра или послезавтра отправляется. А кругом карты, пьянство, спекуляция — и ни малейшего чувства ответственности и воинской чести. Кажется, все потеряно, не исключая чести.

    Между мною и почти всеми товарищами по теплушке вырастает стена, более прочная, чем основанная на разнице лет и разнице воспитания и образования. Мы идем разными путями. Мое сердце сжалось в комок и закрылось от них. Я одинок, как никогда. Раскаиваюсь ли я, что пошел сюда? Раскаиваюсь ли я в том, что мое «юродство» довело меня на край гибели? Я думаю, что нет. История меня оправдает. И не важно, что она не сохранит моего имени. Подобно Платону, я верю в вечность идей; я верю в правоту нашего дела — а следовательно, в его торжество.

    Вчера на Серебряковской встретил моего приятеля, присяжного поверенного Д. Он очень интересный человек, крупный деятель Харьковского общества грамотности, большой любитель книги и знаток библиотечного дела. Он прекрасно владеет иностранными языками и немец до мозга костей. Злые люди распространяют про него Бог знает какие вещи; но я всегда ценил его за ум, который давал ему право на несколько презрительное отношение к людям; может быть, за это его и не любили. Когда немцы уходили с Украины, он уехал за границу, попал в Берлин, скрылся с нашего горизонта; он говорил даже, что навсегда. И я с некоторым изумлением увидел его в Новороссийске.

    — Я приехал сюда со специальной целью, — сказал он мне по–французски. И, взяв меня под руку, стал мне рассказывать.

    Он приехал в Берлин в то время, когда немцы сжали зубы от боли и думали только об одном — о спасении страны. Был введен налог на капитал с прогрессивными ставками; на капитал в 3 миллиона марок размер налога определялся в 75%. И никто не протестовал. Все знали, что это так и нужно. Официально немецкая армия не велика; но весь народ вооружен и в любой момент готов к выступлению. Страна возрождается; промышленность крепнет. Берлин приобрел приблизительно тот же вид, что и до войны. Немецкий голос скоро раздастся в Европе. Англия начинает понимать, что без Германии торговля ее тормозится: она начинает отходить от Франции и союзников. Франция на ножах с Италией. А в это время Германия заключает союз с Японией. Мировая конъюнктура меняется — и нам надо использовать положение.

    — А какой же ценой?

    — Последний раздел Польши. Сегодня я имею разговор с одним генералом. Я на это уполномочен.

    Мы простились. В тот же день я был приглашен на заседание «общества взаимопомощи офицеров». Какой‑то генерал делал доклад об эвакуации. Картина получилась отчаянная. Но генералу Деникину удалось победить упорство англичан (без их согласия мы не можем воспользоваться ни одним из наших собственных судов). Сорок наших судов будут снабжены углем и выйдут из Константинополя. Если Новороссийск продержится недели две, то все мы сможем быть эвакуированы. А потом пошли непонятные для меня дебаты. Толковали о каком‑то кружке полковника Арендта, что‑то делили, с кем‑то спорили, кому‑то не доверяли — и началась опять интеллигентская пря, от которой я так устал. Захотелось на фронт.

    Сегодня утром мне удалось быть у князя Павла Дмитриевича Д. Князь имел совершенно беженский вид, особенно в грязной, нетопленой и очень сырой комнате, где он живет. Он сидел на порванном диване, с ручками из красного дерева. В углу стоял облезлый жестяной умывальник. На ногах князя были надеты какие‑то калоши, а на голове шелковый черный колпачок. Но лицо его по–прежнему дышало породистостью знатного барина.

    — Я не надолго задержу вас, князь, — сказал я. — Я смотрю трезво на вещи; и кажется, что мне уже не придется увидеть моих политических друзей. Я прошу вас, князь, как возглавляющего наш Центральный Комитет, передать мой привет моим товарищам…

    — Конечно, — сказал князь, как обычно слегка запинаясь и проглатывая слова. — Я должен в свою очередь передать вам приветствие от Центрального Комитета и засвидетельствовать глубокое уважение от лица всех нас. Вы знаете, Маклецов написал о вас статью…

    — Потом, князь, вторая моя просьба. Я веду мемуары. Первую главу я закончил и просил доктора Ф. перепечатать на машинке в двух экземплярах. Если он успеет это сделать до вашего отъезда, захватите один экземпляр с собой за границу. Мне не хотелось бы, чтобы записки погибли вместе со мною…

    Князь обещал. Он уедет в последний момент в Сербию, где организует «Юго–Славянский Банк». На средства этого банка будут устроены книгоиздательство (главным образом русских учебников), газета, учебные заведения. В случае чего я могу разыскать следы моих друзей в Белграде. Теперь я мог задать последний вопрос: каковы же наши перспективы? Князь ничего не мог ответить. Одно он сказал:

    — Почти несомненно, что войска будут эвакуированы в Крым…

    Сегодня вечером я посетил, наконец, Н. С. К. В компании двух своих сотрудников он пил чай. На столе лежала нарезанная колбаса, коробка консервов; стояла бутылка водки. Передо мной был уже не начальник губернии в генеральских погонах, но просто Николай Сергеевич, в обычной своей потертой тужурке. Сели, выпили по рюмочке. Стали закусывать.

    — Распоряжения меняются у нас каждые два часа, — сказал К. — Но, кажется, можно твердо сказать, что армия транспортируется в Крым. Деникин или настроен бодро, или хочет таким казаться, — продолжал он. — Я не разделяю этого оптимизма. Но наш долг — работать.

    Стали говорить об общем положении вещей.

    — Николай Сергеевич, вы не имеете известий от сына, который был адъютантом у адмирала Колчака?

    Лицо К. изменилось. И каким‑то сдавленным голосом он сказал:

    — Я ничего не знаю о нем и не люблю, когда меня об этом спрашивают.

    — Простите меня, — сказал я, почувствовав всю бестактность моего вопроса.

    Но К. резко встал и вышел в другую комнату.

    — Это всегда с ним так, — сказал один из присутствовавших. — Как только вспомнит о Колчаке, расстраивается на целый день.

    Но неосторожное слово вернуть было нельзя. Мы продолжали разговор втроем. Молодой человек, должно быть чиновник особых поручений, сидевший против меня, налил мне стакан чаю.

    — Вы помните, — сказал он, — мы ехали вместе из Харькова в поезде–бане Земсоюза… Не думал я тогда, что везу вас на крестный путь…

    Я живо вспомнил это кошмарное путешествие. Я попал на этот поезд благодаря управляющему делами Земсоюза С. Н. Киреевскому, старинному другу моей невесты.

    — Он умер от воспаления легких в страшных мучениях в Екатеринодаре…

    — А не знаете ли что‑нибудь о Замошникове? Он, кажется, эвакуировался из Ростова с Земсоюзом…

    — Замошников умер от сыпного тифа…

    Тяжело было слышать это печальное повествование. Замошников, сотрудник «Новой России», подписывавший свои фельетоны фамилией Смолянов, жил в Ростове в одной комнате с Г. Он был семьянин до мозга костей. Он страдал до безумия по своей жене, по детям, оставленным в Харькове. Раз я помню, как в той маленькой ростовской комнатке на Почтовой он пил почти всю ночь коньяк и водку и плакал пьяными слезами по домашнему уюту, по семье, которую любил бесконечно.

    — Зачем я ухал, — стонал он сквозь рыдания. — Я не могу быть без них, не могу…

    Из соседней комнаты послышались шаги: К. вошел снова.

    — Когда образовалось правительство, я думал, что будем работать с Деникиным, как одно целое. Этого нет, — сказал он. — Он выслушивает меня иногда по целому часу. Но между нами грань. Целый ряд генералов, связанных с ним, должно быть, быховскими воспоминаниями, окружают его тесным кольцом.

    Стало уже темно. Мне надо было идти из города на Стандарт по темным путям, между цейхгаузов, складов и элеваторов. Я торопился и откланялся. Я шел теперь по длинной набережной, почти в совершенной тьме; рядом со мной плескалось море. Яркие огни судов отражались в его зыби. Сноп фиолетово–белых лучей прожектора с «Императора Индии» выхватывал то одну, то другую часть темного пространства, вырывая из мрака высокие стропила элеваторов. Вечер был теплый, но морской воздух ободрял и живил.

    11 марта. Новороссийск. Бронепоезд ликвидируется. Мы образуем роту, взрываем орудия и отправляемся в Крым. Вся команда делится на несколько частей. Одни — с нашим «барахлом» — отправляются с остатками нашей базы в Крым. С нею вместе, по–видимому, отправляются и те, которые в дни эвакуации для погрузки образуют рабочую команду. Остальные выделяют часть, которая будет нести караульную службу, и, наконец, тех, кто в качестве боевого наряда будут защищаться до последнего конца.

    Я попал в боевой наряд и завтра выезжаю в Крымскую. Юрий Осипович Л., начальник моего орудия, выезжает со мной. У него изумительно прекрасные глаза, и весь он такой нежный и милый юноша.

    — Едва ли наше путешествие кончится благополучно, — сказал он.

    — Нам придется, вероятно, отступать уже пешком. Уложите ваши вещи и поручите кому‑нибудь из остающихся, а сами захватите только смену белья и самое необходимое в походную сумку. Пожалуй, едва ли нам придется сесть на пароход… Я это чувствую. Мы приносимся, может быть, в жертву. Но я горд тем, что меня отнесли к числу обреченных и верных до конца.

    У нас в теплушке полный развал. Началось с того, что кадеты — Петя С, Сережа А. и Коля М. — перечислились в авто–броневой дивизион и уже уехали в Крым. Сережа С, как инвалид, транспортируется за границу. Гога К., совсем здоровый молодой человек, получил благодаря связям свидетельство о болезни и едет тоже за границу, как больной. Это произвело на всех весьма тягостное впечатление. Гога, конечно, сам чувствует себя неловко; но он не принадлежит к людям, для которых принцип долга важнее всего на свете. Обладая громадными средствами, где‑нибудь под голубым небом Италии он легко забудет тех, кто, может быть, скоро погибнет в далеком Новороссийске…

    14 марта 1920 года. На борту «Waldeck‑Pousseau». Кажется сказкой, что я на французском корабле. Мне не спится. Проходящий французский матрос сказал, что сейчас 2 часа ночи. Мои часы остановились: вчера не было времени их заводить. Ставлю часы и начинаю писать. Все, что произошло за эти дни, так фантастично, что кажется страничкой романа из Жюль Верна. Никогда еще смерть не витала так близко от меня, как вчера. Никогда еще судьба не посылала мне большего испытания для моей воли. Никогда еще не испытывал я такой братской связи с оставшимися верными до конца. Бронепоезд «На Москву» не существует более. Но последние минуты его были достойны и красивы, и сама идея, воплощенная в его названии, продолжает жить.

    15 марта. На борту «Лазарева». Да, последние минуты бронепоезда были достойны и красивы. 12 марта уже обнаружилось, что дни наши сочтены. Раздавался спешно цейхгауз, и в этой раздаче было видно, что поезд бросается; я пошел утром в Новороссийск проститься с доктором Ф. и взять у него мои записки: я был назначен в последнюю боевую смену на позицию. Я предполагал устроить их к Р. Я чувствовал, что, приехав с этой последней экспедиции, я уже не застану своей базы на месте. Оставить их у Ф. значило бы оставить их в Совдепии, так как стало ясно, что Новороссийск будет скоро взят.

    Город был неузнаваемый. Все магазины были закрыты. Даже уличных продавцов, крикливых мальчиков восточного типа, не было ни одного. Я нигде не мог купить ни папирос, ни портвейну, которым хотел наполнить мою походную флягу. Улицы были почти пусты, и только патрули ходили взад и вперед, кого‑то задерживая, кого‑то не пропуская. Город уже умер.

    Я пришел в поезд в полном сознании, что уже нашей последней экспедиции больше не будет. Придя домой, я увидел полное безлюдье: не было ни офицеров, ни солдат. Я встретил нашего фельдфебеля Хацковского.

    — Где же все? Почему никого не видно?

    — Пошли грузить пароход. Нам дают право погрузиться, если наша команда погрузит чей‑то груз на три тысячи пудов.

    — Значит, мы бросаем базу?

    — Да.

    Неизбежное приближалось. Я пробовал выяснить, отменяется моя поездка на позицию или нет. И всем, кого я встречал, казалось, что ни о какой боевой смене не может быть и речи. Уже стало смеркаться, когда подъехал грузовик и нам приказано было спешно грузить на него наше имущество. Выгрузили цейхгауз, всякое «барахло», муку. Потом приказано было быстро погрузить наши вещи. Совсем стемнело. Я погрузил уже свое имущество и в последний раз вошел в теплушку, где было прожито столько незабываемых минут. Горела на столе керосиновая лампа, освещая кругом полный беспорядок. Скоро придут сюда торжествующие враги и расположатся на наших койках. Будут злорадствовать над нами; будут поносить то, что нам было так дорого.

    Была темная ночь, когда с последним грузовиком, доверху загруженным разным имуществом, я — в компании моих товарищей — поехал на пристань. Мне не хватило места, и я стоял посредине тюков и людей с ощетинившимися винтовками. И вспомнилась не раз виденная картина — грузовик, нагруженный товарищами, вооруженными до зубов. Когда‑то так «драпали» они из Харькова; лица их были злобно–сосредоточенны и одновременно сконфуженны, вероятно, такими уезжали теперь мы. И я рад был, что темнота ночи скрывает нас от людей, которые жадно искали кругом все, что оставляла армия, и которые, может быть, радовались нашему позору. Лик ночи смягчал и наше поражение, и их алчность.

    По мере приближения к порту дорога все больше загромождалась повозками, автомобилями и лошадьми. Движения делались более нервными; окрики людей более грубыми; видно было, как мысль — простая и страшная — оставаться во власти большевиков подгоняла всех, и тем сильнее, чем меньше оставалось пространства до Черного моря. И на самой пристани, в полной темноте, которую иногда побеждал ослепительный блеск прожектора, люди нервно бегали, грузили, выгружали и — наиболее счастливые — сами грузились.

    В темноте я услыхал резкий характерный голос капитана К. [70] Капитан К. — одно из интересных лиц на нашем бронепоезде. Он — из аристократической семьи; его дядя был председателем Государственного совета. Он обладает даром великолепного рассказчика и характером весьма нервным и тяжелым. Я до сих пор, несмотря на известные сложившиеся отношения, решаюсь не всегда назвать его Аполлоном Александровичем, не убежденный, что он вдруг не изменит своего тона и не скажет:

    — Я в чине капитана, и благоволите именовать меня по чину. Он всегда заведует у нас вопросами передвижения — и я у него мог, конечно, узнать, отменена или нет наша последняя экспедиция.

    — Наша боевая часть стоит на вокзале и сегодня в пять утра отправляется на фронт прикрывать отступление.

    Вопрос таким образом выяснился.

    — Да, вы в боевой смене, — сказал капитан К. — Вам предстоит, не скрою от вас, тяжелая задача. Отступать придется вам уже, вероятно, с последними Корниловскими частями. Но я вам скажу больше: из источников весьма компетентных я знаю, что Деникин имеет соглашение с иностранными судами, стоящими на рейде, забирать последние отходящие части наших войск.

    Я стал помогать производить погрузку. Казалось, все‑таки, что не будут посылать нас почти на убой, видя все, что происходит вокруг. И человеческая слабость брала свое. Хотелось остаться — и со всеми вместе уехать, наконец, из Новороссийска. Вдали блестели огни пароходов, виднелось море и манило к себе, подальше от ужасов войны, от разрыва бомб, от человеческой крови, которую — как сказала леди Макбет — не могут смыть никакие благовония мира.

    Но вдруг раздался голос поручика П.:

    — Господин капитан, я пришел за людьми, назначенными в боевую часть. Отпустите тех из них, которые заняты погрузкой.

    Я подошел к поручику П.

    — Господин поручик, я в вашем распоряжении, — сказал я ему. И стало мне ясно в этот момент, что судьба посылает мне, может быть, последнее испытание.

    — Прощайте, — сказал я, подойдя к поручику Р. и поцеловавшись с ним, и на душе, вместо обычного в таких случаях подъема и радости, стало тягостно, и что‑то внутри заныло.

    Мы пошли с поручиком П. на вокзал. Наши две пушки и пулеметная площадка стояли у самого вокзала, ярко освещенного электричеством. Поручик Л. исполнял обязанности комброна нашей части. Он сидел, закутавшись в шинель, в командирской кабинке. Было холодно, и он, видимо, продрог. Глаза его, такие выразительные, были утомлены, и в них я прочитал ту же мысль и то же чувство, которое было и во мне: мы шли на верную гибель. Но мы шли, не одушевляемы той верой и тем энтузиазмом, которые были когда‑то при взятии Ростова. Мы гибли, как рыцари, исполняющие свой долг. Во имя этого долга, безропотно и бесстрашно, приносил свою жертву и он, и темные глаза его были строги и печальны. И печаль этих глаз спаивала меня с ним еще новыми узами.

    16 марта. Севастополь. Крымские казармы. В 5 часов мы двинулись с нашей боевой частью из Новороссийска. Мы должны были выехать к станции Тоннельная и артиллерийским огнем задерживать наступление красных. Дорога шла по правому железнодорожному пути, а по левому пути, навстречу нам, шли нескончаемые обозы и воинские части. Сотни повозок, нагруженных разным имуществом, больными, ранеными, часто женщинами и детьми, шли сплошной массой по рельсам, по проселочным дорогам, по всем путям, какие были только доступны для передвижения. Местами они задерживали свой ход; иногда вдруг, подчиняясь какой‑то панике, возникшей, может быть, где‑то далеко в хвосте, нервно ускоряли свой бег. И в эти минуты все смешивалось в кучу, сбивало друг друга; лица искажались ужасом; конные всадники летели, едва сдерживая коней; пехотинцы бросали шашки, винтовки и патроны. А вдали виднелись очертания гор, покрытых лесом. Иногда на полянке красовался то тут, то там красивый беленький домик, говорящий о мирной жизни культурных людей. А позади, за легким покровом тумана, виднелось блестящее на солнце море и суда, стоящие на Новороссийском рейде. Мы шли вперед.

    Офицеры стояли на крышах наших площадок. Я тоже забрался на крышу нашей кабинки, откуда этот вид расстилался особенно отчетливо. И, смотря на эту толпу, убегающую назад, испытывалось чувство гордости за то, что мы идем, несмотря ни на что, навстречу врагам. К поручику Л. подбежал командир лейб–казачьего полка. Мы остановились.

    — Обстреляйте, пожалуйста, их артиллерию — она стоит за той деревней. Для наших солдат это очень важно, и вы достанете их лучше других…

    Мы повернули пушки на борт и стали стрелять по указанному направлению. Мы работали по видимой цели. Снаряды наши разрывались удачно; видно было, что мы, начинаем их серьезно беспокоить. И конечно, вскоре последовал с их стороны ответ: началась артиллерийская дуэль. Выпустив снарядов двадцать, мы поехали дальше. Иногда живой поток людей захлестывал и второй путь, так что нам приходилось останавливать поезд. С большим трудом расчищали нам путь — медленно и неуклонно двигались мы вперед.

    Я встал опять на крышу нашей площадки. Живая лента людских повозок извивалась змеей, которой, казалось, не было ни начала ни конца. И вдруг над нами просвистела первая шрапнель, а вслед за нею тяжелый снаряд врезался сейчас же за последним вагоном нашего поезда в густую толпу людей. Прицел был взят верный.

    Мы пошли вперед — и следом за нами, иногда опережая нас, продолжали летать шрапнели и бомбы, и каждый раз люди конвульсивно сжимались, кони неслись вскачь, повозки поворачивались вбок. Мы встретили несколько легких бронепоездов, обогнули цементный завод и вошли на станцию Гайдук. Там узнали мы, что связь с Тоннельной порвана и что дальше идти невозможно. Начальник бронепоездов, полковник И., предписывал нам пропустить в Новороссийск все легкие бронепоезда, стоявшие на станции Гайдук, и уйти через час после ухода стоявшего там тяжелого бронепоезда.

    18 марта. Севастополь. Крымские казармы. На станцию полетали неприятельские снаряды; это был почти ураганный огонь. Один за другим ушли легкие поезда «Орел» и «Атаман Самсонов», ушел первый тяжелый отдельный бронепоезд, и мы остались одни под этим убийственным огнем. Мы должны были простоять под этим огнем целый час. Разрывающиеся снаряды засыпали наши площадки осколками и мелким щебнем. Мы продолжали стоять, отстреливаясь от неприятельских батарей только одной из пушек на площадке «Товарища Ленина», так как наша пушка не могла быть повернута под достаточным уклоном: расположение наших батарей было слишком невыгодно.

    Поручик Л. вошел в нашу кабинку. Я лежал на койке и старался задремать. Но каждый выстрел «Ленина» сотрясал настолько весь поезд, что сделать это мне не удавалось.

    — Почитайте мне из ваших записок о взятии Ростова, — сказал Л.

    Я вынул тетрадь из кармана шинели и стал читать. Артиллерийский огонь продолжался. Снаряды рвались с равными промежутками один от другого, и к ним мы уже привыкли. Но вот один рванул с особенной силой, так что все задрожало вокруг. Он попал в угол нашей кабинки, снеся железную обшивку и скобу железной лестницы на крышу. Я прекратил чтение.

    — Попади на четверть аршина правее — мы бы все взлетели на воздух, — сказал кто‑то.

    — Да, там стоит ящик с динамитом, — сказал поручик Л.

    Но мы продолжали стоять до получения нового предписания — идти в Новороссийск, обстреляв по дороге одну из батарей.

    19 марта. Севастополь. Казармы. Мы проехали назад, медленным ходом, около версты. Повозки, отдельные части войск продолжали, все ускоряя темп, лететь к Новороссийску. Это было не отступление, а бегство. Рядом с нами оказался какой‑то Корниловский полк. Командир полка быстро подбежал к комброну.

    — Я приказываю остановиться и пропустить корниловцев вперед! — закричал он, подходя к нашему командиру.

    И несмотря на указание, что нам предписано идти назад и найти позицию для обстрела батареи, а это место совершенно было неподходящее, пришлось подчиниться силе и ждать, пока эта масса не пройдет дальше.

    И опять, стоя на неудобном месте, благодаря произволу командира полка, мы подверглись ожесточенному обстрелу, не имея возможности отвечать как следует сами. Снаряд угодил в другую площадку и зажег ящик с зарядами; еще немного — и взорвались бы снаряды, лежащие неподалеку. Корниловцы уже прошли — по соседнему пути двигалась новая масса людей, тесно прижимаясь к нашему поезду. Получилось сведение, что в Гайдуке уже большевистская кавалерия: станция была занята ими.

    Надо было тронуться и нам — и наконец найти позицию, чтобы послать врагу прощальный привет. И вдруг произошло что‑то, что заставило застонать всю эту людскую массу каким‑то звериным стоном: по соседнему пути большевики пустили в Новороссийск паровоз без машиниста — брандер. Брандер летел, развивая все большую скорость, стремясь под уклон: спасения не было. Люди, повозки пробовали двинуться в сторону, но паровоз, ломая все на своем пути, перерезая лошадей, калеча людей, изламывая повозки, ворвался в эту сплошную людскую массу и прорезал ее как будто бы без всякого сопротивления. Через несколько секунд паровоз был уже далеко; а рядом с нами лежало до полутораста зарезанных лошадей, искалеченных людей, изломанных повозок, которые втиснулись частью под наш состав.

    — Мерзавцы! — кричал какой‑то мужчина, в исступлении сжимая кулаки.

    Кругом была кровь, ужас и отчаяние. С большим трудом вытащили мы обломки повозок и тела лошадей из‑под наших площадок и поехали к повороту, откуда мы могли обстреливать неприятельскую батарею. Мы нагнали опять какую‑то Корниловскую часть.

    — Куда прешь? — закричал корниловский офицер, размахивая револьвером перед носом нашего командира.

    — Я покажу тебе, как драпать… Остановиться сейчас же, не то застрелю.

    Поручик Л. побледнел от гнева и негодования. Я не слышал, что произошло дальше; слышал только его первые слова:

    — Вы не смеете так обращаться к офицеру и командиру поезда… — на что корниловец, кажется пьяный, закричал, снабжая свою реплику русскими ругательствами:

    — Наплевать мне на вашего командира… Солдаты! Подложить под поезд шпалы и остановить…

    Корниловские солдаты бросились к поезду и подложили под колеса штук шесть шпал. Было ужасно смотреть на эту картину. Это было ярким воплощением той анархии, которая разъела нашу армию. Любой офицер, вооруженный револьвером и имевший команду солдат, смешивал все распоряжения и весь план и, оскорбляя другого, расчищал себе путь к бегству.

    Прошло довольно много времени… Доблестные корниловцы были уже далеко, и мы могли вынуть шпалы и пойти дальше. Мы стали на повороте и начали стрелять. С какого‑то судна пустили по большевикам несколько тяжелых снарядов из дальнобойных орудий. Кругом же не было никого из наших частей: все пути были свободны. Мы оставались одни, последние, без связи и без поддержки. В лесу, неподалеку от нас, скапливалась большевистская кавалерия. Мы открыли по ней стрельбу из пулеметов. Было ясно, что великое отступление к морю кончилось.

    По путям шла только подрывная команда с двумя полковниками, взрывавшая последние пути. Мы посадили команду на площадку, а полковников взяли в свою кабинку. По путям шла вся в крови и израненная древняя старушка, бормоча что‑то несвязное; мы посадили ее в соседнюю кабинку. Ждать больше было нельзя.

    — Едем. Медленный ход вперед, — скомандовал поручик Л. Уже мы въезжали в город. Скоро должен быть и вокзал, над которым виднелось громадное пламя пожара.

    — Ну что же, простимся с пушками, — сказал поручик Л.

    Мы вытащили стреляющие приспособления и кувалдами разбили и согнули все необходимые части.

    — Бронепоезда «На Москву» больше нет.

    Стали надевать шинели и походные сумки. Я снял висевший в углу образ св. Георгия Победоносца и уложил его в сумку: это была последняя реликвия нашего поезда. Приехали на вокзал. Выстроились, захватив с собой пулеметы. Мы окинули последним взглядом наш дорогой поезд, от которого теперь отлетела душа. Мы пошли вперед, к порту, и у каждого защемило сердце от одной мысли: «Удастся ли нам сесть на пароход?»

    20 марта. Севастополь. Казармы. Уже темнело, когда мы подходили к порту. Еще вчера, когда погружалась наша база, казалось, что не может быть большего скопления людей, повозок и лошадей, смешавшихся в один сложный клубок, но то, что было сегодня, превосходило всякие ожидания. Все пространство, какое можно было окинуть взором, представляло из себя сплошную человеческую стену, смешанную в одну кучу с табуном лошадей. Продвигаться в этой густой массе, не потеряв друг друга, было почти невозможно. Отбиться от команды в этот момент было равносильно гибели. С громадным напряжением протискиваясь вперед, я старался не потерять из виду поручика Л. Иногда, несмотря на все усилия, толпа затирала меня и скрывала из поля зрения моих товарищей. Становилось жутко.

    — Москва! Где Москва? — кричал я.

    — Москва здесь! — раздавался в толпе знакомый голос.

    Я шел по этому голосу — и опять находил свою команду, которая шла, нагруженная пулеметами. У меня на плечах был мешок со стреляющими приспособлениями от пушек и снятой панорамой. Мешок оттягивал плечо; винтовка затрудняла движение в этой толпе — и казалось, что от усталости станешь и откажешься идти. Но всякий раз в этот момент воля к жизни подталкивала вперед и давала силы.

    Мы протиснулись на пристань «Русского Общества», где — как уверяли — должны грузиться технические части. Поручик Л. ушел вперед за справками и скоро вернулся обратно: нам указали для погрузки вторую пристань, где грузилась Дроздовская дивизия.

    Пройти это пространство было еще труднее, так как толпа сжалась тесно у самого моря. И совсем изнемогающие от усталости, мы достигли, наконец, нашей цели. Нас резко остановил караул: дальше пропускать не велено — грузятся одни дроздовцы. Пришлось сесть на каких‑то сломанных автомобилях; один поручик Л. пошел дальше к дежурному офицеру для переговоров.

    20 марта. Севастополь. Кафе. Странный вид представлял в эту минуту Новороссийск. Пожар, который мы заметили, подходя к вокзалу, разгорелся в целое море пламени. Начиная от города и кончая Стандартом, бушевало пламя, пожирая богатейшие склады, амбары и цейхгаузы. То снопы огня, то отдельные языки вырывались к темному небу — и на золотом фоне бушующего огня черными силуэтами выделялись близлежащие здания и стропила строений. Небо было покрыто тучами; дул холодный морской ветер. И небо это, на противоположной стороне от пожара, налилось как бы расплавленной медью и светилось зловещим светом; тучи, как зеркало, отражали этот грандиозный пожар. При этом зловещем свете стало почти светло; и на каждом лице, то утомленном, то искаженном страхом, то сосредоточенно–покойном, лежали блики бушующего пожара.

    А на рейде стояли суда, освещенные электрическими лампочками. Казалось, что морю, спокойному, как обычно, нет дела до нашей трагедии на суше. И только два прожектора нервно бороздили по небу, по пристаням, делая лица людей как бы остановившимися и застывшими в смертном испуге предчувствия последнего конца: места на земле осталось мало, рядом плескалось море. Мы долго сидели в ожидании прихода поручика Л. Наконец он явился.

    — Положение скверное: не отказали, но, судя по всему, не примут…

    Погрузка дроздовцев совершалась необычайно медленно. Как будто нарочно испытывали долготерпение людей. Целыми часами стояли люди, жаждущее попасть на «Екатеринодар», стоящий невдалеке громадным черным силуэтом. И в эти бесконечные часы не было заметно никакого движения за чертой караула.

    Становилось жутко. Я вспомнил сегодняшнюю картину боя, тот момент, когда мы, недалеко от Новороссийска, остались одни. Все то пространство, которое недавно было занято отступавшими частями, стало безлюдно; мрачная тишина, прерываемая пулеметным огнем, воцарилась на месте гула и шума бегущих обозов. И в эту минуту казалось, что еще час–другой — и большевики будут в городе, так как никто не заграждает им пути.

    Где они? Может быть, уже близко, может быть, уже вступают в город. И когда я взглянул на эту толпу, озаренную пожаром и притиснутую к морю, ужас Ходынки показался мне детским лепетом. Что будет, если большевики действительно покажутся на горизонте? Сколько людей будет потоплено в море, искалечено, смято в какой‑то комок мяса и костей. И как бы в ответ на мои мысли в стороне пожара раздалась ружейная пальба: к счастью, это взрывались патроны, попавшие в огненное море.

    Мы стали зябнуть. Ветер пронизывал насквозь легкую шинель, и по спине то и дело пробегали струйки дрожи. Сидеть было неудобно; стоять было невозможно от усталости; все тело, особенно плечи, ныло от какой‑то тупой боли. В толпе произошло движение.

    — Дать дорогу! — закричал кто‑то.

    И вслед за этим гуськом стали идти по направлению от парохода вооруженные люди: часть команды дроздовцев, уже посаженная на пароход, была вызвана на позиции. Они шли, сосредоточенно спокойные, держа винтовки наперевес и с трудом нащупывая себе дорогу в этой толпе. Их молодые лица были строги — и зарево пожара делало их еще более сосредоточенными.

    — Поддержим честь юнкеров, — сказал кто‑то из них.

    И хотелось поклониться им до земли. Хотелось радоваться за них, что идут они так спокойно на смерть.

    Ждать было дольше нестерпимо и небезопасно; если нас не возьмут здесь, то надо было делать что‑то, чтобы взяли в другом месте. Поручики Л. и О. пошли на разведку. Они вернулись довольно скоро.

    — Нас возьмут вместе с конно–горной батареей на пристань «Русского Общества». Идемте туда.

    И мы снова пошли назад, изнемогая от усталости. Обещание командира батареи придавало нам новые силы. Еще один этап — и мы отдохнем. На пристани «Русского Общества» была обычная картина. Все смешалось — люди, лошади. Парохода не было видно; подходил маленький катер и грузил маленькие партии людей, имевших счастье попасть на него. И хотя беспокоила мысль, что до прихода большевиков не исчерпается весь этот людской материал, была какая‑то надежда, что нас возьмут.

    Я повалился на землю, положив голову на кого‑то из спящих товарищей. Эти минуты боя, эти минуты тесного единения связывали меня с ними особыми нитями, особыми привязанностями, которых не знают люди, не бывавшие в боях; в этом чувстве людской связи есть великое утешение боя, в этом есть великое вознаграждение за ужасы крови, которая теряет свою цену.

    Я стал засыпать. «Как хорошо, — думалось мне, — что я попал в эту последнюю экспедицию. Я присутствовал при последних минутах нашего поезда. И если мы все, которые не покинули поезда, составляем кадры, не изменившись, то те, кто послан был в последний бой, достойны стать воистину участниками литургии верных…» И вспомнил я, как в Гайдуке бросил нас наш механик Женя Д. Он жил с нами в одной теплушке; он был неразвитой, неумный, беспринципный юноша. В шутку говорил он, что перейдет к большевикам, потому что «служить надо там, где больше платят». Я не удивился, когда узнал, что Д. в суматохе боя бросил свои вещи в кусте и скрылся. Хорошо, что его нет. Он мешает чистоте нашей. Скроется темнота ночи. Небо озарится светом нового величия. По этому небу, в лучах солнечного света, войдут к Престолу Божьему погибшие и сохранившие честь. Вот уже небо засияло пламенем, очищающим нас от мирских сует… Вот уже оно пылает в своем величии…

    Я открыл глаза и проснулся. Перед моими глазами бушевал пожар складов. Чей‑то голос закричал, покрывая весь шум толпы:

    — Погрузки больше не будет! Все оставшиеся, идите грузиться на Восточный мол…

    Мы уже совсем изнемогали от усталости, когда пошли на пристань Восточного мола. Больше суток мы были без хлеба. Томила жажда. Кое у кого оставалась вода в походной фляжке; и когда люди уже падали от усталости, два–три глотка воды возвращали упавшие силы.

    — Я не могу больше нести стреляющие приспособления, — сказал я.

    Поручик Л. взял их у меня и понес сам. Мы шли по набережной рядом с водой. Он пронес их несколько шагов и бросил в море. Мы вышли на дорогу. Было уже светло. Гулко застучали по камням наши сапоги. И в этом мерном стуке солдатских сапог чувствовалась мне новая связь, дающая нам силу. «Будем теснее держаться друг друга», — думалось мне. В эту минуту я любил всех этих чужих людей, которые были связаны со мной общей судьбой.

    До пристани Восточного мола пришлось идти несколько верст. Мы прошли уже цементный завод и, проталкиваясь сквозь людскую толпу, дошли до самой пристани. Громадный пароход «Орел», с высокими бортами, стоял недалеко от нас. С невероятным трудом подвигались мы к сходням, которые, мы надеялись, возьмут нас теперь на борт парохода.

    И в эту минуту произошло то, что заставило всех содрогнуться. Пароход дал три коротких свистка, сходни опустились — и он стал медленно отчаливать. С борта бросил кто‑то веревку; какой‑то солдат судорожно схватился за нее, и его подтянули на пароход. В толпе пронесся какой‑то стон.

    — Не может быть… — сказал я вслух.

    Но пароход явно отчаливал. Вот уже он, развивая ход, пошел к внешнему рейду. «Что делать?» — пронеслось в голове. Перед нами стояла толпа, убитая и растерянная. Мы собрались вместе маленькой кучкой.

    — Это последний пароход. Придется, пожалуй, отступать в горы, — сказал я.

    Все промолчали. Вдруг на склоне горы показались всадники и раздалась пулеметная стрельба. Значит, они уже там; значит, отступление отрезано. И у всех мелькнула одна и та же мысль: большевики обстреляют это скопление людей. Но тогда все эти тысячи жизней обречены на смерть. И все, без всякого уговору, поспешно стали растекаться с опасного места.

    Мы прошли несколько саженей и вошли на Восточный мол': этот мол отгораживал внутренний рейд от открытого моря. С одной стороны возвышалась каменная стена, около сажени вышины; узкий каменный мол без всякого барьера обрывался прямо в море. Далеко–далеко мол заканчивался белым маяком, который возвышался над поверхностью воды.

    Теперь уже не могло быть отступления, теперь была единственная надежда, что нас подберет какой‑нибудь пароход. Вместе с нами к молу были прижаты другие части войска — всего человек пятьсот–шестьсот. Все изнервничались, волновались. Не было видно никакой дисциплины. Чувствовалось, что при первом пароходе эти люди бросятся друг на друга в надежде на спасение. На молу стояла баржа, но она принимала только солдат какого‑то одного гусарского полка. Но и это было трудно осуществить, надо было сперва навести порядок.

    — Стать в две шеренги, — скомандовал поручик Л., и наша маленькая команда преградила мол от края до края.

    Теперь вместе с офицерами нас было 12 человек. Часть, вероятно, осталась у большевиков; часть, отчаявшись в пароходе, вероятно, пошла в горы с отступающими отрядами. Нас было мало, но мы были тесно сплочены и как‑то особенно ярко прониклись сознанием воинского долга. И эта двойная ленточка людей, преградивших мол, стала командовать толпою дезорганизованных солдат.

    Баржа отплыла, и часть людей была взята на русский пароход, мы оставались на молу. В порту еще виднелись пароходы — и у нас была еще надежда на спасение. И действительно, два французских судна подошли к молу. Мне вспомнился мой разговор с капитаном К.: подтверждались его слова о соглашении взять на иностранные корабли отходящие части. Я стал совершенно покоен.

    К нашему борту подошел французский миноносец «Enseigne Roux». Надо было только сесть в полном порядке. Сперва порядок соблюдался. Но вдруг все смешалось; обезумевшие люди, прорвав нашу цепь, стали бросаться прямо на борт корабля. И чем дальше, тем, захватываемые животной паникой, — все беспорядочнее и беспорядочнее — прыгали они на пароход. Капитан дал какое‑то приказание. Моментально канаты были отданы, и пароход на глазах у нас скрылся в далеком море.

    Теперь мы были одни. Перед нами плескалось море, сзади возвышалась стена. Последние пароходы, последние катера и шлюпки уходили из внутреннего рейда. Загнанные почти на маяк, у последней черты, стояли мы позабытые и отданные в руки врагов.

    «Неужели конец?» — промелькнуло в голове. Казалось это невероятным. Казалось, что нельзя умереть в такой солнечный день. И вместе с тем было ясно, что выхода нет.

    — Конечно, пароходы придут, — сказал я вслух и в это же время подумал: конечно, мы останемся без помощи.

    Я посмотрел на лица моих товарищей: они были серьезны и сосредоточенны. Но в них не было следов растерянности и страха. И, смотря на них, сравнивая их с многими, случайно оказавшимися с нами на молу, я подумал: «Вот она, начинается последняя литургия… Двенадцать последних воинов с «Москвы» достойны участвовать в литургии верных…»

    А в это время на внутреннем рейде не осталось ни одного судна и только одна лодка плескалась около маяка: жизнь моря остановилась. Это была жуткая тишина перед грозой: она должна скоро разразиться. Двое солдат прыгнули в лодку.

    — Мы доедем до миноносца; мы упросим их вернуться… Они скрылись из вида. Перед нами было безжизненное море; позади нас каменная стена… Донцы, стоявшие с нами, стали волноваться.

    — Нет, тут, братцы, пропадешь… — заговорили они. — Идем, братцы, пока не поздно, к горам… Там, может, прорвемся…

    И один за другим они пошли с мола. Кто‑то устроил на стене наблюдательный пункт. На пику водрузили флаг и стали махать им: может быть, заметит какой‑нибудь пароход.

    — Далеко ли лодка от миноносца?

    — Далеко, им, должно быть, трудно грести…

    С противоположной стороны, в районе Стандарта, раздалась трескотня пулеметов. Невольно посмотрел я в сторону моря. Какой‑то унылый вид представляло теперь это море, лишенное жизни. И показалось мне, что на поверхности воды расходятся кружочки, как во время дождя…

    «Неужели это пулемет начинает стрелять сюда?» — подумал я. Но мысль свою я похоронил в себе, не желая вносить паники. Но кружки на воде стали ближе. Стало всем ясно, что нас обстреливают пулеметным огнем.

    — Что, миноносец заметил нас?

    — Он уходит в открытое море…

    Это был момент величайшего напряжения нервов, теперь было ясно, что мы погибли. Вероятно, думалось мне, выкинут белый флаг и станут просить о пощаде. Тогда надо идти под прикрытие маяка и отстреливаться до последнего патрона.

    Я ощупал кольт и сжал его рукой, как лучшего друга. Недаром я так хотел иметь револьвер. Только благодаря ему я совершенно покоен: через каких‑нибудь полчаса, если не убьют, его пуля будет сидеть в моей голове. И вдруг страшно захотелось жить. Солнце было так ярко, море так чисто; воздух такой свежий и бодрящий. На этом одиноком маяке кончится моя жизнь, и никто не узнает этого. Я просто пропаду — и даже доктор Ф., который живет в какой‑нибудь версте от этого места, не узнает об этом никогда.

    И быстро, как в каком‑нибудь калейдоскопе, промелькнули дорогие лица. Как много нитей связывали и связывают меня с жизнью… Но что же себя утешать: жизнь кончается. И на душу сошло что‑то торжественное, покойное. «Благодарю Тебя, Боже, что в последнюю минуту ты даешь мне силы… Это не грех покончить с собой в последний момент. Поручик Р. не прав: Ты меня оправдаешь».

    — Миноносец идет к нам на всех парах… — закричал наблюдатель.

    Поручик Л. вскочил со своего места.

    — Слышите?! — закричал он изо всей силы. — Миноносец идет сюда. Если вы теперь опять устроите кабак (он употребил сильное русское выражение), нас опять не возьмут… стройтесь все в две шеренги…

    Толпа заволновалась. Наскоро все были построены. Казалось, что теперь, наконец, эти люди почувствовали значение дисциплины. Мы стали спиной к стене, лицом к морю. И наконец, пулеметный огонь захватил нас. Недолет все делается меньше; потом стал перелет — пули свистали над нашими головами, отрывая кусочки камня от стены. Кто‑то упал на землю и спрятался за мешком.

    — Встань сейчас же! — закричал поручик Л. Он покорно встал.

    Какой‑то солдат громко плакал. Какой‑то офицер плакал. Кто‑то срывал погоны и кокарды.

    И в эту минуту с гордостью я посмотрел на наших двенадцать. Мы стояли в две шеренги, грудью вперед, под пулеметным огнем. Сзади нас была стена. Так расстреливали коммунаров на кладбище «Pere Lachaise» в Париже. Мы нашли в себе силы стоять спокойно не только под обстрелом: последние остатки «Москвы» стояли гордые, приставленные к стенке для расстрела. Одна дама истерически зарыдала.

    — Миноносец будет сейчас… Он загибает за маяк…

    В этот момент «Enseigne Roux» появился из‑за маяка и загородил нас своим корпусом. С его борта раздались выстрелы по большевикам.

    — Слушайся команды, иди в порядке!.. — закричал поручик Л. Но только человек десять успело войти как следует. Снова все смешалось; снова повторилась картина недавнего прошлого.

    — Негодяи!.. — закричал кто‑то…

    Я стоял в строю, не имея права прыгать на пароход. Но уже видно было, что всякий порядок нарушен.

    — Прыгай… — закричал один из офицеров.

    Судно поспешно стало отчаливать. Между мной и им почти сажень расстояния. Я бросил винтовку на миноносец. Она ударилась о борт и упала в море.

    — Погиб… — сказал я.

    В эту минуту увидел я, как мой товарищ Валя перегнулся через борт и подает мне руку. Я сделал последние усилия и прыгнул, схватившись за его руку. Я был спасен.

    Мы сидели теперь на палубе и уже не обращали внимания на пулеметный огонь; на борту корабля умереть было уже не страшно. Должно быть, пулеметный огонь был большой. Французские матросы то и дело кланялись от пролетающих пуль. Из пушек дали еще пару выстрелов. Люди, оставшиеся на молу, ломали руки и кричали в истерике. «Enseigne Roux» быстро помчался к внешнему рейду. На рейде стоял громадный, шеститрубный бронированный крейсер «Waldeck Rousseau». Мы были взяты на его борт. Вся палуба на «Waldeck Rousseau» была уже занята нашими солдатами и офицерами. Я подошел к перилам палубы и посмотрел в последний раз на живописные горы Новороссийска.

    В городе была слышна пулеметная и артиллерийская стрельба. Море было зеркально покойно. Солнце улыбалось сквозь тонкую пелену облачков. «Кубанский период» нашего похода кончился. И в последний момент дано мне было счастье приобщиться к литургии верных. Сплотимся же теснее во имя нашей идеи! Найдем в себе силы поднять во имя ее всю тяжесть жизни!

    К. Зродловский[71] ОДИССЕЯ ОДНОЙ РУССКОЙ ДЕВУШКИ ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ 1918 — 1920 ГОДОВ[72]

    Передо мною письмо скончавшегося в Нью–Йорке в январе этого года моего друга Варвары Антоновны Васильевой (рожденной Яловой), удивительной русской женщины, на долю которой выпало совершить «добровольческую» страду Гражданской войны на Юге России в 1918 — 1920 годах. Я не раз просил ее описать хотя бы в кратких словах то, что ей пришлось испытать и пережить в эти тяжелые годы.

    Вот что она мне написала. «Когда красные в январе 1918 года повели наступление на Екатеринодар, то на защиту города стали небольшие военные отряды, составленные главным образом из живших и случайно находившихся в городе офицеров. В ряды этих добровольцев сразу же вступило много гимназистов, реалистов и студентов — местных жителей. Вооружились и те горожане, кто мог держать винтовку. Образовались в нескольких местах фронты, ограниченные ветками железной дороги, ведущими к Екатеринодару, по которым вели наступление большевики.

    Начались бои. В город стали привозить раненых. Наш Мариинский женский институт тоже посылал на эти фронты группы своих воспитанниц, руководимых институтским врачом. Там они получали нагруженный ранеными вагон и сопровождали его до Екатеринодара, где затем развозили этих раненых по госпиталям.

    Однажды часть моей группы отправилась с ранеными в Екатеринодар, а я с некоторыми моими подругами осталась около других раненых, которых мы должны были отвезти в следующую поездку. Группа наша почему‑то долго не возвращалась, и вскоре оказалось, что Екатеринодар занят красными. С этого времени я очутилась в армии, которой суждено было совершить известный Первый Кубанский поход. В этом походе две мои институтские подруги были убиты.

    Когда в августе того же года добровольцы Екатеринодар взяли обратно, я вернулась в институт и меня условно приняли в следующий класс, обязав к рождественским каникулам пополнить пропущенное, что я и сделала. На Рождество я поехала в Адлер, где у моих родителей была дача и где они жили в это время.

    В окрестностях Адлера было неспокойно. Появились «зеленые», к которым присоединились местные большевики, и все Черноморское побережье оказалось отрезанным от белых армий. Чтобы снова попасть в институт, я совершила тяжелый поход до Туапсе с частями полковника Жуковского и с 1–й Терской казачьей конной батареей, стоявшей до того на грузинской границе и пробившейся сквозь банды «зеленых». В Туапсе мне удалось попасть в поезд с партией наших раненых, среди которых находился мой будущий муж, полковник 1–й Терской конной батареи Васильев. [73] Таким образом я добралась по железной дороге до Екатеринодара. Как потом стало известно, в ночь накануне отхода нашего поезда «зеленые» напали на Туапсе, и весь офицерский состав Терской батареи был ими уничтожен.

    Возвратившись в институт, я училась там недолго. Белый фронт рушился, и в начале марта 1920 года началась эвакуация Екатеринодара. Институтское начальство настаивало, чтобы я тоже уходила с белыми. Я была участницей Корниловского похода, и мое присутствие в институте было нежелательно — из‑за меня могло бы пострадать институтское начальство, если красные начнут расправу со своими врагами.

    Я сделала попытку выйти из трудного положения, обратившись к некоторым моим родственникам, жившим в этом городе, чтобы они, хотя бы на время, приютили меня у себя, но никто из них и слышать не хотел взять меня к себе. Тогда я решила уйти из Екатеринодара, и, не зная в то время никого из начальников воинских частей, остававшихся в городе, я ушла одна.

    На железнодорожном мосту через Кубань была страшная давка. На нефтяном заводе «Кубаноль», находившемся по пути к этому мосту, засели большевики и открыли пулеметную стрельбу по медленно продвигавшимся поездам, напиравшим на толпы отступавших. Произошла сумятица, люди падали в реку. Я попала в эту невообразимую кашу… Как я выбралась из нее — лишь Господу Богу известно. Один донской генерал втянул меня к себе на седло и с нагайкой в руке пробил себе дорогу.

    Когда я уже была на другой стороне моста, в моей голове возник важный для меня вопрос — куда идти? Надо было принять одно из двух решений: или шагать по шпалам железной дороги до Новороссийска, или уходить в Грузию с Кубанской армией генерала Морозова. Путь в Грузию шел по Черноморскому побережью через Сочи, Туапсе. Недалеко от них находился Адлер, где жили мои родители. Я избрала этот путь и в потоке других беженцев, тянувшихся за отходившими воинскими частями, зашагала к черкесским закубанским аулам. Вскоре я встретила двух знакомых екатеринодарских гимназистов, братьев Колесниковых, и на душе стало легче — я была не одна среди незнакомых мне людей. На другой день, около аула Тохтамукай, меня увидели юнкера Кубанского генерала Алексеева военного училища, [74] знавшие меня по Екатеринодару, а также командир одной из сотен этого училища, капитан Константин Константинович Зродловский: одно время он жил в Екатеринодаре в том же доме где жила и я.

    В станице Пензенской меня представили командиру юнкерского батальона 1–го Пластунского полка полковнику Зродловскому, [75] брату Константина Константиновича. Юнкера Кубанского училища входили третьим батальоном в этот полк, и меня зачислили в 12–ю юнкерскую сотню, в которой в это время не было фельдшера. С этого дня я совершила поход с юнкерами и после тяжелого четырехдневного марша с боями, в тылу красных, по горам и переходя бурные горные речки, наконец, достигла Адлера, где нашла своих родителей.

    Между тем наступавшие большевики в половине апреля заняли Сочи. Генерал Морозов, побуждаемый Кубанским атаманом Букретовым, начал переговоры с большевиками. Большая часть кубанцев сдалась большевикам, небольшая группа ушла в горы, а остальные на пароходах были направлены в Крым. Юнкера Кубанского военного училища ушли на пароходе «Бештау» тоже в Крым. Я осталась с родителями жить в городе, где было опаснее, а не на даче.

    Первой арестовали мою старшую сестру, после чего казалось, очередь дойдет и до меня. Но я сбежала и вместе с одним кубанским полковником, который скрывался у нас в саду, при помощи знакомого крестьянина–контрабандиста, в дырявой лодке пробрались в Гагры, где уже была территория Грузинской республики.

    Здесь я очутилась снова одна и ждала инструкций от моего крестьянина–контрабандиста, который должен был передать мне деньги от ротных. Вскоре он, действительно, возвратился, но принес дурные вести: в нашей даче он никого не нашел, она была пуста и ему передали, что родителей моих увезли неизвестно куда. Я их больше никогда не видела.

    Я решила пробраться в Батум, где рассчитывала найти своих родственников. Где пешком, где по железной дороге, а где на случайной подводе, — я добралась, наконец, до Батума. Но родственников там не оказалось, они уже уехали за границу. Я была в отчаянии, стала терять силы и заболела малярией и дизентерией. Семья простого портового рабочего подобрала меня на улице совершенно больной и приютила меня. Эти добрые люди меня вылечили, и я потом еще долго прожила у них. В конце концов, эта же семья устроила меня на какой‑то совсем маленькой пароходик, шедший в Крым. Плыли мы по морю очень долго и только на шестнадцатый день нашего путешествия доплыли до Севастополя.

    Я начала делать попытки устроиться куда‑нибудь в госпиталь сестрою милосердия. Я не была настоящей сестрою милосердия, но по существовавшим тогда правилам все участницы 1–го Кубанского похода, служившие по санитарной части, должны были сдать небольшой экзамен, чтобы они имели право быть зачисленными в штат Красного Креста и служить в армии. Все это я проделала. Но мой первый день в госпитале одного из донских казачьих полков в Севастополе был и последним днем моей службы. «Барышня, уходите, пока не поздно. Мы остаемся здесь. Наши сестры — жены офицеров, и они с мужьями уже на пароходах…» — говорили мне казаки.

    Помню, я пришла на опустевшую пристань, где в сумерках виднелись в море силуэты дымящихся и готовых к отходу судов. Помню, что в эти минуты я ни о чем не думала. Неожиданно подошел откуда‑то автомобиль, и господин в штатском костюме заговорил со мною на английском языке. Что он говорил — я не понимала. Он приподнял мое лицо за подбородок и ткнул пальцем в сторону моря. Я радостно закивала головой. Я увидала у пристани моторную лодку. В ней было несколько человек, очевидно, как и я, не попавших на пароходы. На этой лодке нас доставили на пароход «Сиам». Как потом выяснилось, незнакомый господин оказался представителем американского Красного Креста. Как было его имя — не знаю, но я его больше никогда не встречала и не видела.

    Доплыли до Константинополя, и здесь тридцать бесконечных дней стояния на рейде. Нас почти не кормили. Казалось, что о нас забыли… Иногда к борту подходила лодка и на палубу бросали большие круглые хлеба. А позже — с парохода на пароход, я попала на Лемнос и здесь снова встретилась с Кубанским военным училищем, в рядах которого я совершила незабываемый для меня поход по Черноморскому побережью…»

    Такова в кратких словах «добровольческая» одиссея этой русской девушки, переданная мне ею лично в одном из ее писем ко мне. К этому простому и бесхитростному рассказу я хочу добавить только то, чему я был свидетелем, когда Варвара Антоновна служила в моей сотне Кубанского военного училища весною 1920 года в трудных для нас боях на Черноморском побережье.

    Помню, в походе, в красном платочке она всегда шла рядом со мною впереди сотни, бодро шагала часто по грязи и никогда не хотела воспользоваться моею лошадью, которую я предлагал ей, хоть на короткое время. Шли мы бодро и весело, с песнями.

    Надо сказать, что Варвара Антоновна сразу же завоевала симпатию всех юнкеров, стремившихся наперебой услужить ей. Присутствие ее в сотне вскоре сказалось — юнкера перестали сквернословить. Мы, офицеры, удивлялись — откуда у такой юной девушки взялось столько ума и такта. Однажды на дневке, проверяя свою сотню, расположенную по квартирам, я нашел свой первый взвод в какой‑то полуразвалившейся хате. Человек тридцать юнкеров тихо сидели и с большим вниманием слушали какую‑то увлекательную сказку, которую она им рассказывала… Когда был праздник Пасхи, то юнкера, приготовляя куличи, преподнесли и ей маленькую пасочку…

    Как вела она себя в боевой обстановке, мне лучше всего будет сослаться на тот рапорт, который я подал о представлении ее к Георгиевскому кресту. Этот рапорт, копию которого я ныне привожу здесь, подал я в апреле 1920 года и воспроизвожу этот документ потому, что в нем находятся такие подробности, какие, вероятно, не сохранила бы моя память за давностью лет. Этот рапорт в то же самое время будет и вкладом в материалы по истории Кубанского генерала Алексеева военного училища, с жизнью которого в Добровольческой армии у меня связано много воспоминаний.

    «Рапорт. Во время похода Кубанского отряда в ауле Шенджий к вверенной мне сотне присоединилась сестра милосердия Варвара Яловая, оставшаяся не у дел за упразднением формировавшегося в Екатеринодаре 1–го Кубанского перевязочного отряда и не пожелавшая остаться на Кубани при занятии ее большевиками. В станице Пензенской, по докладе моем Вам, как командиру юнкерского батальона об означенной сестре милосердия, с просьбой узаконить ее присутствие при сотне, Вами был отдан приказ о назначении ее санитаром во вверенную мне сотню, ввиду наличия в ней уже сотенного фельдшера.

    Начиная от аула Шенджий и вплоть до местечка Лоо, сестра милосердия Варвара Яловая, находясь безотлучно при сотне, совершила весь поход с сотней пешком, ни разу не сев ни на подводу, ни на лошадь. Идя все время во главе сотни с санитарной сумкой через плечо, которую ни за что не хотела никому передать для облегчения ее ноши, она в высшей степени бодро и легко вынесла весь тяжелый поход, служа постоянно юнкерам примером неутомимости, подбадривая их своею энергией, неутомимостью и выносливостью в походной жизни.

    Пребывание ее как женщины в сотне влияло очень благотворно на юнкеров; нравственность их повысилась, все относились к ней с глубоким уважением, все берегли и любили ее за постоянную готовность помочь больным юнкерам, за ее доброту и простоту.

    Во время движения отряда по Черноморскому побережью, когда батальон юнкеров участвовал в боях с большевиками, сестра Яловая ни на одну минуту не покидала сотню и в бою 3 апреля на реке Псезуапсе она находилась целый день в окопах с 1–м взводом моей сотни, который в течение четырех часов обстреливался действительным пулеметным огнем, причем своим спокойствием и мужеством она влияла в высшей степени успокоительно на всех юнкеров, находившихся на позиции. На следующий день, когда 3–й взвод сотни, находившийся на правом фланге позиции против села Алексеевка, вступил в перестрелку с противником, наступавшим на нашу заставу, и оказался раненным тяжело в ногу командир взвода хорунжий Топчий, сестра Яловая под ружейным и пулеметным огнем наложила ему первую повязку и своим мужеством, присутствием духа и спокойствием ободряла как раненого, так и окружающих юнкеров.

    Когда два наши батальона 4 апреля были отрезаны большевиками и пять дней находились у них в тылу, сестра Яловая при всей трудности пути, без дорог, иногда без воды и почти без пищи, а также и совершенно без вещей, кроме бывших на ней, являла собою прекрасный пример выносливости, неутомимости и безропотности, достойный подражания для юнкеров, хотя и сильных духом, но в большинстве слабых физически; когда у сестры Яловой от ее сапог, совершенно износившихся в походе, остались лишь одни переда, к которым веревочками были привязаны остатки подошв, — юнкера, полные изумления к выносливости этой юной девушки и глубокого уважения к сильной духом сестре, из своей среды добыли ей юнкерские ботинки, конечно очень большие на ее ногу, в которых сестра Яловая и вынуждена была продолжать свой путь.

    При переправе 7 апреля через реку Шахе, когда в 12 часов дня, на виду у большевиков, отряд бросился в воду для переправы, впереди его, вместе с командиром батальона и сотни, первою вошла в воду и сестра Яловая, которая смело и настойчиво шла вперед, сносимая сильным напором течения холодной воды, увлекая за собою и смелую молодежь, обремененную тяжелым снаряжением и пулеметами с большим запасом патронов к ним, не желавшую отставать от своих офицеров и своей смелой, решительной и прекрасной сестры!

    Когда по прибытии юнкерского батальона к своим войскам он был отправлен в местечко Лоо на отдых, я и командир батальона настояли с большим трудом на отправлении сестры Яловой в Адлер к ее родным, дабы она имела возможность пополнить свой костюм, пришедший от похода в такую ветхость, что сестре пришлось сделать юбку из офицерского плаща, сколов его английскими булавками, а также и восстановить свои девичьи силы, крайне подорванные почти двухмесячным тяжелым походом и теми нравственными переживаниями, которые ей пришлось перенести во время боя 1 — 4 апреля на реке Псезуапсе и в течение пятидневного похода в тылу у большевиков.

    Ввиду того, что сестра милосердия Варвара Яловая являла собою за все время похода такой прекрасный, вполне достойный подражания пример настойчивости, выносливости и неутомимости, а также силы воли, присутствия духа, мужества и храбрости во время боя 1 — 4 апреля, имевший такое благотворное влияние в смысле подражания всех этих выдающихся качеств для юнкеров, я ходатайствую о награждении сестры Варвары Яловой Георгиевским крестом IV степени, вполне ей заслуженным, в дополнение к знаку за Первый Кубанский поход, который у нее уже имеется.

    В дополнение к изложенному, для большей выпуклости личности сестры милосердия Варвары Яловой, считаю необходимым добавить, что Варвара Антоновна Яловая — дочь небезызвестного в Екатеринодаре нотариуса, Антона Адамовича Ялового, казачка станицы Петровской, ученица 7–го класса Екатеринодарской войсковой женской гимназии. В 1919 году она, находясь у своих родителей в Адлере и не желая остаться там во власти «зеленых», ушла оттуда вместе с 1–й Терской батареей, с которой и совершила поход по Черноморскому побережью вплоть до Туапсе, выдержав много боев с «зелеными» вместе с батареей, весь состав которой погиб в бою с «зелеными» и красными в Туапсе. Этой участи сестра Яловая избежала только потому, что была командирована в Екатеринодар для сопровождения раненого офицера. Капитан Зродловский».

    Мое представление к награде пошло по начальству по всем инстанциям, и сестра милосердия Яловая была награждена Георгиевским крестом.

    Я знаю, что во время Гражданской войны было много сестер милосердия — героев. Их судьба сложилась в силу различного рода случайных обстоятельств, может быть, по–иному, но в общих чертах походит на судьбу сестры Яловой. Все они были доблестными участницами тяжелых походов в условиях Гражданской войны, но о сестре Яловой я говорю здесь, повторяю, потому, что хочу внести в материалы по истории Кубанского генерала Алексеева военного училища свидетельство о том, что в боевых рядах училища одно время была эта удивительная русская девушка, кубанская казачка.

    Остальную свою жизнь Варвара Антоновна прожила в Нью–Йорке, где, окончив Американскую национальную академию художеств, сделалась известной художницей и была членом общества художников — «Allied Artist». Выйдя замуж за полковника 21–й артиллерийской бригады Васильева, она имела сына, который во время последней войны был убит в 1944 году во Франции. Скончалась Варвара Антоновна в 1967 году. Да будет этот очерк посильной данью ее светлой памяти.

    Б. Турчанинов[76] КИСМЕТ. НА МОГИЛУ НЕИЗВЕСТНОЙ СЕСТРЫ МИЛОСЕРДИЯ[77]

    Был 1920 год. Март месяц. Над далекими городом и портом в высь, закрытую низкой, серой облачностью, вздымаются густые клубы черного дыма, пронизываемого длинными языками бушующего пламени пожаров. Горят огромные складские помещения–пакгаузы, железнодорожные составы. Горит и сгорает, превращаясь в пепел, все то, что еще вчера и так недавно хронически не хватало во всем нуждавшимся героическим полкам Белой армии.

    Сгорало и грабилось шныряющим в хаосе треска огня и дыма так называемым «населением» с так называемых разных «прицепиловок» — окраин города, перемешавшимся с вездесущими в то время дезертирами, ставшими «зелеными». Ни белые, ни красные. Преданы огню и разграблению, бессмысленному уничтожению десятки тысяч комплектов теплого белья, суконного обмундирования, обувь, снаряжение, электротехническое оборудование связи, медикаменты, тысячи тонн консервированных и сухих продуктов, вино, оружие, амуниция. Все, что еще вчера не выдавалось уходящим войскам без особо оформленных документов интендантства. Порывы ветра доносят непрерывный, порой сливающийся в сплошной, треск рвущихся в огне миллионов патронов.

    Конные части Вооруженных сил Юга России крупной рысью, сверкая красными лампасами, серебром оправленных кубанских и горских шашек и кинжалов, всадники в серых шинелях, черкесках, бурках уходят по вьющейся лентой дороге, по склонам гор, вдоль моря на юг. Жуткий вид производят отдельно, сбоку этой лавины бегущие оседланные кони без всадников, с мотающимися стременами, порой издающие тихое ржание, звучащее как стон тоски по ком‑то утраченном. Пехотные части грузятся на пароходы у пристани.

    Для обеспечения нормальной погрузки и прикрытия уходящих войск на последнем оборонительном рубеже, в нескольких верстах от окраины города, в складках горной местности притаились небольшие заслоны артиллерии и конных групп.

    Противник с гор ведет редкий и беспорядочный артиллерийский огонь. Белая артиллерия отвечает редко, но, заметно, довольно метко, заставляя вражеские батареи часто менять позиции. Конные группы маневрируют по сигналам своих наблюдателей, заставляя высовывающиеся скопища врагов держаться все же на почтительном расстоянии. Помогает дальнобойная артиллерия морского флота.

    11 марта, примерно в полдень, недалеко от небольшой конной группы и санитарной летучки раздался взрыв, взметнувший с мерзлой землей обломки окованного железной шиной колеса. Осколками разорвавшегося снаряда была убита находившаяся там единственная сестра милосердия и тяжело ранен офицер, который в тот же вечер умер в санитарном околотке при казармах местного батальона. Сестру там же, на месте, где ее настигла смерть, похоронили у куста боярышника. Лопаты и кирки, чтобы вырыть могилу, попросили у старика путевого обходчика, будка которого была недалеко, у железнодорожной линии. Он и был очевидцем всего случившегося.

    Много времени спустя, в холодный и пасмурный зимний день, дул свирепый норд–ост, сдувая клочья темно–серых туч, лежащих на горах, как шапки великанов, и с диким свистом гнал их через долины в ущелья напротив. Загнал ветрище и меня — охотника — погреться в будку путевого обходчика после неудачного преследования так и убежавшего зайца, след которого потерялся у большого куста боярышника. Пошутив над горе–охотником, рассказавшим «дедушке» о своей досадной неудаче, старик сказал, что «этот куст он давно уже прозвал «сестрицын боярышник», потому там в двадцатом годе белую сестрицу снарядом убило, а у куста она и похоронена, сам там был, как ее, в шинель укутанную, в землю опустили»…

    Уже когда уходил, обогревшись, старик показал мне сумку — старую кожаную, с почти стертым красным крестом на фоне белого круга. Тогда же, как‑то случайно или нечаянно, на обратной стороне крышки увидал несомненно выжженные на солнце через увеличительное стекло две буквы: «А» и «Ч». Помню, с каким волнением смотрел я на эти буквы, сразу хотел было сказать старику, о чем думал тогда, но… не сказал. Сомнений почти уже не было. Убита была и здесь похоронена, конечно, наша Аничка Чубарина, сестра милосердия 1–го Корниловского Ударного полка, любимица наших семей, в течение трех лет постоянно у нас пребывавшая после многих походов, ранений, коротких отпусков.

    Так вот почему тогда, в тот страшный день марта, мы ее не дождались, — а быть обещала. В последнем письме, от которого веяло безнадежной грустью, писала, что ей придется, видимо, опять совершить поход по Кубани.

    С тех пор незаметная могила, что приютилась у куста боярышника в долине среди гор, зимой под легким пухом снега, летом под ковром зелени и голубых незабудок, уже не была могилой неизвестной сестры. Редко в душу забиралось сомнение, которому и места не было. Ведь буквы на сумке — «А» и «Ч» — говорили сами за себя. Не зашла проститься, как обещала. Это еще больше подтверждает, что это была она, и, наконец, рассказ старика–обходчика: «…Лежала она шагах в десяти; я снял с головы папаху, перекрестился, подошел ближе, и так мне жалко ее стало — молоденькая совсем, лицо хорошее, вроде как бы удивилась чему, как умирала, а губы сложила — не то заплакать собиралась, не то обиделась…»

    Все это описано в рассказе «Сильнее смерти» в журнале «Вестник Первопоходника» № 41, февраль 1965 года. И вот прошло пятьдесят лет с тех пор… как я ошибся. Недавно случайно узнанное приоткрыло завесу над тем, что произошло на самом деле полвека тому назад.

    Сестра милосердия Аня Чубарина не была убита под Новороссийском 11 марта 1920 года, как я описал в своем рассказе «Сильнее смерти». Кто же ты, сестрица, павшая от рваных, горячих осколков снаряда большевистской артиллерии в тот день? И откуда взялась та сумка с инициалами «А. Ч.»? Это остается не загадкой, а названо тайной, над разрешением которой можно строить лишь только догадки и предположения, если эти строки не прочтет кто‑либо уцелевший из той конной группы последних, уходящих к морю.

    Н. Каринский[78] ЭПИЗОД ИЗ ЭВАКУАЦИИ НОВОРОССИЙСКА[79]

    В начале 1920 года, хотя Добровольческая армия Юга России и казаки, откатившись от Курска и Харькова и очистив Ростов, остановились за Доном и успешно отражали атаки красных, все же чувствовалась и общая растерянность командного состава, и слабость только что образованного Южно–Русского правительства. В это время я был назначен начальником Черноморской губернии, а вскоре затем на меня было возложено и управление Министерством внутренних дел Южно–Русского правительства.

    Последнее назначение при наличии министра внутренних дел В. Ф. Зеелера объяснялось тем, что Южно–Русское правительство должно было находиться в Екатеринодаре, где была Ставка главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России, а министерства со всем служебным аппаратом, архивами и т. д. были эвакуированы из Ростова в Новороссийск, губернский город Черноморской губернии.

    Принимая оба назначения, я понимал, что дело Добровольческой армии почти безнадежно, но, видя бегство многих, стоящих во главе гражданского управления, я считал, что при таких условиях всё и все будут брошены на произвол судьбы. Так что на свое назначение я смотрел, главным образом, как на способ спасти хотя бы несколько тысяч людей и вывезти их из Новороссийска.

    Когда я переехал из Екатеринодара в Новороссийск, то увидал, что дело обстоит значительно хуже, чем я предполагал. Деморализация среди чинов Министерства внутренних дел (да и других тоже) была полная. Тяга за границу была сильнейшая, и я первое время был занят в значительной степени тем, что увольнял согласно прошениям чиновников, оставлявших один за другим под разными предлогами свои посты. Я решил, что с этим материалом, охваченным безумной паникой, все равно никакого дела не сделаешь. Лиц же, занимавших такие должности, которые сменить в такое время было нельзя без ущерба для дела (как, например, заведующего эвакуацией и. д. [Исполняющего должность] губернатора С. Д. Тверского), я всячески уговаривал остаться.

    Любопытный разговор был у меня с упомянутым С. Д. Тверским, бывшим в то время помощником главноначальствующего по гражданкой части и и. д. губернатора. Дело в том, что начальник Черноморской губернии получил по закону права главноначальствующего, и при нем было создано две должности помощников начальника губернии (одна для управления губернией, другая для заведования эвакуацией) и четыре должности чиновников особых поручений. Сделано это было по моему настоянию, так как мне приходилось и управлять министерством и губернией, и заведовать эвакуацией. Положиться же на старый состав ввиду его панического настроения я не мог и хотел иметь около себя людей бесстрашных, на которых я мог положиться. Такими людьми были М. П. Шаповаленко, [80] бывший товарищ прокурора Крымской судебной палаты, и С. И. Тельпугов, товарищ прокурора Московской судебной палаты. Первый принял на себя управление губернией, а второй ближайшее заведование текущей работой Министерства внутренних дел в качестве члена Совета МВД.

    С. Д. Тверской по своей должности заведовал эвакуацией. Я предложил ему остаться на своем посту, так как находил, что в такой серьезный момент нельзя менять людей, ведущих столь ответственную работу и уже знакомых с нею. Должности же помощника начальника губернии с правами главноначальствующего и помощника главноначальствующего, которую занимал С. Д. Тверской, были в служебном отношении равноценны. Тверской категорически отказался. Я, заявил он мне, не могу служить при левом министерстве, по существу ничего не имея против того, чтобы служить с Вами.

    После моих настояний, после указаний на невозможность «перепрягать лошадей посередине брода» С. Д. Тверской согласился продолжать заведовать эвакуацией до конца, но с тем, чтобы формально во главе ее было поставлено другое лицо, которое подписывало бы нужные бумаги и заведовало частью эвакуации (кажется, эвакуацией в Сербию). Таким лицом был мной назначен на правах помощника С. Л. Флок, энергичный и самоотверженный человек. Впрочем, С. Д. Тверской не сдержал своего слова остаться до конца эвакуации и заведовать ею, хотя ему ничто не угрожало, так как в то время в моем распоряжении уже был особый для всех чинов министерств пароход «Виолетта», о чем будет рассказано ниже. Отъезд С. Д. Тверского был, в сущности, бегством, и точно так же поступили еще два полковника Центрального управления Государственной Стражи, фамилии которых я запамятовал.

    Бегство С. Д. Тверского произошло так. Однажды, придя на службу, я увидел перед кабинетом Тверского большую толпу желавших эвакуироваться, находившуюся в сильном возбуждении. На мой вопрос, в чем дело, мне ответили, что кабинет Тверского заперт, нет ни одного чиновника из его служебного персонала и что, по их сведениям, Тверской бежал. Я не мог поверить этому и послал разыскивать Тверского, назначив ожидавшим его прийти на другой день. Разыскать Тверского оказалось невозможно, но в обеденный перерыв, зайдя обедать в ресторан, я увидал его в ресторане.

    — Сергей Дмитриевич, — спросил я его, — что это значит? Ваш кабинет заперт, ни Вас, ни чиновников не было, просители волнуются, говорят даже, что Вы бежали.

    — Как видите, ничего подобного. Я, как обещал, останусь до конца эвакуации. Я поехал переговорить с англичанами в порт, а чиновники, очевидно, воспользовались моим отсутствием и разошлись. Что делать, дисциплина пала.

    На этом разговор окончился. Каково же было мое изумление, когда в тот же день, часов в 10 — 11 вечера, ко мне на квартиру пришел растерянный Тверской со словами:

    — Николай Сергеевич, моя судьба в Ваших руках.

    — Что такое, что случилось?

    — Видите ли, сегодня ночью или завтра рано утром (не помню хорошо) отходит пароход «Святой Николай», на котором я уезжаю. Я был у командующего войсками (бывшего главноначальствующего) генерал–лейтенанта Макеева, но он отказался меня отпустить без Вашего согласия.

    Я был поражен.

    — Да ведь Вы, Сергей Дмитриевич, сегодня только что, во время обеда, говорили мне, что Вы, как дали слово, останетесь до конца эвакуации. Успокойтесь, Вам ничего не угрожает, в моем распоряжении «Виолетта», и Вы всегда успеете выехать. Как же можно бросить дело?

    Но Тверской продолжал просить, чтобы я выдал ему удостоверение, что не имею препятствий к его отъезду.

    — Очень имею. Не говоря уже о брошенной на произвол судьбы работе по эвакуации, Вы не сдали даже денежного отчета по губернии, как и. д. черноморского губернатора.

    — Отчет со мной, — заявил Сергей Дмитриевич, — я сейчас его сдам.

    — Я не могу его принять в одну минуту. Вообще его нужно сдать С. Л. Флоку или М. П. Шаповаленко, а не мне лично.

    Тогда Тверской стал просить присутствующего у меня С. Л. Флока принять отчет.

    Флок категорически отказался принять отчет ночью без проверки.

    Тверской встал, озлобленный.

    — Так, Николай Сергеевич, не дадите удостоверения?

    — Не могу, Сергей Дмитриевич. Мы расстались крайне холодно.

    Через час звонок по телефону командующего армией генерал–лейтенанта Макеева.

    — Николай Сергеевич, что Вы сделали с Тверским?

    — Я не дал ему удостоверения, он не только бросил работу, не передав ее другому лицу и не сделав никаких указаний, но даже не сдал денежных сумм по должности губернатора.

    — Смотрите, Николай Сергеевич, ведь Тверской сбежит, — сказал мне Макеев, — не арестовать ли его?

    — Ну, что Вы! Я не допускаю мысли, чтобы бывший прокурор суда сбежал таким образом.

    — Ну, смотрите.

    На следующее утро нам сделалось известным, что Тверской действительно «сбежал» на пароходе в ту же ночь.

    По произведенному дознанию выяснилось, что С. Д. взошел на пароход, легко пропущенный контрразведкой, которая продолжала считать его губернатором. Были также показания, что по просьбе его пароход отошел на два часа раньше назначенного срока. Наутро сюрприз. Является ко мне развязный юноша и приносит кучу квитанций, счетов и т. д. и несколько сот рублей.

    — Это квитанции и счета Тверского, он, уезжая, приказал мне передать их Вам.

    — А Вы кто?

    — А я секретарь Тверского, но на службе не состою. Вот бумага, что я уволен С. Д. Тверским согласно прошению.

    Пришлось о происшедшем составить протокол. А далее сюрприз за сюрпризом. Явились подрядчики, требуя деньги за заказы, сделанные Тверским по должности. Один требовал 300 тысяч рублей, а в кассе всего несколько сот. Бумаги по эвакуации, списки эвакуируемых оказались в полнейшем беспорядке, и С. Л. Флоку пришлось сидеть дни и ночи, чтобы как‑нибудь поправить дело и не задержать эвакуации населения. Через день после отъезда Тверского я заехал к министру финансов М. В. Бернацкому, прося выдать мне деньги на расходы по эвакуации.

    Бернацкий удивился:

    — Ведь Тверскому я выдал несколько миллионов на эвакуацию. Где они, где отчет?

    Вот так штука. Когда я подал рапорт главнокомандующему А. И. Деникину относительно Тверского и двух полковников, сбежавших также без разрешения (такой же рапорт был подан, кажется, и командующим Черноморской армией), А. И. Деникин возмутился и дал приказ по радиотелеграфу в Константинополь задержать Тверского и доставить его обратно в Новороссийск. Такой же приказ был и относительно обоих полковников. Результата этот приказ не имел и не помешал С. Д. Тверскому впоследствии при генерале Врангеле получить в Крыму место управляющего ведомством внутренних дел.

    Возвращаюсь к рассказу. Я видел, что паническое настроение чиновников нельзя остановить, и чувствовал также, что работа министерства, губернских властей и государственной стражи идет не как следует из‑за той же паники и боязни остаться не эвакуированными.

    Должен сказать, что панике не менее гражданских чинов были подвержены и военные. Так, командующий Черноморской армией генерал–лейтенант Макеев, [81] которому я рассказал о настроениях среди гражданских чинов, ответил:

    — Да и у меня то же самое. Все бегут, и скоро я останусь один.

    Надо сознаться, что гражданские чины имели основание бояться, что их не эвакуируют, памятуя, как проходила эвакуация Харькова, Курска, Ростова, когда гражданские чины извещались в самую последнюю минуту и должны были заботиться сами о себе, чтобы не быть брошенными и оставленными не любившим шутить большевикам.

    Чтобы не остаться без чиновников и без государственной стражи, я обратился к правительству с просьбой предоставить специально для служащих во всех министерствах какой‑либо большой пароход на случай эвакуации. Тогда, писал я, все будут знать, что они не будут брошены в случае краха и будут вместе с семьями вывезены из Новороссийска. Как на подходящий пароход я указал на большой транспорт «Виолетта», могущий вместить всех чинов всех министерств и других лиц, не служащих, но которым по их деятельности грозила опасность в случае прихода большевиков. «Виолетта» имела пробоину, чинить которую было негде, и была предоставлена Министерству путей сообщения, так как железнодорожники взялись ее починить, рассчитывая, что в случае, если им это удастся, они смогут вывезти себя и свои семьи. Эта надежда давала им возможность самоотверженно работать на своих местах, не боясь приближения неприятеля.

    В ответ на свое ходатайство я получил от министра путей сообщения Зверева телеграмму, направленную также начальнику морского транспорта генерал–майору Ермакову, [82] в которой министр извещал, что, согласно постановлению Южно–Русского правительства, транспорт «Виолетта» предназначается для перевозки всех министерств и поступает в распоряжение начальника Черноморской губернии. Получив эту телеграмму, я отправил на «Виолетту» своих чиновников особых поручений, инженера Черникова и Г. И. Царика, [83] чтобы они осмотрели пароход, выяснили степень его готовности, количество мест и груза, который возможно погрузить, и т. д. Г. И. Царик, артиллерийский офицер, должен был, кроме того, остаться на пароходе в качестве коменданта или распорядителя от Министерства внутренних дел, заведующего охраной парохода, в его распоряжение поступала также организованная для охраны парохода команда.

    Оба чиновника, однако, не были допущены на пароход, так как по заявлению коменданта или капитана парохода «Виолетта» он обязан подчиняться лишь приказанию генерал–майора Ермакова, от которого никаких распоряжений не поступало. Моя бумага Ермакову не оказала никакого действия. Объяснения с Ермаковым моих помощников также не привели ни к какому результату. Только недели через полторы–две, когда Южно–Русское правительство переехало в Новороссийск, удалось настоять, чтобы генерал Ермаков отдал необходимый приказ.

    На пароходе поместился Г. И. Царик во главе охраны, а инженер Черников, потеряв даром эти полторы–две недели, спешно занялся устройством необходимых приспособлений, чтобы дать хоть какие‑нибудь самые примитивные удобства будущим пассажирам «Виолетты». Что генерал–майор Ермаков всячески тормозил передачу «Виолетты» в распоряжение начальника Черноморской губернии, мне было понятно, там преследовались свои цели. Но было совершенно непонятно, почему этой передачей были недовольны высшие чины путейского ведомства, с которыми мне пришлось иметь крупное объяснение. Они хотели и настаивали, чтобы я передал распоряжение «Виолеттой» исключительно им, и очень были недовольны, когда я отказал им в этом, указав, что раз я несу ответственность за дело, то и не могу передать ее хотя бы в порядке подчиненности людям, мне незнакомым.

    Справедливость требует сказать, что, когда эвакуация закончилась и мы были уже в Феодосии, те же путейцы явились ко мне и благодарили меня за все сделанное по эвакуации. В последние дни эвакуации и в особенности теперь, оглядываясь назад, говорили они, мы видим, что только благодаря Вам мы были вывезены, иначе мы не были бы взяты на пароход. Привожу эти слова не для своего восхваления, но чтобы показать, какова была обстановка в то время в Новороссийске.

    Одновременно с командировкой Черникова и Царика мною было образовано совещание из представителей всех министерств под председательством члена Совета Министерства внутренних дел С. П. Тельпугова для обсуждения вопросов, связанных с порядком эвакуации на «Виолетте», и для оповещения министерств о времени погрузки и посадки.

    Когда, по моим сведениям, положение Новороссийска сделалось угрожающим, я обратился к министру внутренних дел Зеелеру и председателю Совета министров Мельникову с просьбой разрешить начать погрузку имущества министерств и посадку семей на пароход «Виолетта». На представление их по этому поводу последовал отказ, так как главнокомандующий нашел, что это вызовет большую панику. Правда, этот отказ вызывал большое недоумение. Паника и так была и вызывалась положением на фронте и нахлынувшими в город воинскими частями, которые самоуправничали на улицах города, производили самочинные наборы, обыски и поборы, буйствовали, а главное, подыскивали себе пароходы для отъезда. Но как ни ясно было, что огромное имущество ведомств, своевременно не погруженное, останется красным, как это было в других городах при бесчисленных эвакуациях, приходилось повиноваться прямому приказу А. И. Деникина.

    8 марта вечером под председательством С. П. Тельпугова было назначено обычное эвакуационное совещание представителей всех министерств, которые очень нервничали, видя, что каждый час промедления может погубить дело эвакуации имущества ведомств. Особенно опасались за машины Экспедиции заготовления государственных бумаг (которые так и не были вывезены). Большое имущество было у Министерства торговли, как и у других министерств.

    Приехав от председателя Совета министров на это совещание, я объявил, что главнокомандующий отказал в разрешении начать погрузку, но от себя добавил, что, по моим сведениям, положение очень серьезное и министерства должны быть готовы эвакуироваться в каждую минуту. В ту же ночь я был вызван в Совет министров, где мне было объявлено председателем Южно–Русского правительства, что положение катастрофическое и главнокомандующий потребовал, чтобы министры немедленно уезжали в Севастополь на пароходе (кажется, «Бургомистр Шредер»), отходящем утром. Я же должен остаться и озаботиться немедленной погрузкой министерств на «Виолетту». Правда, добавили министры, пароход, как говорят, захвачен силою какой‑то гвардейской частью, но она «будет выбита». Вообще же, по словам министров, в моем распоряжении имелось всего два–три дня.

    Вернувшись домой под утро и недоумевая, как я буду грузить на пароход, захваченный гвардейцами, и с помощью каких сил при общей разнузданности войск, не признающих никакого начальства, удастся «выбить» гвардейцев, я отправился на пароход узнать, в чем дело. Оказалось, что действительно около 200 гвардейцев ворвались на пароход, но благодаря такту Г. И. Царика, командующего охраной парохода, удалось придать этому вид недоразумения. Мало того, Царик включил эту часть в свою охрану и расставил пикетами по пристани; и гвардейцы очень ревностно исполняли свои новые обязанности, не допуская самовольной посадки на пароход своих товарищей–дезертиров.

    В тот же день утром я отправился с докладом к А. И. Деникину.

    — «Виолетта» может идти, — сказал мне главнокомандующий, — но Вы, как начальник губернии, должны остаться до последнего момента.

    На это я указал, что ввиду введения осадного положения у меня нет никакой власти и никакого аппарата, ибо все дела и государственная стража с момента введения осадного положения подчинены командующему войсками.

    — Остаться я могу до последнего момента, — сказал я при этом, — но на чем я выеду, если уйдет «Виолетта». Может быть, Вы дадите мне место на своем миноносце?

    — У меня нет свободных мест, — резко ответил А. И. — Можете уезжать на «Виолетте».

    Я откланялся; по дороге заехал к командующему войсками генерал–лейтенанту Макееву и рассказал ему и о распоряжении правительства относительно «Виолетты», и о моем разговоре с А. И. Деникиным.

    — Конечно, уезжайте с «Виолеттой», — сказал мне Макеев, — иначе Вас оставят здесь. А что касается работы, то, во–первых, у Вас ее и нет, а во–вторых, и у меня не осталось помощников, все бежали, распоряжаюсь я только сам собой. Больше делаю вид. Советую скорее уезжать и вывозить кого нужно.

    Расстались мы очень сердечно, и я поехал распорядиться насчет эвакуации.

    Погрузка началась 9 марта утром, но за отсутствием средств передвижения и огромной толпы беженцев, запрудивших все улицы, удалось доставить к пароходу только небольшую часть имущества министерств.

    10 марта я распорядился начать одновременно с погрузкой и посадку людей, несмотря на протесты капитана «Виолетты», который доказывал невозможность одновременно грузить имущество и людей. Отход парохода я назначил на 11 марта, предполагая, что посадка трех–четырех тысяч человек будет закончена благодаря выработанному плану в один день, то есть 10 марта, а на следующий день удастся закончить и погрузку.

    При этом, так как «Виолетта» была отдана в мое распоряжение, я считал, что время отхода зависит исключительно от меня. Торопил же я с посадкой, так как, по словам председателя правительства, у меня было в распоряжении всего два–три дня, да кроме того, я боялся подхода недисциплинированных войск, которые, не доверяя своему начальству, боясь, что их бросят в Новороссийске, самовольно оставляли фронт и шли на Новороссийск, захватывая поезда, а иногда и вступая в бой с находившимися в вагонах отступающими частями, чтобы выбить их из поезда и занять их место. Заведующему погрузкой и посадкой чиновнику Министерства внутренних дел Черникову я отдал распоряжение отвести на ночь «Виолетту» от пристани, боясь покушений на взрыв парохода или захвата его; а рано на рассвете «Виолетта» должна была снова подойти к пристани и догрузиться.

    Совершенно неожиданно для меня в восьмом часу вечера комендант парохода, старший лейтенант Слезкин, [84] объявил мне, что им получено распоряжение от генерал–майора Ермакова, чтобы «Виолетта» отошла в тот же день, 10 марта, в 8 часов вечера, причем идти должна не в Севастополь, как распорядилось правительство, а в Феодосию. При этом он добавил, что так как этот приказ заведующего морским транспортом генерала Ермакова, его главного начальника, то он, Слезкин, моих распоряжений исполнять не может, а должен исполнить приказ Ермакова.

    Полагая, что это недоразумение и что нет никаких оснований, если даже считать главным распорядителем «Виолетты» Ермакова, отходить в 8 часов вечера, я отправил к Ермакову одного из своих чиновников, чтобы указать на необходимость отложить отход «Виолетты» до следующего дня, так как часть пассажиров (около 500) и большое количество ценного имущества не может быть погружено к 8 часам, что пароходу не грозит ни малейшей опасности, так как при наступлении темноты «Виолетта» отойдет на рейд. Указывалось также Ермакову, что ночью отходить бессмысленно, так как тогда «Виолетта» придет в Феодосию к ночи и по действующим правилам в порт ночью не будет впущена, таким образом, время будет все равно потеряно, а люди и имущество останутся непогруженными.

    В ответ на это Ермаков, игнорируя меня, прислал коменданту Слезкину новый «боевой» приказ, требуя немедленного отхода «Виолетты» в Феодосию. Этот второй «боевой» приказ был приведен в исполнение немедленно, но благодаря какой‑то неисправности (кажется, вызванной мягкосердечием команды) пароход задержался часа на полтора–два, чем и воспользовался Черников и экстренно в темноте произвел дополнительную погрузку и посадку.

    Около 10 часов вечера «Виолетта» отошла от пристани, оставив машины Экспедиции заготовления государственных бумаг, все бумаги Министерства торговли (в том числе делопроизводство о заграничной валюте на сумму до миллиона фунтов стерлингов), оставив часть багажа чиновников и около 200 человек, причем многие оказались разлученными со своими близкими и даже с детьми. Однако в воротах порта «Виолетта» была задержана на несколько часов, так как Ермаков, приказав отправить пароход немедленно, забыл сообщить об этом на Восточный маяк, без чего ни одно судно не могло быть выпущено из порта.

    Новая попытка воспользоваться этой небрежностью и убедить Ермакова задержать отправку парохода до утра, сделанная по телефону начальником части Министерства торговли и промышленности Андерсоном (по телефону с маяка), успеха не имела, и «Виолетта», потеряв на бесполезную стоянку около четырех часов, перед рассветом ушла из Новороссийска.

    На борту парохода мной было созвано совещание из начальников всех ведомств, и результаты совещания вылились в рапорте на имя главнокомандующего<…>. Кроме того, мной была послана уже из Феодосии, — куда «Виолетта», как мы и ожидали, пришла ночью и не была впущена в порт, потеряв опять время в течение нескольких часов на новую бесполезную стоянку, — телеграмма заведующему эвакуацией воинских чинов генерал–лейтенанту Вязьмитинову с просьбою позаботиться о брошенном имуществе и людях.

    Об обстоятельствах эвакуации «Виолетты» было доложено мной также Южно–Русскому правительству, доживавшему в Крыму последние дни. Впрочем, все это не имело никакого значения, а генерал Ермаков продолжал оставаться в своей должности и при генерале Врангеле, когда ни о Южно–Русском правительстве, ни о юстиции уже не было и помину.

    И. Георгиевский[85] ОТЪЕЗД ГЕНЕРАЛА ДЕНИКИНА[86]

    В случае поражения какой‑либо воинской части ответственность за неудачу падает на командующего, была ли в том его вина или нет. Так было и после разгрома Белой армии на Юге России и малоудачной эвакуации Новороссийской военной базы.

    Генерал Деникин, по приезде в Феодосию, вместе с генералом Романовским отправился в штаб армии, чтобы выяснить отношение к нему среди офицерства, там находящегося. Как передавал мне потом капитан «Стедфаста», со слов генерала Хольмана, отношение это было не только холодным, но прямо враждебным, генерал Деникин понял, что делать ему в Крыму нечего, и решил передать командование генералу Врангелю, бывшему в то время в Константинополе, а самому уехать за границу, где уже находились его жена и дочь.

    Я знал, что среди молодого офицерства были питавшие неприязнь не столько к генералу Деникину, сколько к Романовскому, которого считали «злым гением» Белой армии. Некоторых из этих офицеров я знал лично, но не входил в состав их группы и потому не знаю, какие у них были на то основания. Причин поражения, а затем и полного разгрома нашей армии было несколько, и нельзя возлагать всю вину на одного человека.

    Генерал Деникин был честным патриотом, хорошим начальником дивизии, но отнюдь не политиком и никак не государственным деятелем, а положение его было чрезвычайно трудным. Связано оно было с общеевропейской и даже мировой политикой, и справиться с большевизмом Белым силам без внешней помощи было невозможно. Понимали это такие талантливые государственные деятели, как Уинстон Черчилль и Клемансо, считавшие, что следует вырвать большевизм с корнем. Но им было не по плечу бороться с влиянием президента Вильсона и Ллойд Джорджа. Небольшой помощи, оказываемой Англией, и даже признания de facto Вооруженных сил Юга России, куда был назначен Высокий комиссар, было недостаточно, чтобы спасти русскую Белую армию от поражения.

    Итак, генерал Деникин решил уехать из Крыма, бывшего последним клочком русской земли, но, как я знаю со слов генерала Хольмана, у него создалось впечатление после разговора с офицерством, что ему могут в этом помешать, поэтому самый съезд был засекречен. В этот день капитан «Стедфаста» просил меня не уходить в город, а быть на пристани, потому что вечером у нас на миноносце будут обедать генералы Деникин, Романовский и Хольман. Было ясно, что это не «визит вежливости», а окончательный отъезд генералов.

    Действительно, между 4 и 5 часами на пристань пришли пешком три генерала без вещей, как будто на прогулку. У пристани в это время стоял легкий крейсер «Кентавр», а пришвартовавшись за ним, — наш маленький миноносец, совершенно скрытый гораздо более крупным судном. Я встретил их у крейсера, через который надо было пройти, чтобы попасть на миноносец. Здесь генерал Хольман расстался с русскими генералами, сказав, что придет позже, так как ему надо еще зайти в британскую военную миссию, поручил мне проводить их на «Стедфаст» и добавил мне по–английски, что так как генерал Деникин очень подавлен, то, чтобы поднять настроение, он распорядился прислать несколько бутылок шампанского, которые придут вместе с багажом генералов.

    Капитан «Стедфаста» все еще был в нервном состоянии и велел мне следить за тем, что происходит на пристани, и в случае чего‑либо подозрительного немедленно доложить ему. Однако ничего необычного не произошло, только на английском автомобиле привезли багаж генералов и приехал сам генерал Хольман. Когда он пришел на миноносец и туда же принесли багаж, капитан «Стедфаста» распорядился отчалить и стать на якоре в порту, и тогда начнется обед. Будет два стола; за одним будут сидеть с ним, как с хозяином, три генерала, а за другим — младшие офицеры. Капитан пригласил меня за генеральский стол, но предоставил мне самому решить, с кем я предпочту обедать, потому что благодаря присутствию генерала Хольмана разговор может идти на двух языках. Я поблагодарил его и предпочел обедать с младшими офицерами, с которыми я был в дружеских отношениях.

    Генерал Хольман прислал на наш стол три бутылки шампанского, и обед прошел в оживленном настроении. После обеда мы снялись с якоря, и миноносец вышел в море, взяв курс на Босфор. Мы все вышли на палубу; уже сильно стемнело, было холодно и неуютно. Вскоре все, кроме генерала Деникина, ушли вниз, а капитан, перед тем как подняться на мостик, сказал мне провести генерала Деникина в приготовленную для него (капитанскую) каюту.

    Когда я подошел к генералу Деникину, он сказал мне: «Благодарю вас, я и сам знаю, как пройти туда, а пока дайте мне в последний раз посмотреть на родную землю. Если я ее увижу, то, должно быть, очень не скоро». Я поклонился и отошел в тень, а Деникин все продолжал стоять и смотреть на исчезавший в темноте берег Крыма. Когда уже почти ничего нельзя было различить, он перекрестился и грустно пошел вниз.

    Так как лучшие каюты были предоставлены генералам, то младшие офицеры и я спали по–походному, главным образом в гамаках. На следующее утро младший лейтенант, с которым я был в приятельских отношениях, рассказал мне о странном происшествии ночью: когда он еще не спал, но лежал с закрытыми глазами, кто‑то тихо вошел в помещение, где были подвешены гамаки, и, останавливаясь у каждого, прислушивался к каждому, чтобы убедиться, что все действительно спят. Сквозь чуть открытые глаза мой приятель убедился, что это был генерал Деникин! Очевидно, даже на английском миноносце генерал не чувствовал себя в безопасности и хотел убедиться, что все спят.

    После утреннего завтрака капитан предложил мне пройти с русскими генералами по миноносцу, объяснив им расположение его вооружения: орудий и мин. Сам он тем временем имел разговор с генералом Хольманом. Во время нашего обхода генерал Романовский вдруг остан