Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    КОЛЧАК И ТИМИРЁВА
    В. ЧЕРКАСОВ-ГЕОРГИЕВСКИЙ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ГЛАВА 1. «Я ВАС БОЛЬШЕ ЧЕМ ЛЮБЛЮ»
  • ГЛАВА 2. «Я НЕОТСТУПНО ДУМАЮ О ВАС С ГЛУБОКОЙ НЕЖНОСТЬЮ»
  • ГЛАВА 3. «Я БУДУ, ПОКА СУЩЕСТВУЮ, ДУМАТЬ О МОЕЙ ЗВЕЗДЕ... О ВАС, АННА ВАСИЛЬЕВНА»
  • ГЛАВА 4. «Я ЗНАЮ, ЧТО ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ»
  • ГЛАВА 5. «А ВЫ НЕ УЕЗЖАЙТЕ»
  • ГЛАВА 6. «Я ОЧЕНЬ ЖДУ ВАС, И ВЫ ПРИЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ»
  • ГЛАВА 7, последняя. «ВЫ БЫЛИ ДЛЯ МЕНЯ САМОЙ ЖЕЛАННОЙ ЖЕНЩИНОЙ НА ЗЕМЛЕ»
  • 10 малоизвестных фотографий адмирала Колчака

    АННОТАЦИЯ КНИГИ: "«Я Вас больше чем люблю», — писал адмирал Колчак Анне Тимиревой. Пять лет продолжалась переписка между женой морского офицера Балтийского флота и будущим Верховным главнокомандующим белой армии прежде, чем судьба соединила их. За свою любовь Прекрасная дама белого Правителя России заплатила почти сорока годами тюрем. А последнее плавание Колчака закончилось расстрелом и ледяной прорубью. О необыкновенной любви и полной драматизма жизни адмирала Колчака и Анны Тимиревой рассказывает эта книга".

    ГЛАВА 1
    «Я ВАС БОЛЬШЕ ЧЕМ ЛЮБЛЮ»

    Колчак и Тимирева / Владимир Черкасов-Георгиевский — М.: Вагриус, 2006. — 304 с.: ил.
    В письмах А.В. Колчака и А.В. Тимиревой сохранены авторская орфография и пунктуация
    © Черкасов-Георгиевский В.Г., 2006
    © Сафонов В.И., Сафонов И.К. — правонаследники, 2006

    Перед этой электронной публикацией книжный текст восстановлен автором ближе к его рукописи. В первой главе есть дополненный из нее фрагмент о минном рейде 1914 года, во второй -- о Февральском перевороте 1917 и так далее, где исходный авторский текст значительнее отредактированного издательством.



    Глава 1. «Я Вас больше чем люблю»

    1915 год. Январский ветер с залива бил по вечернему перрону Финляндского вокзала Петрограда. Около поезда на Гельсингфорс — пассажиры и провожающие. Снежная буря мешает прощаниям, слепит фонари платформы.

    Синеглазая Анна Тимирева, кутая руки собольей муфтой, стояла рядом с мужем Сергеем Николаевичем Тимиревым, флаг-капитаном штаба Балтийского флота. Ему, герою Порт-Артура, — сорок лет, ей — двадцать два. Она успела выучиться в петроградской гимназии княгини Оболенской, пару месяцев назад родила сына.

    — Будь умницей, скоро увидимся, — сказал муж Анне.
    — Да, да, буду, — ответила она.

    Звонили перед отходом поезда, пассажиры придвигались к вагонным площадкам. По перрону стремительно прошел капитан первого ранга: чернобровый, горбоносый атлет, — пружинисто поднялся по лесенке соседнего вагона, исчез в тамбуре.

    Муж улыбнулся:
    — Колчак-Полярный.
    — Полярный? — повторила Анна последнее слово.

    — Ну да. Он много плавал на Север с научными экспедициями, — пояснил Тимирев, помолчал, затем добавил: — Мы вместе учились в Морском корпусе, на последнем году состояли в одной роте, он — фельдфебелем, я — унтером.

    Снова слабый звонок сквозь снежную бурю.

    — Пора, дорогая.

    Сергей Николаевич, разгладив усы, поцеловал в губы жену и исчез в тамбуре.

    Вернувшись домой с вокзала, уложив сынишку спать, Анна долго ходила по квартире. Она то присаживалась в кресло, то снова вскакивала, сжимала пальцами виски.

    Мысли ее путались.

    Как она переберется к мужу в Гельсингфорс (ныне Хельсинки. — В.Ч.-Г.)? Как устроится там? Сынок выдержит ли дорогу?

    Нет, нет, не то! Колчак-Полярный! Как он притягателен! Было бы счастьем, если бы взглянул на нее, отметил. Сколько силы в его движениях!

    Кто он, откуда родом? Почему она раньше его не встречала? Колчак-Полярный — сплошная музыка в этих словах.

    …Поняла ли Анна Тимирева, что на нее обрушилась любовь? Может быть, да. Оттого и не могла уснуть, все время возвращаясь мыслями к мгновениям встречи с Колчаком на снежном перроне.

    Анна вспомнила город, где родилась, — Кисловодск. Лунными ночами она с девочками часто взбиралась на кисловодские Синие горы, чтобы к рассвету быть на горе Джинал, пока облака из ущелий не закроют Эльбрус и великолепную снежную цепь вершин. Ранним утром открывался перед взором горный горизонт, розовый от зари. И весь день после такой прогулки казался праздником.

    Никакая она не взрослая, в душе — все та же девочка с блестящими от восторга глазами…

    Уже под утро Анна Тимирева уснула, так и не получив ответы на свои вопросы: кто он, Колчак-Полярный? Откуда родом? Только спустя некоторое время она полюбит его прошлую жизнь, как его самого.

    …Александр Колчак был коренным петербуржцем. Его фамилия в переводе с турецкого языка означала «рукавица». А род Колчаков шел еще от половцев, загнанных татаро-монголами в Венгрию. Среди предков Александра потом был Илиас-паша Колчак. Христианин-славянин, он принял мусульманство: стал начальником знаменитой турецкой Хотинской крепости и отмечен в оде Ломоносова на взятие Хотина.

    Илиас Колчак дослужился до визиря султана, но в 1739 году в очередной русско-турецкой войне, в том самом Хотине, попал в плен вместе с семьей. Его правнук служил уже в российском Бугском казачьем войске. А в документах времен царствования Павла I и Александра I фигурирует сотник этого войска Лукьян Колчак. Он был прадедом Александра Колчака.

    Отец А.В. Колчака служил офицером морской артиллерии, сражался на Крымской войне и защищал Малахов курган. Раненым попал в плен к французам. Потом в России закончил Институт корпуса горных инженеров. Практиковался по металлургическому и оружейному делу на уральском Златоустовском заводе. Затем Колчак-старший переехал в Петербург и служил приемщиком Морского ведомства на Обуховском сталелитейном заводе, когда и родился у него сын. Вышел в отставку генерал-майором. Его супруга была из донских казаков и херсонских дворян. О ней и об отце сын А.В. Колчака Ростислав в эмигрантском Париже писал:

    «Воспитывалась она в Одесском институте и была очень набожна... Александр Васильевич ее очень любил и на всю жизнь сохранил память о долгих вечернях, на которые ходил мальчиком со своей матерью в церковь где-то недалеко от мрачного Обуховского завода, вблизи которого они жили по службе отца. Александр Васильевич был очень верующий, православный человек; его характер был живой и веселый (во всяком случае, до революции и Сибири), но с довольно строгим, даже аскетически-монашеским мировоззрением. У него были духовники-монахи».

    У Александра Колчака на роду была написана будущая морская служба. Помимо морского артиллериста отца этой же специальности были и дядья Колчаки: Петр Иванович — капитан 1-го ранга, Александр Иванович — генерал-майор. По младшей линии Колчаков контр-адмиралом являлся Александр Федорович. И по роду матери, у Посоховых, ближайшим родственником был Сергей Андреевич — контр-адмирал.

    О юном фельдфебеле Колчаке в Морском корпусе один из его тамошних подопечных вспоминал:

    «Колчак, молодой человек невысокого роста с сосредоточенным взглядом живых и выразительных глаз, глубоким грудным голосом, образностью прекрасной русской речи, серьезностью мыслей и поступков, внушал нам, мальчикам, глубокое к себе уважение. Мы чувствовали в нем моральную силу, которой невозможно не повиноваться, чувствовали, что это тот человек, за которым надо беспрекословно следовать. Ни один офицер-воспитатель, ни один преподаватель корпуса не внушал нам такого чувства превосходства, как гардемарин Колчак. В нем был виден будущий вождь».

    Эту колчаковскую притягательность ощутила с первого взгляда на перроне Анна. Сердце не обманывает женщину — Тимирева в одно мгновение ощутила, что они душевно близки. В подтверждение этому — фрагменты воспоминаний Анны о своей московской жизни:

    «Папа был единоверцем (старообрядцем умеренного течения, связанного с официальной Православной церковью. — В.Ч.-Г.), и всех нас крестил единоверческий священник отец Иоанн Звездинский, живший в Лефортове, где была единоверческая церковь. Но так как ездить туда было далеко, то по воскресениям нас водили в ближайшую православную церковь, а в Лефортово возили только раз в год, на вынос плащаницы. С вечера укладывали пораньше, с тем чтобы разбудить в 11 часов, — служба начиналась около 12 ночи (спать, конечно, никакой возможности). Нанималось ландо, туда насыпались дети и садились родители. Холодная ночь ранней весны, спящая Москва необыкновенна. В церкви мужчины стоят отдельно — справа, женщины — слева. Нам повязывают на голову платки: так полагается. Каждому круглый коврик для земных поклонов. Поклоны кладутся по уставу — все сразу; их очень много, болят спина и колени. Поют по крюкам, напевы древние; иконы — старого письма. Плащаницу выносят на рассвете, крестный ход идет вокруг церкви со свечами. Холодно, знобко и, главное, необычайно, незабываемо. Папа любил это пение и терпеть не мог концертного пения в церкви — вероятно, из-за чувства стиля».

    Православный моряк и девушка из староверской семьи. Рок человечьей любви свел этих двух людей.

    + + +
    Вторая встреча Александра Колчака и Анны Тимиревой случилась в Гельсингфорсе на квартире порт-артурца, командира броненосца «Россия» каперанга Н.Л. Подгурского.

    Анна приехала из Петрограда к мужу на три дня, чтобы подготовить свой переезд сюда с ребенком.

    Тяжело было на сердце у Анны. Сидя с офицерами, вернувшимися из недавних боев, она думала, как непредсказуема судьба, жестока война, смерть идет по пятам этих людей. Что их ждет, что ее мужа ждет? Нет ответов.

    Но вот в гостиную вошел Александр Васильевич Колчак, и… будто кто-то снял ношу последних месяцев с души молодой женщины. Анне стало легко. Господи, это он, он!

    Она видела, как он превосходно рассказывал; и о чем бы ни говорил — даже о прочитанной книге, оставалось впечатление, что это им пережито. Весь вечер они провели рядом, «невольно» располагаясь неподалеку друг от друга.

    Долгое время спустя Анна спросит Александра Васильевича, что он подумал тогда о ней у Подгурского? И он восхищенно ответит:
    — Я подумал о вас то же самое, что думаю и сейчас.

    Чтобы представить себе прелесть, какой веяло от влюбленной в Колчака Анны Тимиревой, возьмем свидетельство из времен трагического окончания их романа. Утонченный знаток женщин, член миссии французского генерала М. Жанена, близко сотрудничавший с адмиралом Колчаком в белой Сибири П. Бержерон в дневнике записал:

    «Тимирева. Просто женщина, и этим все сказано… Мне действительно почти нечего добавить к характеристике Анны Тимиревой. Редко в жизни мне приходилось встречать такое сочетание красоты, обаяния и достоинства. В ней сказывается выработанная поколениями аристократическая порода, даже если, как поговаривают, она по происхождению из простого казачества… Я убежденный холостяк, но если бы когда-нибудь меня привлекла семейная жизнь, я хотел бы встретить женщину, подобную этой».

    Вполне вероятно, что капитан Колчак оценил с первых же встреч с Анной именно то, о чем писал М. Жанен. Он увидел в ней женщину.

    …Анна и муж возвращались из гостей.

    — Ты заметил, Сережа, Колчак — душа вашего общества, — сказала Анна.
    — Это правда, — улыбнулся Тимирев. — Он и душа, и вожак, и образец. Все что угодно, настоящий герой.
    — Герой? Почему герой? — вспыхнула Анна.
    И Сергей Николаевич начал с удовольствием рассказывать:
    — Колчак-Полярный издавна знаменит и по боевой, штабной работе. После возвращения с русско-японской войны вошел в узкий круг морских офицеров, которые хотели воссоздать и научно реорганизовать русский военный флот. В январе тысяча девятьсот шестого года Колчак стал одним из основателей и председателем полуофициального офицерского Санкт-Петербургского Морского кружка. Вместе с другими членами этого кружка Колчак разработал записку о создании Морского Генерального штаба… Да ты скучаешь, Анночка?
    — Нет, мне интересно. В самом деле, — отозвалась Тимирева.
    — Морской Генштаб организовали, — продолжал Сергей Николаевич. — В числе первых двенадцати офицеров, выбранных из всего русского флота, туда был назначен капитан-лейтенант Колчак. Морской Генеральный штаб совместно с сухопутным Генштабом изучил общую военно-политическую обстановку и почти точно спрогнозировал, что Германия начнет войну в 1915 году, а России придется выступить против нее. Исходя из этого, Морской Генштаб разработал военно-судостроительную программу. Одним из главных ее составителей был Александр Васильевич, пытался утвердить это детище в Госдуме…

    Из рассказов мужа реял незаурядный, во многом особенный офицер. Анна ничего не могла с собой сделать: сердце ее трепетало.

    — Колчак ведь еще и специалист по минному делу, разрабатывал детали нового типа крейсеров. Его Императорского Величества русский флот многим обязан Александру Васильевичу.
    — Скажи, Сережа, а его семья? — тихо спросила Анна.
    — Семья у Колчака — замечательная: жена — умница, есть сын Ростислав, дочь Рита.

    «Ах, все кончено, — подумала Анна. — Жена, дочка, сын. Все, как у всех».

    И про себя горячечно решила: «Больше о Колчаке не думаю! Глупости! У меня своя жизнь и свои заботы».

    * * *

    К весне Анна с сыном переехала в Гельсингфорс: семья Тимиревых поселилась в освободившейся квартире Подгурского. В той самой, где они встретились с Колчаком второй раз в жизни. Квартира была с мебелью, дом находился на бульваре невдалеке от моря. Анне все в Гельсингфорсе нравилось — летучий какой-то город, "жизнезовущий". Море, белые ночи...

    Зима медленно отступала. Солнце звонко сияло на заметенных к панелям сугробах, переливалось в инее деревьев. Под их ровными кронами дома голубоватого камня затейливо теснились по чистеньким нешироким улицам. В утреннем порту, когда ночью подмораживало, парадно гладким становился лед. Но весна шла, шла, дышала отовсюду.

    К маю солнце и ручьи наконец победили. Город утонул в листве бульваров и садов. Он стоял на граните набережных у тихой воды. Игрушечно плыли трамваи между убористо-броских витрин магазинчиков, и лишь на Эспланаде они роскошно сверкали во все стены. Молчаливо прохаживались полицейские в черных сюртуках, галдела уличная толпа смесью шведской и финской речи. Мужчины здесь казались внушительными, а у женщин были молочные, свежие щеки…

    Мысли о Колчаке не давали Анне Тимиревой покоя. Она все время вспоминала о нем, сердилась на себя, ведь слово дала — об Александре Васильевиче не думать.

    «Он не отрывал у Подгурского весь тот вечер глаз от меня, — думала Анна. — Это рок какой-то. Я живу теперь в квартире, где он смотрел на меня».

    А в измученной душе звучала музыка. Каждый ее шаг сопровождали мелодии, музыкальные фразы.

    Анна Тимирева очень эмоциональна. Так повелось с детства: она страдала от богатства рушащихся на нее звуков, неотвязных мелодий, они сопровождали Аню с появления на свет. Ведь родители ее были выдающиеся музыканты, наверное, эта вечная музыка в душе — от них, по наследству.

    Из терских казаков Сафоновых был только дед Анны по отцу, он выслужил чин генерал-лейтенанта, командовал Терской казачьей бригадой, потом — 2-й Кавказской казачьей дивизией. Отец, выпускник Александровского лицея и Петербургской консерватории, помимо руководства Московской консерваторией являлся главным дирижером концертов Русского Музыкального общества. Сподвижник великих П.И. Чайковского и С.М. Танеева, он создал свою пианистическую школу, среди учеников которой — знаменитые А.Н. Скрябин, А.Ф. Чедике, сестры Гнесины, Н.К. Метнер, А.В. Гольденвейзер. Дед Анны Тимиревой-Сафоновой по матери — министр финансов И.А. Вышнеградский, занимавший этот пост с 1888 по 1892 годы. Никто иной, как он, выдвинул могущественного позже С.Ю. Витте в качестве государственного деятеля. А мама Анны окончила Петербургскую консерваторию по классу пения с золотой медалью, концертировала в 1880-е годы...

    + + +
    Ближе к лету в Гельсингфорс перебралась и семья Колчаков. Жена Александра Васильевича с пятилетним сыном Славушкой, как его все называли, остановились пока в гостинице. Колчаки время от времени заглядывали к Тимиревым на квартиру, не застав, оставляли визитки. Однажды Анна с мужем пришли с ответным визитом.

    Они застали там общих знакомых. Софья Федоровна Колчак — великолепная рассказчица — весь вечер была в центре внимания. Она рассказывала о том, как они выбирались из Либавы под ураганом немецких снарядов. Германцы, атакуя город-порт, старательно выполняли свое прошлогоднее обещание снести его с лица земли. Софье Федоровне пришлось оставить в Либаве много имущества.

    Тимирева с тайным любопытством разглядывала жену Колчака, высокую, элегантную женщину. Она была моложе сорокадвухлетнего мужа всего на пару лет. И странно — Анне нравилась Софья Федоровна. Она заметно отличалась от других жен морских офицеров: была интеллектуальна. Что всерьез говорить о местных русских дамах? У многих целью жизни было покрасивее обставить гостиные легкой финской мебелью, непременно повесить над крахмальными скатертями столов грандиозные абажуры. Они поддерживали в своих апартаментах идеальную чистоту с помощью финок-горничных. Ах, мы едим перед супом, в обед простоквашу без сахара, с корицей. А вы нет?! Ну, знаете, вы отстали от жизни!

    «Софья Колчак — хорошая женщина! — думала Анна. — С такой не соскучишься, не пропадешь. А что я? Обычная, говорить на публику так долго не умею. Нет, Александр Васильевич никогда не обратит на меня внимания».

    Сердце Анны тоскливо сжималось.

    Тимирева интуитивно почувствовала, сколь близки были Софья и Александр Колчаки по характерам, неслучайно они муж и жена.

    Софья Федоровна Омирова родилась в Каменец-Подольске, недалеко от краев, где пленили русские Колчак-пашу. А непосредственно брал его в плен брат пращура Софьи по материнской линии, екатерининский вельможа фельдмаршал Миних. Со стороны матери Софьи, Д.Ф. Каменской, был и еще один знаменитый российский воин — генерал-аншеф Берг, разбивший Фридриха Великого в Семилетней войне. Отец же Софьи, начальник Казенной палаты Каменец-Подольска, происходил из духовного сословия, но ушел из бурсы на юридический факультет Московского университета. Был Омиров учеником и другом известного публициста М.Н. Каткова, отличным юристом, в эпоху реформ государя Александра II называли его «маленьким Сперанским».

    Софья, закончив в Петербурге Смольный институт благородных девиц, знала семь языков; английским, французским, немецким владела в совершенстве. Она умела ездить на коне и стрелять из пистолета. Отложив венчание с Колчаком из-за его первой экспедиции, длившейся несколько лет, зимой 1904 года Софья на оленях и собаках поехала навстречу жениху в Устьянск к Северному Ледовитому океану. Они вместе тронулись из той сибирской глубинки в Иркутск, где в марте обвенчались.

    Дверь гостиной, в которой Софья Федоровна принимала гостей, вдруг отворилась, и вошел Славушка. У Анны радостно сжалось сердце: «Колчак! Только маленький… Ну до чего похож!»

    Ее вдруг до слез тронуло, что мальчик, полная копия Александра Васильевича, сказал тоненьким голоском: «Мамa!»

    «Какой чудесный, — улыбалась Анна вместе с другими гостями. Господи! Как же они должны любить это сокровище! — с болью подумала она. — Он ведь — единственный. Остался у них единственный». Тимирева уже знала о трагедии в семье Колчаков: недавно после тяжелой болезни умерла их дочь Рита, сестренка Славушки. А еще раньше другая дочка — Катя. «Сколько же пережила эта женщина… — всматривалась Анна в лицо Софьи Федоровны. — Какая сильная натура, не показывает свои боли и слабости».

    Вечер окончился почти весело. Пили чай со сластями, говорили о финских традициях. И Анна, выйдя за порог, в который раз сказала себе: «Забудь его! Не смей думать о нем!»

    А через несколько дней в Гельсингфорсе шел дождь — тихий, монотонный, неспешный. Именно такие дожди любила Тимирева, поэтому вышла пройтись по улицам. Город был по-военному затемнен, и лишь кое-где мерцали синие лампочки. Анна медленно шла, открыв зонт, думала: «Как тяжело на всех нас лежит война. Одя, мой сынок, еще такой маленький. Как страшно иметь еще ребенка…» На Одю из Володи переделала она имя сына.

    Тусклый дождь. Тусклая улица. И вдруг — будто кто-то толкнул ее: «Очнись. Подними глаза!» Навстречу шел Колчак!

    Они остановились и в смущении обменялись пустыми вежливыми словами. Но глаза их говорили другое. «Вы прекрасны! Я рад вам!» — лилось из глаз Колчака. «Александр Васильевич, милый! Я тоскую по вам!» — было во взгляде Анны Тимиревой.

    Они постояли еще несколько минут под дождем.

    — Славно мы у вас тогда посидели. Ваша Софья Федоровна — умница, ее рассказов — заслушаешься, — сказала Анна.
    — А вы будете сегодня у Сергея Борисовича? Его супруга отмечает именины, — ответил Колчак.
    — Да, кажется, да. Сережа говорил мне, что нас ждут.
    — И мы тоже будем. Так до следующей встречи, Анна Васильевна?

    Она кивнула. Колчак зашагал дальше.

    Он признается ей позже:
    — Когда я подходил морем в тот дождливый день к Гельсингфорсу, то знал, что увижу вас. Серый город казался мне лучшим в мире.

    …После того как капитан скрылся в дожде, Анна вдруг отчетливо подумала: «С этим человеком я бы ничего не боялась».

    Она спохватилась, вспомнились лицо мужа, его нежный взгляд. Воскликнула про себя отчаянно: «Какие глупости могут вздуматься!»

    И снова Колчак с Анной оказались в гостях. А потом эти встречи пошли одна за другой, нанизывались бусинами на нитку. Так складывалась жизнь в Гельсингфорсе: офицеры и их жены общались друг с другом, скрашивая тревожные военные вечера.

    В большой и малой компаниях стулья или кресла Анны и Колчака оказывались рядом, они оживленно беседовали, острили, по всяким поводам легко входили в общий разговор. Анна и Колчак говорили обо всем на свете и не могли наговориться. Иногда Колчак пытался остановить этот поток:
    — Не надо, знаете ли, эдак уж расходиться. Ведь кто знает, будет ли еще когда-нибудь так хорошо, как сегодня.

    Часто их дуэт бросался в глаза, когда все в гостиной уже уставали. Их несло словно на гребне сильной теплой волны. Анна каждой своей клеточкой ощущала: с ним так хорошо говорить, что ничего другого и не надо.

    Иногда спохватывалась: грешно-то как, ведь война… О том, что у нее есть муж, а у Колчака жена, уже потерявшая двоих деток, Анна после таких встреч думала все меньше. Она слушала музыку, теперь постоянно звучавшую в душе. И боялась самой себе признаться, что именно эта музыка — любовь.

    Как некстати в этом затемненном от обстрелов городе обрушилась на Анну и Колчака страсть! Они уже не могли жить друг без друга, думали друг о друге постоянно, просыпались с именем любимого (любимой) на губах. Но почему Анна и Колчак не делали шагов к близости, к пику своего яркого чувства? Ведь Гельсингфорс был словно создан для чувственных романов.

    По вечерам в уют гельсингфорсских квартир вплывало блестящее флотское офицерство. С легкой небрежностью мужчины осведомлялись у хозяйки, можно ли снять оружие. Получив согласие, бросали кортики на столики в прихожей. Полировка и зеркала рождали фейерверк отражений и роскоши от слоновой кости, золота рукояток, переливчатого муара черных портупей. После легкой закуски господа с дамами катили на авто в ресторации «Фения», «Берс», «Сосьете».

    Рестораны манили музыкой, светом, тонким ужином и вином, молниеносными флиртами, тягучими движениями в танцах. Женщины теряли головы от гладкого сукна форменных сюртуков и кипенно белых воротничков. Недалеко ворчало море. Оно напоминало, что идет война, смерть витает в воздухе, а рядом — настоящие мужчины, которые завтра могут не вернуться из боя. Вот почему женщины всегда влюблялись в мужчин — воинов: ощущение близкой потери возлюбленных обостряло чувства, желания.

    За полночь рестораны выбрасывали в засиненный фонарями город пары в черных пальто с золотыми погонами и шелковых манто. Автомобили несли их к отдельным ходам холостых квартир, где автоматические выключатели гасили свет и можно было целоваться сразу на входе. И были еще вперемешку со свежим постельным бельем коробки конфет и ликер бенедиктин.

    Они позволят себе близость лишь после того, как Анна окончательно расстанется с мужем, а Александр Васильевич начнет процесс о разводе со своей женой. Это случится в Токио жарким летом 1918 года. А потом вместе им останется жить только полтора года в Омске, хрустальном от морозов и славы белых офицеров.

    Ныне в Иркутске вознесся памятник возлюбленному Анны Тимиревой — в какой-то мере это и монумент их любви.

    + + +
    Летом Тимиревы сняли дачу под Гельсингфорсом на острове Бренде, там же поселились и Колчаки. Анне с маленьким сыном приходилось вместе гулять и общаться со всеми семьями, где была детвора. В эти месяцы моряки жили на кораблях, почти не появляясь домой. И женское царство с ребятишками существовало своим укладом. Анна Тимирева близко сошлась с Софьей Федоровной.

    Тимирева полюбила Славушку Колчака. И мальчик, чуя всем маленьким сердцем, как она его страстно-ласково разглядывает, будто бы ловит его случайные слова, отвечал Анне тем же.

    Вот она поднимается к ним на веранду. Завидев гостью, мальчик бежит навстречу, протягивая листок бумаги:
    — Анна Васильевна, нарисуйте мне, пожалуйста, котика. Чтоб на нем был красный фрак, а из-под фрака виден хвостик.
    Софья Федоровна вздыхает:
    — Вылитый отец!

    И от этого замечания у Анны еще больше сжимается сердце.

    Женщины принимались за разговоры, пили чай, Славушка вился рядом, как мотылек около горящей лампы.

    Догадывалась ли Софья Федоровна, что перед ней сидит ее соперница, та, с которой Александр Колчак разделит свои последние дни на земле? Та, которая станет единственной, желанной собеседницей в письмах ее мужа? Чувствовала ли Софья Федоровна, что неумолимый рок приблизился к ним и с Колчаком ее связывает лишь прошлое, рождение детей, смерти дочерей, и что понятие «семья» потускнело, потеряло свой смысл?

    Наверное, жена Колчака ощущала перемены. Но как любая женщина, она готова была верить в то, что узы прошлого крепче сегодняшних нитей страсти и разум Колчака возьмет верх: он не посмеет уйти от своей страдалицы Сонюшки, до гроба будет рядом. И потом ведь у них есть сынок. Славушка, он их скрепит, соединит, не позволит разлучиться!..

    Но когда дети побеждали силу любви?

    …Война шла своим кровавым путем.

    С весны 1914 года Колчак сосредоточен на ускоренной подготовке флота к боевым операциям. Он уточняет и развивает стратегические идеи защиты Балтийского моря, разработанные при нем в Морском Генштабе. Накануне войны Колчак успевает послужить и в отряде подводного плавания Балтфлота. Там непосредственно в первый день войны Александр Васильевич сделал первое боевое задание флоту и осуществил – закрыл сильным минным полем вход в Финский залив.

    С начала войны Колчак, помимо разработки оперативных заданий, планов, постоянно шел в прямое дело. В декабре 1914 года уже мастером ведения минной войны капитан Колчак во главе отряда крейсеров забрался в немецкое расположение и сумел поставить заграждения за островом Бронхольм у Карколи.

    …В феврале, вскоре после встречи с Анной Тимиревой, капитан Колчак, командуя четырьмя миноносцами, рано утром шел к Данцингской бухте по морю с массой льдин. Он вел между ними свои корабли со слабыми бортами, отлично используя опыт Колчака-Полярного. Зима была метельная, но не морозная, а на воде ветер хуже стужи. Море мощно не замерзало, покрываясь лишь тонким льдом, промозгло паря из проломов.

    Колчак стоял на головном миноносце в рубке с его командиром, радуясь, что к скверному сейчас для германцев туману повалил и снег. Его корабли призраками скользили к бухте со стоянкой их флота, где немцам никогда не приходило в голову, что сюда могут приблизиться русские. Снег плотным тюлем висел над морем, как не пожирали его бахрому волны. Миноносцы двигались на грани «видимость – ноль».

    У самой Данцингской бухты в ветряную прореху хлопьев мелькнули тени вражеских кораблей. Три их гуськом уходили мимо вдаль, показывая русским местную дорогу с чистой водой. Вахтенные германцев и не подумали как следует глянуть в приоткрывшееся снежное окно, где замерли «стоп-машиной» колчаковские миноносцы. Там, как им показалось, тягуче, грозно в тумане и снегопаде колыхалось лишь ледяное крошево.

    «Малым вперед» выдвинулись на чистую воду русские. Начали ставить первую партию мин: летели вниз, грузно плюхаясь в воду со снежным салом, рогатые шары. И потекла упругая «посевная» на закруживших вокруг бухты миноносцах: новую партию гнали на бесшумных вагонетках к борту, сверяли по картам глубины, снимали кольцевую оплетку минрепов, метая мины на смертоносный урожай врагу.

    Так под командой Колчака выставили 200 мин. На них подорвались 4 крейсера, 8 миноносцев, 11 транспортов немцев. После этого принц Генрих Прусский приказал своим кораблям не выходить в море, пока не найдутся средства борьбы с русскими минами...

    В ноябре 1915 года Колчак получил долгожданное командование Минной дивизией, находившейся в порту Ревеля (нынешнего Таллина). Ведь он сам изобретал мины, разрабатывал методы их установки. Теперь капитан Колчак то и дело выходил во главе группы кораблей в море для сторожевой службы, oxoты за судами противника, громил его береговые укрепления. Однажды молниеносным образом потопил германский сторожевик «Виндава».

    В другой раз Колчак повел несколько быстроходных миноносцев под прикрытием отряда крейсеров. Каперанг Колчак знал о выходе из Стокгольма немецкого каравана судов под охраной единственного крейсера. Он виртуозно напал на него и пустил на дно, а караван рассеял. Вот что написал о капитане Колчаке в тех морских походах его тогдашний сослуживец:

    «Три дня [Колчак] мотался с нами в море и не сходил с мостика. Бессменную вахту держал. Щуплый такой, а в деле железобетон какой-то! Спокоен, весел и бодр. Только глаза горят ярче. Увидит в море дымок — сразу насторожится и рад как охотник. И прямо на дым. О нем говорят много, говорят все, а он, сосредоточенный, никогда не устающий, делает свое дело вдали от шумихи. Почти никогда не бывает на берегу, зато берег спокоен».

    Невозможно заподозрить супруга Анны капитана Тимирева в его низкопоклонстве перед Колчаком. Тем более что во времена, когда его брак распался, он написал в своих мемуарах:

    «Он был создан для службы на миноносцах, это была его стихия. Колчак неоднократно говорил своим друзьям, что венцом его желаний всегда было получить в командование Минную дивизию: он чувствовал, что там он будет на месте, и о большем не мечтал. Его оперативные замыслы, связанные с миноносцами, всегда были неожиданны, смелы и рискованны, но в то же время ему всегда сопутствовало счастье; однако это не было слепое счастье, а своего рода предвидение, основанное на охотничьей верности глаза и привычке к успеху. Его молниеносные налеты на неприятельские транспорты в шведских водах, атаки на неприятельские миноносцы, самые смелые постановки мин под носом немцев можно было сравнить с лихими кавалерийскими наскоками или атаками».

    Во многом благодаря капитану Колчаку к концу 1915 года германские потери на Балтике превосходили русские по выведенным из строя боевым кораблям в 3,4 раза, а по торговым судам — в 5,2.


    …Осенью семьи флотских офицеров снова перебрались с дач в Гельсингфорс, продолжали тесно общаться. Александр Васильевич навещал своих, приезжая из Ревеля, обязательно бывал в других домах. Анна Тимирева вспоминала об этом времени:

    «Я была молодая и веселая тогда, знакомых было много, были люди, которые за мной ухаживали, и поведение Александра Васильевича не давало мне повода думать, что отношение его ко мне более глубоко, чем у других. Только раз как-то на одном вечере он вдруг стал усиленно ухаживать за другой дамой, и немолодой, и некрасивой, и даже довольно неприятной, а мне стал рассказывать о ее совершенствах».

    Конечно, Анну это задело. Неужели человек, завладевший ее сердцем, легкомысленный чудак и женщины для него всего лишь приятная коллекция мужских побед? Анна решила побороться за право стать единственной для человека, которого полюбила. Ей пришел на ум один из «Странных рассказов» Г. Уэллса «Мистер Скельмерсдэль в Царстве Фей», и она, не сводя ясных голубовато-синих глаз с Александра Васильевича, певучим голосом стала многозначительно рассказывать ему эту историю.

    Простой сельский житель Скельмерсдэль поссорился со своей невестой и, устав от переживаний, заснул в саду на пригорке. Очнулся он в подземном царстве фей. Они были несравненного изящества, красоты, необыкновенно добры, прелестны характерами. И надо же, одна волшебница полюбила парня… Но странный Скельмерсдэль не нашел ничего лучшего, как начать делиться с этой феей своими чувствами. Он стал рассказывать влюбленной чаровнице о сильной девушке, о том, как они будут жить, когда поженятся. Разговорился вплоть до того, что объяснил: мы обязательно купим повозку, будем в ней разъезжать, торговать всякой всячиной.

    Скельмерсдэль никак не мог остановиться. А фея взволнованно смотрела на него в огромном недоумении. Когда селянин наконец замолчал, влюбленная волшебница тяжело вздохнула и, печально поцеловав, отправила его прочь.

    Скельмерсдэль проснулся на том же пригорке, где заснул. Потом он жил как потерянный, никак не мог забыть, что видел свою фею… Невеста, некогда бывшая для него смыслом жизни, показалась Скельмерсдэлю неуклюжей, бездарной, совершенно заурядной девушкой. Теперь он мечтал любым способом снова попасть в подземное царство. Но как Скельмерсдэль ни пытался повторить сие, ему уж больше никогда не удалось увидеть прекрасную фею.

    Анна с глубокими модуляциями рассказала эту историю с феей, пытаясь обратить ее в шутку. Однако чуткий, нервически подвижный и решительный Колчак замолчал после ее первых слов и не отрывал от Анны взгляда. Когда она замолчала, он отвел глаза и задумался. И снова взглянул. Его глаза сияли как звезды. Анна прочитала в них: «Ты — моя фея!»

    Снова Гельсингфорс дарил им чудесные вечера. И каждый раз их сердца пронзала радость встречи, счастье близко видеть друг друга.

    Был как-то вечер в Морском собрании, куда все дамы пришли в русских костюмах. Перед этим Анна долго обдумывала и подбирала себе наряд. К ее лицу с плавными линиями лба, бровей, носа, губ особенно шел русский стиль, и она остановилась на блузке с высокой стойкой воротника и сарафане. Подобрала точную тональность их цветов к своим волосам и синим глазам. Еще — бусы со звеньями крупных камешков, узорчатый кокошник, из-под которого выбилась челка… В Собрании она оказалась самой обворожительной из молодых дам.

    На этот раз Колчак не смог скрыть своего восхищения. Он горячо просил ее сфотографироваться в этом костюме и дать ему карточку. Анна на следующий же день сделала это, портрет вышел удачный, напечатали несколько копий. Преподнесла фото ему и друзьям, чтобы никто не подумал ничего дурного.

    Однако в их узком кругу что-то скрывать долго было невозможно. Вскоре один из офицеров с легкой улыбкой сказал ей:
    — А я видел ваш портрет у Колчака в каюте.
    — Ну, что ж такого, — небрежно ответила она, — эта фотография есть не только у него.
    — Да, но в каюте Колчака был только ваш портрет — и больше ничего.

    Это правда, Александр Васильевич думал о ней в свободные часы почти неотрывно. Потом он попросил у Анны еще одну фотокарточку меньшего размера, смущенно пояснив:
    — Видите ли, большую я не могу брать с собой в походы.

    Капитан предпочел спрятать ее миниатюрный портрет у себя в кителе подальше от любопытных глаз, поближе к сердцу.

    + + +
    В декабре 1915 года каперанг Колчак стал командующим морскими силами Рижского залива. На его долю выпало драться с пошедшими в мощное наступление немцами на море и на суше. По фронту же противостояла врагу 12-я армия генерала Р.Д. Радко-Дмитриева. Колчак встретился с ним в Риге, договорились о плане совместных действий.

    Колчаковские корабли вовремя вышли к южному берегу залива. Германские войска обрушились на правый фланг 12-й армии, смяли ее, захватив Кеммерн. Нависла прямая угроза русскому гарнизону Риги. Морякам пришлось показать искусство артиллеристов, то, чему посвятил свою жизнь отец и один из дядей их командующего. Береговые батареи и орудия кораблей унисонными залпами выутюжили германскую передовую. Вслед за артподготовкой из точно пристрелянных русских пушек в атаку с привычной штыковой, беспощадной рукопашной пошел десант в тельняшках.

    Немецкие армейцы не получили поддержки от своих моряков. Их выбили из Кеммерна и отбросили с большими потерями. Благодаря умелым действиям, отважным маневрам Колчака захлебнулось немецкое наступление на Ригу, здешний участок фронта надолго обрел рутинную окопную жизнь.

    В обычный ледяной балтийский вечер с ветерком на флагманском корабле приняли Высочайшую телеграмму:

    «Передается по повелению Государя Императора капитану 1 ранга Колчаку.

    Мне приятно было узнать из донесений командарма-12 о блестящей поддержке, оказанной армии кораблями под Вашим командованием, приведшим к победе наших войск и захвату важных позиций неприятеля. Я давно был осведомлен о доблестной Вашей службе и многих подвигах. Награждаю Вас Святым Георгием четвертой степени. Николай».

    Государь, имевший отличную память, хорошо знал капитана Колчака, последний раз он встречался с ним при осмотре с командованием в Гельсингфорсе береговых укреплений в феврале 1915 года. До того в этой войне Александр Васильевич удостаивался ордена Святого Владимира III степени и «Подарка из кабинета Его Императорского Величества». Однако для любого офицера-смельчака Русской армии и флота не было из наград ничего выше белого эмалевого креста с Георгием Победоносцем, попирающим змея, на оранжево-черной ленте.

    В начале 1916 года карьера Колчака стремительно взмывает. В апреле ему присвоили звание контр-адмирала, в июне — вице-адмирала.

    Этим летом Анна Тимирева жила с сыном, которому было уже почти два года, на даче вместе с лучшей подругой, тоже капитанской женой Е.И. Крашенинниковой и ее детьми. У Володи была теперь няня, да и подруга могла приглядеть за мальчиком, поэтому Анна 18 июля отправилась на день своего рождения к мужу в Ревель. На пароходе она узнала, что Колчак назначен командующим Черноморским флотом и вот-вот должен уехать в Севастополь. «Господи, вот почему сердце позвало меня в дорогу», — пронеслось в голове, когда она с палубы все выглядывала Ревель. Как назло пароход плыл медленно, и город долго не появлялся.

    До этого известия Анне никогда не приходило в голову, что их отношения с Александром Васильевичем могут измениться. Неужели так легко разъединится связь их незримого и безмолвного для других телеграфа, который и существовал только для того, дабы выстучать новый день и час их следующей встречи?.. Колчак внезапно уезжал надолго; было очень вероятно, что они больше не встретятся никогда.

    «Как же так? Весь последний год этот человек был мне радостью, праздником. Если бы разбудил ночью и спросил, чего я хочу, ответила бы одно — видеть тебя!» Анна стояла на палубе, встревоженно вглядываясь в морские дали.

    На этот раз степенный Ревель, изукрашенный башенками, фронтонами, в прибалтийском стиле летящими вверх-вниз, оперенными щитами и геральдикой, не порадовал ее. Она шагала старыми скверами на квартиру мужа, с замиранием сердца. «А вдруг не удастся в самый последний раз увидеться с Александром Васильевичем?» — думала одержимо Анна.

    Оказалось, что в тот же день Тимиревы приглашены на обед к капитану Подгурскому, который обосновался тут с молодой женой. Подгурский сделал свое приглашение по телефону. Тимирев уточнил о Колчаке:
    — Сдает дела Минной дивизии? Вряд ли сможет быть? Понятно.
    Положив трубку на рычаг, сказал Анне:
    — Колчака у Подгурского не будет. С кем же ты, моя бедная, станешь сегодня болтать?

    «Его не будет, — подумала Анна. — Прощайте, Александр Васильевич».

    Она даже хотела остаться на квартире, сказавшись больной, но муж настоял, и она уступила.

    …В прихожей прозвонил колокольчик, поднялась суета. Адмирал Колчак, с двумя новенькими орлами на погоне, подвижный, как ртуть, шагнул в столовую. Одной рукой он отшвырнул фуражку, другой поднимал вверх два букета. Один преподнес хозяйке дома, второй — Анне! Так вот почему он сумел вырваться из штаба, узнал, что она здесь… Значит, он тоже думал о ней, тоскует из-за предстоящей разлуки.

    И они вновь были неразлучны на обеде, обменивались взглядами, словами. Как ей хотелось взять его за руку, погладить, шепнуть ласковые слова, от которых он потеряет голову. Сказать ему, что она тоже теперь не мыслит ни дня без него, и если бы не война и эта неразбериха в России, она бы хотела, нет, она бы мечтала… Нет, нет! Просила, умоляла, чтобы они были вместе. Навсегда.

    Он просил разрешения писать ей.

    — Писать? — вымолвила она.
    — Да, хотя бы изредка. Мне это очень нужно, чтобы знать: мое письмо распечатаете вы и прочитаете о моей жизни несколько строк. Вы согласны?

    В его голосе она уловила почти отчаяние. Что он еще мог сделать для нее? Он — военный человек, отечество — в опасности, личная жизнь — такая малость в хаосе мировых событий. У него семья, умная Софья Федоровна, сынок, милый мальчик. Нет, погладить его сейчас же по руке, поцеловать…

    — Я согласна, — тихо ответила Анна Тимирева. — Я буду ждать от вас писем.

    …Переписка Колчака и Тимиревой стала одним из великих памятников любви. Она доказывает, что по сравнению с муками сердца меркнет все на свете: обязательства, долг, войны, революции…

    …Адмирала видели грустным-грустным в госпитале, когда перед ранеными знаменитая певица Екатерина Сорокина запела его любимый романс «Гори, гори, моя звезда». Исполнительница сидела у камина в кресле подле гитариста в шелковой косоворотке и длинном жилете, а Колчак — перед ней, склонив голову, рядом с сестрой милосердия. Медовый голос печально плыл в пространстве комнаты. Как не печалиться, когда только-только обретаешь и, возможно, теряешь навсегда?

    Звезда надежды благодатная,
    Звезда моих минувших дней!
    Ты будешь вечно незакатная
    В душе тоскующей моей!

    Но прощание у Подгурского не было последним в те дни. Целую неделю адмирал и его фея встречались. Это были встречи-отчаяния, необъяснимые полеты. Колчак и Тимирева потеряли головы, они виделись ежедневно. Наверняка за их спинами шли разговоры, пересуды. Но какое же все это пустое по сравнению с настоящими чувствами!

    Проводы адмирала Колчака состоялись в летнем Морском собрании. Туда явилась масса народа, все, кто знал и не знал знаменитого минера и морского охотника. Его любили и гордились им: в сорок два года самый молодой адмирал на посту командующего флотом!

    Собрание располагалось в роскошном парке Катриненталь. Его придумал и приказал посадить, назвал дорогим именем император Петр Великий в честь своей царицы Екатерины, которую, несмотря на всевозможные светские условности и интриги, страстно добивался и безумно любил.

    «Вот как умеют любить мужчины, — думала Анна Тимирева. — Катриненталь, Катриненталь… А смог бы ради меня Александр Васильевич совершить подобное?»

    Когда застолье отзвенело, Александр Васильевич с Анной скрылись в аллеях. Шли наугад, что-то несущественное говорили, то присаживались на скамейки под каштанами, то снова поднимались, устремляясь по дорожкам, сжигая мысль о самом последнем миге сегодняшнего прощания. Расстаться они просто так не могли.

    Ей было двадцать три года. Она не выдержала и вдруг сказала:
    — Я люблю вас…
    У него окаменело лицо, адмирал проговорил растерянно:
    — Я не говорил вам, что люблю вас.
    — Это я говорю, — взмыл голос Анны. — Я всегда хочу вас видеть, всегда о вас думаю, для меня такая радость быть рядом с вами. Вот и выходит, — отрешенно произнесла она, — что я люблю вас.
    Он побледнел, глаза его засверкали:
    — Я вас больше чем люблю!

    Это признание прозвучало сильнее клятвы. До темноты они бродили по каштановым аллеям Катриненталя.

    Через несколько десятилетий Анна напишет о том свидании:

    «Нам и горько было, что мы расстаемся, и мы были счастливы, что сейчас вместе, — и ничего больше было не нужно».

    Перед его отъездом это свидание наедине стало последним. На вокзале Анна стояла в огромной толпе провожающих Александра Васильевича. Он поклонился ей и как бы в обмен на ту карточку, где она — несравненная русская красавица в кокошнике, преподнес Анне свою фотографию, где был снят вместе с самыми близкими ему офицерами Балтийского флота.

    Глядя на адмирала Колчака, этого триумфатора, бесподобного по мужественности, таланту, к которому были обращены восторженные речи героев-балтийцев и взоры прослезившихся дам, Анна запаниковала. Она внезапно ощутила себя ничтожеством. Кто она такая — неудавшаяся художница, суетливая мама, чужая жена, а этому человеку Империя вверила целый флот, бьющийся за кровавые в веках для русских моряков черноморские проливы!

    У Анны затрепетало сердце: «Вот и конец. Будет ли он писать мне? Ведь у него совсем новая жизнь, появится новое окружение. И ведь он… увлекающийся человек. Смирись, мое сердце, он — химера».

    Да, своего Александра Васильевича Анна называла «химерой». В переносном смысле химера — это необоснованная, несбыточная мечта. Именно это значение вкладывала Анна в это слово.

    И кто же фея? Волшебница, добрая колдунья, прелестная ведьма, какой предстала потом у писателя М. Булгакова обнаженная Маргарита на помеле. В церковном значении «прелесть» — соблазн.

    Фея и химера. Как все-таки и, казалось бы, в случайных словах, остро, неподдельно даже в тумане страсти, ощущая грань греха, чувствовали себя эти двое необыкновенных людей!

    …Поезд уносил его на юг. А она шла к мужу, к сыну, слезы застилали ей глаза. Прощайте, Александр Васильевич! Прощай, Сашенька, любовь моя, единственный мой!

     
  • ГЛАВА 2
    «Я НЕОТСТУПНО ДУМАЮ О ВАС С ГЛУБОКОЙ НЕЖНОСТЬЮ»

    Назначение вице-адмирала А.В. Колчака командующим Черноморским флотом было связано с его опытом по умению атаковать и  отвагой. Эти  качества были необходимы в намечавшейся Верховным командованием операции русского десанта в Турцию и захвата проливов Босфор и Дарданеллы. Поэтому прежде всего Александр  Васильевич  получил приказание ехать в Ставку Верховного главнокомандующего армией и флотом Государя Императора Николая II для того, чтобы получить секретные инструкции по  командованию  в  Черном  море.

    Адмирал  через Петроград отправился  в Могилев, где находилась Ставка. По  прибытии туда Колчак явился к начальнику штаба Императора  генералу М.В. Алексееву. Въедливый, внимательный к деталям начштаба  около  двух часов объяснял ему  сначала общее положение  на  Западном фронте. Он подробно изложил адмиралу политические соглашения военного  характера, которые существовали между державами в это время. Потом Алексеев направил Александра Васильевича  к Государю за  окончательными указаниями. Прекрасно ориентирующийся во фронтовой обстановке Император развил сказанное Алексеевым, сделав упор на главном: назначение адмирала Колчака командующим  Черноморским флотом обусловлено тем, что весною 1917 года  предполагается выполнить «Босфорскую операцию» – произвести удар на Константинополь.

    Былой глава генштабистских демократских «младотурок» Колчак видел военное управление в стране после проигранной войны с японцами неудовлетворительным, но на новой войне сам всё сделал, чтобы не болтать на эту тему, а «реформировать» прямыми попаданиями по врагам. Почтительно слушая  Царя в Ставке, он нисколько не сомневался в том, что монархия это для России единственная жизненная форма, которую Колчак всегда признавал без оговорок. Он считал себя монархистом, и не мог «республиканствовать» по причине его конкретного военного ума, что никакого республиканства в Отечестве сроду не бывало. Александр Васильевич любил подчеркивать: «В конце концов, служу не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего».

    Когда Колчак прибыл на Черноморье, российская Кавказская армия, благодаря полководческому гению командовавшего ею генерала Н.Н. Юденича, овладела Эрзрумом и Трапезундом. Русские войска в этом районе и по всему здешнему театру войны остро нуждались в морском транспорте, но наши порты и морские пути постоянно подвергались нападениям турецко-германского флота, с которым российский не справлялся.

    Основными палачами Императорского флота являлись исключительно мощный германский крейсер «Гебен» и также превосходящий русских в скорости крейсер «Бреслау». Многочисленные, современно вооруженные подлодки немцев делали, что хотели. С середины 1915 года до середины 1916 года они уничтожили 19 транспортных русских пароходов.

    Так вышло, что в первый же день прибытия адмирала Колчака в Севастополь и принятия им командования флотом разведчики доложили: «Бреслау» вышел из Босфора в Черное море в неизвестном направлении. Адмирал тут же хотел устремиться на его поиски, но задержали организационные непорядки по тралению, не позволяющие выходить ночью в море.

    Колчак вывел свой флот утром, сам шел на флагман-линкоре «Императрица Мария». Около четырех часов дня он настиг «Бреслау», идущего к Кавказскому побережью. «Императрица Мария» ринулась к врагу и с девяноста кабельтов ударила залпом по германцу. Снаряды накрыли крейсер! Побитый «Бреслау» поспешно выпустил дымовую завесу и, пользуясь быстроходностью, бросился прочь. Русские преследовали его до вечера.

    + + +
    Обо всех черноморских баталиях отлично знали на балтийских офицерских дачах острова Бренде. Дом семьи Крашенинниковых, где жила Анна Тимирева, стоял рядом с дачей Софьи Колчак.

    В тот вечер приехали капитаны Крашенинников и Тимирев, все сидели на ступеньках террасы. Вдруг с соседней дачи прямо через огородные грядки к ним двинулся огромного роста матрос в форме Черноморского флота, рядом семенила маленькая горничная Колчаков.

    — Вот кто вам нужен, — она указала матросу на Анну.
    Матрос козырнул офицерам и с поклоном подал Тимиревой толстенный пакет:
    — От его превосходительства господина адмирала Колчака. Он ждет ответа.

    Эффект был необычайный, Анна боялась взглянуть на мужа.

    «Господи, Александр Васильевич даже не знал моего дачного адреса. Вот матрос так неловко и передал письмо», — пронеслось у нее в голове, когда она поднялась в комнаты и лихорадочно распечатывала пакет.

    Там оказалось много листков, она стала просматривать их, перескакивая по строчкам. Времени было мало. Так и не успела прочитать как следует, быстро вывела несколько фраз с общими словами, вынесла, отдала конверт матросу.

    Муж возвращался на корабль, она пошла его провожать на причал к катеру. Но скрыть своего счастья Анна не смогла. Шагая рядом с мужем, она вдруг начала петь от радости и не могла остановиться…

    Вернулась, заперлась в комнате и стала впитывать слова, все-все до единого, от «Глубокоуважаемая Анна Васильевна» до «Да хранит Вас Бог; Ваш А.В. Колчак». Она любовалась его почерком, перечитывая первое послание снова и снова. Вон что, он писал это письмо несколько дней: и в Ставке у Царя, потом — в море, куда вышел сразу по приезде в Севастополь, преследуя и обстреливая «Бреслау». Он «адмиральски» излагал задачи, поставленные перед ним, но то и дело прорывалось личное: Колчак писал о том, как мечтает когда-нибудь опять увидеть ее. Анну поразила сила и глубина чувства, которым было проникнуто письмо. Этого она не ожидала.

    На другой день Анна Тимирева встретилась у общих знакомых с женой Колчака. Немедленно сказала ей, что получила очень интересное письмо от Александра Васильевича. Нельзя было таиться, да и горничная доложила про проводы матроса к Крашенинниковым. Софья Федоровна сухо сообщила, что тоже получила письмо — «с тем же матросом».

    Потом они увиделись снова, рядом с Софьей Федоровной прыгал шестилетний Славушка Колчак. Сияя черными глазами, с гордостью объяснял Анне:
    — Знаете, Анна Васильевна, мой папа обстрелял «Бреслау», но это не значит, что он его потопил.

    Никаких сомнений ни у кого не оставалось: образовался «треугольник»: Колчак — Тимирева — Софья Федоровна.

    + + +
    С приездом Колчака положение на Черном море радикально изменилось: крейсера противника «Бреслау» и «Гебен» перестали ходить к российскому побережью. А позже Колчак стал систематически минировать Босфор, трассы у турецкого побережья. В конце концов «Гебен» подорвался, вышел из строя. Угробились на русских минах в дальнейшем и шесть германских подлодок.

    На Черном море начинал господствовать колчаковский флот. Подлодки противника русские загнали в его порты, другие турецко-германские корабли из-за минной «политики» Александра Васильевича тоже лишались возможности нападать на российские суда, прибрежные базы и пункты.

    И тогда германцы решились на выдающуюся контратаку не в открытом бою, а сумели организовать грандиозную диверсию. Утром 7 октября 1916 года на Северном рейде Севастополя загорелся, взорвался и пошел на дно краса и гордость русской эскадры — флагман, новый самый сильный линейный корабль с символическим именем «Императрица Мария».

    Линкор был для Колчака «родным детищем»: заложен в 1913 году по программе, которую разрабатывал именно Александр Васильевич. Летом 1915 году «Императрицу» спустили на воду в Николаеве…

    Катастрофа началась с неожиданного пожара под носовой башней, первый взрыв поднял на триста метров столб пламени и дыма! Затем канонадно прозвучали один за другим 25 оглушительных взрывов боевых запасов.

    Колчак, знающий на «Императрице» все до последней заклепки, был в самом пекле, руководил затоплением погребов трех других башен, чтобы локализовать пожар. Этим он спас от огня рейд и город. Но самый последний взрыв все же погубил железного гиганта. Корабль опрокинулся и затонул. Погибло около трехсот моряков.

    Комиссия, расследовавшая катастрофу, не смогла установить причину пожара: мнения разделились — одни говорили о диверсии, другие — о самовозгорании пороха. Бескомпромиссный Колчак ответил:

    — Как командующему, мне выгоднее предпочесть версию о самовозгорании пороха. Как честный человек, я убежден: здесь диверсия.

    Лишь в 1933 году ОГПУ выяснил: диверсией, погубившей самый внушительный корабль Черноморского флота, руководил резидент германской разведки, работавший в Севастополе под видом инженера П.А. Вермана.

    Как же доверяли Император Николай II и начальник штаба генерал Алексеев адмиралу Колчаку, что не сместили его с поста! Ведь по флотским нормам подобное происшествие влекло снятие командующего флотом с должности. Однако за Колчака вступился лично морской министр И.К. Григорович. Но всевозможные интриги на самых разных уровнях после катастрофы флагмана сильно повредили репутацию Александра Васильевича.

    Гибель «Императрицы Марии» была первым мистическим аккордом перед гибелью Царского Дома Романовых.

    Через несколько дней после гибели «Императрицы» 13 октября Анна Тимирева писала адмиралу:

    «Дорогой, милый Александр Васильевич, отправила сегодня утром Вам письмо, а вечером мне сообщили упорно ходящий по городу слух о гибели «Императрицы Марии». Я не смею верить этому, это был бы такой ужас, такое громадное для всех нас горе. Единственно, что меня утешает, — это совершенно темные подробности, которым странно было бы верить. Вероятно, все-таки есть какие-нибудь основания к этому, ну, авария какая-нибудь, пожар, но не гибель же, в самом деле, лучшего из наших кораблей, не что-нибудь такое совсем непоправимое. С этим кораблем, которого я никогда не видела, я сроднилась душой за то время, что Вы в Черном море, больше, может быть, чем с любым из наших, близких мне и милых привычных кораблей здесь. Я привыкла представлять его на ходу во время операций, моя постоянная мысль о Вас так часто была с ним связана, что я не могу без ужаса и тоски подумать, что, может быть, все это правда и его больше нет совсем. Если же все-таки это так, то я понимаю, как это особенно должно быть тяжело для Вас, дорогой Александр Васильевич. В эти, такие черные минуты, которые Вы должны переживать тогда, что я могу, Александр Васильевич, — только писать Вам о своей тоске и тревоге, и бесконечной нежности и молиться Господу, чтобы он помог Вам, сохранил Вас и дал Вам силу и возможность отомстить за нашу горькую потерю. Где-то Вы сейчас, милый, далекий Александр Васильевич».

    Чего бы Анна не дала за то, чтобы узнать, как там, в Севастополе Колчак! Она бы птицей полетела, превратилась бы в солнечный луч, чтобы быстро-быстро добраться до любимого. Но в жизни нет волшебства, оставалось единственное — писать письма, ждать неизвестности, надеяться на непредсказуемое будущее.

    В конце 1916 года в России торжествовали интеллигентско-гуманистические настроения: «устали от войны». Большевики-ленинцы требовали: «Превратить войну империалистическую в гражданскую!» Несмотря на самоотверженность и таланты таких асов войны, как адмирал Колчак, наведшего порядок на морях, генералы Брусилов, Корнилов, Юденич, Деникин, победоносно державших свои войска, общество умело склоняли, что «у нас на фронтах нехорошо». Из Петрограда на всю Россию постоянно расползались разговоры о «повсеместном предательстве», что «при таких обстоятельствах все равно напрасны все жертвы и все усилия наших войск».

    Драматическая история с «Императрицей Марией» повергла Анну Тимиреву в тоску. Молодая женщина хотела знать правду о гибели судна, поэтому она стала названивать В.В. Романову. Этот офицер, однокашник Тимирева по Морскому кадетскому корпусу, служил в Морском генштабе. Он был тонким человеком, поэтому Колчак доверял ему передавать свои письма к Анне Тимиревой в Гельсингфорс.

    Вместо ответа, что на самом деле произошло с «Императрицей Марией», Романов вручил Анне письмо от Колчака, которое тот написал после гибели флагмана. Тимирева излила душу Александру Васильевичу в новом письме:

    «Что мне сказать Вам, какие слова найти, чтобы говорить с Вами о таком громадном горе? Как ни тяжело, как ни горько мне, я понимаю, что мне даже представить трудно Ваше душевное состояние в эти дни. Дорогой Александр Васильевич, Вы пишете: «Пожалейте меня, мне тяжело». Не знаю, жалость ли у меня в душе, но видит Бог, что если бы я могла взять на себя хоть часть Вашего великого горя, облегчить его любой ценой, — я не стала бы долго думать над этим.

    Сегодня до получения Вашего письма я зашла в пустую церковь и молилась за Вас долго именно этими словами. Если я радовалась каждому Вашему успеху и каждой удаче, то последнее несчастье также большое горе для меня. За всю войну я помню только три события, которые так были бы ужасны для меня, — Сольдау, оставление Варшавы и день, когда был убит мой брат. Вы говорите о расплате за счастье — эта очень тяжелая расплата не соответствует тому, за что приходится платить. Будем думать, Александр Васильевич, что это жертва судьбе надолго вперед и что вслед за этим ужасом и горем более светлые дни.

    Вы говорите, что жалеете о том, что пережили гибель «Марии»; если бы Вы знали, сколько на Вас надежд, сколько веры в Вас приходится подчас мне видеть, Вы не говорили бы этого даже в такие тяжелые минуты. Милый Александр Васильевич, что бы я дала за то, чтобы повидать Вас, побыть с Вами; может быть, я сумела бы лучше говорить с Вами, чем сейчас, писать так трудно — лучше передать мое безграничное участие к Вашему горю.
    Если это что-нибудь значит для Вас, то знайте, дорогой Александр Васильевич, что в эти мрачные и тяжелые для Вас дни я неотступно думаю о Вас с глубокой нежностью и печалью, молюсь о Вас так горячо, как только могу, и все-таки верю, что за этим испытанием Господь опять пошлет Вам счастье, поможет и сохранит Вас для светлого будущего. До свидания, милый далекий друг мой, Александр Васильевич, еще раз — да хранит Вас Господь».

    Вскоре в Гельсингфорс пришло Анне еще одно письмо, в котором адмирал подробно рассказывал о своих чувствах в связи с гибелью «Императрицы Марии». Анне показалось, что даже почерк у него изменился. Как помочь любимому? Чем облегчить его страдание? Вот была бы она сейчас рядом, опустились бы руки на его плечи! Самое тяжелое горе отступило бы!

    А еще он писал, что это несчастье должно возбуждать к нему что-то вроде презрения. Адмирала терзали амбиции, что он не безукоризнен как командующий воюющего флота. Сердце Анны переполнялось от самого нежного участия, глубокого сострадания. Она восклицала в ответном письме, которое писала в Петрограде:

    «Кто это сказал, что женское сострадание не идет сверху вниз? — Ведь это правда, Александр Васильевич. Какую же вину передо мной Вы можете чувствовать? Кроме ласки, внимания и радости, я никогда ничего не видела от Вас, милый Александр Васильевич; неужели же правда Вы считаете меня настолько бессердечной, чтобы я была в состоянии отвернуться от самого дорогого моего друга только потому, что на его долю выпало большое несчастье? Oттoгo что Вы страдаете, Вы не стали ни на йоту меньше дороги для меня, Александр Васильевич, — напротив, может быть».

    Адмирал честно написал, что старался не думать о ней все это время, как бы боясь замарать ее образ отсветом своей тоски и позора. А она, читая петроградской ночью его это письмо, вытирала мокрые глаза и обреченно ощущала: я — другая, я думаю о нем неотрывно, где бы и с кем ни была.

    В эти дни Анна приехала погостить у тети М.И. Плеске, имеющей пятерых детей. Дом тети постоянно был полон, приходили родные, знакомые, обсуждали текущие события. Много говорили о Колчаке, пытались втягивать в пересуды Тимиреву.

    «Бог с ними», — по-христиански старалась думать о сплетниках Анна. Она запиралась у себя в комнате и проводила одинокие вечера. Днем бродила по Петрограду, куда глаза глядят, по дождю и морозу, постоянно думая об Александре Васильевиче, о его делах.

    Она понимала: корабль можно любить как человека, даже, возможно, больше. И что потерять судно Колчаку безмерно тяжело. Тимирева подыскивала самые точные слова для адмирала, чтобы в письмах не раздражать его ненужными утешениями.

    Александр Васильевич писал о том, как с момента первого взрыва он был на корабле:

    «Я распоряжался совершенно спокойно и, только вернувшись, в своей каюте, понял, что такое отчаяние и горе, и пожалел, что своими распоряжениями предотвратил взрыв порохового погреба, когда все было бы кончено. Я любил этот корабль как живое существо, я мечтал когда-нибудь встретить Вас на его палубе».

    У нее получалось отогреть сердце адмиралу в таких строчках очередного письма:

    «Но этот, пусть самый дорогой и любимый, корабль у Вас не единственный, и если Вы, утратив его, потеряли большую силу, то тем больше силы понадобится Вам лично, чтобы с меньшими средствами господствовать над морем. На Вас надежда многих, Вы не забывайте этого, Александр Васильевич, милый».

    Он хотел увидеть Анну на палубе «Императрицы Марии»… А сколько раз она сама мечтала об этом! Но она находила нужные слова для уже седеющего адмирала, умиротворяя, снимая боль и от очередного несостоявшегося свидания:

    «Если этому не суждено было быть, то я все-таки надеюсь встретиться с Вами когда-нибудь, для встречи у нас остался еще весь Божий мир, и, где бы это ни было, я увижу Вас с такой же глубокой радостью, как и всегда. И мне хочется думать, что эти ужасные дни пройдут, пройдет первая острая боль утраты и я снова увижу Вас таким, каким знаю и привыкла представлять себе. Ведь это будет так, Александр Васильевич, милый?.. Да хранит Вас Господь, да пошлет Вам утешение и мир душевный; я же могу только молиться за Вас — и молюсь».

    В Петрограде Анна встретилась с В.М. Альтфатером, занимавшим большой пост в Военно-морском управлении: он имел связи в Ставке и мечтал о флигель-адъютантстве во что бы то ни стало. Именно его прочили на смену Колчаку, ежели бы того сместили за гибель черноморского флагмана.

    Альтфатер с усмешкой процедил:
    — Колчак, знаете ли, совершенно не в себе, может говорить только о гибели "Императрицы Марии" и вообще...

    Анна вспыхнула. Терпение ее лопнуло. Не станет она выслушивать разную дрянь об Александре Васильевиче. Наговорила Альтфатеру дерзостей. Гнилой, скользкий человек!

    Как она оказалась права! Альтфатер получил чин контр-адмирала в 1917 году, стал первым командующим морскими силами Советской республики. Ему было все равно, у кого делать собственную карьеру. Гнилой. Но собственными успехами он не воспользовался: дожил только до 1919 года.


    Однажды «почтальон влюбленных» В.В. Романов сказал Анне в Гельсингфорсе:
    — Что же из всего этого выйдет?

    Романов намекал: о бурной переписке знает не только он, но и другие. Очевидна была эта странная эпистолярная связь, когда ему приходилось иногда на людях передавать ей колчаковские письма. Анна попыталась уйти от ответа:

    — Но вы же привозите письма не только мне, но и жене Александра Васильевича.
    — Да, но только те письма тоненькие, а ваши такие толстые.

    Софья Федоровна Колчак собиралась ехать в Севастополь. Жили Колчаки очень скромно, а ей надо было многое пошить и купить, чтобы на новом месте иметь вид, соответствующий супруге командующего флотом. Софья Федоровна постоянно приглашала в походы в магазины, на примерки Тимиреву. Зачем? Неужели настолько доверяла вкусу Анны? Верила в то, что более молодая дама лучше ее разбиралась в моде?

    Нет, Софья Федоровна Колчак была умницей и знала один из секретов человеческого отношения: сделай подругой соперницу и муж останется с тобой.

    Но Анна не догадывалась о подобных тонкостях. Она считала, что попала в сложнейшее положение. Софья Федоровна относилась к ней безупречно, однако порой Анна ловила на себе пустой взгляд Софьи Федоровны и обмирала: «Вдруг вот сейчас, на прощание выскажет все-все? Для этого и приблизила к себе? Нет-нет, она благородна, как я смею плохо о ней думать?»

    Да, Софья Федоровна была не только умна, но и благородна. Она бы никогда не опустилась до обвинений, выяснения отношений. В конце концов Анна окончательно для себя решила: жена Колчака столь породиста, что ни за что не упрекнет ее в своем горе. Это подтвердит много лет спустя в Москве подруга Софьи Федоровны, вдова контр-адмирала Развозова Мария Александровна, урожденная фон дер Остен-Дризен:

    — Видите ли, милая, Сонечка еще тогда говорила мне: «Вот увидите, что Александр Васильевич разойдется со мной и женится на Анне Васильевне».

    …В конце 1916 года Софья Федоровна уехала со Славушкой в Севастополь, а Тимиревы перебрались в Ревель. Они зажили в престижном Вышгороде, снимая квартиру в доме барона Розена. Оттуда открывался превосходный вид на весь Ревель, порт и Катриненталь.

    Каждое утро Анна выходила навстречу почтальону. Лицо ее светилось ожиданием, и в «неудачные» дни почтальон говорил ей извиняющимся тоном:
    — Сегодня письма нет.

    В ту зиму у Тимиревых на приемах бывало много народу. Когда гости расходились, Анна выскальзывала на узенькие вышгородские улочки, садилась на скамейку. Долго сидела, глядела на звезды. Некоторые ей казались ручными, они словно спускались на деревья, мерцали в ветвях, как светлячки.

    Только что звучавшие шум, болтовня, песни забывались; без него, Александра Колчака, нет настоящей радости. Она мечтала, как вернется домой, перечитает последнее письмо из Севастополя и начнет писать ответ, а звезды будут мерцать в небесной верхотуре.

    Анна помнила: адмирал Колчак всегда любил звезды, замирал, когда слушал романс «Гори, гори, моя звезда».

    + + +
    Наступивший 1917 год не предвещал катастрофы. На Балтийском и Черноморском флотах Его Величества шла боевая жизнь. Никто и представить не мог, что скоро все это — война, победы и поражения флота, Империя — канут в невозвратную пучину истории.

    Колчак, лишившийся встреч с Анной, тосковал. Он хотел видеть Тимиреву не только в Севастополе, но и на палубе своего флагмана, услышать ее голос. Это была заветная мечта адмирала. Позже письма Тимиревой стали давать ему уверенность, что все обязательно состоится. Но когда придет счастье? Оставалось единственное — лелеять детали их прошлых свиданий.

    Бессонными ночами Александр Васильевич шагал из угла в угол своей каюты, погружаясь в самые горькие, безотрадные думы. Адмирал, погибавший в полярных льдах, под японскими, германскими, турецкими пушками, был впечатлителен не менее Анны, выпорхнувшей в жизнь из музыкантской семьи. Александру Васильевичу казалось, что он потерял Тимиреву навсегда.

    В ночные часы Колчак «всем своим существом» чувствовал, что Анна ушла из его жизни, и он, суровый мужчина, гордость русского флота, не знал, есть ли у него силы, чтобы ее вернуть. Без нее жизнь его не имела прежнего смысла, цели, радости. Он бросался к столу и строчил карандашом на листке блокнота:

    «Вы были для меня в жизни больше, чем сама жизнь, и продолжать ее без Вас мне невозможно. Все мое лучшее я нес к Вашим ногам, как бы божеству моему, все свои силы я отдал Вам…»

    В начале службы на Черном море адмирал думал сократить эту переписку. Забот — тысячи, он не имеет права тратить время на личные переживания. Но приходил свободный миг, и он садился к столу. Написать пару строк Анне — это же будто побеседовать с нею на ушедших в прошлое гельсингфорсских вечерах. В один из таких моментов Колчак, имя которого наводило ужас на многих германских и турецких вояк, растерянно понял: не писать Анне, не делиться с нею своими думами свыше его сил. Переписка стала его вторым «я».

    Счастье! Она ответила ему! Он по нескольку раз перечитывал ее письма, и глаза у него в те минуты были, как у влюбленного мальчика. Она рассказывала свои, «северные» новости. Подробно описывала рождественский маскарад в Морском собрании: на танец ее пригласил каперанг порт-артурец Лоло Щетинин… Щетинин видит ее, даже танцует с нею, а он здесь, на Черном море, тоскует и мечется…

    Чтобы не остаться в долгу, Колчак тоже до мельчайших деталей описывал Анне симфонические концерты в севастопольском Морском собрании, устроенные Дамским кружком имени наследника Цесаревича для помощи больным и раненным воинам. Адмирал вникал в их программу, поясняя в письме:

    «Вы охотно согласитесь, что одного приказания играть симфонии Бетховена иногда бывает недостаточно, чтобы их играли хорошо, но, к сожалению, у меня слишком мало других средств».

    Он делился с нею мыслями о необходимости затеять выставку картин:

    «Я совершенно чужд этой области, и вся моя деятельность по художественной части в Черном море ограничилась указаниями моими художнику, писавшему батальную картину на тему боя «Гебена» со 2-й бригадой линейных кораблей, в виде всплесков и разрывов об воду наших снарядов».

    Сколько же утонченности, культуры было в русских офицерах, что и на войне умудрялись они не забывать о музыке, о живописи! Прекрасно воспитанные, тонкие люди жили в Императорской России. И платонические их романы были высокой музыкой, сильными чувствами. Оттого и сопереживаем мы из нашего времени отношениям Александра Колчака и Анны Тимиревой.

    А что думал Колчак о законном сближении любящих сердец, о браке? Наверняка на этот вопрос у адмирала были свои взгляды. Но вот как, почти карикатурно Александр Васильевич описал Анне одну черноморскую свадьбу:

    «На первой неделе Поста я предался благочестию и со своим штабом и дамами, пребывающими в моем доме, говел и исповедовал свои грехи, избегая по возможности совершать новые, читал Тертуллиана и Фому Кемпийского, и только двукратное гадание несколько нарушило эту гармонию. Но это, я думаю, ничего, хотя с точки зрения канонической это не вполне удобно. Теперь я занялся новым делом: принимаю участие в бракосочетании дочери адмирала Фабрицкого вопреки церковным правилам, запрещающим это таинство в Великом посту. По этому случаю я с Веселкиным имел постоянный диспут с архиепископом Таврическим, епископом Севастопольским и ректором семинарии на тему о таинстве брака. После двух часов обсуждения этого вопроса я, опираясь на широкую эрудицию Веселкина в церковных вопросах, блестяще доказал, что брак, как таинство, с догматической и канонической стороны может и должен быть совершен в любое время и что до проистекающих из него явлений Церкви нет дела. Епископы, по-видимому, впали в панику, но разбить нас не могли и, когда я дошел до Оригена, — дали разрешение. Присутствуя на Торжестве православия, я немного опасался, не буду ли предан анафеме, но все обошлось благополучно. К участию в совершении этого таинства я привлек еще адмирала Трубецкого и для вящего утверждения принял обязанности посаженого отца — полагаю, что теперь всякое сопротивление будет бесполезно».

    Много иронии, великосветского небрежного тона. О да, Александр Васильевич в немалом был истинным сыном своего отца, который после плена у французов на Принцевых островах в Мраморном море стал франкофилом со всеми вытекающими из этого воззрениями на взаимоотношения мужчины и женщины, церковные нормы.

    Однако сын адмирала Колчака, тот самый чистосердечный Славушка, взрослым в эмиграции свидетельствовал об отце и такое:

    «Я слышал, как он, будучи командующим Черноморским флотом, навещал одного старца в Георгиевском монастыре в Крыму. Вероятно, эти черты были заложены в нем матерью».

    Вот как самым противоречивым образом — химерно — сходилось и расходилось многое в Александре Васильевиче Колчаке. А во времени, в истории он остался не только знаменитым адмиралом, но и героем романса о горящей и никогда не сгорающей звезде…

    + + +
    Как жилось-служилось командующему в самые последние февральские дни перед революцией? Из Севастополя на эскадренном миноносце «Пронзительный» адмирал Колчак шел в Трапезунд. Из него Кавказская армия развивала наступление против 3-й турецкой армии.

    Накануне прибытия к турецкому берегу была, по-морскому говоря, «очень свежая погода», то есть шторм от порывов северо-восточного ветра. Дикая качка на огромной попутной волне с размахами до 40 градусов! Адмирал отсыпался днем, а ночью выходил на палубу. Беззвездная тьма, холмы воды мелькали светящимися гребнями, миноносец продирался через них. Лишь к утру стихло. Рассвет стал красить горизонт серыми красками: низкие облака, закрывшие вершины гор берега, ровные длинные валы зыби, оставшиеся от шторма.

    «Пронзительный» стал на якорь на открытом рейде Трапезунда из-за огромного прибоя, опоясавшего белой лентой скалистые берега. Ветром корабль развернуло поперек зыби, закачало размахами хуже чем на волне. Адмирал уж было решил сняться с якоря и уйти, но потом спустил вельбот и отправился с помощниками на берег. Высадились во временной гавани, укрытой от прибоя.

    Трапезундская набережная после вымотавшей душу качки угнетала по-своему. В порту кишели сотни измученных лошадей, орды грузчиков-пленных, их адмирал желчно описал Тимиревой:

    «Никоего образа и подобия Божия не имеющих, работающих в непролазной грязи и потрясающей атмосфере, орущие и воняющие под аккомпанемент прибоя».

    Завтракали, провели совещание у коменданта генерала А.В. Шварца, знакомого Колчаку с Порт-Артура. Генерал был главным руководителем Трапезундского укрепленного района, и адмирал по старому приятельству без церемоний высказался об ужасной обстановке порта. Потом поехали за город, где у Александра Васильевича поднялось настроение. Осматривали поразительные древние сооружения, развалины укреплений и дворцов Комнинов — династии византийских императоров, потомки которой правили Трапезундской империей в XIII—XV веках.

    Потом — возвращение на миноносец, шторм. Адмирал по пути осматривал открытые рейды Сурмине, Ризе и Атина, где бушевал огромный прибой, разбивающийся о скалы. Как царски-величественно накатывали буруны на отмели и рифы! Зыбь не улеглась до вечера. В кромешной тьме под ледяным дождем корабль вошел в Батумскую гавань…

    С утра продолжилась отвратительная погода, так напоминающая адмиралу петроградский сентябрь: дождь, туман, холод. Колчак отправился встречать главнокомандующего Кавказским фронтом Великого князя Николая Николаевича, прибывшего в Батум на поезде. До завтрака они обсуждали массу вопросов, касающихся совместных действий армии и флота.

    После завтрака сели в поезд. Александр Васильевич осмотрел здешний порт и сооружения. Потом отправились на Зеленый мыс на дачу отсутствовавшего генерала Н.Н. Баратова, легендарного казачьего полководца. Осенью 1915 года баратовский 1-й Кавказский кавалерийский экспедиционный корпус начал поход в Северную Персию, и в мае 1916 года его сотня, шедшая на острие постоянных боев, пробилась в Южную Месопотамию в Ставку британцев для установления связи с союзниками.

    Имение Баратова лежало в поразительно красивом месте с почти тропической растительностью и парковым, садовым хозяйством в духе южной Японии.

    – Роскошно, несмотря на мерзкую погоду, – заметил  Колчак сопро­вождавшему его ординарцу-осетину генерала Баратова, отдыхавшему здесь после фронтового ранения. – Впрочем, и на Киу-­Сиу в январе погода бывает не лучше. – Он вспомнил, произнося на русский манер, японский остров Кюсю, где был в плену в 1905 году.

    В баратовском парке Колчак снова остро вспомнил Анну Тимиреву. Нет, он помнил о ней каждую минуту, но как прекрасна она была бы здесь, под этими деревьями, среди этих растений. И как знать, может быть, именно здесь им удалось бы поговорить о своем чувстве, общем порыве. О любви.

    Теперь события, описанные выше, кажутся нам, романным читателям, незначительными. Жизнь Колчака на Черном море без Тимиревой — обычная жизнь русского командира. Эскадра, рейды, концерты, шторма, разработка военных планов. Все это, в сущности страстей душевных, маловажно. Главны лишь двое, он и она, Александр Колчак и Анна Тимирева.

    + + +
    Александра Васильевича удивили цветущие здесь в феврале магнолии и камелии — царственные белые и ярко-розовые цветы. Осетин, перехватив восхищенный адмиральский взгляд, немедленно нарезал ему букет с полураспустившимися бутонами. Вернувшись на миноносец, Колчак об этом напишет в письме Анне:

    «Вот не стыдно было бы нести их Вам, но Вас нет, и пришлось изобразить довольно трогательную картину: химера (как то ли в шутку, то ли всерьез называла постоянно его Анна. — В.Ч.-Г.), которой подносит добрый головорез белые и нежно-розовые камелии. Как хотел бы я послать Вам эти цветы — это не фиалки и не ландыши, а действительно нежные, божественно прекрасные, способные поспорить с розами. Они достойны, чтобы, смотря на них, думать о Вас. Они теперь стоят передо мной с Вашим походным портретом, и они прелестны. Особенно хороши полураспустившиеся цветы строгой правильной формы».

    Вернувшись в Батум, за обедом в поезде у Великого князя они читали из донесений подробности о взятии англичанами Багдада и генералом Баратовым — Керманшаха в западной Персии, где пребывало прогерманское местное правительство.

    Именно в этот день, 28 февраля 1917 года, еще утром Колчак получил секретную телеграмму от начальника Морского генштаба графа А.П. Капниста, что в Петрограде крупные беспорядки, город в руках мятежников, гарнизон перешел на их сторону. Адмирал тут же телеграфировал коменданту Севастопольской крепости, чтобы до выяснения положения прервать сообщение Крыма с остальной частью Империи. После обеда он прошел в личный вагон Великого князя Николая Николаевича. Оставшись с ним наедине, показал эту телеграмму как «нечто невероятное». Но Великий князь ничего подобного еще не получал.

    Ночью адмирал Колчак вышел в Севастополь. Плыла вместе с успокоившимся морем тихая облачная ночь, из туч лимонно выглядывала луна, мелкая зыбь слегка покачивала миноносец. Александр Васильевич устал за день от обсуждений и решений важных вопросов, требующих обдумывания каждого слова. Он стирал эту суету в голове, смотря на портрет Анны в обрамлении чудесных цветов с Зеленого мыса. Почти удалось забыться и помечтать об их будущей счастливой судьбе.

    А все же игла какого-то тревожного чувства до конца не притуплялась. Адмирал не отдал себе отчета, что колола странная телеграмма графа Капниста. Ведь все, связанное с Петроградом, касалось напрямую Анны, которая как раз в эти дни там гостила. Так и засыпал Александр Васильевич с чувством тревоги, прошептав: «Доброй ночи, Анна Васильевна». У них и имена-отчества почти совпадали.

    + + +
    Анна оказалась в это время в Петрограде: в начале февраля ее муж получил отпуск. До Петрограда добирались с приключениями. Семье Тимиревых вместе с сыном и няней не удалось сесть в поезд на ревельском вокзале: с фронта лавиной двигались дезертиры, вагоны оказались забиты, солдаты устроились даже на вагонных крышах.

    Тимиревы вернулись домой, заглянули к вдове адмирала П.Л. Трухачева, Елизавете Александровне, жившей этажом ниже. У нее сидел командующий Балтийским флотом адмирал А.И. Непенин, который вместе с Тимиревым сражался на русско-японской войне.

    Увидев огорченную Анну, командующий расспросил ее и сказал:
    — В чем дело? Завтра иду на ледоколе «Ермак» обратно в Гельсингфорс, захвачу вас, через четыре часа будете там. А оттуда до Петрограда поездом просто.

    Всеобщее дезертирство с фронта насторожило флегматичную Финляндию: финны придерживали в магазинах продовольствие. «Если уже в Гельсингфорсе трудности, — по-хозяйски рассудила Анна, — в Петрограде и подавно возможны неожиданности».

    Перед посадкой на ледокол она накупила в запас колбасы, разной провизии. И снова обидная неувязка: на февральские именины Анны Колчак заказал для нее по телеграфу корзину ландышей. Ее только-только доставили Тимиревым на квартиру. Чудесные цветы хороши до слез при взгляде, нельзя оставлять их! Анна извлекла из корзины ландыши, уложила в чемодан.

    На «Ермак» сели в лютый мороз. Морской лед весь был в торосах, ледокол одолевал их с трудом. Вместо четырех часов шли больше двенадцати. Ехало много женщин, жен офицеров с детьми. Многие ничего не взяли с собой поесть. Анна раздала все, что купила.

    В Гельсингфорсе на пристани Тимиревых встречали, сообщили, что сегодня в Морском собрании вечер. Когда в гостинице Анна открыла чемодан, чтобы переодеться, то ахнула. Все ландыши от Александра Васильевича замерзли, почернели, сморщились! Так и врезались ей на всю жизнь эти изуродованные цветы. Она решила, что это какое-то предупреждение, плохой знак.

    В Питере Тимиревы поселились в квартире родителей Анны.

    В роковые двадцатые числа февраля в Петрограде на улицах толпились женщины, требуя вдруг пропавший в булочных хлеб, разъезжали конные патрули, держась подальше от митингов. Вооруженным людям отовсюду кричали «ура». Царила полная неразбериха. Все ощущали в воздухе огромного города "электрическое" приближение грозы.

    В эти дни Анна несколько раз бывала в Государственной думе, слушала разнобой речей депутатов. В самом преддверии переворота на трибуну влетел Керенский и заполошно прокричал:
    — Вы тут разговариваете, а рабочие уже вышли на улицу!

    В Александринском театре 25 февраля давали премьеру «Маскарада» Лермонтова. Сестра Анны Оля училась в модной театральной студии Мейерхольда, все студийцы участвовали в спектакле. Несмотря на то что на улицах разворачивались неуправляемые события, Анна с Олей поехала на генеральную репетицию.

    Состояние Тимиревой было невыносимо тревожное, но театральное искусство совершило чудо! Как только зазвучала музыка и на сцене задвигались дамы и господа в маскарадных масках, все в душе Анны встало на свои места. Она погрузилась в спектакль, забыв окружающее. Какая прелесть — живое искусство! Но занавес закрылся, и Анна снова помрачнела.

    Погибшие ландыши от Колчака и спектакль Мейерхольда навсегда остались в памяти Анны Тимиревой как печальная музыка.

    В следующие дни произошел Февральский переворот, который окрестили революцией. В Петрограде стреляли, на улицах лежали трупы, на тужурках, поддевках, шинелях, сюртуках расцвели красные банты. Капитан Тимирев срочно отбыл в Ревель на крейсер «Баян», которым командовал.

    Командующий флотом адмирал Непенин из Гельсингфорса успел направить телеграмму в Госдуму: «Балтийский флот как боевая сила сейчас не существует. Бунт на всех судах». Непенина арестовали, без суда убили, надругались над телом. С этого убийства ополоумевшая от кокаина и спиртного толпа в бескозырках начала массовое уничтожение офицеров.

    В Кронштадте коменданта порта адмирала Р.Н. Вирена закололи штыками. Озверевшая матросня хватала кого ни попадя в погонах, выводила группами и расстреливала офицеров у рва за памятником адмиралу Макарову на Якорной площади. В Ревеле ранили адмирала А.М. Герасимова, убили начальника тюрьмы и выпустили своры  уголовников. Везде на море и суше  расправлялись с офицерством, грабили их квартиры, разбивали винные склады и напивались, зверея.  Стосковались на «сухом законе», который ввел Царь с начала войны.

    С тех пор "матросней" стали  именовать  многие  русские люди эти самые широкие матросские круги,  когда-то создававшие под Андреевским флагом первостепенную славу России. Самые лихие из резко покрасневших матросов вскоре перетянут плечи пулеметными лентами, сдвинут бесшабашно бескозырки на затылок. После Октябрьского переворота  они гурьбой пойдут в ЧК,  станут самыми отчаянными защитниками советской власти. Не случайно этих в тельняшках  во фронтовых боях белые в плен не брали.

    Новые демократические хозяева жизни ворвались с обыском и в петроградскую квартиру, где была Анна с сыном. Искали оружие, забрали кремневый пистолет ее деда и лицейскую шпагу отца.

    * * *

    Молниеносный, когда надо действовать, командующий Черноморским флотом адмирал Колчак, вернувшись в Севастополь, не зазевался. Он вывел основные силы флота  в  море,  чтобы самому  контролировать  и  доводить до сведения экипажей все сообщения о происходящих в стране событиях.

    Матросы на  кораблях  заволновались,  пришлось снова причаливать к    берегу. 4 марта в  Севастополе  начался  всеобщий митинг. Командующий  Черноморского флота  стал  на нем популярным оратором. Колчак говорил о своем принятии новой власти, о войне до победного  конца,  сохранении дисциплины.

    Колчак дал  присягу  Временному  правительству, широко провел эту процедуру на флоте. 5 марта он организовал  молебен и парад по случаю победы революции. Позднее  вице-адмирал  присоединился к предложению о торжественном перезахоронении останков одного  из  руководителей  Севастопольского восстания  1905  года,  поднявшего  красный флаг на крейсере "Очаков",  лейтенанта в отставке П.П. Шмидта и активно участвовал в данном мероприятии.

    Все это потом Колчак комментировал так:

    «Я приветствовал  перемену  правительства,  считая,  что власть будет принадлежать людям,  в  политической  честности которых я не сомневался,  которых знал, и поэтому мог отнестись только сочувственно к тому,  что они приступили к власти. Затем, когда последовал факт отречения государя, ясно было,  что уже монархия наша пала,  и возвращения назад не будет... Присягу я принял по совести,  считая это правительство как единственное правительство,  которое необходимо было при тех обстоятельствах признать... Для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести эту войну до конца,  и должна быть какая-то другая  форма правления, которая может закончить эту войну».

    Республиканство Александру Васильевичу было ближе, но, как и генералы Алексеев, Деникин,  ряд других белых вождей, он туманно связывал определение  будущего  государственного строя России с созывом Учредительного собрания,  которое в Сибири потом назовут  Народным  собранием. Как и они,  военный профессионал Колчак был не профессионален политически. Так и должно быть у людей в погонах,   во всех государствах призванных лишь исполнять приказы власти.

    Другое дело, когда прежней власти нет, а новая не родилась. В такой  смуте  даже  офицерство высшего эшелона идейно довольно беспомощно.  Эти "передовые", наиталантливейшие  офицеры,  прямо или косвенно послужившие власти Государя  Императора,  сами плохо себе представляли нужное политическое развитие страны. Как и при Императорских  эполетах,  они  надеялись, что кто-то решит эту непривычную им задачу.

    Командующему Черноморским флотом его  превосходительству  вице-адмиралу  Колчаку  пришлось  сотрудничать с меньшевиком,  участником восстания на броненосце  "Потемкин" товарищем  Канторовичем,  возглавившим  выбранный 4 марта на севастопольском митинге Центральный  военный  исполнительный комитет  (ЦВИК),  который  вскоре сольется с Советом рабочих депутатов порта. Под стать цвиковскому главе был его заместитель,  начальник штаба ударной дивизии социалист и демократ полковник Верховский. Сорви-голова Колчак неожиданно пластичен в эти  дни  по его  сотрудничеству  с  широкими  матросскими массами Черноморья, где,  как и в советах, комитетах, ориентироваться ему плодотворно помогает Верховский.

    Почему именно матросы стали главным двигателем,  самой грозной красной силой в течение всего 1917 года? Ведь российский флот усилиями,  талантами флотского офицерства расцветал, технически возрождался между японской и Первой  мировой  войнами. А  потому что  расцветал  всего  лишь технически. Не на духовную высоту подвигали корабельный "пролетариат" и такие  умницы, как Колчак. Ведь и сам адмирал, потерявший голову от тоскливой любви,  был не образцом для бравых матросских «братушек».  

    В начале марта после громобойных российских событий почти не спавший десять суток адмирал Колчак шел на линкоре «Императрица Екатерина» в темную мглистую ночь на юг к Босфору, за ним следовал отряд крейсеров, миноносцев и гидрокрейсеров с аэропланами.

    Несмотря на смертельную усталость, перед тем как заснуть, Александр Васильевич набрасывал в блокноте черновик письма Анне Тимиревой. Так он делал всегда, чтобы потом, отредактировав, аккуратно переписать и отослать.

    Адмирал ощущал, что сумел сделать то, что задумал. Во-первых, его задача была сохранить вооруженные силы крепости и порта. Но теперь неприятель мог выйти в море после его восьмимесячного «заключения» в Босфоре перед заминированными Колчаком выходами из этого пролива. А для решения первоочередной задачи ему требовалось прежде всего удержать командование, возможность управлять людьми, укрепить дисциплину.

    Колчак поделился в письме к Анне своими оценками:

    «Как хорошо я это выполнил — судить не мне, но до сего дня Черноморский флот был управляем мною решительно, как всегда; занятия, подготовка и оперативные работы ничем не были нарушены, и обычный режим не прерывался ни на один час. Мне говорили, что офицеры, команды, рабочие и население города доверяют мне безусловно, и это доверие определило полное сохранение власти моей как командующего, спокойствие и отсутствие каких-либо эксцессов. Не берусь судить, насколько это справедливо, хотя отдельные факты говорят, что флот и рабочие мне верят».

    Адмиралу, как он считал, очень помог сориентироваться  генерал Алексеев, ставший после отречения Царя фактическим Верховным главнокомандующим. Тот  постоянно держал Колчака  в курсе событий, подсказывая, как овладеть начавшимся волнением, чтобы оно не выплеснулось в дикий разгул, а подчинилось во­ле командующего. Генерал Алексеев, который к осени, увидев бессилие Временного правительства, приложит все силы, чтобы создать офицерский костяк, способный сопротивляться анархии, и явится организатором Белой армии, смотрел на вещи трезво.  Поэтому Колчаку в Севастополе удалось объединить около себя наиболее активную и сильную часть людей, хотя иногда  часы и целые дни он  чувствовал себя «на гото­вом открыться вулкане или на заложенном к взрыву поро­ховом погребе».

    Колчак впервые испытал ужасное состояние — отдавать приказы, не располагая для их обеспечения ничем, кроме собственного авторитета. И все же его слушались. Он удержался на «холодном и спокойном» уровне, хотя за прогрохотавшие в его душе и мозгу эти дни передумал и перестрадал как никогда раньше. А главное, Александр Васильевич чувствовал себя одиноким, беспощадно предоставленным самому себе, так ему не хватало Анны…

    Жутко, когда будто бы падаешь в пустоту, сознавая, что за тобой нет реальной силы. Твой расчет и спасение лишь в условном личном влиянии на отдельных людей и массы. А те «в революционном экстазе, находятся в состоянии какой-то истерии с инстинктивным стремлением к разрушению, заложенным в основание духовной сущности каждого человека», — изливал адмирал душу в письме.

    Однако он ловил себя и на убеждении, что легко овладеть истеричной толпой с ее дешевыми восторгами, жалкими лаврами ее руководителей. Александр Васильевич был удовлетворен, что не изменил себе и не пошел на поводу митинговых кумиров на час.

    «Я не создан быть демагогом — хотя легко бы мог им сделаться, — я солдат, привыкший получать и отдавать приказания без тени политики, а это возможно лишь в отношении массы организованной и приведенной в механическое состояние. Десять дней я занимался политикой и чувствую глубокое к ней отвращение, ибо моя политика — повеление власти, которая может повелевать мною. Но ее не было в эти дни, и мне пришлось заниматься политикой и руководить дезорганизованной истеричной толпой, чтобы привести ее в нормальное состояние и подавить инстинкты и стремление к первобытной анархии».

    Увы, именно политика вскоре станет его основным занятием на посту белого Верховного правителя России. А сейчас его мысли стали путаться, строчки неровно поплыли. Адмирал бросил карандаш, лег и мгновенно провалился в сон.

    Всю ночь его отряд без отдыха шел в густом тумане. К утру прояснело. Так и не удалось выспаться, Колчак снова был на мостике — впереди маячили берега Босфора, но скоро видимость опять закрыл туман.

    Адмирал время от времени спускался в каюту, пил крепкий кофе, чтобы не тянуло в сон, брал карандаш, набрасывал в блокноте для Анны:

    «Опять думаю о том, где Вы теперь, что делаете, все ли у Вас благополучно, что Вы думаете? Я, вероятно, надоедаю Вам этими вопросами. Простите великодушно, если это Вам неприятно. Последнее время я фактически ничего о Вас не знаю. Последнее письмо Ваше было написано 27-го февраля, а далее произошел естественный перерыв, но в этой естественности найти утешение, конечно, нельзя. За это время я, занятый дни и ночи непрерывными событиями и изменениями обстановки, все-таки ни на минуту не забывал Вас, но понятно, что мысли мои не носили розового оттенка (простите это демократское определение). Вы знаете, что мои думы о Вас зависят непосредственно от стратегического положения на вверенном мне театре. Судите, какая стратегия была в эти дни. Правда, я сохранил командование, но все-таки каждую минуту могло произойти то, о чем и вспоминать не хочется…»

    Он нахмурился, вспоминая кошмар пережитого. Митинги, море, затаившийся неприятель, немецкий радист, кричавший на все море провокации антирусского содержания. Вот-вот должно было вспыхнуть восстание в севастопольском порту.

    Александр Васильевич написал:

    «Сообразно этому я думал о Вас, рисуя себе картины совершенно отрицательного свойства. Кроме неопределенной боязни и тревоги за Вас лично, мысль, что Вы забудете меня и уйдете от меня совсем, несмотря на отсутствие каких-либо оснований, меня не оставляла, и под конец я от всего этого пришел в состояние какого-то спокойного ожесточения, решив, что, чем будет хуже, тем лучше. Только теперь, в море, я, как говорится, отошел и смотрю на Вашу фотографию как всегда».

    Продолжил словами: «С глубоким обожанием и глубокой благодарностью…» Зачеркнул их.

    Дверь в каюту распахнулась, доложили, что в тумане виден какой-то корабельный силуэт. Колчак надел фуражку, быстро зашагал наверх.

    — Лечь на курс этого судна! — отрывисто приказал адмирал рулевому в рубке.

    Подошли ближе — впереди качался на волнах большой турецкий парусник. Адмирал распорядился его утопить.

    Привычный к мгновенным расправам русских турецкий экипаж попрыгал в шлюпку. Шлюпка быстрыми гребками отвалила в сторону. Стволы пушек «Гневного» развернулись на цель.

    Шесть снарядов пошли в барк один за другим. Судно брызнуло щепой, рванью парусов, обломками, скрылось под водой.

    В эту ночь Колчак наконец выспался — девять часов подряд. Его разбудили лишь дважды. День выдался солнечный, штилевой, мгла лежала лишь по горизонту. Отличная погода для вылетов «гидро» — «аппаратов»-аэропланов с палуб гидрокрейсеров.

    Еще в 1912 году русская морская авиация успешно развивалась на Балтике и Черноморье, где был сформирован первый авиаотряд, оборудован гидроаэродром с четырьмя ангарами, начали работу авиамастерские. С началом войны морская авиация Балтики занималась разведкой, сражалась с вражескими аэропланами. На Черном море тоже успели развернуть авиационные части, обучить личный состав и выработать боевые тактические приемы. Аэропланы-«гидро» использовались для поиска мин и обнаружения подводных лодок.

    Для этого и пришел к Босфору адмиральский отряд. С гидрокрейсеров взлетели аэропланы и как чайки закружили окрест, выискивая добычу. Вскоре навстречу русским показались вражеские «гидро», зашныряли их подлодки.

    Началась большая маневренная игра: русские корабли на полном ходу шли переменными курсами, грозя подлодкам, в воздухе развернулся бой летчиков.

    — Какая же гадость подлодки с точки зрения линейного корабля, — ворчал Колчак на линкоровском мостике. — На миноносце дело другое — ничего не имею против, иногда даже люблю, — он усмехнулся, взглянув на офицера рядом, — хотя, конечно, не очень.

    Неприятельские аэропланы несколько раз атаковали, поливая из пулеметов гидрокрейсера, но близко к ним подлететь так и не осмелились. Зато немецкие летчики сбили один русский «аппарат» с двумя пилотами.

    На обратной дороге в Севастополь отряд накрыла кромешно черная, тихая, без волны ночь. Адмирал заканчивал свое длинное письмо Анне упоминанием командующего германо-турецким флотом адмирала Вилли Сушона:

    «Нет, Сушон меня решительно не любит, и если он два дня не выходил, когда мы держались в виду Босфора, то уж не знаю, что ему надобно. Я, положим, не очень показывался, желая сделать ему сюрприз — неожиданная радость всегда приятней — не правда ли, но аэропланы испортили все дело, донеся по радио обо мне в сильно преувеличенном виде. Подлодки и аэропланы портят всю поэзию войны; я читал сегодня историю англо-голландских войн — какое очарование была тогда война на море. Неприятельские флоты держались сутками в виду один у другого, прежде чем вступали в бои, продолжавшиеся 2—3 суток с перерывами для отдыха и исправления повреждений. Хорошо было тогда. А теперь: стрелять приходится во что-то невидимое, такая же невидимая подлодка при первой оплошности взорвет корабль, сама зачастую не видя и не зная результатов; летает какая-то гадость, в которую почти невозможно попасть. Ничего для души нет».

    Александр Васильевич вспомнил, как его друг и соратник всяких новшеств на Балтике, энтузиаст морской авиации, погибший адмирал Непенин, шутя, про нее говорил: «Одно беспокойство, а толку никакого».

    Колчак задумался: «И это верно: современная морская война сводится к какому-то сплошному беспокойству и безымянной предусмотрительности, так как противники ловят друг друга на внезапности, неожиданности».

    14 марта по дороге домой командующий провел учебные стрельбы. Потом отпустил крейсера, переменил в охране своего линкора миноносцы и отделился от отряда. Снова было свежо, небо и море холодны, серы.

    Александр Васильевич подытоживал в каюте над блокнотом свои мысли к Анне:

    «Так же как в страшные октябрьские дни, я почувствовал, что между мной и Вами создается что-то, что я не умею определить словами. Так же как тогда, Вы точно отодвинулись от меня и наконец создалось представление, что все кончено и Анны Васильевны нет; нет ничего, кроме стремительно распадающейся вооруженной силы… Допустимо ли в таком случае какое-либо отношение Анны Васильевны к командующему флотом? Конечно, нет. Логически я сознавал, что это все вздор, что нет оснований, но такое положение в связи со всем происходившим в конце концов привело меня в состояние какого-то не то спокойствия, не то странной уравновешенности. Это состояние мне знакомо, но объяснить его я не могу. Делаешься какой-то машиной, отлично все соображаешь, распоряжаешься, но личного чувства нет совсем — ничто не волнует, не удивляет, создается какая-то объективность с ясной логикой и какая-то уверенность в себе… С думами о Вас со всем обожанием, беспокойством и тревогой за Вас, на какие только может быть способен командующий флотом в эти невеселые дни».

    Как было принято испокон века у рыцарей всех времен, Колчак хотел положить к ногам своей дамы великие свершения. Пала Российская Империя, шла насмарку победоносная для русских война, но влюбленный адмирал продолжал неутомимо драться за черноморские проливы Босфор и Дарданеллы, о которых так долго мечтали в Отечестве. Будто рукой в железной перчатке с раструбами до локтей он зачарованно бросал и бросал на врагов свои корабли и самолеты, потому что в его воинской мистике эти бои не во многом отличались от букетов магнолий.  

    ГЛАВА 3
    «Я БУДУ, ПОКА СУЩЕСТВУЮ, ДУМАТЬ О МОЕЙ ЗВЕЗДЕ... О ВАС, АННА ВАСИЛЬЕВНА»

    После возвращения в Севастополь Александр Васильевич получил сразу два письма Анны от 7 и 17 марта. Сердце его взволнованно стучало, когда он вынимал их из общего пакета с секретной корреспонденцией, хотя совсем недавно от Тимиревой приходили свежие вести. Роковое время летело с невероятной быстротой и непредсказуемостью, за день могли произойти тысячи перемен и событий.

    Письма ее, как обычно, были полны словами нежности, утешений, откликов-размышлений о его делах. Она писала о своих буднях и заботах. И вдруг… Как внезапный окрик, как ожог, фраза: «Возможно, мы скоро увидимся».

    Колчак задохнулся от радости: «Когда?!»

    Неужели она приедет? И мир его станет огромным, солнечным. Ведь кроме ее писем у него ничего не было сейчас, ничего…

    Трагедия приближалась. И Колчак словно за ускользающую якорную цепь держался за их с Анной эпистолярное общение:

    «Ведь в Вас, в Ваших письмах, в словах Ваших заключается для меня все лучшее, светлое и дорогое, — писал со всей страстью измученного сердца, — когда я читаю слова Ваши и вижу, что Вы не забыли меня и по-прежнему думаете и относитесь ко мне, я переживаю действительно минуты счастья, связанные с каким-то спокойствием, уверенностью в себе; точно проясняется все кругом, и то, что казалось сплошным безобразием или почти неодолимым препятствием, представляется в очень простой и легко устранимой форме; я чувствую тогда способность влиять на людей и подчинять их, а точнее, обстановку, и все это создает какое-то ощущение уравновешенности, твердости и устойчивости. Я не умею другими словами это объяснить — я называю это чувством командования. Пренеприятно, когда это чувство отсутствует или ослабевает и когда возникает сомнение, переходящее временами в бессонную ночь, в нелепый бред о полной несостоятельности своей, ошибках, неудачах, когда встают кошмарные образы пережитых несчастий, при неизменном представлении, относящемся до Анны Васильевны, как о чем-то утраченном безвозвратно, несуществующем и безнадежном. Иногда достаточно бывает хорошо выспаться, чтобы это прошло, но иногда и это не помогает».

    Он вспоминал капитана барона А.М. Косинского, который в день сдачи Порт-Артура, командуя эсминцем «Статный», пошел напролом, на бешеный прорыв японской блокады. Барон пробился в урагане снарядов и огня, где правила только смерть, и увел свой корабль в Чифу. Недавно Косинский написал его жене, что «наши переживания за две войны и две революции сделают нас инвалидами ко времени возможного порядка и нормальной жизни».

    «Возможно, мы скоро увидимся…»

    Он нагнулся к столу, карандаш его лежал в блокноте:

    «Я никогда не думаю о Вас так много и с такой силой воспоминаний, как в трудное и тяжелое время, находя в этом себе облегчение и помощь. И только с одним повелительным желанием являетесь Вы в моих представлениях и воспоминаниях — поступить или сделать так, чтобы быть достойным Вас и всего того, что для меня связано с Вами, и сомнение в этом меня беспокоит и заботит… С какою радостью я принял бы все, что могло бы угрожать или быть опасным для Вас, на себя, на свою долю, но что говорить об этом «благом пожелании», которое годится только для ремонта путей сообщения в преисподней».

    За иллюминаторами шумело море. Привычно качался на волнах корабль. И Колчак вдруг отчетливо понял: нет ничего важнее, святее, прекраснее Анны. Его Анны.

    Обычная почта действовала, на взгляд многоопытного Александра Васильевича, подозрительно, с постоянными перебоями.

    «Возможно, — думал он, — в Петрограде уже существует политическая цензура. Ее негласно установили те, кто называет себя Советами рабочих и солдатских депутатов».

    Конечно, его письма были интересны этой публике. Поэтому самым надежным каналом для передачи писем адмирал считал секретную почту Морского генштаба, но и ею воспользоваться удавалось эпизодически.

    Колчак ясно видел: ведение внешней войны вперемешку с внутренним революционным хаосом — чудовищный компромисс. Эта обстановка была противна колчаковской природе и психологии. Но политический психоз проникал всюду, отравлял существование. Адмирал высказывал свои мысли только самым доверенным лицам:

    — Несоответствие лежит в глубоко невоенном характере масс. Они пропитаны отвлеченными, безжизненными идеями социальных учений. Отцы социализма, я думаю, давно уже перевернулись в гробах при виде применения их теорий в нашей жизни.

    Анне он тоже признавался, тоскуя о бесплодности заветного сражения за проливы и Константинополь:

    «На почве дикости и полуграмотности плоды получились поистине изумительные. Очевидность все-таки сильнее, и лозунги «война до победы» и даже «проливы и Константинополь»… Но ужас в том, что это неискренно. Все говорят о войне, а думают и желают все бросить, уйти к себе и заняться использованием создавшегося положения в своих целях и выгодах — вот настроение масс. Наряду с лозунгом о проливах: «Ваше превосходительство… сократите (?!) срок службы, отпустите домой в отпуск, 8 часов работы (из коих четыре на политические разговоры, выборы и т. п.)». Впрочем, это ведь повсеместно, и Вы сами знаете это не хуже меня, да и по письмам мои представления о положении вещей совпадают с Вашими».

    + + +
    В апреле 1917 года Колчака вызвал в Петроград военный министр Временного правительства А.И. Гучков. После этого Александра Васильевича ждали в Пскове на совещании главнокомандующих и командующих сухопутными и морскими силами.

    Сидя в вагоне поезда, следующего в Петроград, Колчак слышал, как колеса отстукивают: «Ре-веле… Ре-веле…». В Ревеле сейчас была его Анна, его звезда и жизнь.

    «Я должен увидеть ее… Я вызову ее…», — думал Александр Васильевич.

    В Петрограде (откуда Колчак немедленно написал в Ревель, чтобы Анна приехала повидаться) его поразила вооруженная демонстрация 20—21 апреля. Не было порядка, не было ощущения будущего спокойствия. Временное правительство разрушало все, эту и другие дикие демонстрации никто не подавлял.

    На псковском совещании Колчаку предложили возглавить Балтийский флот и спасти его от разложения.

    В Петрограде по совету прежнего председателя Госдумы М.В. Родзянко Колчак встретился с легендарным российским социал-демократическим лидером Г.В. Плехановым. Тот стоял тогда во главе правых меньшевиков, проповедовал революционно-оборонческие идеи. Престарелый Плеханов вспоминал об этой встрече:

    «Был у меня Колчак. Он мне очень понравился. Видно, что в своей области молодец... Но в политике он, видимо, совсем неповинен... Вошел бодро, по-военному, и вдруг говорит:

    — Счел долгом представиться вам, как старейшему представителю партии социалистов-революционеров.

    Войдите в мое положение! Это я-то социалист-революционер! Я попробовал внести поправку:
    — Благодарю, очень рад. Но позвольте вам заметить...
    Однако Колчак отчеканил:
    — ...представителю социалистов-революционеров. Я — моряк, партийными программами не интересуюсь. Знаю, что у нас во флоте, среди матросов, есть две партии: социалистов-революционеров и социал-демократов. Видел их прокламации. В чем разница — не разбираюсь, но предпочитаю социалистов-революционеров, так как они — патриоты. Социал-демократы же не любят отечества, и, кроме того, среди них очень много жидов...

    Я впал в крайнее недоумение после такого приветствия и с самою любезною кротостью постарался вывести своего собеседника из заблуждения. Сказал ему, что я — не только не социалист-революционер, но даже известен, как противник этой партии, сломавший немало копий в идейной борьбе с нею... Колчак нисколько не смутился. Посмотрел на меня с любопытством, пробормотал что-то вроде: ну, это не важно, — и начал рассказывать живо, интересно и умно о Черноморском флоте, об его состоянии и боевых задачах. Очень хорошо рассказывал. Наверное, дельный адмирал. Только уж очень слаб в политике».

    Однако люди, слушавшие адмирала с трибун, были другого мнения насчет политической «слабости» Колчака. Александр Васильевич выступил с речью в Морском собрании для офицеров, другую произнес в помещении цирка, где собрались представители флота, армейских и рабочих частей. Колчак закончил ее так:

    — Какой же выход из положения, в котором мы находимся, которое определяется словами «Отечество в опасности»?.. Первая забота — это восстановление духа и боевой мощи тех частей армии и флота, которые ее утратили, — это путь дисциплины и организации, а для этого надо прекратить немедленно доморощенные реформы, основанные на самоуверенности невежества. Сейчас нет времени и возможности что-либо создавать, надо принять формы дисциплины и организации внутренней жизни, уже существующие у наших союзников: я не вижу другого пути для приведения нашей вооруженной силы из «мнимого состояния в подлинное состояние бытия». Это есть единственно правильное разрешение вопроса.

    Командующий Черноморским флотом был столь яркой личностью, столько энергии звучало в раскатах его голоса, которым он привык отдавать приказания, «перекрикивать» любые бури на море, что некоторые слушатели зарыдали. Текст этой речи Колчака затребовала Московская городская дума и издала ее в нескольких миллионах экземпляров! Популярность адмирала в Петрограде стремительно росла, его постоянно атаковали корреспонденты, он охотно давал интервью.

    Казалось, воздух кипит вокруг энергичного адмирала, и людям, видевшим его в те дни, не приходило в головы, что его сверлит одна мысль. Она была первой, когда Колчак просыпался, и последней, когда он засыпал: приедет ли Анна?

    Сырой Петроград был пронизан весенними ветрами. В воздухе витало ощущение близкого тепла, щебета птиц, и так хотелось держать руки любимой, смотреть в ее глаза, целовать ее губы… Приедет ли Анна?

    И, наконец, она позвонила из квартиры своей тетушки. Весьма краткими словами холодно отрекомендовалась так, будто и не было между ними сотен горячих слов в письмах. Или все это казалось Колчаку?

    В предпоследний день своего пребывания в Петрограде адмирал с раннего утра только и успевал заглядывать в массу мест, прощался с людьми, с кем не договорил, решал острые вопросы. К обеду он стал ловить себя на том, что как бы сам отсрочивает столь вожделенно ожидавшееся свидание с Анной. Отчего? Неужели причина — равнодушие в голосе Анны? Холодность ее тона по телефону? Думал Александр Васильевич, даже признавался себе, что ведь приблизительно такими суховатыми, холодными были ее последние письма.

    На Шпалерную, где Анна жила у тетушки, Колчак выбрался к вечеру. Положил себе на это свидание полчаса, от силы час. Быстрый подъем по лестнице, бешено застучавшее сердце, легкий поклон в сторону горничной… Анна ждала его стоя в гостиной.

    Вот она, радость его сердца: милое лицо, вороненые веера-ресницы, летящие коромыслами брови, синие глаза…

    Но почему она так спокойна? Смотрит почти равнодушно? Они же сейчас одни, могла же кинуться к нему в порыве? Неужели никогда больше не пахнет огонь желания, как под каштанами в Катринентале?

    Сердце его панически забилось:
    «Отчего лег холод? Любовь канула безвозвратно?»

    В адмиральской душе царил разброд. Он внешне спокойно присел на диван, неторопливым движением закинув ногу на ногу.

    Анна заговорила. В ее голосе не было ничего, что он так страстно ждал: ни сочувствия, ни любовного порыва, ни сердечного участия.

    «Ну что же? — леденея, подумал он. — Все возвращается на круги своя. У нее ребенок и муж, семейные заботы».

    Да, видно, власть мужа над этой несравненной женщиной сильнее его, Колчака, любви. Он чувствовал свое бессилие от невозможности переломить его власть над той, о которой грезил на далеком море.

    Анна говорила и говорила, пересказывая новости с Балтики, Александр Васильевич любезно кивал, вставлял какие-то фразы, а потом заторопился, встал, откланялся.

    Выскочил на промозглую Шпалерную. Ему показалось: за эти полчаса он измучился до такой степени, что совершенно утратил способность размышлять, чувствовать. Его сокрушала душевная боль. Горе показалось столь велико, что Колчак-Полярный подумал, что не справится с ним.

    Ехать! Убежать! Зачеркнуть прошлое! Он бросился к их с Анной «почтальону» в Генморе В.В. Романову. Они пили с Романовым до полуночи.

    Потом была жуткая ночь. Колчак мчался по стылым улицам на персональном «моторе» в гостиницу. Ворвался ураганом в свои номера, словно бы и не пил только что «наотмашь». Сбросил китель, рубашку, долго стоял в умывальнике, плеская на голову холодную воду.

    Потом сидел до утра, не вынимая папиросы изо рта, пересматривал документы для утреннего заседания в Cовете министров.

    Гостиница, в которой остановился Колчак, была расположена рядом с Мариинским дворцом, где до переворота 1917 года размещался Государственный совет. Теперь здесь сутками клубился народ: митинговали, смолили самосад, плевали в вестибюле, на парадной лестнице, в приемном зале… До утра слышал адмирал бессмысленные «ура» и шум толпы, несущиеся от Мариинского дворца.

    На рассвете, оторвав взгляд от бумаг, Александр Васильевич в который раз подумал: Анна окончательно ушла из моей жизни…

    Он встал, начал быстро одеваться: свежая, накрахмаленная сорочка, форменные брюки, китель… Долго прицеплял кортик негнущимися пальцами.

    Странно, крикуны и агитаторы на площади перед дворцом унялись. В полной раннеутренней тишине адмирал вышел из подъезда, вскочил в авто и приказал матросу-шоферу снова гнать на Шпалерную.

    «Господи, — лихорадочно думал он по дороге, — если бы она могла уделить мне сейчас пять минут! Я просто скажу, что думаю и что переживаю. Боже, ежели бы она ответила мне: «Вы ошибаетесь! То, что вы думаете, — неверно! Я жалею вас, но не ставлю в вину вам крушение ваших планов».

    Авто заносило на поворотах. Колчак кренился на кожаном огромном сиденье как одержимый, он шептал:
    — Ежели бы вдруг выпало так, я уеду с прежним обожанием и верой в вас, Анна Васильевна…

    Ее дом. Подъезд. Лестница. Звонок. Дверь открыла заспанная горничная, долго вызывала из спальни Анну.

    Колчак бродил по передней, не снимая шинели. Он уже сник, проклинал себя, что ворвался сюда.

    Вошла Анна: удивленное лицо, огромная шаль, наброшенная на пеньюар.

    Адмирал, не поднимая глаз, пробормотал:
    — Я забежал на минуту. Окончательно попрощаться.

    Она ничего не поняла. Кивала, мило позевывала. Сказала вежливо, что приедет на вокзал сегодня — проводить Александра Васильевича. Он откланялся, закрыл за собой дверь.

    Лестница, подъезд. Опять, черт возьми, эта Шпалерная...

    В авто он думал: «Мне тяжело. Я ждал от нее помощи. Она одна могла оказать мне ее двумя-тремя словами. Их не было в ее сердце».

    На заседании Совета министров тогдашний Главнокомандующий российской армией генерал М.В. Алексеев отменил Босфорскую операцию — российский десант для овладения Босфором и Константинополем.

    Александр Васильевич так описал это позже в письме к Анне:
    «Окончательно рухнули все мои планы, вся подготовка, вся огромная работа, закончить которую я хотел с мыслью о Вас, результаты которой я мечтал положить к ногам Вашим».

    День прошел впустую, Колчак ждал вечера. Ведь Анна утром, в прихожей сказала, что приедет на вокзал — попрощаться.

    На перроне он ждал ее: так, что душа его звенела тетивой. Последний звонок.

    Поезд тронулся.

    Адмирал, глядя в окно на уплывающий Петроград, твердо сказал вслух:
    — Все кончено.

    + + +
    Остановимся, попытаемся разобраться, что же на самом деле произошло между Александром Колчаком и Анной Тимиревой в Петрограде в апреле 1917 года.

    Колчак ждал от Анны утешения, слов любви, страстных шагов, а она не дала ему ни того, ни другого, ни третьего. Адмирал решил, что это конец, Анна охладела к нему.

    Но он был неправ.

    Анна ведь тоже, приехав в Петербург, ждала от возлюбленного горячих слов, страсти, столь необходимых настрадавшейся душе. А он? Он занимался государственными делами, был занят политическими задачами, на свидание явился только в предпоследний день перед отъездом.

    И Анна Тимирева повела себя как настоящая женщина. Она сделала вид, что охладела к нему, что у них теперь есть прошлое — общение в Прибалтике, письма. Настоящее — врозь.

    Мужчины зачастую думают, что отношения с женщинами — это приятный фон, задник декорации их, мужской, насыщенной более значимыми событиями жизни. Это заблуждение. Есть главная тема человеческого бытия у Женщины — любовь, а все остальное — плюс к любви. Именно это интуитивно пыталась донести до адмирала Колчака Анна Тимирева. И она оказалась сильнее в истории их любви: донесла, доказала, победила…

    Он вернулся в Севастополь. Все. Новая жизнь без Анны. Надо действовать, служить погибающему Отечеству.

    Близко стоявшие к Колчаку люди свидетельствовали потом, что «в Севастополь адмирал вернулся с убеждением, что pocсийская армия уже тогда совершенно потеряла боеспособность, а Временное правительство фактически не имеет никакой власти. Члены его бессильны и неспособны для управления государством».

    В Севастополе адмирал сразу собрал свободные от боевой работы команды, выступил перед ними. Колчак говорил о развале флота, общем неутешительном военно-политическом положении. Так же как в питерском цирке, адмирал был в ударе и вдохновенно излагал свои мысли, призывал верить правде своих слов. Он уверенно вбивал слова в толпу слушателей, как мастер всаживает прочнейшие заклепки в борта изношенного корабля. Черноморский флот, говорил Колчак, должен оставить партийныe споры и не допустить разрыва между матросами и офицерами. Так можно спасти Родину.

    Зал ревел и аплодировал.

    После выступления Колчака вынесли к автомобилю на руках.

    После этого выступления родилась Черноморская делегация: она сложилась из 300 представителей с 28 крупнейших кораблей.

    В мае черноморцы-делегаты выехали в Петроград, на фронт и Балтфлот для агитации за сохранение дисциплины и продолжение войны. Они повели фронтовую пропаганду не только речами, но и личным примером в боях. Многие из черноморцев сложили головы.

    Российская смута продолжалась.

    В мае 1917 года команда миноносца "Жаркий" отказалась от выхода на боевое задание. Потом так же повели себя матросы миноносца «Новик». Унизительные инциденты для командующего.

    Гордое название линейного корабля «Императрица Екатерина Великая» пришлось сменить на довольно дурацкое словосочетание «Свободная Россия». Словно за всю многовековую историю Русь от кого-то зависела и только сейчас освободилась.

    На переименованном корабле в начале мая Колчак ушел в море…

    А что Анна? Неужели она забыла Колчака и ее петроградский холод был правдой?

    Нет, не забыла. Она мучилась, твердила имя «Александр» на дню десятки раз, молилась в душе неустанно, просила у Бога, чтобы любимый был здоров.

    И первой написала ему письмо. Что ж, повод у Анны был — она же не пришла на вокзал провожать Колчака, значит, надо извиниться.

    …Когда он получил это письмо, словно грянул гром в ясный полдень. Колчак не мог понять, что происходит, ведь он решил вычеркнуть Анну Тимиреву из своей жизни навсегда. Раз он ей не нужен, раз она его не любит — значит, конец!

    Но ее письмо лежало перед ним — беззащитные листки будто лепестки цветка, брошенные яростным ветром с далекого севера на юг.

    Гудело море. Корабль шел в водопадах волн. Колчак, как всегда, «на ходу» писал Анне. Не подав виду о своих разочарованиях, железный Александр Васильевич, что адмирал, что джентльмен, выводил в письме как ни в чем не бывало:

    «В конце прошлой недели я получил письмо Ваше… Я виноват в несколько замедленном ответе, но извинением для меня является моя болезнь. Теперь я в море и после 2-х недель невольного молчания попробую ответить Вам. Мне трудно писать, насколько трудно это бывает, когда нет мыслей, нет темы и приходится придумывать слова, чтобы составить какую-нибудь фразу. Говорить о войне и политике — я не хочу, да я и высказал недавно свое мнение по этому вопросу в печати. Не знаю, прочтете ли Вы его или нет, но Вы ничего не выиграете и не потеряете в том и другом случае. Писать о себе, о своих личных делах было бы несколько самоуверенно, да и крайне скучно. Но все-таки попробую, с Вашего любезного позволения. Из Петрограда я уехал с твердой уверенностью в неизбежности государственной катастрофы и признанием несостоятельности военно-политической задачи, определившей весь смысл и содержание моей работы. Одного этого достаточно, но если прибавить к этому совершенно отрицательное положение тех немногих личных вопросов, выходивших за пределы моей служебной деятельности командующего флотом, то предоставляю судить, в каком состоянии я уехал из Петрограда, имея двое с половиной суток почти обязательного безделья в своем вагоне-салоне».

    Он намекнул Анне на ее холод, на пустые две их встречи в Петрограде, но упрекать открыто женщину не стал.

    Сидя над письмом Анне, Александр Васильевич глядел в иллюминатор на валы воды. Жизнь похожа на эти волны… И продолжал:

    «Если бы я мог впасть в отчаяние, плакать или жаловаться, то имел бы для этого все основания. Но эти положения просто мне не свойственны. Я действовал и работал под влиянием некоторых положений, которые теперь отпали. И так как я находил в них помощь и поддержку, то прежде всего почувствовал, что я устал, устал физически и морально».

    Александр Васильевич провел рукой по лицу, словно вытирая брызги забортной воды:

    «Усталость — это болезнь, до сих пор не могу от нее отделаться. Конечно, могу преодолеть, не считаться с нею, но избавиться пока не могу. Совсем нехорошо. Время и обстановка все поправят, но сейчас изменения этих элементов слишком еще малы для этого».

    Он продолжил письмо, подчеркивая, как тягостно было ему оказаться на переименованном корабле:

    «Не знаю почему, но когда я в первый раз вышел в море на «Свободной России» и сошел в свою походную каюту, то я почувствовал, что все изменилось, и я не мог остаться в ней и до рассвета ходил по мостикам и палубе корабля... То, что я написал, мне кажется ненужным и неверным, но я ничего другого придумать не могу. Да, в общем, это все равно. Я устал, и мне трудно писать. У меня нет ни мыслей, которые я бы хотел сообщить Вам, ни способности сказать Вам что-либо. Спать я не могу, не хочется читать немецкий вздор о том, что территориальное верховенство не dominium (обладание. — В.Ч.-Г.), а imperium (господство. — В.Ч.-Г.), что так же для меня безразлично, как вопрос о том, делается ли в Севастополе глупость или идиотство; пойду лучше походить по палубе и постараюсь ни о чем не думать».

    + + +
    На следующий день корабли отряда Колчака, все еще отважно продолжающего войну против германцев и турок, пошли в атаку на врага снова неподалеку от Босфора. Гидропланы, тарахтя моторами, косо рванулись в синее небо с палуб гидрокрейсеров. Зрелище это было по-своему прекрасно: летчики-аристократы «гидро» любили повязывать белые длинные шелковые шарфы на манер парижских кашне, чтобы концы их вились над головами в кожаных шлемах.

    Русские летчики прекрасно освоили геройскую «мертвую петлю» Нестерова, высший пилотаж Уточкина и били из пулеметов, взмывая вверх и ускользая от не уступавших им в мастерстве германских асов. Но удача отвернулась от пилотов бывшей Империи. Немецкие пули крошили обшивки гидропланов и красили шелк шарфов красными кляксами крови.

    В том бою погибло два гидроплана.

    За март и апрель матросня поубивала на Балтике и по всем портам столько лучших офицеров, что глупо было переживать об этой потере: здесь властвовали рок, судьба. Но Колчаку, как всегда, было жаль погибших.

    Адмирал спустился с мостика и часа два бродил в раздумьях по палубе в слабом свете луча прожектора. Он еще не знал, что битва за Отчизну продолжается, что скоро он возглавит ее на промороженной сибирской земле под знаменем Белой гвардии. Ежась под свежим ветерком, Колчак думал:

    «Все сделано и все делается, как надо. Мое настроение передается, воспринимается людьми. Люди распускаются в спокойной и безопасной обстановке, но в серьезных делах они делаются дисциплинированными и послушными».

    + + +
    Колчак, вернувшись в Севастополь, в хаосе и горячке меняющихся обстоятельств, требовавших от него напряжения всех сил, стал все глубже осознавать, кто же для него Анна Тимирева. Выходило, Анна для него — душевная ось жизни.

    Когда он терял в себе уверенность и создавалось тревожное ощущение несостоятельности, он прежде всего обращался мыслями к ней. И происходило чудо — силы появлялись, тревога отступала.

    Адмирал признавался Анне в письмах:

    «Я писал Вам, что никому и никогда я не был так обязан, как Вам, и я готов подтвердить свои слова. Судьбе угодно было лишить меня этой радости в самый трудный и тяжелый период, когда одновременно я потерял все, что для меня являлось целью большой работы и, скажу, даже большей частью содержания и смысла жизни. Это хуже, чем проигранное сражение, это хуже даже проигранной кампании, ибо там все-таки остается хоть радость сопротивления и борьбы, а здесь только сознание бессилия перед стихийной глупостью, невежеством и моральным разложением!»

    Неделя за неделей, несмотря ни на что, развивался их роман в письмах. И все-таки петроградская боль не забылась, Александр Васильевич не выдержал! Он с тоской то и дело вспоминал, как жутко было лететь на «моторе» по ночным петроградским улицам, а сердце его было вырвано, кружило слепой птицей над домом на Шпалерной. Адмирал решил высказаться:

    «Эскадренный миноносец «Дерзкий»

    На ходу в море

    20 мая 1917 г.

    Г[лубокоуважаемая] А[нна] В[асильевна]

    Я получил письмо Ваше… неделю тому назад, но до сего дня не мог ответить Вам. Всю эту неделю я провел на миноносцах в переходах в северной части Черного моря, ходил в Одессу для свидания с Керенским и ген[ералом] Щербачевым, ходил в Севастополь с министром, отвез его обратно в Одессу, пришел в Николаев и теперь возвращаюсь в Севастополь с «Быстрым» и вновь вступившим в строй миноносцем «Керчь», делавшим свой первый переход морем.

    Иногда в свободные часы я брал бумагу, ставил число и название миноносца, затем выписывал «Глубокоуважаемая Анна Васильевна» — но далее лист бумаги оставался чистым, и, проведя некоторое время в созерцании этого явления, я убеждался, что написать ничего не могу. Тогда я принимался за какое-либо другое, более продуктивное занятие.

    Сегодня месяц, как я уехал из Петрограда, и первое время, когда я вспоминал свое пребывание в этом городе, возвращение в Севастополь и дни по прибытии на свой корабль, я испытывал желание забыть и не думать об этом времени. Но теперь мне это стало безразличным.

    Скажу откровенно, что я сделал также все, чтобы хотя немного забыть и не думать о Вас, так, как это я делал ранее. Забыть Вас, конечно, нельзя, по крайней мере в такой короткий срок, но не думать и не вспоминать возможно себя заставить, и я это сделал, как только вернулся на свой корабль. Прошу извинить меня — но я хочу позволить себе говорить то, что думаю, тем более что мне довольно безразлично, что из этого получится. Если хотите, прошу поверить мне, что я совершенно далек от всякой мысли на что-либо жаловаться, сожалеть или надеяться.

    Я пишу Вам в ответ на письмо Ваше о том, о чем сейчас думаю безотносительно к прошедшему и будущему. Все то, что было связано с Вами, для меня исчезло — Вы, вероятно, согласитесь, что эта метаморфоза, во всяком случае, не принадлежит к числу приятных неожиданностей. Но она явилась как факт, как ясное логическое заключение, простое, как математическая формула. Я могу с точностью до минуты представить себе время, когда это случилось, и то, что я пережил тогда, несомненно гораздо хуже, чем Вы думаете и [чем] я мог бы изложить на бумаге.

    Я писал в предыдущем письме, что одна военная и политическая «конъюнктура», поскольку она связана с моей жизнью и деятельностью, создавала «концепцию», к которой, казалось бы, нечего прибавить. Но «прибавка» нашлась и была достойна этой «концепции». Разрушилось все, и я оказался, говоря эпическим языком, как некогда Марий перед развалинами Карфагена. История Иловайского указывает, что этот великий демократ, находясь в ссылке, плакал, сидя на этих развалинах. Не знаю, насколько это верно, думаю, что Марий если и плакал над Карфагеном, то только из зависти, что дело разрушения этого города произошло раньше и без его участия, но что он чувствовал себя прескверно, я в этом уверен. Но, в сущности, это не важно, тем более что я даже не плакал за полнейшим бессмыслием этого занятия.

    Первое, что я сделал, когда прибыл на корабль и остался один, — это собрал все, что было связано с Вами и напоминало Вас, — Ваши письма, фотографии, — уложил все в стальной ящик с особым замком, открыть который я не всегда умею, и приказал его убрать подальше. Это было очень тяжело, и вечером я почувствовал себя еще хуже. В обстановке ничего почти не изменилось, но отсутствие нескольких Ваших фотографий, казалось, только подчеркивало дикую пустоту, которая создалась в моей каюте. На пустом столе стояли белые и розовые розы, присланные садовником во исполнение моих приказаний, несмотря на существующие свободы, — я выбросил их в иллюминатор, прошел в лазарет и отправил тем же путем белые, синие и красные цветы; в столовой уныло стояли два каких-то печальных лопуха, покорно ожидая общей участи, но я не нашел у них какого-либо сходства с Вами и потому предоставил им умирать естественной смертью. Больше делать в предпринятом направлении было нечего.

    На другой день я ушел в море на «Свободной России». Я пережил вновь очень тяжелые минуты, когда, выйдя в море, спустился в свою походную каюту. Эта маленькая, жалкая каюта на мостике около передней трубы, казалось бы, ничего общего с Вами не имеет, но я всегда в ней писал Вам письма и так много думал о Вас, что, оказавшись в ней, против желания вернулся к этому занятию...

    На другой день при стрельбе руководивший огнем артиллерийский офицер дал залп второй башни под очень острым углом и обратил мою каюту в кучу ломаных досок и битого стекла. Раньше я всегда возмущался, когда неосторожной стрельбой у меня выбивали иллюминатор или ломали дверь, но тогда я даже не сделал замечания извинявшемуся за этот погром офицеру и переселился в кормовое помещение, где раньше никогда не жил на походах.
    Каюту поправили, и на втором выходе я там писал Вам письмо — Вы его получили, вероятно. «Помилуй Бог, как глупо», — может быть, скажете Вы. «Да», — скажу я, это очень глупо, но мне больно, и это хуже, чем глупо…

    Знаете ли Вы, что той Анны Васильевны, которой я молился как божеству, нет?

    Не представляется, думаю, надобности говорить Вам жалкие слова в развитие и пояснение этого положения…»

    Что же стряслось у Колчака в душе? Адмирал не понимал, что происходило с Анной. Он был смят и угнетен ее прохладным отношением к себе. Колчак прямолинейно решил: она не сумела или не захотела понять трагизма его положения.

    «Почему так произошло? — продолжал размышлять Колчак. — Возможно, оттого, что Анна молода, младше его на девятнадцать лет. Она не может всецело вместить, охватить того, чему он служит. И потом, Анна Васильевна замужем за моряком самого элитарного уровня, мама очаровательного мальчика, хозяйка блестящего дома, дама высшего света. Ей лишние трудности, тяготы ни к чему».

    Колчак, привыкший к «сверхзависимости» от него людей, которые подчинялись ему как адмиралу, наверное, иной раз автоматически переносил это и на личные взаимоотношения с теми, кто от него никак не зависел. И по своей страстной приверженности к Анне Александр Васильевич хотел отдать четкий приказ — Ей — чтобы и за тысячи верст от него Анна так же постоянно думала о нем.

    Дальнейшая переписка адмирала Колчака и Анны Тимиревой — это классическое выяснение отношений неординарных влюбленных:

    «Я отправил Вам письмо по возвращении в Севастополь, а вчера вечером неожиданно получил два письма Ваших от 12 и 13 мая. Прежде всего считаю долгом благодарить Вас за любезное внимание. Вы пишете, что будете ожидать мой ответ. Ваше письмо только подтверждает мои мысли и является моим приговором. Что я могу ответить Вам? Вы правы, и я не хочу ни возражать, ни оспаривать Ваших положений. Вы были бы правы, если бы послали мне то письмо, которое признали резким и не вполне справедливым, Вы были бы правы, если бы совсем не ответили мне. Но Вы неправы, приписывая мне жесткость и враждебность в отношении Вас; ни ранее, ни теперь я не могу проявить этих свойств к Вам. Но я виноват, что дал возможность понять мое состояние, и я не должен был посылать Вам ни первого, ни второго письма, быть может, еще более недопустимого.

    Если найдете желательным — простите. Временами мною овладевает полнейшее равнодушие и безразличие ко всему — я часами могу сидеть в каком-то странном состоянии, похожем на сон, когда решительно ни о чем не думаешь, нет ни мыслей, ни волнений, ни желаний. Надо невероятное усилие воли, чтобы принудить себя в это время что-нибудь делать, решать, приказывать...

    Если бы Вы знали, как тяжело мне писать, как больно делать то, что несколько недель тому назад было моим единственным отдыхом. Что я могу сказать, когда чувствуешь, что все равно: написать ли так или иначе, послать письмо сегодня, завтра, через неделю или совсем не посылать, — когда меня охватывает такое безразличие и равнодушие, что просто не знаешь, зачем пишешь весь этот вздор.

    Вы говорите, что будете ждать ответ мой. На какой вопрос? Стоит ли продолжать переписку с Вами или Вам переписываться со мной, если хотите... Теперь я не могу ни думать, ни писать так, как раньше, и Вы спрашиваете: «Какой смысл в этих письмах и какая в них радость?» Никакого смысла и никакой радости — отвечу я».

    «Прекратить переписку», — и он, и она оперировали этой фразой довольно часто и как будто небрежно. Но Колчаку порой казалось, что даже выговорить или написать ее — невероятная боль.

    Что делать? Как вернуть былое полетное друг к другу влечение?

    Нет, не вернуть ни за что. Адмирал вновь и вновь взвешивал, что он пережил за прошедший месяц, говорил себе: «Как ни тяжело и больно, а лучше прекратить».

    Анна писала: «Ошибается тот, кто ничего не делает, а такие люди нам не нужны». Она намекала ему, что роман их встал на мель. Сколько можно писать друг другу? Где встречи, когда влюбленные смотрят глаза в глаза, держат друг друга за руки, приникают друг к другу? Письма не заменят счастья близости.

    Адмирал, словно не понимая, отвечал:

    «Я не могу согласиться с этим общим положением. В рассматриваемом случае ошибки быть не должно — она недопустима. Я не допускаю подобных «ошибок», и если это ошибка, то она не меняет моего решения».

    Она летуче касалась благородного в их эмоциях.

    Александр Васильевич жестко объяснял:

    «Что касается «искренности и симпатии», то эти свойства относятся уже к области личного чувства, которое совершенно должно быть исключено. В силу этого я не нахожу возможным коснуться Ваших слов о «жестокости», «жалости» и прочих прекрасных и непрекрасных слов, к сожалению, имеющих для меня значение только постольку, поскольку Вас огорчит мое отрицательное к ним отношение. Решения своего я не изменю, будучи твердо уверен, что оно основано на простой логике и всякая перемена явится непростительной слабостью».

    Колчак никак не хотел признаться в том, что единственный выход из всей этой истории — окончательное соединение с Тимиревой. И он отгораживался, нудно писал о военных буднях. А она все время ждала другого.

    Анна старалась успокоить Александра Васильевича. Однако нервический Колчак продолжал твердить свое в письмах, как будто докладывал на оперативном офицерском совещании, а не объяснялся с любимой женщиной:

    «Прежде всего, мы стоим на совершенно различных основаниях для суждения. Из Вашего письма видно, что Вы рассматриваете дело только с каузальной стороны его, для меня же основное значение получают нормативные положения, определяющие действия или поступки. Вы говорите о существовании, я говорю о долженствовании. Важно, в сущности, не то, что есть, а то, что должно быть. Я далек, конечно, от суждений о преимуществе или правильности той или другой точки зрения, скорее склонен признать если не правильной, то более логичной Вашу.

    События, имевшие место при свидании нашем в Петрограде, с точки зрения Вами высказываемой на наши взаимоотношения, имеют чисто эвентуальный характер. Нет сомнения, что элементы порядка и случайности имели известное значение, но причины лежат более глубоко…

    Вы хорошо знаете, что для меня известные слова Ваши имели императивное значение, но я должен сказать, что таковая же императивность может создаться и при умолчании. Игра в понимание без слов очень рискованна и тем менее допустима для тех, кто провел 10 месяцев в совершенно различной обстановке, вдали друг от друга. Нет необходимости сослаться на то состояние, в котором я находился из-за «неудачного понимания». Наша переписка, являвшаяся за эти 10 месяцев единственной связью, в результате едва не привела меня к величайшему несчастью».

    Любовь — самое сильное оружие на свете. Перед ним не устоит никто и ничто. Анна, переполненная любовью к Колчаку, писала от души идущие строки, адмирал потихоньку остывал, все более вслушиваясь не в прямое значение слов Анны, а в музыку ее сердца.

    Ситуация на Черноморском флоте еще более обострилась 27 мая 1917 года: Севастопольский порт посетила делегация балтийских моряков из большевиков и анархистов. Тогда же в Крыму появилась из Питера группа видных большевиков, которым Свердлов дал напутствие:
    — Севастополь должен стать Кронштадтом юга.

    Лихие агитаторы орали на митингах:
    — Товарищи черноморцы! Что вы сделали для революции? Вами командует прежний командующий флота, назначенный еще царем. Мы, революционные балтийцы, убили нашего командующего, воспользовавшись своим святым революционным правом!

    На одном из митингов собралось около пятнадцати тысяч человек. Здесь Колчака называли прусским бароном, помещиком, мироедом. Александр Васильевич заявил горлопанам, «что если кто-нибудь укажет или найдет» у него «какое-нибудь имение или недвижимое имущество или какие-нибудь капиталы обнаружит», то он может их «охотно передать, потому что их не существует в природе».

    На тот раз успокоились, но в начале июня поползли по Севастополю слухи, что Колчак с офицерами готовит контрреволюционный мятеж, надо их разоружить, засадить под замок. 6 июня делегатское собрание черноморцев постановило:

    «Колчака и Смирнова от должности отстранить, вопрос же об аресте передать на рассмотрение судовых комитетов. Командующим избрать Лукина, и для работы с ним избрать комиссию из 10 человек».

    М.И. Смирнов был начальником штаба флота, а контр-адмирал В.К. Лукин заместителем командующего, которому Колчак 6 июня приказал вступить в командование Черноморским флотом. После этого приказа Колчак отправился на флагманский линкор «Свободная Россия».

    Здесь Александр Васильевич собрал экипаж, чтобы попрощаться. Попробовал произнести речь, но она успеха не имела. Судовой комитет разоружил офицеров корабля, стал требовать, чтобы и Колчак сдал свое оружие.

    Адмирал спустился в каюту, вышел оттуда с Золотой саблей — Георгиевским отличием за Порт-Артур. Взглянул на море, потом на сгрудившихся матросов. Сказал толпе:
    — Не от вас я ее получил, не вам и отдам.

    Швырнул саблю за борт!

    В письме Анне Колчак написал:

    «Я хотел вести свой флот по пути славы и чести, я хотел дать Родине вооруженную силу, как я ее понимаю, для решения тех задач, которые так или иначе, рано или поздно будут решены, но бессмысленное и глупое правительство и обезумевший, дикий, неспособный выйти из психологии рабов народ этого не захотели».

    Вопреки мнению  Александра  Васильевича,  народ из "рабов",  что Божьих,  что царских, как раз выскочил в те самые "свободу,  братство, равенство", о котором мечтали масоны всех стран. Поэтому матросский народ даже самых передовых  адмиралов возненавидел,  но Колчаку застила глаза его  природная неуравновешенность так,  что он последними словами и Временное правительство обзывал,  которому публично клялся три месяца назад в верности.
    В своих последних письмах Анне с Черного моря адмирал стал ласков и как бы оправдывался:

    «Как странно читать Ваши слова, где Вы говорите, что я забыл Вас. Я попробовал это сделать, мне так было тяжело иногда, что я хотел бы не думать и не вспоминать Вас, но это было, конечно, невозможно. Разве можно, хотя бы по желанию, забыть Вас после 2 лет, в течение которых я непрерывно думал о Вас, соединяя с Вами, может быть, странные и непонятные мысли и желания о войне».

    Он писал о своих чувствах, невольно отмечая, что уехав из Севастополя, он будет ближе к Анне. Но горечь пережитого была сильнее. И так печально было вспоминать о славных победах на этом море:
    «Я много работал в этом месяце — ряд операций — выходов в море, частью кончавшихся трагически, с потерями прекрасных людей, как в минной операции в Босфоре, гибель подлодки «Морж», частью удачных, как разгром Анатолийского побережья».

    В начале июня, предчувствуя скорое прощание с Черноморским флотом, Колчак подытоживал Анне их эпистолярный роман:

    «Что я мог писать Вам, Анна Васильевна, когда я думал о Вас, переживал ощущение почти физической боли, с которой я ничего не мог поделать, и перестал под конец бороться с нею, предоставив все времени и обстановке? Я понял в Петрограде, что Вы мне не верите, не доверяете, что Вы отстраняетесь от меня, что Вы тяготились мною. И я понял это без слов, намеков или объяснений. Скажите, Анна Васильевна, имел ли я для этого основания или нет? Ведь я пишу не для того, чтобы Вы что-либо опровергали. Долгий опыт научил меня понимать многое без слов и видеть в словах то, что иногда они совсем не выражают, и опыт указывает мне, что я ошибался редко. Может быть, я ошибся, но даю слово, что еще никогда в жизни я так не платился за ошибку.

    Что я пережил за это время! Быть может, никогда я так не думал о Вас, как в это время, несмотря на невероятную сложность событий и всякого рода дел, когда я думал с величайшей болью и отчаянием чувств, что лишился Вас, и признавал это положение безнадежным и непоправимым…

    Я бесконечно виноват перед Вами, но Вы ведь знали, что я так высоко ставил Вас, Анну Васильевну, которую я называл и называю своим божеством, которой поклонялся в буквальном смысле слова, дороже которой у меня не было и нет ничего, что я не мог допустить мысли, чтобы я оказался бы в своих глазах ее недостойным. Это не метафора и не фраза. Ваши слова, сказанные Вами при отъезде моем на юг, те слова, которые Вы мне повторяете в нежных письмах Ваших, были и есть для меня не только величайшим счастьем, но и тяжким обязательством оправдать их действием или поступками. Только тогда я мог бы сказать их Вам открыто, когда сознавал бы за собой силу действия, а не слова или чувства. Не знаю, можно ли понять меня. Я писал Вам об этом в дни несчастья, обрушившегося на меня в октябре. Я не могу допустить мысли, чтобы Вы, мое божество, могли бы сказать эти слова кому-либо недостойному Вас, как я это понимаю. Я не хочу связывать даже представление о Вас с тем, что я называю недостойным: слабость, неразумность, незнание, неумение, ошибка, неудача и даже несчастье.

    Не стоит разбираться — это все в моих глазах детали — сущность одна — в успехе или неуспехе. Не оправдывать же себя перед Вами «неизбежной случайностью на море» или «независящими обстоятельствами». Вот почему я думал, что я должен был уйти от Вас в дни октябрьского несчастья, почему я решил, что Вы отвернетесь от меня после разрушения моих задач и планов в апреле. В октябре Вы не оставили меня, две-три фразы Ваши сделали для меня то, что никто не делал для меня [в] жизни, но теперь я вообразил, что Вы отвернулись от меня…

    Я работал очень много за это время, стараясь найти в работе забвение, и мне удалось многое до сих пор выполнить, и в оперативном, и политическом смысле. И до сего дня (письмо от 6 июня 1917 г. — В.Ч.-Г.) мне удалось в течение 3-х месяцев удержать флот от позорного развала и создать ему имя части, сохранившей известную дисциплину и организацию. Сегодня на флоте создалась анархия, и я вторично обратился к правительству с указанием на необходимость моей смены.

    За 11 месяцев моего командования я выполнил главную задачу — я осуществил полное господство на море, ликвидировав деятельность даже неприятельских подлодок. Но больше я не хочу думать о флоте.

    Только о Вас, Анна Васильевна, мое божество, мое счастье, моя бесконечно дорогая и любимая, я хочу думать о Вас, как это делал каждую минуту своего командования.

    Я не знаю, что будет через час, но я буду, пока существую, думать о моей звезде, о луче света и тепла — о Вас, Анна Васильевна».

    Адмирал так и называл ее — звездой, которая, как в романсе, свято горела.

    После того как командующий Черноморским флотом Колчак 6 июня телеграфировал Временному правительству о своей отставке, была получена телеграмма за подписями князя Львова и Керенского:

    «Временное правительство требует:
    1) немедленного подчинения Черноморского флота законной власти,
    2) приказывает адмиралу Колчаку и капитану Смирнову, допустившим явный бунт, немедленно выехать в Петроград для личного доклада,
    3) временное командование Черноморским флотом принять адмиралу Лукину, с возложением обязанностей начальника штаба временно на лицо по его усмотрению…»

    В ночь на 8 июня адмирал Колчак уезжал в Петроград. Собравшиеся на вокзале офицеры устроили Александру Васильевичу овацию, но он был подавлен. Великий моряк словно предчувствовал, что навсегда прощается с Севастополем, Черным морем, которые неразрывны теперь в истории Российской Империи и с легендарным именем этого последнего здесь Государева флотоводца.

    + + +
    10 июня 1917 года Колчак прибыл в Петроград. Здесь Александр Васильевич не скрыл своей солидарности с идеями генерала Л.Г. Корнилова по оздоровлению армии и флота, был на заседаниях Республиканского национального центра, подпольно сплачивавшего силы для военного переворота.
    Некоторые столичные газеты провокационно кричали: «Адмирал Колчак — спаситель России!», «Вся власть — адмиралу Колчаку!» Тем не менее пока Колчак оставался не у дел. Однако у него уже появились планы.

    В своем первом петроградском письме Анне Тимиревой в Ревель Александр Васильевич написал:

    «12 июня

    Сегодня получил письмо Ваше от 12 июня в ответ на давно посланное 1 июня мое письмо. К сожалению, ответа на письмо мое от 6 июня я не имею.

    Я уехал по вызову 7 июня и приехал в Петроград 10-го, и если только я ждал чего-либо, то только письма Вашего. Моя деятельность и работа в Черном море окончена, но я попробую ее начать вновь, как ни дико это Вам покажется. Все случившееся со мной мне было известно еще при первом желании в 1/2 мая отказаться от своей деятельности. Я уступил тогда просьбе Керенского, хотя знал, что при создавшейся обстановке я бессилен бороться с директивами, преподанными в отношении меня извне. Вероятно, я уеду далеко и надолго. Я затрудняюсь сейчас говорить определенно, т[ак] к[ак] окончательное решение должно последовать через несколько дней. Конечно, мне будет оказано противодействие, но я об этом не особенно беспокоюсь. Единственное желание, которое я бы хотел видеть исполненным, — это повидать Вас перед отъездом. Но если бы даже это и оказалось невыполнимым, у меня останется надежда увидеть Вас впоследствии — когда и где — говорить, конечно, не приходится.

    Ваше письмо справедливо в отношении меня, но я так страдал, видя гибель своего дела, дела, с которым я связывал Вас, Анна Васильевна… Верю в Вас, Анна Васильевна, помогите моему неверию. Вы знаете, как я смотрю на Вас, какое значение придаю я каждому слову Вашему. Почему же Вы находите горькую насмешку в моих словах о счастье? Ведь Вы не причастны к тому, что случилось со мной, к тому, что я пережил за последние 2 месяца. Но все лучшее, все светлое было у меня несомненно связано с Вами. Своей преднамеренной холодностью я просто прикрывал, может быть, величайшие страдания при мысли, что потеряю Вас, что Вы отвернетесь от меня хотя бы в силу неумолимого закона горя побежденным, а я не могу не признать себя побежденным в отношении всех своих намерений».

    «Далеко и надолго» уехать связано с тем, что Александру Васильевичу представилась возможность еще плодотворно проявить себя в идущей своим чередом войне. После смещения с командования Черноморским флотом он ехал на поезде из Севастополя в Петроград вместе с американским вице-адмиралом Дж.Г. Гленноном.

    В мае 1917 года США вступили в войну как союзник России. Гленнон уже был здесь весной с правительственной американской делегацией, которая обсуждала вопросы по координации совместных действий. Еще тогда Гленнон обратил внимание на Колчака — непревзойденного специалиста по минному делу, заинтересовался проектом русской десантной операции в Босфоре и Дарданеллах, в которой ведущая роль предназначалась тому же Колчаку.



    Адмирал А.В.Колчак в автомобиле с председателем Временного правительства А.Ф.Керенским

    На этот раз вице-адмирал Гленнон взялся ходатайствовать перед правительством США о командировке Колчака в Америку по обмену опытом. Керенский с радостью решил отпустить Александра Васильевича, так как узнал о его участии в «Республиканском национальном центре» в качестве главы военного отдела. Кроме того, помимо газет петроградское офицерство дружно прочило Колчака кандидатом на единоличную власть в России.

    О том, как пошли переговоры с американцами, Колчак описывал в письме:

    «В субботу 17-го я имел совершенно секретный и весьма важный разговор с послом С[оединенных] Ш[татов] С[еверной] Америки Root’oм и адмиралом USN Glenon’[oм], результатом которого было решение мое принять участие в предполагаемых операциях Американского флота. Делу был придан сразу весьма решительный характер, и я ухожу в ближайшем будущем в Нью-Йорк. Итак, я оказался в положении, близком к кондотьеру, предложившему чужой стране свой военный опыт, знания и, в случае надобности, голову и жизнь в придачу. Вопросы все решены, и что делать — для меня не представляет сомнений.

    Я ухожу далеко и, вероятно, надолго; говорить о дальнейшем, конечно, не приходится, тем более в письме. Мое желание видеть Вас, Анна Васильевна, перед отъездом, полагаю, Вам понятно без лишних слов и уверений. Признаете ли Вы это возможным или нет — я не знаю.

    Дела мои идут медленно, но все-таки в предпринятом направлении. Правительство «принципиально» выразило согласие, признав полную невозможность где-либо применить меня и моего начальника штаба. Мне нет места на родине, которой я служил почти 25 лет, и вот, дойдя до предела, который мне могла дать служба, я нахожусь теперь в положении кондотьера и предлагаю свои военные знания, опыт и способности чужому флоту. Я не ожидал, что за границей я имею ценность, большую, чем мог предполагать. И вот теперь я действительно холодно и спокойно смотрю на свое положение и начал или, вернее, продолжаю работу, но для другого уже флота. По существу, моя задача здесь окончена — моя мечта рухнула на месте работы и моего флота, но она переносится на другой флот, на другой, чуждый для меня народ. Моя мечта, я знаю, имеет вечное и неизменное значение — возможно, что я не осуществлю ее, но я могу жить только с нею и только во имя ее. Вы знаете ее, вероятно.

    Моя родина оказалась несостоятельной осуществить эту мечту; ее пробовала реализовать великая морская держава, и главные деятели ее отказались от нее с величайшим страданием, которое дает сознание невыполненных великих планов... Быть может, лучи высшего счастья, доступного на земле, — счастья военного успеха и удачи — осветят чужой флаг, который будет тогда для меня таким же близким и родным, как тот, который теперь уже стал для меня воспоминанием».

    Адмирал ждал встречи с Анной и боялся ее.

    Приедет ли она? Ведь он вызвал ее срочно из недалекого от Петрограда Ревеля. В каком настроении будет Анна? Станет ли мило стесняться и серебряно смеяться, именно так, как стесняются и смеются женщины, обуреваемые любовными желаниями?

    Она приехала!

    Она оказалась еще прекрасней, чем он предполагал!

    Анна шла навстречу, и даже ветер исчез при ее появлении. Молода, неотразима, синеглаза. Сколько моря в ее глазах! Колчак думал, что его сердце разорвется от того, что он увидел желанную женщину и от того, что понял — он ей тоже желанен.

    Свидание было именно таким, как то, заветное, сумасшедшее с признаниями в любви под каштанами Катриненталя. Они целый день до ее ночного поезда не разлучались: обедали в ресторане, ужинали на Шпалерной у Марии Ильиничны Плеске. Не сводили друг с друга глаз, прощаясь на всякий случай навсегда, потому что Колчаку предстоял необычный, заморский путь — в Америку, через океан, на другой конец земли.

    За долгие месяцы их восторженной, терпкой, страстной, надрывной переписки они узнали друг друга, пожалуй, лучше, нежели провели бы это время, лишь иногда встречаясь на людях. Адмирал выплеснул Анне всего себя — именно выплеснул, потому что больше всего любил писать ей письма на борту корабля в походе. Он никогда не был журналистом, беллетристом, однако Колчак-Полярный, ученый, удостоенный Большой Золотой медали, путешественник, привык писать в экспедициях исследовательские дневники. Вот и письма его Анне Тимиревой напоминали во многом его дневники, в которых автор раскрывал себя полностью.

    Анна тоже осознала: их долгий эпистолярный роман — это испытание чувств, проверка на крепость, глубину. И если бы не существовало этой напряженной переписки, как знать, может быть, ни о какой любви и говорить не пришлось бы?

    Выясняя отношения в письмах, они многое узнали друг о друге, как бывает у некоторых супругов спустя много времени после медового месяца. Они многое пережили и выстояли, и как драгоценна оказалась награда — свидание в июньском Петрограде, в тот прошитый солнцем день, когда они носились на «моторе» с откинутым верхом. Анна с придыханием смеялась, прятала счастливое лицо у него на плече…

    Странно, именно в 1917 году, именно в Питере, в котором всего через три месяца рухнет старая русская жизнь, мужчина и женщина упивались друг другом. Летнее петербургское свидание Колчака и Тимиревой — классическое прощание с последним великосветским романом.

    Все кончается. Все проходит. И тот день минул, растворился сначала в сумерках, потом — в черном шелке северной ночи.

    Анна садилась в поезд на Ревель, несколько раз оглядывалась, глаза ее были влажны. Она не хотела уезжать, терять его. Он это видел.

    Последний свисток. Поезд громыхнул пыльно-черными буферами, двинулся…

    Они еще встретятся. Они знали это наверняка, потому что настоящая любовь соединяет, а не разлучает.

    После отъезда Анны адмиралу стала мила Шпалерная: просторная квартира Анниной тетушки, орава детворы. Он делился в письме к возлюбленной:

    «Вчера я сделал визит Марии Ильиничне и довольно долго беседовал с ней о текущих событиях, главным образом о нашем наступлении. Вчера были получены известия, что сын Марии Ильиничны, служащий в Семеновском полку, ранен во время последних операций, но подробности неизвестны, и Мария Ильинична вчера об этом осведомлена не была.

    Мои дела с отъездом тянутся очень медленно — правительство формально уведомило меня об отправке меня во главе специальной военно-морской миссии в Америку, но вопрос о составе миссии все еще не решен».

    В эти июльские дни к адмиралу Колчаку явилась фронтовая делегация Союза офицеров армии и флота и преподнесла ему саблю с надписью: «Рыцарю чести от Союза офицеров армии и флота». Эта организация вынашивала планы установления в России военной диктатуры. Что ж, несмотря на то что адмиралу пришлось лишиться Георгиевского оружия при позорном разоружении на Черном море, это новое наградное оружие свидетельствовало: звезда Колчака продолжает сиять.

    В прощальном письме любимой Александр Васильевич написал:

    «Ваш милый, обожаемый образ все время передо мной. Только Вы своим приездом дали мне спокойствие и уверенность в будущем… Лично для меня только Вы, Ваш приезд явился компенсацией за все пережитое, создав душевное спокойствие и веру в будущее. Только Вы одна и можете это сделать».

    Военно-морская миссия адмирала А.В. Колчака в составе восьми офицеров выехала из Петрограда 27 июля 1917 года.

     

    ГЛАВА 4
    «Я ЗНАЮ, ЧТО ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ»



    Миссия адмирала А.В. Колчака, проехав через Швецию и Норвегию, оказалась в Лондоне в начале августа. Здесь офицеры наблюдали непривычные для русского глаза последствия бомбежек города с германских цеппелинов и гидросамолетов. Бомбить германцы начали в январе 1915 года и продолжили до апреля 1918 года. Немецкие летчики старались атаковать район Сити, где находились банки и главные торговые конторы, порой сбрасывали бомбы куда попало, убивая в основном женщин и детей.

    Из Лондона адмирал Колчак продолжал писать Анне:

    «Последнее время в Англии появилось угрожающее движение Labour Party (лейбористская партия. — В.Ч.-Г.) с тенденцией создания Советов С[олдатских] и Р[абочих] Депутатов. Это, несомненно, немецкая работа, и англичане имеют в лице Ramsay Macdonald’a достойного сподвижника Ленина и проч[их] немецких агентов, которые у нас чуть ли не входят в состав правительства. Но стоит ли говорить о политике, тем более что я почти ничего не знаю, что делается теперь у нас. Если бы Вы знали, как мне хочется участвовать в войне и думать об Анне Васильевне в обстановке, ее достойной. Только война может дать мне право на счастье ее видеть, быть вблизи нее, целовать ее ручки, слышать ее голос, и я хочу иметь это право. Но как трудно его завоевать, все, что ни делаешь, то кажется совершенно ничтожным и недостойным. И вот теперь, сидя в Лондоне, я чувствую, что я ничего не делаю уже два месяца в этом смысле, и возникают мрачные мысли, что, может быть, это не удастся сделать так, как я бы это хотел. Что, если американцы не будут действовать активно своим флотом?»

    У адмирала были основные дела на морской авиационной станции в Felixtowe на берегу Северного моря. Он летал на гидропланах, с завистью следя за успехами английской гидроавиации. Когда-то Колчак неслучайно хотел на Черном море «отменить» недостаточно совершенную отечественную гидроавиацию, чтобы начать ее создавать с нуля, и теперь убедился, что был прав.

    «Но как создать новое оружие в теперешней российской обстановке с «товарищами» и депутатами!» — сокрушался он про себя.

    Колчак тесно общался с морским министром адмиралом Джеллико и начальником Королевской морской воздушной службы адмиралом Пэном. Он попросился участвовать в одной из обычных операций гидропланов. Джеллико  уточнил, желает он идти на миноносце или лететь на гидроплане. Колчак, конечно, указал на «гидро», что­бы посмотреть их боевую работу. Адмирал Пэнн спросил, какой род операции Колчак желал бы ви­деть – против подлодок или против цеппелинов? Русского адмирала  интересовала чисто морская операция против подлодок. Пэнн кивнул, сказав, что два «аппарата послед­него типа» будут в его распоряжении.

    7 августа на авиационной станции Колчака ждали два поразительных «аппарата» даже на его искушенный взгляд:  уже не летающие лодки, а нечто вроде воздушных миноносцев, вооруженных пяти- и восьмипудовыми бомбами. На них стояло по четыре пуле­мета, были  незнакомые в России по мощности двойные моторы и освоенный радиус действия. Как оказалось, до них три «аппарата» уже вылетели в море. Колчак подумал:

     «– Ну, тогда встретить противника почти невозможно. Немцы не имеют таких огромных воздушных крейсеров, их «гидро» не рискнут нападать на наш отряд. А цеппелины также избегают таких встреч, как и подлодки немедленно спрячутся на глубину».

    От этой пятерки английских гидропланов у немцев на море и над ним спасались все, кто мог. Адмирал, взобравшись в свою кабину,  переключил внимание на техническую оснастку машины. Когда он ознакомился с управлением пу­лемета Льюиса и прицельным аппаратом для бомбометания, его огромный биплан  взлетел вместе с другим «гидро». Машины пошли к голландскому маяку North Hinder, потом над  морем – к бельгийскому берегу. В районе Hinder посредине Север­ного моря уже крейсеровали, победоносно выписывали круги, три гидроплана, вылетевшие раньше.

    Англий­ские траулеры и миноносцы, рыскавшие ближе к родному берегу,  остались далеко позади. Внизу лежала синяя сталь – своеобразная своими оттенками вода Северного моря с обычным для него мглистым горизонтом, несмотря на день, привольно озаренный солнцем.
     
    «Аппараты» разделились, и каждый пошел по опреде­ленному направлению, его летчики пристально осматривали море. Ни одного вражеского «гидро» не замаячило  со стороны Остенде и Ньюпорта, где находились большие немецкие аэропланные станции. Не было видно в том краю и неприятельских кораблей. И только одно место показалось подозрительным Колчаку.

    Оно темнело между отме­лями, более светлыми, чем глубины моря. Это  был  какой-­то силуэт, похожий на судно, лежащее под водой. Гидроплан Колчака сни­зился. Стали детально обследовали это место: да, по-видимому, там был потопленный пароход, по форме это не подлодка. И как потом написал Александр Васильевич Анне: «Я, приготовившись сбросить бомбы, все-таки воздержался, т[ак] к[ак] мне не хотелось делать несерьез­ное дело – бросать бомбы в какого-то утопленника».

    К ве­черу все английские «гидро» вернулись на берег, где Колчак  пере­сел в автомобиль. На нем с бешеной тогдашней скоростью  – километров 80 в час он прибыл в Ипсвич, откуда по железной дороге вернулся в Лондон. Адмиралу было жаль, что не удалось встретиться с неприятелем. Хотя понятно, что для этого нужен не один день. Или же Колчаку стоило перебраться на французский берег в Дюнкерк, откуда постоянно выходили на бомбометание эскадрильи и ежедневно сталкивались с противником. Он убедился, что англичане были хозяевами  в этих местах как на воде, так и в воздухе. Немцам оставалось, что на аэропланах, что на кораблях, лишь ввязываться в случайные бои, но не сис­тематически оспаривать здешнее английское господство.

     Колчак в полетах с англичанами испытывал сладкое  чувство превосходства в оружии, когда мечтаешь встретиться  с противником, зная, что не проиграешь. Купаясь в этом могуществе, русский адмирал вспоминал свой флот, авиацию, и невесело делалось у него на ду­ше.

    Александр Васильевич писал Анне из Лондона:

    «Невольно является зависть к людям, которые действительно ведут войну и работают для своей родины, и при этом работают в прекрасной обстановке, о которой мы утратили всякое представление. А ведь все это могло бы быть и у нас, но... лучше не говорить на эту тему.

    Я думал, конечно, и о Вас, как всегда думаю во время всякой военной работы. Я уже писал Вам и говорил, что я, как ни странно, но во время военной работы вблизи неприятеля или в районе его, вспоминая Вас, переживаю вновь то чувство радости и счастья, точно я нахожусь вблизи Вас. Я понимаю, что это, может быть, нелепо, но, вероятно, я невольно чувствую себя как-то более достойным этого счастья, когда занят войной, когда нахожусь в обстановке военной работы, чем в обычных условиях будничной, серой жизни. И сегодня я так был счастлив, думая о Вас в Северном море, вспоминая последние наши дни, когда я Вас видел, когда Вы были так близко ко мне, когда Вы с такой лаской отвечали моему желанию видеть Вас, быть около Вас, слышать Ваш голос. Так хорошо вспоминать Ваши милые обожаемые ручки, Ваши глазки, так похожие на голубовато-синее море. Правда, Северное море, представляющее в этих районах местами какое-то чудовищное минное болото с тысячами мин и сетей с <подрывными устройствами> — не очень лестное сравнение, особенно на мостике миноносца или крейсера, но с аэроплана оно не вызывает своеобразных и малоприятных ощущений. Я почти с удовольствием посмотрел на всплывшую или сорванную мину, плавающую у отмелей голландского берега, — с высоты 500 метров она производит другое впечатление, чем когда проходит по борту миноносца.

    Но я начал говорить вздор. А Je1licoe — настоящая химера; достаточно сказать, что все находят странное сходство между ним и мною. Я не берусь судить, насколько это верно, но некоторой общности приемов держать себя и говорить я не могу отрицать».

    Je1licoe – по-английски писал  Колчак фамилию адмирала Джона Рашуорта Джеллико, с которым подружился. Оба они для многих из окружающих выглядели «химерично», очевидно, и потому, что Александр Васильевич стоил, а, возможно, и превосходил талантами и отвагой  этого выдающегося моряка. Можно и так сказать, что не будь кровавой смуты на родине, адмирал Колчак смог бы занять не менее почетные посты, чем его английский друг. А Джеллико на Великой войне был главнокомандующим британским флотом и вел его в Ютландском сражении 31 мая 1916 года в великой дуэли  английских и германских дредноутов.

    Этот затворник  флагманского салона, любивший в  золотом пенсне нескончаемо размышлять над картами и рапортами, дрался  в тот день на Северном море как живая слава  Британии. Так и остался для истории чудаком-эсквайром  Джеллико на ходовом мостике «Айрон Дьюка» из того  длиннейшего боя, перешедшего на ночь, – в стареньком синем непромокаемом плаще, в маленькой, видавшей виды форменной фуражке с потускневшим шитьем, в белом кашне, повязанном вокруг шеи.

    С декабря 1916 до конца 1917 года Джеллико первый лорд Адмиралтейства,  затем – начальник Морского генерального штаба. Под его руководством началась активная борьба с германскими подводными лодками. По окончании войны Джеллико  получит вы­сшее морское звание адмирала флота (1919) и станет пэром, виконтом со всевозможными регалиями, звездами. А белого адмирала Колчака проводит в последний путь  звезда с черного сибирского неба и чекистская пуля.

    * * *

    Однажды Колчак из Лондона описывал Анне ужасный взрыв стоявшего на якоре британского дредноута «Vanguard», на котором из 1100 человек экипажа уцелело лишь два матроса. Причины остались неизвестны, «как и во всех подобных случаях». Александр Васильевич думал о катастрофе, примеряя ее к трагедии родного флагмана «Императрица Мария». Он не сентиментальничал:

    «Не поставьте в вину это Вашей химере, которая, может быть, заслуживает «милостивого снисхождения» с Вашей стороны хотя бы за то, что она молится на Вас и думает о Вас все время, вечно своем светлом божестве, помимо которого нет не только счастья, но даже обычного удовольствия или развлечения. Для меня нет другой радости, как думать о Вас, вспоминать редкие встречи с Вами, смотреть на Ваши фотографии и мечтать о том неизвестном времени и обстановке, когда я Вас снова увижу».

    Александр Васильевич, не забывавший из Севастополя заказать в Ревеле корзину цветов для Анны, был внимательнейшим джентльменом не только по своим манерам и внешнему виду. Он, вечно занятый по службе, ухитрялся каким-то образом думать обо всем, связанным со своей возлюбленной, вплоть до столь приятных дамам мелочей, всякой всячины. «Не имея и не получив права» что-либо послать Анне из лощеной Британии, ему нужно было все-таки это сделать «в пределах совершенно допускаемого почитания».

    Адмиралу пришлось консультироваться у прекрасно ориентирующейся в лондонских магазинах супруги капитана Дыбовского. Что ему оставалось? Ежели промахнется в выборе, сошлется на ее мнение.

    Он слушал щебечущую Дыбовскую о местной галантерее, белошвейном ассортименте, шляпных магазинах (Анна обожала шляпы с огромными полями) и так далее, далее. В голове его проносилось:

    «О-о, Анна Васильевна может быть недовольна некоторыми вещами… Но я положительно действую не вполне самостоятельно, а руководствуюсь советами, которые считаю компетентными. Какая же беда, что милая Анна Васильевна не дала мне никаких поручений! Сколько здесь всего, очевидно, изумительного из дамского счастья… Но я мог бы послать ей действительно полезные и необходимые вещи, которых теперь нет в России. Если бы Анна доставила мне удовольствие служить в этом смысле, прислав соответствующие указания!»

    — Госпожа Дыбовская, что бы вы, находясь дома, желали получить из Англии или Америки? — наконец успевал вставить Колчак в щебетание капитанши.

    И та, приосанившись, снова начинала подробнейше объяснять, что «женщине все нужно». Она бы желала из Англии получить все, что есть в магазинах!

    После консультаций Дыбовской Александр Васильевич взывал в письмах к Анне:

    «Я просил бы указать мне необходимые номера и размерения, т[ак] к[ак] у меня имеется только одна перчатка Ваша, номером которой я руководствовался. Я думаю, что Вы не осудите меня, т[ак] к[ак] в России теперь нет самых необходимых вещей, и, может быть, я мог бы быть счастлив служить Вам. Я укажу на такие вещи, как обувь, полотно, материи и проч[ее]. Извиняюсь за упаковку — надо спешно посылать в посольство вещи для отправки с вализой (почтовый мешок дипкурьера, пользующийся неприкосновенностью. — В.Ч.-Г.), а у меня нет ничего под руками, кроме кожаного ящика, и я боюсь, что Вы получите некоторую смесь».

    Если на Черном море и на Балтике адмирал мог еще мечтать о близких встречах с Анной, то теперь, когда впереди ждала поездка в США, он привыкал жить, рассматривая ее фотографии. Ими Александр Васильевич, опытный путешественник, хозяйственно запасся для бесконечных будущих одиноких вечеров. Вот и перебирал теперь карточки, припоминая, где и когда они были сняты, каждый раз отыскивая на них новые детали. Фотопортреты Анны стояли у него в комнате повсюду в особенных рамках разного размера и художественной отделки.

    Был снимок, где Анна сидит на окне в гельсингфорсском отеле. Или многоплановое фото из Ревеля: она на прогулке около затейливой архитектуры здания: руки глубоко спрятаны в карманы пальто, глаза прикрыты. Но и на таком фото, вдобавок с малым увеличением, Колчак улавливал ее милую, никогда не забываемую им улыбку. Она казалась ему утренней зарей, счастьем. Он всегда испытывал вблизи нее радость жизни.

    Адмирал смотрел на глянцевый картон и знал, что ладошки Анны розовы и пахнут лавандой, потому что целовал их бессчетно. Все в ней, отраженное в его сердце, было для адмирала, как он писал, «символом высшей награды, которую может дать жизнь за выполнение величайшей задачи, выполнение военной идеи, долга и обязательств, посылаемых суровой и непреклонной природой войны».

    В душе этого удивительного флотоводца образ женской легкости, изящества дамской породы невероятным образом соединялись с кровавыми и разрушительными целями войны. Колчак был уверен, что только война могла показать ему Анну Тимиреву как верную подругу и в то же время — недоступный идеал поклонения.

    Он восклицал в письмах:

    «Последняя фотография Ваша так хорошо передает Вашу милую незабываемую улыбку, с которой у меня соединяется представление о высшем счастье, которое может дать жизнь, о счастье, которое может явиться наградой только за великие подвиги. Как далек я от них, как ничтожно кажется все сделанное мною перед этим счастьем, перед этой наградой. Но разве не прекрасна война, если она дает такую радость, как поклонение Вам, как мечту о Вас, может быть, даже и несбыточную».

    В Лондоне его однажды спросили о войне:
    — Находите ли вы компенсацию за все это или вы чувствуете горечь разочарования в вашем служении военной идее и войне?
    Александр Васильевич знал, что служение идее никогда не дает конечного удовлетворения, но в личной жизни… Думая об Анне, он ответил:
    — Да, война дала мне полную компенсацию, дала счастье и радость, о которой я до нее не имел представления.

    + + +
    Для того чтобы добраться в США, Колчак в середине августа уехал со своей миссией офицеров в Глазго. Британское адмиралтейство предложило им пересечь океан на крейсере «Gloncestershire», бывшем океанском пароходе Ост-Индской линии, теперь хорошо вооруженном.

    Выход в океан с северной стороны Ирландии оказался заблокированным немецкими подлодками, утопившими там за последние дни пять пароходов. Поэтому пошли на юг Ирландским морем. Продолжавшийся три дня шторм почти стих, но начались холода и дожди. Потом пришлось идти в Ливерпуль, а не в океан — немцы потопили несколько пароходов и на южном выходе. Колчак убедился, что подводная война серьезнее, чем он раньше думал.

    В обычно оживленном порту Ливерпуля было непривычно пусто, исчезли огромные трансатлантические лайнеры, массы пароходов и парусников. Отсюда пошли дальше целым отрядом: огромный лайнер «Саrmоniа» с ранеными канадцами, малый крейсер «Isis», большой крейсер «Donegall» и четыре корабля-истребителя.

    В первый день похода адмирал, как всегда по вечерам на борту, долго ходил по палубе, думая: «Что-то поделывает Анна Васильевна в этот вечер? Она, вероятно, еще в деревне. У них также наступает осень, возможно, что и погода такая же. А писем от Анны Васильевны я в Англии не получил, хотя пробыл пятнадцать дней. Когда же получу ее письма в Америке?.. Да, остается вспоминать прошлое, дни, когда я видел ее, мечтать о тех, которые «когда-нибудь, может быть» и настанут. Кажется, что наши встречи в Петрограде было только сном, не действительностью. Да по существу важно ли это?»

    Мысли прервались, к нему шел командир с листком только что полученного радио. Дозорное судно сообщало флоту, что в канале погибает пароход, взорванный не то подлодкой, не то наткнувшийся на мину немецкого заграждения.

    «Donegall» и «Isis» отделились, крейсер Колчака “Gloncestershire” пошел только с «Carmonia». Вскоре они были уже далеко в океане, где встреча с подлодкой маловероятна. В это время Колчак узнал, что российской армией оставлена Рига. Он с горечью говорил в кают-компании офицерам своей миссии:

    — Неужели же это не доказательство полной несостоятельности того, что не имеет, в сущности, названия, но почему-то называется «правительством»? Позора Юго-Западного фронта было недостаточно, неужели мало нового на Северном фронте? Больше всего заботит меня вопрос о флоте в Рижском заливе. С падением Риги все крайне осложняется, и будущее кажется совершенно безнадежным.

    Адмирал не мог забыть, как спасал Ригу, отбиваясь от немцев, как ходил в бой десант с его кораблей. Ведь на тех берегах он встретил Анну.
    Колчак поднялся на палубу, стоял у борта, вспоминая:

    «Это был один из хороших периодов моей жизни. Рижский залив, минная дивизия, совместные операции с сухопутными войсками, Радко-Дмитриев, Непенин… Неужели же Рижский залив в руках неприятеля? Но что думать об этом посредине Атлантического океана».

    Он подсчитал расстояние, отделяющее его от Анны, — около трех тысяч миль. И оно увеличивается с каждым оборотом винта. В Вашингтоне будет около четырех с половиной тысяч миль по прямому направлению. Колчак вздохнул: «А если взять действительный путь, то получится более пяти тысяч миль…»

    Однако история, полет их любви уже были таковы, что ничего не стоили расстояния, времена, самые роковые обстоятельства.


    В начале сентября Колчак прибыл в США, где 16 октября был принят президентом В. Вильсоном. Отсюда Александр Васильевич писал Анне, рассказывая об окончательном провале идеи высадить союзнический десант для овладения Константинополем:

    «Обсуждение этого вопроса в Вашингтоне выяснило неосуществимость такого предприятия из-за недостатка тоннажа. Кроме того, англичане с Джеллико, озабоченные снабжением Великобритании, решительно против этой операции, т[ак] к[ак] выделить для нее несколько сот пароходов теперь невозможно. Мои дела поэтому заканчиваются, и я чувствую необходимость вернуться в Россию, хотя совершенно не знаю, что буду там делать. Россия фактически перестала воевать, так смотрят на нее все союзники, и единственное их требование, которое они нам предъявляют, это не заключение сепаратного мира. На будущей неделе я предполагаю уехать с миссией из Вашингтона и направиться домой via (через. — В.Ч.-Г.) Тихий океан…

    Могу сказать только, что пребывание за границей очень тягостно ввиду того, что мы справедливо заслужили везде сомнение в своей способности не только вести войну, но даже справиться со своими внутренними делами. Англичане относятся к нам совершенно отрицательно, в Америке смотрят на нас лучше, но, повторяю, я не могу отделаться от чувства неловкости, когда бываю в форме русского офицера...

    Милая Анна Васильевна, не сердитесь на это письмо — оно невольно отражает мое состояние, а последнее в высшей степени неважно. Не знаю, что скажу я Вам при встрече, — мое пребывание в Америке есть форма политической ссылки, и вряд ли мое появление в России будет приятно некоторым лицам из состава настоящего правительства. Но там видно будет!..

    Во всяком случае мы не можем рассчитывать на какой-нибудь успех ни на море, ни на суше, и наша военная будущность зависит от способности немцев продолжить активное ведение войны на нашей территории. В Америке считают, что окончание войны не будет ранее конца будущего лета — конечно, сказать трудно, но, видимо, зимняя кампания неизбежна, а для нас, в частности для флота, зима — это время внутреннего разложения, если есть чему разлагаться... Но я верю, что мои мечты рано или поздно сбудутся — может быть, мне не придется в них участвовать как деятелю, но без осуществления их наша Родина не может быть мыслима как великая независимая держава.

    Как близко началось выполнение моих планов и как далеко оно представляется теперь, и так же далеко милая, дорогая Анна Васильевна, с которой я последнее время так привык связывать свои военные задачи, принявшие теперь действительную форму нелепой химеры. До свидания, дорогая моя, обожаемая Анна Васильевна. Господь Бог сохранит и благословит Вас и избавит от всяких испытаний. Целую Ваши милые ручки, как всегда с глубоким обожанием и преданностью».

    Чем Александр Васильевич заполнял американские дни? Вел работу в здешней Морской академии, участвовал в маневрах американского флота на флагмане «Pennsylvania». Но членам русской миссии было неуютно в США. Они отчетливо видели, что отношение к России как к союзнице менялось на глазах. С разваливающейся Российской империей заокеанские прагматики не хотели иметь дело.

    До русских офицеров во главе с Колчаком дошел слух об организованных большевиками октябрьских беспорядках в Петрограде. Но офицеры и Колчак пока не придали им серьезного значения.



    Адмирал А.В.Колчак (в центре сидит) с офицерами своей миссии

    В начале ноября 1917 года миссия Колчака отплыла в Японию и высадилась там в Иокогаме.

    Здесь на Колчака обрушились сногсшибательные известия: Временное правительство большевиками свергнуто, правительство Ленина начало переговоры с немцами в Бресте о мире!

    Как адмирал потом писал Анне, все это явилось для него «самым тяжелым ударом; может быть, даже хуже, чем в Черноморском флоте. Я видел, что вся работа моей жизни кончилась именно так, как я этого опасался и против чего я совершенно определенно всю жизнь работал».

    О своих следующих действиях Колчак позже в автобиографии рассказал так:

    «Я оставил Америку и прибыл в Японию, где узнал об образовавшемся правительстве Ленина и о подготовке к Брестскому миру. Ни большевистского правительства, ни Брестского мира я признать не мог, но как адмирал русского флота я считал для себя сохраняющим всю силу наше союзное обязательство в отношении Германии. Единственная форма, в которой я мог продолжать свое служение Родине, оказавшейся в руках германских агентов и предателей, — было участие в войне с Германией на стороне наших союзников. С этой целью я обратился через английского посла в Токио к английскому правительству с просьбой принять меня на службу, дабы я мог участвовать в войне и тем самым выполнить долг перед Родиной и ее союзниками».

    Ожидая ответа из посольства, знающий китайский язык Александр Васильевич углубился в изучение китайских трудов по философским и военным вопросам. Его очень интересовали идеи китайского полководца VI века до нашей эры Сунь-цзы. Колчак увлекся милитаристскими аспектами буддизма, мировоззрением самураев. Все это так поглотило адмирала, что он купил в Токио самурайский клинок, изготовленный знаменитым мастером Майошин. В тяжелые минуты Колчак вглядывался у пылающего камина в лезвие клинка. Иногда ему казалось, что он разговаривает с владевшим им древним воином.

    В самоуглублении Колчак представал духовным самураем, гением войны. В нем как будто оживали души его предков — половецких ратников, сербских героев, турецких полководцев, казачьих старшин, русских офицеров. Он совершенно искренне, безапеляционно излагал свои взгляды на бумаге:

    «Война проиграна, но еще есть время выиграть новую, и будем верить, что в новой войне Россия возродится. Революционная демократия захлебнется в собственной грязи или ее утопят в ее же крови. Другой будущности у нее нет. Нет возрождения нации помимо войны, и оно мыслимо только через войну. Будем ждать новой войны как единственного светлого будущего».

    Все это далеко от православия, язычески патетично. В письме к Анне Тимиревой он уточняет свои ощущения:

    «Моя вера в войну, ставшая положительно каким-то... убеждением, покажется Вам дикой и абсурдной и, в конечном результате, страшная формула, что я поставил войну выше Родины, выше всего, быть может, вызовет у вас чувство неприязни и негодования. Я отдаю отчет в своем положении».

    Теперь уже и Родина, о службе которой благоговейно поминал Александр Васильевич, приветствуя Временное правительство, в ее большевистской ипостаси ему не указ. Заслуженный ученый Колчак-Полярный и самурайствующий милитарист! Это еще один колчаковский парадокс, порожденный весьма эмоциональной адмиральской натурой. В  этом же духе  позже,  во время Гражданской войны будет себя чувствовать еще один белый вождь – генерал барон Унгерн, который станет защитником "желтой веры" и монгольским князем.

    В декабре 1917 года Колчак получил назначение от британцев на Месопотамский фронт (нынешняя территория Ирака). Ему предстояло попасть туда пароходом по маршруту Шанхай—Сингапур—Коломбо—Бомбей.

    В это время Александр Васильевич наконец-то получил письмо от Анны, которое она писала еще 6 сентября. Он оживленно откликнулся:

    «2/15 января 1918 г.

    Дорогая, милая, обожаемая моя Анна Васильевна.

    Вчера вечером я окончил свое рекордное письмо Вам в 40 страниц, которое передал лейтенанту Мезенцеву, уезжающему в Россию. Он предполагал заехать в Петроград и передать В.В. Романову пакет на Ваше имя. Никогда в жизни, кажется, я не писал такого письма — правда, оно написано не в один день, но все-таки я немного боюсь, что Вы не то что рассердитесь (я верю в Вашу доброту и снисходительность к моим странностям), а просто будете немного недовольны таким нелепым посланием из буддийской метафизики. Но, может быть, чтение этой метафизики на несколько минут отвлечет Вас от невеселой действительности и Вы великодушно меня простите…

    Когда дойдет это письмо до Вас, да и дойдет ли? Где Вы, моя милая, моя дорогая Анна Васильевна, в Кисловодске ли Вы, или в Бочево, или, может быть, в Гельсингфорсе?

    Сегодня я прочел в газетах про двухдневные убийства офицеров в Севастополе — наконец-то Черноморскому флоту не стыдно перед Балтийским. Фамилий погибших, конечно, не приводится, но думаю, что погибло много хороших офицеров. Из Севастополя, где была моя семья, я имею известия только от сентября. Никаких ответов на мои телеграммы, письма нет. Офицеры, которые туда отправились с моими письмами, ничего не сообщают, и я не знаю, доехали ли они до Севастополя. Что с моей семьей, что с моими друзьями сталось в эти дни, я ничего не знаю. Нехорошо, очень нехорошо. Как Вы страдаете, вероятно, моя милая Анна Васильевна. Как Вам себя чувствовать, Вам, с такой прелестной, так много понимающей душой, любящей нашу Родину, при такой обстановке, которой решительно не находишь имени…

    Что я делал бы без Вас, милая моя Анна Васильевна… В Вас я нахожу и мое счастье и радость даже в это время, когда, казалось бы, что даже слова утратили значение. Нет, эти слова имеют смысл благодаря Вам. Воспоминания о Вас, Ваши письма, просто думы о Вас — все это так хорошо, что иногда кажется каким-то прекрасным сном, который больше не повторится. Да если бы он и не повторился, так что ж — война ведь выше справедливости, выше личного счастья, выше самой жизни. Она дала мне это счастье, и она отнимает его; если захочет, то и с жизнью в придачу.

    Стоит ли об этом думать, когда вспоминается сад Ревельского собрания, мой отъезд на юг, Ваши письма, моя поездка в Петроград в апреле, когда я почувствовал, что война отвернулась от меня, и я решил, что и Анна Васильевна последовала ее примеру. Теперь мне даже немного смешно вспоминать свое обратное путешествие в Севастополь в вагоне-салоне, свой приезд, прибытие на корабль, но тогда я был в состоянии, вероятно, отчаяния. А тут кругом шел последний развал и крушение всего, какие-то хулиганствующие политиканы, и просто хулиганы, и озверевающая, одичавшая от сознания полной безнаказанности и свободы любого преступления толпа. Еще раз [я], несмотря на дикое отчаяние в душе и <горькое> безразличие, овладел этой толпой, подчинил ее себе, отправил Черноморскую делегацию с призывом к войне... Большой Генеральный штаб мне не простил этой выходки...

    Опять Петроград и встреча с Вами; часы, проведенные около Вас, — Господи, какое счастье, от которого все отрицательное как-то ставилось в сторону и забывалось все… Но вот Ваш отъезд, и снова наступил какой-то липкий прежний туман, беспросветный, с каждым часом все сгущающийся...

    Встреча с Гурко, Гучковым, отъезд за rpаницу, Лондон, полет на «Large America» в Северном мope… теплые ночи в водах Гольфстрима на палубе «Pennsylvania», решение ехать домой, Chicago, Grand Canyon и далее Yosemite, Тихий океан, Сандвичевы острова и, наконец, Япония. И все это с постоянной думой о бесконечно прелестном, светлом, чарующем образе с розовыми ручками, писавшими мне письма, читая которые мне иногда казалось, что эти ручки так же близко от меня, как они были в июльские дни.

    Наконец, Sir Green и служба Его Величеству Королю… Милая, дорогая Анна Васильевна, простите, что я так надоедаю Вам одним и тем же, не сердитесь на меня за слишком большое использование почтовой бумаги…»

    В январе 1918 года Колчак прибыл в Китай. В Шанхае Колчак встретился с послом России князем Н.А. Кудашевым, у адмирала завязываются знакомства с представителями атамана Забайкальского казачьего войска Г.М. Семеновым. Тут к Колчаку относятся с не меньшим пиететом, чем когда-то в Петрограде как к «спасителю России». Не случайно Кудашев и главноуправляющий Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) генерал-лейтенант Д.Л. Хорват хотят адмирала задержать, чтобы он с этого конца России начал борьбу с красными.

    Колчак все же отплывает из Китая, прибывает в Сингапур 11 марта 1918 года (по новому стилю). Происшедшее с ним здесь Александр Васильевич немедленно описал Тимиревой:

    «Прибыв на «Динера», которую я ждал в Шанхае около месяца, я был встречен весьма торжественно командующим морскими войсками генералом Ridaud, передавшим мне служебный пакет... с распоряжением английского правительства вернуться немедленно в Китай... для работы в Маньчжурии и Сибири. Английское правительство после последних событий, выразившихся в наглом попрании России Германией, нашло, что меня необходимо использовать в Сибири в видах союзников к России, предпочтительно перед Месопотамией, где обстановка изменилась, по-видимому, в довольно безнадежном направлении.

    И вот я со своими офицерами оставил «Dunera», перебрался в «Hotel de l’Europe» и жду первого парохода, чтобы ехать обратно в Shanghai и оттуда в Пекин, где я имею получить инструкции и информации от союзных посольств. Моя миссия является секретной, и хотя я догадываюсь о ее задачах и целях, но пока не буду говорить о ней до прибытия в Пекин…

    Вы, милая, обожаемая Анна Васильевна, так далеки от меня, что иногда представляетесь мне каким-то странным сном. Разве не сон воспоминания о Вас в той обстановке, где я теперь нахожусь; на веранде экзотического английского отеля в жаркую тропическую ночь в атмосфере какого-то парника, в совершенно чуждом и совершенно ненужном для меня городе — я сижу перед Вашим портретом и пишу Вам эти листки, не зная, попадут ли они когда-нибудь в Ваши ручки.

    Даже звезды, на которые я всегда смотрел, думая о Вас, здесь чужие; Южный Крест, нелепый Скорпион, Центавр, Арго с Канопусом — все это чужое, невидимое для Вас, и только низко стоящая на севере Большая Медведица и Орион напоминают мне Вас; может быть, Вы иногда смотрите на них и вспоминаете Вашу химеру, действительно заслуживающую одним последним периодом своей жизни это <наименование> нелепой фантазии».

    Князь Кудашев, встретивший в Пекине приплывшего обратно Колчака, сказал:
    — Против той анархии, которая возникает в нашем Отечестве, уже собираются вооруженные силы на юге России. Там действует добровольческая армия генерала Алексеева и генерала Корнилова. А нам необходимо обеспечить порядок и спокойствие на Дальнем Востоке. Для этого надо создать вооруженную силу. Вы понимаете, о чем я?

    «Да, — подумал Колчак. — О войне и любви».
     

    ГЛАВА 5
    «А ВЫ НЕ УЕЗЖАЙТЕ»



    В предыдущих главах за развитием любви адмирала Колчака и Анны Тимиревой можно было наблюдать в основном со стороны Александра Васильевича. Потому что сохранились его письма той поры и жизнь Колчака многогранно менялась, жизнь Анны текла однообразно.

    Однако в марте 1918 года, когда на дальневосточном рубеже адмирал Колчак встал на путь Белой борьбы, Анна предприняла все возможное, чтобы соединиться с любимым навсегда. Она писала Александру Васильевичу едва ли не ежедневно.

    «Петроград, Фурштадтская, 37

    7 марта 1918 г.

    Милый Александр Васильевич, далекая любовь моя. Сегодня яркий солнечный день, сильная, совсем весенняя оттепель — все имеет какой-то веселый, точно праздничный вид, совсем не соответствующий обстоятельствам. Просыпаемся с мыслью — что немцы (которые тогда наступали на красный Петроград. — В.Ч.-Г.)? И весь день она составляет фон для всего остального. Эти дни — агония, хоть бы скорее конец, но какой конец, Александр Васильевич, милый, как жить после всего этого? Я думаю о Вас все время, как всегда, друг мой, Александр Васильевич, и в тысячный раз после Вашего отъезда благодарю Бога, что Он не допустил Вас быть ни невольным попустителем, ни благородным и пассивным свидетелем совершающегося гибельного позора. Я так часто и сильно скучаю без Вас, без Ваших писем, без ласки Ваших слов, без улыбки моей безмерно дорогой химеры. У меня тревога на душе за Вас, Вашу жизнь и судьбу — но видеть Вас сейчас, при том, что делается, я не хочу. Я не хочу Вас видеть в городе, занятом немецкими солдатами, в положении полувоеннопленного, только не это, слишком больно. Когда-нибудь потом, когда пройдет первая горечь поражения и что-нибудь можно будет начать на развалинах нашей Родины, — как я буду ждать Вашего возвращения, минуты, когда опять буду с Вами, снова увижу Вас…»

    «8 марта

    Мой дорогой, милый Александр Васильевич, мне хочется говорить с Вами — на душе так нехорошо. Сегодня пришло из Кисловодска письмо на имя прислуги Сафоновых. Отец мой очень болен, я боюсь, что хуже, чем болен… Уж очень тяжело дался ему этот последний год, да и с тех пор, как брат мой был убит 2 года тому назад, его точно сломило. Если бы Вы знали, как больно было видеть это, как человек огромной воли и характера как ребенок плакал от радости, от волнения, от жалости…

    Милый мой Александр Васильевич, может быть, мне не надо вовсе так писать Вам, но мне очень горько и, видит Бог, нет никого более близкого и дорогого, чем Вы, к кому я могу обратиться со своим горем. Вы ведь не поставите мне в вину, что я пишу Вам такие невеселые вещи, друг мой. И еще — совсем больна тетя Маша Плеске, ей очень нехорошо. Если с ней что-нибудь случится, для меня это будет большой удар. Во многие дурные и хорошие дни она умела быть больше чем другом мне, и у меня всегда было к ней чувство исключительной нежности и близости душевной...

    Простите меня, моя любимая химера, мне весь вечер пришлось сидеть с посторонними людьми и делать любезный вид. Слава Богу, я одна сейчас и могу говорить с Вами одним не о беде, погоде и политике, а о том, что тяжелым камнем лежит у меня на сердце. В эти горькие минуты чего бы я не дала, чтоб побыть с Вами, заглянуть в Ваши милые темные глаза — мне было бы все легче с Вами».

    «10 марта

    Дорогой Александр Васильевич!

    Сегодня я получила письмо из Кисловодска — отец мой умер… Мы все, дети, в сущности, не много видели отца, всегда он был в разъездах; дома много работал. Но с его смертью точно душу вынули из нашей семьи. Мы все на него были похожи и лицом и характером, его семья была для нас несравненно ближе, чем все остальные родные.

    Александр Васильевич, милый, у меня неспокойно на душе за Вас эти дни. Где Вы, мой дорогой, что с Вами? Так страшно жить, и самое страшное так просто приходит, и «несчастья храбры — они идут и наступают и никогда не кажут тыла». Только бы Господь Вас хранил, радость моя, Александр Васильевич. Где-то далеко гудят фабричные гудки — какая-то тревога. Но не все ли равно? К этому и ночной стрельбе мы так уже привыкли...

    Правительство (Советской республики. — В.Ч.-Г.) сегодня выехало в Москву. И сейчас же в городе начинается брожение. Рыщут броневые автомобили — как будто белой гвардии, действующей в контакте с немцами; по крайней мере, красная гвардия тщится с ними сражаться. Но ее очень мало, и надо полагать, что не сегодня-завтра П(етрогра)д будет в руках белой гвардии, состав кот(орой) для меня несколько загадочен. Oткровенно говоря, все это меня мало интересует. Ясно, что революция на излете, а детали мерзки, как всегда. Я и газет не читаю, заставляя С.Н. (Тимирева, мужа, уже контр-адмирала, вышедшего в октябре 1917 г. в отставку. — В.Ч.-Г.) излагать мне самое существенное.

    Володя Р. («почтальон» Анны и Колчака в бывшем Морском генштабе В.В. Романов. — В.Ч.-Г.) все еще в тюрьме, и неизвестно, когда его выпустят, т(ак) к(ак) следствия по его делу еще не было (2 недели). Е.А. Беренс (капитан первого ранга, бывший начальник иностранного отдела МГШ, тогда у большевиков его начальник. — В.Ч.-Г.) играет довольно жалкую роль большевистск(ого) техника по морским делам, осмысленность которой трудно объяснить, т(aк) к(ак) флота фактически нет уже довольно давно — вся команда разбежалась. Господи, когда же будет хоть какое-нибудь разумное дело у нас — ну пусть немцы, пусть кто угодно, но только не этот отвратительный застой во всем.

    Я писала Вам, что, может быть, поеду во Владивосток. Из этого ничего не выходит, по крайней мере, скоро; да, верно, и вовсе не выйдет. Что я буду делать — не знаю. Может быть, поеду к своим в Кисловодск, вернее, что останусь здесь. Это не важно, все равно Ваших писем я не жду — где же их получить, а остальное мне все равно.

    До свиданья, пока — спокойной ночи, дорогой мой Александр Васильевич. Да хранит Вас Бог».

    Анна тяжело переживала смерть отца, В.И. Сафонова. Кроме того, беда нависла еще над двумя ее близкими людьми. Тяжело заболела тетушка Мария Ильинична со Шпалерной улицы — супруга бывшего министра финансов империи. (Но она выздоровеет и скончается гораздо позже, в 1944 году.) И еще попал в тюрьму «Кресты» В.В. Романов — «письмоносец» влюбленных (Романову повезет: он выйдет из тюрьмы, эмигрирует и скончается во Франции лишь в 1962 году.)

    В России все смешалось, завертелось, перепуталось. Все жили одним днем, о завтрашнем боялись думать. А Анна писала и писала подробности своей жизни адмиралу непонятно куда. Ее письма напоминают скорее дневник:

    «Появилось в газетах несколько некрологов (о В.И. Сафонове. — В.Ч.-Г.), написанных в том газетно-пошловатом стиле, кот[орый] отец глубоко презирал. Но в одном рецензент, вряд ли очень даже доброжелательно, обмолвился довольно замечательной характеристикой: «это был полководец, ведущий оркестровое войско к победе, в нем был какой-то империализм, что-то автократическое исходило из его управления» и «его деятельность не всегда отличалась вниманием к коллегиальному началу»... Впрочем, таково резюме, можно до некоторой степени «извинить» его необыкновенное упорство, служившее высоким целям и приводившее обычно к блестящим результатам, несмотря на явно контрреволюционный образ действий (это не говорится, а подразумевается, отдавая дань духу времени, конечно).

    Да, если был контрреволюционер — до глубины души, то это был мой отец. Если революция — разрyшение, то вся его жизнь была созиданием, если революция есть торжество демократического принципа и диктатура черни, то он был аристократом духа и привык властвовать [над] людьми и на эстраде, и в жизни. Oттoгo он так и страдал, видя все, что делалось кругом, презирая демократическую бездарность как высокоодаренный человек, слишком многое предвидя и понимая с первых дней революции…

    Сегодня я была в «Крестах», отнесла пакет с едой Володе Р., но его не видела. Хочу получить свидание, но для этого надо ехать в Военно-революционный трибунал за пропуском; т[ак] к[ак] никаких родственных отношений у меня к нему нет, то я просила его сестру сказать ему, чтобы он не слишком удивлялся, если к нему явится его гражданская жена: теперь ведь это просто, достаточно записи на блокноте или телефонной книжке для заключения брака, а повод, согласитесь, самый основательный для получения пропуска.

    2 раза в неделю minimum назначается день для входа в П[етрогра]д, виновата, в вольный торговый город П[етроград] или П[етроград]скую красную-крестьянско-рабочую полосатую коммуну — кажется, полный титул. Но т[ак] к[ак] никто не знает дня и часа, то всего вернее, что просто в один очень скверный день мы увидим на каждом углу по доброму шyцману (германский полицейский. — В.Ч.-Г.) и все пройдет незаметно. Как далеки Вы ото всего этого, Александр Васильевич, милый, и слава Богу, как далеки Вы от меня сейчас — вот это уже гораздо хуже, даже вовсе плохо, милая, дорогая химера.

    А Развозов выбран опять командующим «флотом», если можно так назвать эту коллекцию плавающих предметов; вот Вам торжество коллегиального принципа в последнюю минуту. Господи, до чего это все бездарно. Во главе обороны П[етрогра]да стоит ген[ерал] Шварц: Вы его знаете, артурский, про кот[орого] говорят, что он собирается наводить порядки и едва ли не член имеющего родиться правительства.

    Но все это теперь так неинтересно. Нельзя же повесить человека за ребро на год и потом ожидать от него сколько-нибудь живого отношения к событиям. Поневоле придешь к философско-исторической точке зрения, которую я, несмотря на это, все-таки презираю всей душой, — грош цена тому, что является результатом усталости душевной».

    «18 марта

    Вчера П[етрогра]д "праздновал" годовщину револю­ции: c'etait luqubre (как это мрачно, франц.. – В.Ч.-Г.). Против ожидания – никаких манифестаций, на улицах мало народу, магазины закрыты, с забитыми ставнями окнами, и единственный за последнее время день без солнца. Праздник больше был похож на па­нихиду, да так оно и есть на самом деле – революцию хо­ронят по 4-му разряду: покойник сам правит. В городе по-прежнему ерунда, ничего не разберешь. Все так глупо, что нарочно не придумаешь такого. А немцы сделали вы­садку в Або и, кажется, собираются двигаться на П[ет­рогра]д с двух сторон – из Финляндии и со стороны Нар­вы. Впрочем, говорят, что и Бологое более или менее в их руках…»

    «21 марта

    …Я узнала, что в П[етрогра]де сейчас Кроми. Вы его, верно, помните, он командовал сначала английской подводной лодкой, потом был чем-то вроде начальника дивизиона английских подлодок. Он бывает в Генморе у Беренса и, очевидно, имеет сношения с Англией — может быть, это письмо и дойдет как-нибудь Вам в руки, Александр Васильевич, милый. Оно не нравится мне, я хотела бы писать Вам совсем иначе, но все равно, я боюсь упустить случай. Где Вы, радость моя, Александр Васильевич? На душе темно и тревожно. Я редко беспокоюсь о ком-нибудь, но сейчас я точно боюсь и за Вас, и за всех, кто мне дорог. Со смертью отца несчастье так близко подошло, словно оно открыло у меня в душе так много тревоги и любви.

    Нет времени писать — простите эти несвязные строки. Господи, когда я увижу Вас, милый, дорогой, любимый мой Александр Васильевич. Такое чувство, что с нашим разгромом приблизился общий мир. Ну, хоть это. Ведь Вы постараетесь повидать меня, когда вернетесь, даже если я буду не здесь? Свой след я постараюсь Вам оставить. Да хранит Вас Господь, друг мой дорогой, и пусть Он поможет Вам в Ваши тяжкие дни. Очень трудно, стараюсь быть занятой, как только могу, тогда как-то лучше все-таки. До свидания — если бы поскорей.

    Анна».

    * * *

    В апреле 1918 года Анна Тимирева выехала на поезде с мужем из Ревеля во Владивосток. Адмирал С.Н. Тимирев, который вступит в белые войска немедленно по прибытии во Владивосток, чтобы выбраться от красных, взял от их флотского начальства командировку на Дальний Восток для «ликвидации военного имущества флота».

    В Петрограде царил голод: ежедневно выдавали 50 граммов хлеба по карточкам. А на столе вагона-ресторана перед Тимиревыми оказалась тарелка, полная ломтей. Когда они ее съели, официантка принесла еще одну… На станциях по дороге продавали молоко, яйца, лепешки.

    Никто из пассажиров не знал, на что, в сущности, едут, что будет дальше. На юге России уже дралась с большевиками Добровольческая армия, против Советов восстал Чехословацкий корпус, следующий эшелонами на восток. Вместе с Тимиревыми во Владивосток направлялись их старые друзья — семья Крашенинниковых. Была в купе еще девушка Женя, едущая в Харбин к родителям, и два мальчика-лицеиста Герарди и фон Баумгартен.

    Через всю центральную Россию, потом Урал и огромную часть Сибири поезд прополз без приключений. В Иркутске случилась задержка — белые начали наводить порядок в Черемховских копях, никого дальше по «чугунке» не пропускали.

    Между здешними большевиками и анархистами назревал конфликт. Шахтеры Черембасса по призыву анархистов готовы были разогнать большевистские организации, и большая часть красногвардейцев сочувствовала анархистам. Но пока они спорили, против советской власти поднялся Чехословацкий корпус, который перебил анархистов вместе с большевиками и разогнал по лесам. Позже «черно-красные» организовали в Сибири десятка полтора крупных партизанских отрядов против власти А.В. Колчака.

    В этой заварушке вдруг пригодились фон Баумгартен и Герарди. Они, объединившись с такой же предприимчивой поездной молодежью, заявили станционным властям, что представляют «Китайско-американскую миссию». Были убедительны и получили под это учреждение отдельный вагон! В состав их «миссии» мгновенно вошли и Тимиревы, и Крашенинниковы. Прицепленный к их составу паровоз дал длинный гудок — отправились дальше.

    Потом путь лежал по Амурской «колесухе», довольно небрежно построенной каторжниками, вдоль реки Шилки. Анну порадовали красивейшие сопки, сиренево окутанные расцветающим багульником. Шла Вербная неделя, и на станциях благочестивые пассажиры, осеняя себя крестным знамением, посматривали, как дорожками на холмах идут со свечками в руках православные со всенощной.

    Благовещенск… Пассажиры вышли из вагонов посмотреть на этот причудливо вставший на стыке Амура и Шилки город. Разнообразные строения с затейливыми наличниками перемежались с пустырями. По улицам спокойно бродили свиньи.

    — Черт знает что такое! — восклицала Анна, шагавшая по деревянному тротуару вместе с соседкой по купе Женей.
    — Вы в этом уверены? — весело осведомился позади чей-то знакомый голос.

    Она оглянулась. Как всегда, подтянутый, молодцеватый лейтенант Борис Рыбалтовский в 1907 году служил под командой ее мужа на царской яхте «Цесаревич Алексей Николаевич»! Хорошо были знакомы на Балтике, даже приятельствовали.

    Она спросила:
    — Что вы здесь делаете?
    — Да как-то так попал. — Он замялся, в такие времена люди не очень откровенничали даже со старыми друзьями. — Вот хочу перебраться в Харбин.
    — 3ачем? — больше для вежливости поинтересовалась Анна.
    — Там сейчас Колчак...

    От этого сообщения Анна переменилась в лице. Рыбалтовский, сказав еще какие-то общие слова, откланялся. Анна стояла как завороженная, потом повторила вслух:
    — Харбин, Харбин.
    Женя, едущая как раз туда, спросила:
    — Вы приедете ко мне в Харбин?
    Ни минуты не задумываясь, Анна выпалила:
    — Приеду!

    Потом она вспоминала: «Страшная вещь — слово. Пока оно не сказано, все может быть так или иначе, но с той минуты я знала, что иначе быть не может».

    Когда Тимиревы прибыли во Владивосток, Анна хорошо помнила замечание Колчака в его последнем полученном ею письме. Он сообщал, что, где бы она ни была в дальневосточных крупных городах, всегда может о нем узнать у английского консула, и ее письма будут доставлены адмиралу.
    Она сразу же написала Александру Васильевичу, что находится во Владивостоке и может приехать в Харбин. Пошла в английское консульство и попросила доставить послание адресату, адмиралу А.В. Колчаку.

    Через несколько дней в отеле появился незнакомец и сообщил ей, что имеет вести от Александра Васильевича. Он решительно прошагал по комнатам, заглядывая в углы. Когда убедился, что они одни, сел в кресло, величественно сняв шляпу.

    Этот господин, говорящий чересчур правильно по-русски, опустил пальцы в лайковой перчатке в боковой карман сюртука. Вытащил узкий тонкий серебряный портсигар и, даже не осведомившись у дамы, можно ли закурить, нажал на кнопку. Элегантная вещь с музыкальным звоном распахнулась, показав вызолоченное нутро. Джентльмен ухватил папиросу, протянул Анне.

    Она растерянно усмехнулась:
    — Я не курю.
    — О! О! — извиняющимся тоном произнес господин и стянул перчатки.

    Он оторвал папиросную часть с табаком, аккуратно взял в руки мундштук и вскрыл его туго свернутую бумагу, расправил. Внутри была трубочка мелко-мелко исписанного письма.

    Джентльмен, учтиво поклонившись, испарился, а она, впившись глазами в бисер строчек, читала и перечитывала, вбирая каждое слово своей «химеры», которая находилась теперь так близко от нее:

    «Харбин 29 апреля 1918 г.

    Дорогая, милая, обожаемая Анна Васильевна.

    Сегодня получил письмо Ваше от 20 апреля. У меня нет слов, нет умения ответить Вам; менее всего я мог предполагать, что Вы на Востоке, так близко от меня… Я прочел Ваше местопребывание и отложил письмо на несколько часов, не имея решимости его прочесть. Несколько раз я брал письмо в руки, и у меня не хватало сил начать его читать. Что это, сон или одно из тех странных явлений, которыми дарила меня судьба?

    Ведь это ответ на мои фантастические мечтания о Вас — мне делается почти страшно, когда я вспоминаю последние. Анна Васильевна, правда ли это или я, право, не уверен, существует ли оно в действительности или мне только так кажется.

    Ведь с прошлого июля я жил Вами, если только это выражение отвечает понятию думать, вспоминать и мечтать о Вас, и только о Вас».

    Вскоре пришло письмо от попутчицы Тимиревых Жени — она звала Анну к себе в Харбин, как обещала. У девушки были сложные личные отношения с близкими, и она, зная, зачем Анне нужно в Харбин, просила помочь: «Приезжайте немного и для меня».

    Анна торопливо засобиралась. Адмирал Тимирев знал, зачем Анна Васильевна стремилась в Харбин. Он тяжело переживал ее чувство и все лелеял надежду, что оно пройдет. Вот добьется Анна своего, увидит пассию, и порыв обязательно угаснет в ее легкомысленном сердце… Тимирев так же, как Колчак, со всей основательностью старого морского волка ничегошеньки не понимал в женских сердцах. Однако выдержки у него хватило, чтобы лишь коротко спросить жену:

    — Ты вернешься?
    — Вернусь, — уже плохо соображая, что и о чем она говорит, отвечала Анна.

    Теперь Анна почти не могла спать ночами, от волнения у нее начались приступы удушья, во что бы то ни стало надо было увидеть Александра Васильевича. Больше ничего на этом свете ее не волновало.

    Она ехала в Харбин как во сне. Сопки цвели черемухой и вишней — белые склоны, сияющие белые облака. Господи, помилуй! Анна словно взлетала на них.

    Телеграмму о приезде она заранее отправила Колчаку. Но на харбинском вокзале ее встретила Женя. Она предположила, что Александр Васильевич, видимо, в отъезде, и увезла Анну к себе.

    + + +
    Сколько невзгод, бед и мелких несчастий преследовали их любовь! Этот поезд адмирал Колчак встречал! Но они с Анной не узнали друг друга на перроне…

    Анна — в строгом трауре, в огромной шляпе, с густой вуалью — прошла мимо Александра Васильевича. Скользя взглядом по окружающим, Анна не смогла разглядеть своего адмирала, потому что он был не в морской, столь родной ей форме, а в защитного цвета френче!

    На другой день Анна отыскала вагон Колчака, где он жил, не застала Александра Васильевича, оставила записку с адресом.

    Он, как только обнаружил послание, мгновенно примчался к ней! Для этой встречи Александру Васильевичу и Анне Васильевне пришлось с двух сторон объехать весь земной шар…

    Колчак попросил Анну перебраться из квартиры Жени в гостиницу. Днем он был занят, но каждый вечер был у нее, и они говорили, говорили, не могли наговориться. Не могли рассказать друг другу и малую часть того, чем были переполнены их сердца.

    Эти дни были счастьем, о каком мечтают все женщины и мужчины. Она и он были рядом наперекор всем обстоятельствам, трагедиям, войнам…

    Но Анну мучило одно: она обещала мужу вернуться. Зачем сказала Тимиреву на прощание во Владивостоке ненужные теперь слова? Для приличия? По рассеянности? Сказала, и отец ее ребенка ждет…

    Анна думала над этим днями напролет и, наконец, объявила Александру Васильевичу в полной растерянности:
    — Сашенька, милый, мне пора ехать во Владивосток. А мне не хочется уезжать.
    Темно-кофейные глаза Колчака стали еще темнее. Он мгновенно ответил:
    — А вы не уезжайте.
    Она приняла его слова за шутку. Но когда вгляделась в любимое лицо, поняла, нет, он не шутит:
    — Останьтесь со мной, — сказал адмирал, — я буду вашим рабом, буду чистить ваши ботинки. Вы увидите, как я хорошо умею это делать.

    Губы его кривились в усмешке, а глаза молили.

    Она зачем-то рассмеялась. Потом склонила голову, вздохнула. Вымолвила:
    — Меня можно уговорить, но что из этого выйдет?
    Колчак жестко произнес:
    — Нет, уговаривать я вас не буду. Вы сами должны решить.

    Зачем он предоставил ей ставить последнюю точку? Почему не молил быть рядом с ним, зарывшись лицом в воротник ее платья? Отчего не говорил долго о любви, о том, как им хорошо будет жить вместе?

    Старая-престарая истина: женщина любит ушами.

    Ответ прост: суровый человек, адмирал не мог просить женщину о совместной жизни. Он не мог подчиниться женщине даже любимой.

    Однако ежели своенравная Анна скажет «да!», она подчинится ему, беспощадно неуступчивому мужчине.

    Ее «да!» пока трепетало бабочкой, сидящей на цветке. Но еще не вспорхнуло, не спаяло их окончательно.

    В Харбине главной задачей адмирала Колчака, вошедшего в правление КВЖД, стало формирование в Маньчжурии, на русском Дальнем Востоке белых сил против большевистского режима. Этим с апреля по июль 1918 года адмирал занимается вплотную, выезжая в разные места дислокации отрядов.
    В Харбине с февраля 1918 года работал Дальневосточный комитет активной защиты Родины и Учредительного собрания, главную роль в котором играл генерал Д.Л. Хорват, возглавлявший КВЖД с ее пуска в 1903 году. Действовало в городе и Временное правительство автономной Сибири во главе с эсером П.Я. Дербером. Оно возникло в Томске и бежало сюда от большевиков. Комитет Хорвата и правительство Дербера боролись за власть, но местный Дальневосточный комитет все же одерживал верх. Мощной прояпонской силой в ближайшем приграничье были дальневосточные казачьи атаманы, среди которых в Чите выделялся Г.М. Семенов, а в Хабаровске — И.М. Калмыков.

    У Колчака были трения с Хорватом, которого он терпеть не мог, и в раздражении ронял при Анне насчет него:
    — И по виду, и по качеству — старая швабра.


    Группа участников собрания акционеров КВЖД. Слева направо (сидят): Клемм, вице-адмирал А.В.Колчак, генерал Д.Л.Хорват, Л.А.Устругов. Стоят: Гран, генерал М.М.Плешков, В.В.Граве, И.И.Десницкий, А.К.Митрофанов, Л.В. фон Гоейр. Апрель 1918 года.

    Адмирал, как всегда, отдаваясь всецело какому-то делу, теперь — политическим баталиям, страшно уставал. Приходил к Анне измученный, совсем перестал спать. Он нервничал и потому, что она все не могла решиться порвать с прошлой жизнью. Вот как Анна Васильевна потом это описала:

    «Мы сидели поодаль и разговаривали. Я протянула руку и коснулась его лица — и в то же мгновение он заснул. А я сидела, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Рука у меня затекла, а я все смотрела на дорогое и измученное лицо спящего. И тут я поняла, что никогда не уеду от него, что кроме этого человека нет у меня ничего и мое место — с ним.

    Мы решили, что я уеду в Японию, а он приедет ко мне. А пока я напишу мужу, что к нему не вернусь, остаюсь с Александром Васильевичем. Единственное условие было у меня: мой сын должен быть со мной — в то время он жил в Кисловодске у моей матери.

    Александр Васильевич ответил: «В таких случаях ребенок остается с матерью». И тут я поняла, что он тоже порвал со своей прошлой жизнью и ему это нелегко — он очень любил [его] сына. Но он меня любил три года, с первой встречи, и все это время мечтал, что когда-нибудь мы будем вместе».

    Влюбленные Колчак и Тимирева так бедствовали, что на дорогу в Японию Анна продала свое жемчужное ожерелье. Прощаться в Харбине ей пришлось и с влюбившимися в нее юными попутчиками из центра России — фон Баумгартеном и Герарди. Они бесперебойно наносили Анне визиты в гостиницу, засиживаясь у нее. Приходилось юнцов вежливо выставлять.

    За пару дней до отъезда Анны в Японию адмирал пригласил ее покататься на автомобиле. Он поглядывал по сторонам и посмеивался.

    — В чем дело? — спросила Анна.
    — У меня сегодня был Баумгартен.
    — Зачем?
    Адмирал рассказал:
    — Он спросил меня, буду ли я иметь что-нибудь против, если он поедет за вами в Японию.
    — Что же вы сказали?
    — Я ответил, что это зависит только от Анны Васильевны.
    Анна продолжала расспрашивать:
    — А он?
    — Он сказал: «Я не могу жить без Анны Васильевны»! Я ответил: вполне вас понимаю, сам в таком же положении.
    Колчак, стараясь быть шутливым, пересказал свой разговор с юношей, будто с дипломатическим представителем другого государства. Анна подхватила игру, улыбалась, но ей была мила перебранка поклонников: зрелого и юного. Как она отвыкла от всего этого салонного, пряно-великосветского!

    На другой день в харбинскую гостиницу к Анне прибыл с очередным визитом фон Баумгартен. Пряча глаза, он сообщил:
    — Знаете, Анна Васильевна, Александр Васильевич очень отзывчивый человек.

    В Японию за нею этот напористый, однако и умеющий взвесить все «за» и «против», молодой человек не поехал.

    * * *

    Прибыв в Японию, Анна немедленно написала супругу о необходимости окончательно прекратить их семейные отношения. Наконец-то она раправила плечи! Все! Не надо больше таиться, страдать, лгать, метаться, предугадывать настроение мужа. Свободна!

    Ответное письмо Тимирева было классическим воззванием брошенного мужа. Который уж раз он доказывал: Анна не понимает, что делает. Адмирал Тимирев упирал на то, что Колчак женат. В итоге восклицал: «Я не могу жить без тебя, я потеряю себя, вернись!»

    Александр Васильевич вскоре приехал в Токио и был рядом с Анной. Он не вмешивался в ее переживания, не давал советов и не уговаривал, потому что обещал ей это в Харбине. Анна поняла: без прощальной встречи с мужем не сможет начать новую жизнь. В те времена безжалостно бросать верного спутника жизни, отца семейства не было принято. Подобный поступок посчитали бы неблагоразумным в обществе высшего флотского офицерства. Анна решила «покончить все» во Владивостоке. Спустя годы она раскаивалась:

    «Я была молода и прямолинейна до ужаса. Александр Васильевич не возражал, он мне очень верил. Конечно, все это было очень глупо — какие объяснения могут быть, все ясно. Но иначе я не могла».

    Снова был пустынный поезд, теперь несущийся к морю. Ее вагонное место отгорожено от коридора занавеской, которая трепетала от сквозняка как живая. За окном угрюмо плыла мутная-мутная ночь, где маячил силуэт Фудзиямы и туман полз по равнинам у подножия горы.

    По мере приближения к России в сердце Анны все больше просыпались чувства к тому, кого она полюбила впервые. Адмирал Тимирев не уступал Колчаку мужественностью и был отцом ее ребенка… Что она делает?! Неужели надо вернуться в прежнюю жизнь?.. Вдруг, повернувшись, она увидела на стене лицо Колчака. Словно с фотопортрета бесконечно печально смотрел на Анну Александр Васильевич, глаза опущены. Видение оказалось настолько реальным, что она протянула руку для прикосновения. Стена пуста, но отчего так тепло ее руке?

    Тимирева пригляделась: на стене висела картинка с пейзажем. Но с этих минут у Анны появилось острое чувство присутствия ее возлюбленного. Оно не оставляло ее во время всего путешествия.

    Как нам, людям XXI века, ощутить и пережить хотя бы частичку того, что происходило почти сто лет назад на Дальнем Востоке между необыкновенной женщиной и великим адмиралом? Сама Анна Васильевна, проведшая впоследствии в тюрьмах, лагерях, ссылках около сорока лет, не смогла полностью осознать их романс-роман, размышляя в мемуарах:

    «Вот я пишу — что же я пишу, в сущности? Это никакого отношения не имеет к истории тех грозных лет. Все, что происходило тогда, что затрагивало нашу жизнь, ломало ее в корне, и в чем Александр Васильевич принимал участие в силу обстоятельств и своей убежденности, не втягивало меня в активное участие в происходящем. Независимо от того, какое положение занимал Александр Васильевич, для меня он был человеком смелым, самоотверженным, правдивым до конца, любящим и любимым. За все время, что я знала его — пять лет, — я не слыхала от него ни одного слова неправды, он просто не мог ни в чем мне солгать. Все, что пытаются писать о нем — на основании документов, — ни в какой мере не отражает его как человека больших страстей, глубоких чувств и совершенно своеобразного склада ума».

    Во Владивостоке Анна Васильевна поставила точки над i. За минувший месяц, в который они не разлучались с Колчаком, она «провела в тесном общении с Александром Васильевичем», «привыкла к полной откровенности и полному пониманию», а тут «точно на стену натолкнулась». Муж казался ей чужим человеком, обиженным, нелюбящим. Он только и знал что заклинал ее:

    — Ты не понимаешь, что делаешь… Ты теряешь себя, ты погибнешь...

    Тимирев ошибся. Погиб его соперник, а бывшая супруга прожила восемьдесят два года. Она была наделена громадной энергией жизни. И, как знать, может быть, эта живая вода не иссякала, потому что на роду Анне Тимиревой была написана невероятная любовь к Колчаку?

    Когда в начале 70-х ХХ века сия героическая Прекрасная Дама угасала, она перенесла весь блеск трагизма собственной судьбы в стихи. 3 апреля 1971 года Анна написала:

    Больница… Ночь… Не спится мне.
    Одна звезда в моем окне.
    Деревьев черных кружева,
    За ними сонная Москва.
    И беспощадно, до зари
    Горят, не гаснут фонари,
    И где-то запропал рассвет –
    И нету сна, и яви нет.
    Лишь в колыхании волны
    Полувиденья, полусны…

    …Расставаясь с адмиралом Тимиревым ради адмирала Колчака, Анне «было и жалко, и больно — непереносимо», хотя надвигались долгие тяжелые десятилетия, которые, оказывается, все-таки можно пережить.

    Во Владивостоке Анна поручила своим друзьям Крашенинниковым не оставлять Тимирева, пока он в тяжелом состоянии разрыва.

    Она не могла больше выносить однообразные сцены с оставляемым супругом и бросилась снова в Японию, к любимому Колчаку.

    Как сложилась судьба А.Н. Тимирева после ухода жены?

    С 3 мая 1918 года он состоял в Белом движении Владивостока. Когда осенью А.В. Колчак занял пост Верховного правителя России, Главковерха, Тимирев с 23 ноября 1918 года по 15 августа 1919 года служил в городе помощником Верховного главнокомандующего по морской части, а до весны 1919 года — командующим морскими силами на Дальнем Востоке.

    В китайской эмиграции адмирал Тимирев плавал капитаном торгового флота Шанхая, в начале 1930-х годов был активным членом «Объединения Гвардейского экипажа» — «Кают-компании», собиравшейся на его квартире, когда он первые два года председательствовал в этом отборном сообществе. Тимирев написал в 1922 году интересные мемуары: «Воспоминания морского офицера. Балтийский флот во время войны и революции (1914—1918 гг.)». Они опубликованы в Нью-Йорке в 1961 году. В них на почетном месте рассказы о его гардемаринском однокашнике А.В. Колчаке. Умер С.Н. Тимирев 31 мая (13 июня) 1932 года в Шанхае.

    Друживший с адмиралом в эмиграции старый друг Анны и Колчака В.В. Романов, так и оставшийся для Анны Васильевны на всю жизнь верным «почтальоном», написал ей спустя четверть века после смерти Сергея Николаевича:

    «С.Н. Тимирев в эмиграции «жил нежной мыслью о сыне своем», радовался тому, что сын оказался «не в потерявшей русское лицо эмиграции», остался в России, где он «будет полезен».

    Благороднейший отец и муж, белый адмирал Тимирев по прекраснодушию не мог себе и представить, что его Володю-Одю, ставшего «в России» выдающимся художником, арестуют в Москве в марте 1938 года, а в мае того же года расстреляют.

    + + +
    Анна возвратилась в Токио жарким июльским днем, когда в Японии ясные дни и тихое море. Александр Васильевич встретил ее на вокзале и увез уже как свою невесту, свободную от всяких обязательств в старой семейной жизни, в «Империал-отель». Сам адмирал снимал комнату в другой гостинице.

    Александр Васильевич прибыл после завтрака на другой день ее приезда и учтиво поклонился:
    — У меня к вам просьба.
    — Что такое?
    — Поедемте со мной в русскую церковь.

    Храм был почти пуст, батюшка, по-местному обычаю, вел литургию на японском языке, но пели на клиросе на церковнославянском. Адмирал и Анна стояли рядом молча, торжественно, как на венчании. Она молилась про себя любимой великопостной молитвой «Всем сердцем». В ней были «лучшие слова для людей, связывающих свои жизни», как напишет Анна Васильевна на склоне своих дней:

    «Когда мы возвращались, я сказала ему: «Я знаю, что за все надо платить — и за то, что мы вместе, — но пусть это будет бедность, болезнь, что угодно, только не утрата той полной нашей душевной близости, я на все согласна». Что ж, платить пришлось страшной ценой, но никогда я не жалела о том, за что пришла эта расплата».

    Из церкви Александр Васильевич увез ее в Никко, где шумели феерические водопады и дремали действующие вулканы, в страну древних храмов «желтой веры», где осенью со всей страны традиционно собирались люди полюбоваться в горных лесах разноцветными листьями клена.

    Они шли в толпе паломников -- в белых одеяниях с циновками-постелями за плечами. И Анна по-христиански думала:

    «Вот что значит — возьми одр свой и иди. Одр для них — это просто циновка».

    Причудливо вились над головами легкие бамбуковые водопроводы, всюду шелестела струящаяся вода.

    Александр Васильевич смеялся, обнимал ее:
    — Мы удалились под сень струй.

    Расположились «молодожены» в японской гостинице, в смежных комнатах. Потом в каменных мешках камер, на досках ГУЛаговских нар, она вспоминала те святые дни:

    «И кругом горы, покрытые лесом, гигантские криптомерии, уходящие в небо, горные речки, водопады, храмы красного лака, аллея Ста Будд по берегу реки. И мы вдвоем. Да, этот человек умел быть счастливым…»

    В Москве на самом склоне трагического века она писала о тех временах их «медового месяца» в Японии:

    «Сегодня я рано вышла из дома. Утро было жаркое, сквозь белые облака просвечивало солнце. Ночью был дождь, влажно, люди шли с базара с охапками белых лилий в руках. Вот точно такое было утро, когда я приехала в Нагасаки по дороге в Токио. Я ехала одна и до поезда пошла бродить по городу. И все так же было: светло сквозь облака просвечивало солнце и навстречу шел продавец цветов с двумя корзинами на коромысле, полными таких же белых лилий. Незнакомая страна, неведомая жизнь, а все, что было, осталось за порогом, нет к нему возврата. И впереди только встреча, и сердце полно до краев. Не могу отделаться от этого впечатления».



    А.В.Колчак (первый слева) на КВЖД. Харбин. Лето 1918 года

    В конце июня 1918 года в Омске было основано Временное Сибирское правительство. Его возглавил крупный адвокат П.В. Вологодский. Это правительство стремилось руководить всей землей, недавно освобожденной чешскими частями от большевиков: Поволжьем и Уралом, Сибирью, Дальним Востоком. К сентябрю таких правительств наберется около двадцати.

    Пристально наблюдая за действиями Колчака, японцы начали вмешиваться в его дела. Им претила адмиральская цель создать единое мощное боевое соединение русских. Чтобы обеспечить свое доминирование в этом районе, японцы могли допустить существование только мелких белых отрядов, с которыми им удавалось действовать по принципу «разделяй и властвуй»; например, дальневосточной атаманской вольницы.

    Адмирал Колчак с начала июля в Токио выяснял отношения с государственными лицами. На переговорах Александр Васильевич задержался на два месяца, заодно поправляя расшатанное здоровье в прекрасных условиях их теперь совместной с Анной Васильевной жизни. Договориться об устранении проблем, возникших между белыми и японцами в Китае, он не сумел и на переговорах с высшими чинами японского Генштаба генералами Ихарой и Танакой. Зато в Токио Колчак окунулся в сердцевину дипломатических интриг, свел близкое знакомство с представителями США, Англии, Франции.

    Наиболее удачно сложились отношения Колчака с представителем Англии на Дальнем Востоке полковником А. Ноксом. Тот с 1911 года работал в России военным атташе, потом — при Ставке Верховного главнокомандующего, владел русским языком. О встречах с Ноксом Колчак позже рассказывал:

    «Он просил меня сообщить, что происходит во Владивостоке, так как, по его мнению, нужно было организовать власть. Я сказал, что организация власти в такое время, как теперь, возможна только при одном условии, что эта власть должна опираться на вооруженную силу, которая была бы в ее распоряжении... Мы очень долго беседовали по поводу того, каким образом организовать эту силу...

    Я указывал ему, что, имея опыт работы с теми организациями, которые были, я держусь того, что таким путем нам вряд ли удастся создать что-нибудь серьезное. Поэтому я с ним условился принципиально, что создание армии должно будет идти при помощи английских инструкторов и английских наблюдающих организаций, которые будут вместе с тем снабжать ее оружием...»

    Александр Васильевич указывал: командующий такой армией должен иметь всю полноту власти и быть военным диктатором. В записке Ноксу насчет налаживания этой власти он писал:

    «Как только освобождается известный район вооруженной силой, должна вступить в отправление своих функций гражданская власть. Какая власть? Выдумывать ее не приходится, — для этого есть земская организация, и нужно ее поддерживать. Покуда территория мала, эти земские организации могут оставаться автономными. И по мере того, как развивается территория, эти земские организации, соединяясь в более крупные соединения, получают возможность уже выделить из себя тем или другим путем правительственный аппарат».

    По результатам этих встреч полковник Нокс докладывал в рапорте своему начальству о Колчаке:

    «Нет никакого сомнения в том, что он является лучшим русским для осуществления наших целей на Дальнем Востоке».

    Встречался в Токио Колчак и с послом  Франции  Эженом Реньо, но их  беседы  были более общего характера. С августа по ноябрь 1918 года Реньо будет главой французской миссии во Владивостоке, и токийское знакомство поможет Александру Васильевичу в тамошних переговорах. Все это было судьбоносные вехи, определяющие будущее Белой борьбы в Сибири и на Дальнем Востоке.

    Адмирал был занят по горло, но силы для того, чтобы успешнее послужить делу освобождения Отечества от большевизма, рождались во многом теперь и благодаря тому, что он засыпал и просыпался под одним кровом с «милой, обожаемой Александрой Васильевной». Это было уже слияние тел и душ, а не письменное общение, которое в конвертах блуждало по миру во многодневных почтовых багажах поездов, дилижансов, «аппаратов» и кораблей.

     

    ГЛАВА 6
    «Я ОЧЕНЬ ЖДУ ВАС, И ВЫ ПРИЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ»



    О том, как долгожданное и казавшееся почти несбыточным счастье вдруг пришло, и все встало на свои места у «молодоженов» А.В. Колчака и Анны Тимиревой, как «похоронились тревоги» и ее душа обрела столь шаткий, но светлый покой, она написала в стихах осенью 1918 года:

    Я крепко сплю теперь; не жду за воротами,
    Когда в урочный час
    За поворотом в лес вдруг грянет бубенцами
    Почтовый тарантас.
    На самом дне души, похоронив тревогу,
    Живу, и дни идут,
    И с каждым днем трудней размытая дорога,
    И все чернее пруд.
    У этих серых дней душа моя во власти,
    У осени в плену…

    Эти строки довольно точно описывают настроение Анны в новой жизни. Уже не надо, как долгие минувшие месяцы, ждать почты от адмирала, — мечты сбылись. Но скрытая угроза всеобщему хрупкому бытию, когда Россия охвачена пожаром Гражданской войны, дремлет в образах «чернеющего пруда» и души, «плененной осенью», а не грядущей, возможно, весной. Весенней пасхальной радостью было бы освобождение Отчизны от большевиков гением ее возлюбленного рыцаря.

    16 сентября 1918 года Колчак из Токио уехал во Владивосток на итоговые переговоры о действиях Белого движения. Анна Васильевна оставалась в Японии, ожидая окончательных решений адмирала, чтобы присоединиться к нему на новом, более или менее постоянном месте службы в России. Благодаря этому мы имеем два ее письма, превосходно описывающих чувства и двадцатипятилетней Анны Тимиревой.

    «17 сент[ября] [1918 г.]

    Милый мой, дорогой Александр Васильевич, это письмо до некоторой степени faire-part (с извещением. — В.Ч.-Г.); приготовьтесь выслушать торжественную новость, я таки заказала шубу.

    Вы навели на меня такую панику, что, проснувшись сегодня утром, я сломя голову бросилась в Токио ее искать. Натурально, ничего не нашла и с позором вернулась в Нокогаму. Тогда с горя пошла к своему китайцу, кот[орый] и обещал мне сделать шубу: 1) на белке, 2) на вате, 3) крытую сизюлевым сукном — через 3 недели за 275 монет. Воротник мой. Верно, негодяй сильно наживается на этой постройке, очень уж любезен что-то. Ну вот.

    Как Вы едете, милый? Я надеюсь, что на пароходе не пассажирки, а старые ведьмы, все классические и у всех слоновья болезнь, что Вы вошли в алианс с Reynault (Э. Реньо, глава французской миссии во Владивостоке. — В.Ч.-Г.), как подобает, и Вам не скучно. Мне как-то глупо быть без Вас, и я умучена от шубы, но потребности в постороннем обществе не ощущаю. Сижу у себя, шлепаю картами и почитываю Dumas реrе’а (Дюма-отца. — В.Ч.-Г.). Но это не «Trois mousquetairs» («Три мушкетера». — В.Ч.-Г.) — и мало меня утешает. Пока Вы были здесь, я как-то мало обращала внимания на здешнюю публику, но это ведь сплошь наши за границей. Гвалт и разговор — как перед кофейней Зазунова в Харбине: иена — рубль, иена — рубль...

    Маленький кошмар...

    Вот, голубчик мой, Александр Васильевич, все, что имею Вам сообщить за то долгое время, что мы не видались, — со вчерашнего вечера. Завтра с утра думаю уехать в Атами, где и буду жить в роскоши и дезордре (смута, беспорядок. — В.Ч.-Г.) как полагается уж.

    Милый Александр Васильевич, я буду очень ждать, когда Вы напишете мне, что можно ехать, надеюсь, что это будет скоро. А пока до свиданья, милый, будьте здоровы, не забывайте меня и не грустите и не впадайте в слишком большую мрачность от окружающей мерзости…

    Я не умею целовать Вас в письме.

    Анна».

    «18 сент[ября] [1918 г.]

    Милый, дорогой мой Александр Васильевич, вот я и в Атами. Вечер темный, и сверху сыплется что-то, а море шумит как-то мрачно — точно сосны при ветре. Сижу я одна, читать Dumas реrе’а как-то мне не хочется, что мне делать? Поставила с горя на стол добрый иконостас из Ваших фотографий и вот снова Вам пишу — испытанное на долгой практике средство против впадения в чрезмерную мрачность.

    Голубчик мой, Александр Васильевич, я боюсь, что мои письма немножко в стиле m-lle Тетюковой, но Вы примите во внимание, что я до некоторой степени в одиночном заключении, т[ак] ч[то], понятно, приходится говорить все больше о себе.

    Да, сегодня я, наоборот, провела часа два в очень оживленном и симпатичном обществе, а именно, решив, что автомобиль для missis only (для госпожи только. — В.Ч.-Г.) жирно будет, я на нем доехала только до Одавары, а оттуда на поезде. Паршивый вагонишко битком был набит местной демократией, т[ак] ч[то] я уж приготовилась стоять торчмя до Атами. Однако ж, демократия оказалась необычайно любезна — вонзила меня между двумя толстыми японками — одна все время подбирала то, что из меня по обыкновению сыпалось: пальто, деньги, платок, билет... а другая обмахивала веером. Какой-то местный грамотей втирал остальной публике очки — разговаривал со мной по-английски, вроде меня. Все очень веселились, хохотали как маленькие.

    Потом у одной японки появился в руках краб с паука величиной примерно — тут уж восторгу не было границ: все его рассматривали, дали и мне. Потом на станции поймали кузнечика — поиграли и отпустили. Чисто дети — а половина седых стариков. На станции купила леденцов на двугривенный и скормила добрым соседям. Расстались лучшими друзьями. Я даже получила от одной дамы в подарок струны для самсина и визитную карточку на чистейшем японском диалекте.

    Вот Вам и alliance russo-japonaise (русско-японский союз. — В.Ч.-Г.).

    Еще вчера вечером в Иокогаме подружилась с рикшей № 33: было скучно, и я поехала кататься по городу. Рикша был участливый — посмотрев на меня, спросил, где мои папа и мама, и повез в кинема — самый для рикшей. Шла американская комедия, глупо до протокола, но смешно.

    Таковы мои демократические занятия и знакомства в Вашем отсутствии, поклонник аристократического принципа.

    Oтель почти пустой, т[ак] ч[то] встречена я была с энтузиазмом. Совсем прохладно, да и дождь, сезон, видимо, кончается.

    Меня в отсутствие [Вас] перевели в Вашу комнату, не знаю почему, т[ак] к[ак] № 8 стоит пустой. Верно, решили, что будет с меня и маленькой койки. Я не протестую, все равно терраса вся в моем распоряжении и места довольно.

    Завтра утром Вы во Владивостоке. Милый мой, дорогой, я знаю, Вам очень тяжело будет теперь и трудно, и это глупое письмо о крабах и кузнечиках совсем не может соответствовать, но Вы не будете сердиться за этот вздор, не правда ли?.. Пусть Господь Вас хранит всегда на всех путях, я же думаю о Вас и жду дня, когда опять увижу и поцелую Вас.

    Анна».

    + + +
    В начале июня 1918 года подразделения Чехословацкого корпуса, устремившиеся из центральной России на восток, захватили почти весь Транссиб, перебив окрестные красные части. Начиная с Волги, к чехословакам начали примыкать быстро возникающие белые офицерские отряды, студенты, гимназисты и даже пролетариат. В сорока верстах от Самары в их ряды влились рабочие Иващенковских артиллерийских заводов, вывезенные оттуда ими порох и боевые материалы полгода «подкармливали» антибольшевистское воинство.

    Чехословацкий корпус сплотился в три ударные боевые группировки: Пензенскую, Сибирскую, Владивостокскую. В конце июня прибывшая в Сибирь французская военная миссия официально сообщила филиалу Чехословацкого Национального Совета в России о желании Антанты образовать новый «противонемецкий фронт» по линии реки Волги с тем, чтобы чехословацкие войска стали «авангардом союзных войск».

    В июле Пензенская чехословацкая группа начала наступление на Самару, Сызрань и Симбирск. Сибирская войсковая группировка с боями двигалась на Урал. Во Владивостокской группе было свыше 14 тысяч бойцов. Вдохновленные новой идеей спасти славянство и весь мир от немецких союзников — большевиков, они, вместо того чтобы грузиться на суда и отправляться подобру-поздорову домой в Европу, ринулись из Приморья на красное Забайкалье. Чехословаки додавливали клещами своих войск с разных концов последние островки советской власти на российском востоке.

    К августу чехословакам уже активно помогала русская Народная армия. Она создалась Комучем (Комитетом членов Учредительного собрания — тогдашним новым «Временным Всероссийским правительством» в Самаре) из добровольных белых формирований вместе с мобилизованными солдатами. В начале августа Народная армия вместе с чехословаками взяла Казань, а в ней российский золотой запас (многие сотни тонн золота, платины, серебра, драгоценностей) на 1 миллиард 300 миллионов золотых рублей. Колчаковское правительство, к которому перейдут эти сокровища, сумеет израсходовать и утратить лишь его треть, остальное отторгнут в свою пользу японцы и другие иностранцы.

    Чехословацкий вождь генерал Гайда, возглавивший свержение большевиков в восточной части Сибири еще в звании капитана, во время сентябрьской встречи с Колчаком собирался выехать из Владивостока в Екатеринбург, чтобы принять там командование группой белых войск, сформированных под эгидой местного Уральского правительства. Он подобно Колчаку стоял за установление военной диктатуры и с интересом приглядывался к адмиралу как к отличному кандидату на эту роль. Колчаковский адъютант капитан Апушкин, который будет сопровождать адмирала из Владивостока дальше в Омск, оказавшись у Деникина в ноябре, письменно доложит ему: «Во Владивостоке Гайда предложил Колчаку работать с ним на Екатеринбургском фронте, на что Колчак и согласился».

    В конце сентября Колчак выехал из Владивостока и прибыл в Омск 13 октября. Тут, не зная, что недавно Верховный руководитель Добровольческой армии генерал Алексеев скончался, он пишет письмо на его имя. В нем сообщает о своем решении ехать на юг России и служить под командой Алексеева. О пребывающей в Омске Директории — теперешнем Временном Всероссийском правительстве, переформированном из Комуча, адмирал сообщал: «Поскольку могу судить, эта власть является первой, имеющей все основания для утверждения и развития».

    Появление Колчака в Омске вызвало всесторонний интерес и сильные впечатления. Вот воспоминания И.И. Серебренникова, тогдашнего и.о. председателя Совета министров Директории:

    «Когда мне доложили, что меня желает видеть адмирал Колчак, я с огромным интересом и даже некоторым волнением стал ждать встречи с этим выдающимся русским человеком, который уже тогда казался весьма крупной фигурой в нашем антибольшевистском лагере...

    Мне чрезвычайно понравилась импонирующая манера адмирала говорить громко, четко, законченными фразами определенного содержания, не допускающего каких-либо двусмысленных толкований.

    «Не хитрец, не дипломат, желающий всем угодить и всем понравиться, — думал я, слушая адмирала, — нет, — честный, русский патриот и человек долга».

    Член английского парламента, полковник Д. Уорд о Колчаке:

    «6 ноября мы все были приглашены на банкет в честь... Всероссийского правительства... В то время, когда мой адъютант повторял имена присутствующих, проворная маленькая энергичная фигура вошла в комнату. Орлиными глазами он вмиг окинул всю сцену... Последним говорил адмирал Колчак, высказавший несколько коротких сентенций... Он казался более одиноким… но представлял собою личность, которая возвышалась над всем собранием».

    Эти впечатления почти один к одному совпадают с впечатлениями окружающих еще гардемарина Колчака. Поэтому в конце концов остановка Александра Васильевича в Омске обернулась включением адмирала в состав Временного Всероссийского правительства военным и морским министром, что было запечатлено указом от 4 ноября 1918 года.

    Несмотря на то что создание правительства Директории было плодом совместных усилий многих и разных политических деятелей, казачьи и офицерские круги оно не устраивало из-за его насыщенности социалистами. Потому не доверяли Директории также местные торгово-промышленные круги. Толчок, приведший к гибели и этого сибирского правительства, произошел 16 ноября в связи с приездом в Омск командующего союзническими частями на территории России французского генерала М. Жанена.

    На банкете по этому случаю сначала была сыграна «Марсельеза», как всегда горячо воспринятая присутствовавшими эсерами. Но потом офицеры потребовали исполнить «Боже, Царя храни». Гимн прозвучал, социалистов вывела из терпения эта «монархическая молитва». Они стали настаивать, чтобы инициаторы данного прецедента казачьи офицеры Красильников, Катанаев, Волков были арестованы. Дело было больше не в наказании демонстрантов «черносотенного монархизма», а в том, что эсеровские лидеры знали о зреющем против них среди офицерства заговоре. Они хотели опередить его зачинщиков.

    Колчак из деловой поездки вернулся в Омск 17 ноября. К нему стали заходить представители недовольного офицерства, те обращались с предложением возглавить назревший переворот. Александр Васильевич отвечал:

    — У меня армии нет, я человек приезжий, и не считаю для себя возможным принимать участие в таком предприятии, которое не имеет под собой почвы.

    Ночью заговорщики во главе с войсковым старшиной Красильниковым и комендантом Омска полковником Волковым арестовали членов Директории Авксентьева, Зензинова, товарища министра внутренних дел Роговского, заместителя члена Директории Аргунова.

    18 ноября 1918 года на утреннем заседании Совета министров под руководством его председателя Вологодского было выдвинуто предложение, чтобы Колчак принял власть и стал военным диктатором. Александр Васильевич отказался. Его попросили удалиться. Стали обсуждать так же выдвинутую на этот пост кандидатуру генерала Болдырева, но она набрала лишь один голос. Колчак как глава нового правительства, управляемого диктаторски, был избран подавляющим большинством голосов.

    А.В. Колчаку объявили решение Совета министров Временного Всероссийского правительства об избрании его Верховным правителем России, который должен занять пост Верховного главнокомандующего. В этот же день Совет министров принял акты с Положением о временном устройстве государственной власти в России о производстве вице-адмирала А.В. Колчака в полного адмирала: три гербовых орла на золотом погоне. Своим приказом Колчак объявил о вступлении в «Верховное командование всеми сухопутными и вооруженными силами России» и освободил с этой должности генерал-лейтенанта Болдырева.
    Прибыв в Омск, Александр Васильевич жил в генеральски отделанном железнодорожном вагоне, потом перебрался в город и до ноябрьского переворота пребывал в одной из комнат дома омского коменданта казачьего полковника В.И. Волкова, ярого монархиста, во многом обеспечившего свержение прежнего либерального правительства.

    После занятия поста Верховного правителя России адмирал сначала переехал в здание штаба, занимавшего бывший дом генерал-губернатора, а 15 декабря переселился в особняк на берегу Иртыша, принадлежавший в прошлом семье Батюшкиных. Здесь А.В. Колчак проживет до эвакуации белых из Омска. Это одноэтажное, с высоченными потолками, огромными арочными окнами, ажурно отделанное здание: типичные резидентские апартаменты весьма представительного вида, — стоявшее за фигурным забором чугунного литья с декоративными столбами цело и по сей день.

    4 ноября приехала из Японии в Омск Анна Васильевна. Жить ей вместе с адмиралом было неприлично, Анна поселилась в частном доме № 18 вдали от центра на Надеждинской улице. Однако по-семейному встречались они обычно у Колчака в уютной резиденции.

    Анна заняла должность переводчицы Отдела печати при Управлении делами Совета министров и Верховного правителя. Инициативная дама, она вскоре еще и организовала мастерскую пошива одежды, белья для солдат, а также ее нередко можно было видеть в госпиталях на раздаче пищи больным и раненым воинам. Анна как общественная деятельница и переводчица часто бывала у адмирала в Ставке, находившейся в здании управления Омской железной дороги. Иногда она присутствовала под тем или иным видом на официальных и неофициальных встречах. Но, как дружно пишут исследователи об этом периоде публичных взаимоотношений Анны Тимиревой и адмирала Колчака, «своих близких отношений они напоказ не выставляли».

    Омск был крупнейшим городом в Сибири, насчитывавшем в 1917 году 113 680 жителей, а при Колчаке сюда собралось (за счет беженцев от коммунистов из центральной России) около миллиона человек. Он являлся центром Акмолинской области, охватывавшей значительную часть Западной и Юго-Западной Сибири, куда входили обширные районы современного Казахстана. В Омске раньше не случайно находилась резиденция генерал-губернатора Западно-Сибирского края. Политические сибирские силы сплачивались на этом железнодорожном узле. Кроме того, наряду с Томском и Иркутском Омск являлся значительным культурным центром. Причем расположен он был в хлебородном крае со значительной долей казачьего населения, сыгравшего большую роль в свержении советской власти.

    На каком фоне протекал дальнейший роман Александра Васильевича и Анны Васильевны? В первую очередь надо рассказать об основном месте их встреч — особняке-резиденции по адресу: Береговая улица, 9. От набережной Иртыша и улицы он отделялся палисадником, где зимой аккуратно чистили от снега дорожки, а летом пламенели цветочные клумбы. К главному дому примыкал неширокий, но длинный двор. Здесь размещалось здание для караула, в глубине находились конюшня и гараж. В гараже дежурил автомобиль, а конюшня понадобилась из-за упражнений Колчака в верховой езде.

    Невзирая ни на что, ежедневно утром Александр Васильевич ловко вскакивал в седло и гарцевал по пеналу двора. Конные прогулки были его непреходящим развлечением по простой причине: в поездках на фронт он мог быть на позициях только в седле, как и на парадах. Адмирал любил все приметы аристократического образа жизни, он был истым русским барином с налетом британского джентльменства самого отменного кроя. Именно об этом лоске спортсмена, стильной манере себя держать в любых обстоятельствах единодушно напишут в мемуарах и расстреливавшие адмирала чекисты, внимательно наблюдавшие за каждой черточкой поведения его высокопревосходительства перед смертью.

    На жизнь Верховного правителя враги постоянно готовили покушения, которые всегда раскрывались благодаря его отменной охране из особого конвоя и тайных сотрудников. В конвой тщательно отбирали лишь добровольцев, они в строю носили красивую походную кавалерийскую форму: разнообразные выпушки, серебряные галуны. Эти воины при поездках Колчака на фронт сопровождали также его поезд.

    Начальник личной охраны Колчака Агрохин рассказывал девяностолетним стариком в США внуку адмирала, Саше, что конвой якобы не выдал бы того на смерть:

    «Мы могли бы выскочить, нас было что-то человек сто, через чехов прорезались бы, мы могли, но ваш дед не согласился, потому что он верил союзникам».

    Однако ему противоречат мемуары начальника колчаковского штаба генерал-лейтенанта М.И. Занкевича, описавшего события 1920 года в последнем эшелоне адмирала в Нижнеудинске так:

    «Адмирал глубоко верил в преданность солдат конвоя... Все солдаты, за исключением нескольких человек, перешли в город к большевикам. Измена конвоя нанесла огромный моральный удар адмиралу, он как-то весь поседел за одну ночь".

    Чтобы попасть в резиденцию, посетители шли по набережной мимо поста полиции, потом — поста конвоя, проверявшего документы у всех проходящих. Затем еще двое конвойцев у ворот дома внимательно изучали пропуска и вызывали своего начальника, который тоже смотрел бумаги. В подъезде резиденции стояла другая пара часовых. В вестибюле посетители проходили в комнату дежурного адъютанта, записывавшего сведения о прибывших, он впускал их в зал ожидания, расположенный рядом с кабинетом А.В. Колчака.

    В зале ожидания взгляд приковывался к столу, покрытому голубым сукном, на котором располагались золотые, серебряные, резные деревянные блюда, разнообразные дары, поднесенные Верховному правителю посетителями: представителями городов, местностей, делегациями. На некоторых имелись красноречивые надписи от сибиряков и гонцов со всех концов России, благодарных адмиралу за то, что он возглавил освобождение Отечества от большевистских захватчиков. Все это очень напоминало приход во власть князя Пожарского в давнишнюю русскую смуту. Беда же оказалась в том, что при новой смуте не явился Минин из простого народа. Об этом после победы большевиков люди «земляной» России горько пожалеют, сотни антисоветских крестьянских восстаний охватят Россию, но будет уже поздно — Колчака-«Пожарского» казнят, а его преемников окрепшие красные выбросят на чужбину.

    В адмиральском кабинете был неброский письменный стол из белого дуба, диван того же дерева с высокой спинкой и полкой для книг, на которой стояли тома Свода законов Российской Империи. Стопки книг громоздились повсюду на столе, стульях и в углах кабинета. Людей, знающих привычки Александра Васильевича, привлекали ручки затейливо изукрашенного кресла, в котором сидел Верховный правитель. Когда он, слушая кого-то, нервничал, то, бывало, брал перочинный ножик и резал их, словно вымещая раздражение на говорившего.

    Из кабинета стеклянная дверь вела в небольшую комнату, заполненную картами, лежавшими на столах и висевшими на стенах, с отмеченной на них ниткой линии фронта. Здесь Колчак принимал донесения, оперативные доклады, следя по картам за рассказом, анализируя стратегию и тактику на фронте.

    Вставал утром адмирал довольно поздно, потому что из-за постоянной перегруженности работой его изнуряла бессонница. Зато он мог подолгу засиживаться с Анной Васильевной, хотя у нее быстро начинали слипаться глаза. С утра Верховный правитель пил чай с легкой закуской и торопился в кабинет, куда из зала ожидания начинала двигаться нескончаемая вереница посетителей. В полдень накрывался солидный завтрак, но часто Александру Васильевичу было не до него, и он не отрываясь работал до шести вечера, после чего обедал.

    После обеда Колчак обычно принимал высших должностных лиц или проводил заседания Совета министров. Для их докладов также были выделены определенные дни недели, и только начальник штаба Верховного главнокомандующего бывал у адмирала ежедневно перед полуденным завтраком. При Верховном правителе состояли несколько адъютантов, генерал и два чиновника для поручений, один из которых вел личную переписку адмирала, составлял указы и выполнял общие обязанности секретаря, другой ведал домом, его обслугой и внешним расписанием адмирала в Омске.

    + + +
    Почти весь февраль 1919 года Верховный главнокомандующий адмирал А.В. Колчак провел в поездке по городам Урала и прифронтовым районам. Для того чтобы иметь представление о неустанной деятельности главковерха не только в омской Ставке, но и в местах боев, уточним маршрут поезда Колчака и главные пункты его остановок: Омск — Курган (9 февраля) — Челябинск (10—11 февраля) — Златоуст (12 февраля) — прифронтовые районы (13—14 февраля) — Троицк (15 февраля) — Челябинск (15 февраля) — Екатеринбург (16—18 февраля) — Нижний Тагил (18 февраля) — Пермь (19 февраля) — прифронтовые районы (20 февраля) — Мотовилиха (21 февраля) — ... — Екатеринбург (23—24 февраля) — Тюмень (25 февраля) — Омск.

    В бронепоезде адмирал Колчак добирался до передовых позиций, побывал в боевых частях на Уфимском и Вятском фронтах, посещал лазареты, госпитали. На свободной российской территории главковерх встречался с широким кругом командиров, представителей местной администрации его правительства, деловых кругов. Много времени уделил башкирской национальной делегации, а также крестьянам и рабочим, общаясь с ними в цехах Златоустовского и Мотовилихинского заводов. Немалую часть поездки заняли парады и различные совещания.

    Как мы знаем по газетным корреспонденциям от 12 февраля 1919 года, в Челябинске «Верховный Правитель посетил лазареты, награждая раненых Георгиевскими крестами. После обеда Верховный Правитель сделал смотр отряду Каппеля и роздал по представлению командира отряда Георгиевские кресты. В 5 часов вечера состоялся парадный обед, устроенный торгово-промышленной палатой».

    Особое настроение царило в Перми, недавно освобожденной от большевиков. Здесь на встречах, приемах, торжественных обедах адмирал Колчак говорил о крайне тяжелом состоянии транспорта и финансов, об опасности большевизма «слева и справа». Его заявления широко озвучивала пресса. Так, казачество адмирал назвал «воинствующей демократией» («Сибирская речь», 19 февраля). Он объяснил отказ послать делегацию на мирную конференцию на Принцевы острова тем, что, «несмотря на все великие принципы, провозглашенные на мирной конференции, во всех международных отношениях царствует право силы. Наше бессилие — наше бесправие; мы должны снова стать сильными» («Сибирская речь», 22 февраля). Главковерх подчеркивал, что «новая, свободная Россия должна строиться на фундаменте единения власти и общественности» («Сибирская речь», 26 февраля).

    В тот буранный февраль Анна впервые надолго осталась ждать Александра Васильевича в Омске. А метели бушевали так, что на Урале и в 3ауралье даже срывало кресты с церквей, между Омском и селами и деревнями Омского и Тобольского уездов то и дело рвалась связь, телеграммы с фронта и с поезда адмирала Колчака приходили с опозданием. Поэтому Анна поневоле взялась за столь когда-то привычное дело — изливать душу в письмах.

    «14 февр[aля] 1919 г.

    Омск

    Надеждинская, 18

    Дорогой мой, милый Александр Васильевич, какая грусть! Мой хозяин (дома, где жила Анна. — В.Ч.-Г.) умер вот уже второй день после долгой и тяжкой агонии, хоронить будут в воскресенье. Жаль и старика, и хозяйку, у которой положительно не все дома, хотя она и бодрится. И вот, голубчик мой, представьте себе мою комнату, покойника за стеною, вой ветра и дикий буран за окном. Такая вьюга, что я не дошла бы домой со службы, если бы добрый человек не подвез, — ничего не видно, идти против ветра — воздух врывается в легкие, не дает вздохнуть. Домишко почти занесен снегом, окна залеплены, еще нет 5, а точно поздние сумерки. К тому же слышно, как за стеною кухарка по складам читает Псалтирь над гробом. Уйти — нечего и думать высунуть нос на улицу. Я думаю: где Вы, уехали ли из Златоуста, и если да, то, наверно, Ваш поезд стоит где-нибудь, остановленный заносами. И еще — что из-за этих заносов Вы можете пробыть в отъезде дольше, чем предполагали, и это очень мало мне нравится. За Вашим путешествием я слежу по газетам уже потому, что приходится сообщения о нем переводить спешным порядком для телеграмм, но, Александр Васильевич, милый, они очень мало говорят мне о Вас, единственно моем близком и милом, и этот «Gouverneur Supreme» (Верховный правитель. — В.Ч.-Г.) кажется мне существом, отдельным от Вас и имеющим только наружно сходство с Вами, бесконечно далеким и чуждым мне.

    Кругом все больны, кто лежит вовсе, кто еле ходит. Я пока еще ничего, хожу от одной постели к другой. Говорят, что с наступлением ветров это общее правило в Омске, но одна мысль заболеть здесь приводит в панику. Дорогой мой, милый, возвращайтесь только скорее, я так хочу Вас видеть, быть с Вами, хоть немного забыть все, что только и видишь кругом, — болезни, смерть и горе. Я знаю, что нехорошо и несправедливо желать для себя хорошего, когда всем плохо, но ведь это только теория, осуществимая разве когда уляжешься на стол между трех свечек, как мой хозяин. Но я же живая и совсем не умею жить, когда кругом одно сплошное и непроглядное уныние.

    И потому, голубчик мой, родной Александр Васильевич, я очень жду Вас, и Вы приезжайте скорее и будьте таким милым, как Вы умеете быть, когда захотите, и каким я Вас люблю…»

    Несмотря на то что Анна уже пять лет варилась сначала в балтийском котле Мировой войны, теперь — на Гражданской, она не хотела привыкать к беспощадной военной сути кровавой, израненной жизни. С пылом влюбленной женщины она шла наперекор любым условностям и необходимостям убийственного быта и режима, несмотря на то, что даже сибирская погода теперь закупоривала ее в камеру жилища, как бы мистически готовя к нескончаемым в будущем тюремным помещениям.

    Она не хотела привыкать и настойчиво звала Александра Васильевича «домой», словно бы не простреленная красными партизанами тайга лежала вокруг, словно бы адмирал задерживался в обычном путешествии, а не носился по передовой в бронепоезде, по которому били орудия и пулеметы. Эта несокрушимость стиля, «любезной привычки к бытию» отличала всех русских дам высшего круга общества. Мы знаем это, например, и по поведению княгини Мещерской и ее дочери, когда мать работала в советском Подмосковье посудомойкой «столовки» среди брани и похабщины, а дочь постоянно травили в школе. Но они, и княгиня, и княжна, плакали навзрыд лишь в одиночестве, чтобы встречаться с сухими глазами, ни в коем случае не жаловаться друг дружке, как бы горько ни доводилось переживать. Такой «складки» были тогдашние аристократки, так же с достоинством пройдет весь ГУЛаг и Анна Тимирева.

    Это письмо она подытожила: «Как Вы ездите? По газетам, Ваши занятия состоят преимущественно из обедов и раздачи Георгиевских крестов — довольно скудные сведения, по правде говоря…

    Я надеюсь, что Вы не совсем меня забываете, милый Александр Васильевич, — пожалуйста, не надо. Я раза 2 была у Вас в доме, Михаил Михайлович (Комелов, лейтенант флота, личный адъютант А.В. Колчака. — В.Ч.-Г.) поправляется, совсем хорошо, это так приятно. Ну, Господь Вас сохранит и пошлет Вам счастья и удачи во всем.

    Анна».

    «15 февр[аля] [1919 г.]

    Сегодня утром еле откопали наш дом, столько навалило снегу. После вчерашней вьюги мороз, а дом нельзя ведь топить из-за покойника... Поэтому собачий холод, но и это не помогает, третий день со смерти, и воздух тяжелый. У меня открыты все дыры в комнате и, вероятно, никакого запаха нет; но мне все кажется, как он проникает во все щели, как я ни закрываю двери. Это приводит меня в невозможное состояние. Сплошной холодный ужас. Кажется, я не выдержу и — сбегу куда-нибудь, пока его не похоронят. Жалко только и совестно немного оставлять старушонку, но не могу больше. Ну, все равно с утра до ночи толкутся какие-то старые девы, читальщицы, чужие горничные, просто знакомые — похоронное оживление. Шибко худо есть, Сашенька, милый мой, Господи, когда Вы только вернетесь…

    Позорно сбегаю — не знаю даже куда — может быть, к Вам (т. е. в резиденцию на Береговой улице. — В.Ч.-Г.), не могу оставаться».

    «17 февр[аля] 1919 г.

    Береговая, 9

    Александр Васильевич, милый, вот второй день, что я на основании захватного права пользуюсь Вашей комнатой, койкой и даже блокнотом с заголовком «Верховный Правитель». Я сбежала из дому, не выдержав похорон со всеми атрибутами. Эти дни, правда, были похожи на какой-то кошмар. Сегодня возвращаюсь к себе обратно. Опять буран, но солнце все-таки светит, т[ак] ч[то] хочу сейчас идти на службу — надеюсь, не занесет. Снегу на набережной намело горы, то круглые холмы, то точно замерзшие волны. Снег набился между рамами, вся Ваша терраса завалена. Ну и климат... Я все время думаю о заносах на жел[езных] дорогах. Теперь ведь везде они должны быть. Насколько это Вас еще задержит, Александр Васильевич, милый? А я так хочу, чтобы Вы скорее приезжали. Сегодня, когда начался буран, я лежала и все думала, как было бы хорошо, если бы Вы были здесь теперь. Выйти никакой возможности — и к Вам никто ни по каким делам не явится — force majeure (непреодолимое обстоятельство. — В.Ч.-Г.), по крайней мере я могла бы повидать Вас при дневном свете. Что же делать, если для такой простой вещи надо стихийное безобразие.

    Милый, дорогой мой, я опять начинаю писать невозможную галиматью — но ведь я пишу Вам «для того, чтоб доказать мое расположение, а вовсе не затем, чтоб высказать свой ум» (если Вы мне преподносите письмо из Шиллера, почему я не могу Вам отвечать Шекспиром? — на одном диване вместе лежат и тот и другой). Я кончаю; как я служака, то, несмотря на метель и поздний час, все-таки пойду. Итак, до свиданья, Александр Васильевич, дорогой мой. Я очень жду Вас и хочу видеть, а Вы хоть бы строчку мне прислали — ведь ездят же от Вас курьеры?

    Господь Вас сохранит, голубчик мой милый. Не забывайте меня.

    Анна».



    Через два человека справа от адмирала А.В.Колчака женское лицо, это Анна Тимирева


    Что ж, Анна честно несла свою любовь, свой крест судьбы и, значит, верно напророчила себе еще в 1915 году в этих своих стихах:

    Не листьев ласковый ковер,
    Золотокованые клены...

    В осенних днях такая грусть.
    Прекрасна осень-королева!
    Что ни пошлет судьба мне — пусть! —
    Приму без ропота и гнева.

    Судьба 1919 года посылала омским дамам и много приятного, ценимого лишь в их старорусском кругу. Здесь не увядали нравы прошлой императорской жизни, у кого-то постоянно собирались поговорить на острые, интересные темы. У Анны Тимиревой ближайшей приятельницей была супруга генерала А.Н. Гришина-Алмазова, которая создала в Омске «политический салон», как его потом называли в мемуарах.

    Полковник Гришин стал добавлять вторую фамилию Алмазов, после того как пользовался ею в виде клички в белом подполье. В мае—июне 1918 года он был одним из руководителей свержения советской власти в Сибири, стал военным министром Временного Всероссийского правительства, получив генеральский чин. Осенью 1918 года Гришин-Алмазов уехал в Добровольческую армию, из которой был поставлен генерал-губернатором в Одессе. Этот 38-летний офицер молниеносного ума и бешеного темперамента оставил неизгладимую память у всех, кто с ним имел дело.

    В Одессе в первый день, когда белые отбили город, Гришин-Алмазов вместе с крупным политическим деятелем В.В. Шульгиным составляли Приказ № 1, когда адъютант генерала доложил:

    — Явился такой-то поручик, очень взволнован, настаивает на том, чтобы вы его немедленно приняли.
    Влетевший поручик, махая руками, зачастил:
    — Полковник приказал мне просить помощи! Мы окружены со всех сторон... Противник дал нам десять минут для сдачи.
    Генерал Гришин-Алмазов прищурился:
    — Десять минут для сдачи?! А почему вы так волнуетесь, поручик? Что это, доклад или истерика? Потрудитесь докладывать прилично.
    Поручик опустил руки по швам и проговорил:
    — Мой начальник, полковник Энский, находящийся в предместье Одессы на известном вам участке, послал меня просить помощи ввиду того, что мы окружены со всех сторон превосходящими силами красных. Противник дал нам десять минут для размышления.

    Генерал посмотрел на него немигающими глазами:
    — Возвращайтесь к вашему начальнику и скажите ему, что генерал Гришин-Алмазов, выслушав ваш доклад, приказал дать противнику пять минут для сдачи.

    Поручик повернулся, щелкнул каблуками и вышел.

    Шульгин воскликнул:
    — Что вы делаете, Алексей Николаевич?
    — А что я мог сделать? — растягивая слова, спросил Гришин-Алмазов. — Он просит у меня помощи, очевидно, полагая, что у меня есть какие-то резервы. Но мои резервы — это мой адъютант и больше никого… Я слишком хорошо знаю Гражданскую войну. Тут стратегия и тактика заключается в том, кто смелее. Я послал этому полковнику заряд дерзости. Если это подействует, то все будет хорошо. Если нет, они погибли. Такова природа вещей.

    Спустя некоторое время вошел адъютант и снова доложил:
    — Звонил полковник Энский. Противник сдался.

    К февралю 1919 года в салоне генеральши М.А. Гришиной-Алмазовой страсти раскалились настолько, что в пылу политического спора застрелили казачьего офицера. Собиравшееся здесь общество было монархическим, а казачьи офицеры, свергшие омских эсеров, задавали в городе тон. Скандал принял угрожающие размеры, так как в салоне постоянно бывали представители Совета министров, высшие военные чины и видные представители буржуазии.

    Несколько казачьих офицеров настаивали на немедленном отъезде Гришиной-Алмазовой из Омска, не желая возбуждать против нее официального преследования, а с другой стороны, на умнейшую генеральшу, никак не уступавшую по дерзости мужу, наседали чехословацкие офицеры, недовольные враждебной им атмосферой салона. Однако она не уступила ни тем, ни другим.

    Генерал Гришин-Алмазов погиб летом 1919 года. Он возвращался в Омск через Каспийское море, вез всевозможные военные обзоры, сводки. Генерал торопился и вышел из Петровска на форт Александровск на частном катере с верными офицерами. Почти у цели катер столкнулся с большевистскими миноносцами. Видя, что не уйти, Гришин-Алмазов кинулся в каюту, стал выбрасывать документы в море. Когда красные взяли катер на абордаж, генерал отчаянно отстреливался. Последний патрон пустил в себя. От этого выстрела он погиб не сразу и умирал от смертельной раны под побоями и издевательствами большевиков.

    Так же дрались  четверо его офицеров, стреляясь последней пулей.

    + + +
    Летом и в начале осени 1919 года омская жизнь продолжала течь как бы независимо от успехов и неудач армии Верховного правителя России адмирала А.В. Колчака на западе, где в огромном напряжении белые продолжали биться со значительно превосходившими их численностью красными войсками. Он по-прежнему работал так, что нередко за весь день не имел даже полчаса свободного времени. О своем досуге адмирал упомянул в одном из писем того времени:

    «Все развлечения сводятся к довольно редким поездкам верхом за город да к стрельбе из ружей — я последнее время почему-то полюбил это занятие. У меня есть несколько верховых лошадей; как главнокомандующий, я должен перед войсками появиться верхом, недавно генерал Нокс подарил мне канадскую лошадь. Часто мне приходится работать одному по ночам в своем кабинете, и я завел себе котенка, который привык спать на моем письменном столе и разделять со мной ночное одиночество».

    Александр Васильевич не мог никому писать о своей жизни с Анной, да и не имел потребности. Адмиралу некогда было задумываться об их взаимоотношениях (тем более что он считал: они сложились, и это навсегда). Но Анна по-женски внимательно следила за всем, что его волнует. Особенно ее беспокоили отношения Колчака с женой, с которой он так и не успел официально развестись. Никогда в Омске Анна не говорила с Александром Васильевичем о его бывшей семье, и он только раз сказал ей о том, что Софья Федоровна о них все уже знает, он написал ей правду.

    Однако однажды Анна застала адмирала, читающим письмо жены. Потом Александр Васильевич рассказал об этом письме, объяснил: Софья Федоровна написала ему, что не имеет никаких претензий и только хочет обеспечить счастливое детство их сыну.

    С.Ф.Колчак в эмиграции

    К этому времени судьба Софьи Федоровны сложилась весьма драматически. Ей, жене командующего Императорским Черноморским флотом, первой даме Севастополя, пришлось после воцарения большевиков в городе полуподпольно жить, постоянно рискуя быть узнанной, арестованной, «пущенной в расход».

    Ее наконец спасли освободившие Севастополь британцы, которые вывезли С.Ф. Колчак на корабле в Констанцу. Оттуда она переехала в Бухарест, потом выписала сына из украинского Каменца-Подольского, где мальчик жил с лета 1917 года. Затем мать и сын перебрались в Париж. Все ценное из уцелевшего: столовое серебро, яхт-призы мужа и даже чарочки, поднесенные кают-компаниями кораблей, на которых он служил, — пошло в ломбард.

    Софье Федоровне придется несладко после гибели адмирала. Немалыми усилиями даст она высшее образование сыну. Ростислав в 1931 году поступит на службу в Алжирский банк, женится на дочери адмирала Развозова. Софья Федоровна скончается в 1956 году…

    Вот письмо Софьи Федоровны Ф. Нансену, у которого в 1900 году в Норвегии А.В. Колчак проходил подготовку перед своей первой полярной экспедицией. В эмиграции Софья Федоровна шла на многие унижения, чтобы выучить сына и выжить самой. Подобные письма она писала и другим людям, вежливо-просительная интонация усвоена ею прекрасно:

    «Дорогой сэр, все еще надеясь без надежды, я взяла на себя смелость обратиться к Вам... До сих пор нам оказывали помощь несколько скромных, чаще желающих остаться неизвестными, друзей, однако более многочисленные враги, беспощадные и жестокие, чьи происки сломали жизнь моего храброго мужа и привели меня через апоплексию в дом призрения. Но у меня есть мой мальчик, чья жизнь и будущность поставлены сейчас на карту. Наш дорогой английский друг, которая помогала нам последние три года, не может больше оказывать поддержку; и сказала, что после 10 апреля сего года она для него ничего не сможет сделать. Молодой Колчак учится в Сорбонне... с надеждой встать на ноги и взять свою больную мать домой. Он учится уже два года, осталось еще два или три года до того, как он получит диплом и выйдет в большую жизнь. В мае начнутся экзамены, которые полностью завершатся к августу. Но как дожить до этого момента? Мы только на время хотели бы занять немного денег, чтобы перевести ему 1000 франков в месяц — сумма, достаточная для молодого человека, чтобы сводить концы с концами. Я прошу у Вас 5000 франков, на которые он может жить и учиться, пока не сдаст экзамены...

    Помните, что мы совсем одни в этом мирe, ни одна страна не помогает нам, ни один город — только Бог, которого Вы видели в северных морях, где также бывал мой покойный муж и где есть маленький островок, названный островом Беннетта, где покоится прах Вашего друга барона Толля, где северный мыс этих суровых земель назван мысом Софьи в честь моей израненной и мечущейся души — тогда легче заглянуть в глаза действительности и понять моральные страдания несчастной матери, чей мальчик 10 апреля будет выброшен из жизни без пенни в кармане на самое дно Парижа. Я надеюсь, Вы поняли наше положение и Вы найдете эти 5000 франков как можно быстрее, и пусть Господь благословит Вас, если это так. Софья Колчак, вдова Адмирала».

    В Омске осенью 1919 года Анна, не подавая вида, что расстроилась, выслушала адмирала о письме жены, но долго не могла заснуть ночью. Вдруг ожило самое начало знакомства с Колчаками в Гельсингфорсе. Вспомнился чудесный зимний день, когда Александр Васильевич был в море. Анна зашла к Софье Федоровне на правах близкой приятельницы прямо в спальню, застав хозяйку в постели. Пригласила:

    — Поедемте кататься, день такой прекрасный.

    Они взяли извозчичьи санки и отправились. К концу путешествия в спускающейся вечерней темноте Брумстпарка их окутала морозная тишина. Деревья стояли в чертогах инея. И вдруг словно трубы гулко запели в вышине — послышалась органная музыка. Дамы забыли, что сегодня католический сочельник. Они пошли к ярко освещенному костелу между белыми деревьями.

    Внутри было полно народу, орган уставлен маленькими красными тюльпанами и свечами, у алтаря — красочные ясли с восковым младенцем. Звуки музыки, пронизавшие эту праздничную роскошь, очаровывали, как в удивительном сне. Потом они вышли в ночь, полные чувства живой поэзии. Казалось, католический сочельник навсегда сделал их подругами…

    Анна лежала в постели с широко раскрытыми глазами, вновь переживая гельсингфорсские ощущения. И в памяти всплыл еще один день. Близилась весна, они с Софьей Федоровной поехали кататься по заливу. Анна замерзла, и жена Колчака сняла с себя великолепную черно-бурую лису, покрыла ей плечи со словами:

    — Это портрет Александра Васильевича.
    Анна ответила ей в тон:
    — Я не знала, что он такой теплый и мягкий.
    Софья Федоровна посмотрела снисходительно:
    — Многого вы еще не знаете, прелестное молодое существо.

    …Анна приподнялась на кровати, опершись затылком о ее спинку, подумала чистосердечно:

    «И правда, ничего я не знала, никогда не думала, кем станет для меня Александр Васильевич. А ежели доведется нам встретиться с Софьей Федоровной, мы не будем врагами. Что бы ни было, как я рада тому, что на ее долю не выпало всего того, что пришлось пережить и переживать мне. Так все-таки лучше, она благородная женщина».

    Софья Федоровна Колчак с сыном Ростиславом (офицером французской армии) и внуком Александром перед Второй мировой войной

    Вот фрагменты письма, отправленного Колчаком в октябре 1919 года Софье Федоровне, где он не касался своих взаимоотношений с Анной Тимиревой:

    «Перед отъездом моим из Омска в Тобольск я получил твое письмо от 4-VI, а в пути в г. Тара встретился с В.В. Романовым, передавшим мне твое письмо от 8-VI. Я возвращаюсь после объезда Северного фронта из Тобольска в Омск на пароходе по Иртышу. Почти 2 1/2 месяца, с начала августа, я провел в разъезде по фронту. С конца августа армии начали отступление и после упорных и тяжелых месячных боев отбросили красных на реку Тобол. Война приняла очень тяжелый и ожесточенный характер, осложняемый осенним временем, бездорожьем и усиливающимися эпидемиями сыпного и возвратного тифа…

    Мне странно читать в твоих письмах, что ты спрашиваешь меня о представительстве и каком-то положении своем как жены Верховного правителя. Я прошу тебя уяснить, как я сам понимаю свое положение и свои задачи. Они определяются старинным рыцарским девизом… «Ich diene» («Я служу». — В.Ч.-Г.). Я служу Родине своей Великой России так, как я служил ей все время, командуя кораблем, дивизией или флотом.

    Я не являюсь ни с какой стороны представителем наследственной или выборной власти. Я смотрю на свое звание как на должность чисто служебного характера. По существу, я Верховный главнокомандующий, принявший на себя функции и Верховной Гражданской Власти, так как для успешной борьбы нельзя отделять последние от функций первого.

    Моя цель первая и основная — стереть большевизм и все с ним связанное с лица России, истребить и уничтожить его. В сущности говоря, все остальное, что я делаю, подчиняется этому положению. Я не задаюсь решить вопроса о всем том, что должно последовать за выполнением первой задачи; конечно, я думаю об этом и намечаю известные операционные направления, но в отношении программы я подражаю Суворову перед Итальянским походом и, перефразируя его ответ гофкригсрату, говорю: «Я начну с уничтожения большевизма, а дальше как будет угодно Господу Богу!»

    Вот и все. Таким образом, я прошу тебя всегда руководствоваться этими положениями в отношении меня…

    Ты пишешь мне все время о том, что я недостаточно внимателен и заботлив к тебе. Я же считаю, что сделал все, что я должен был сделать. Все, что могу сейчас желать в отношении тебя и Славушки, чтобы вы были бы в безопасности и могли бы прожить спокойно вне России настоящий период кровавой борьбы до Ее возрождения. Ты не можешь ни с какой стороны, кроме уверенности моей в безопасности и спокойной жизни твоей за границей, помочь мне в этом деле. Ваша будущая жизнь и в переносном, и в прямом смысле зависит от исхода той борьбы, которую я веду. Я знаю, что ты заботишься о Славушке, и с этой стороны я спокоен и уверен, что ты сделаешь все, что надо, чтобы воспитать его до того времени, когда я буду в состоянии сам позаботиться о нем и постараться сделать из него слугу Родины нашей и хорошего солдата. Прошу тебя положить в основание его воспитания историю великих людей, т. к. примеры их есть единственное средство развить в ребенке те наклонности и качества, которые необходимы для службы, и особенно так, как я ее понимаю. Я много говорил с тобой об этом и полагаю, что ты знаешь мои на этот предмет суждения и мнения.

    Относительно денег я писал, что не могу высылать более 5000 фр. в месяц, т. к. при падении курса нашего рубля 8000 фр. составят огромную сумму около 100 000 руб., а таких денег я не могу расходовать, особенно в иностранной валюте.

    Из моего письма ты усмотришь, что никакой роли в смысле представительства и приемов не только не требуется исполнять, но, по-моему мнению, она недопустима и может поставить тебя в очень неприятное положение. Прошу быть крайне осторожной во всех случаях, разговорах и встречах с иностранными и русскими представителями…

    Прошу не забывать моего положения и не позволять себе писать письма, которые я не могу дочитать до конца, т. к. я уничтожаю всякое письмо после первой фразы, нарушающей приличие. Если ты позволяешь слушать сплетни про меня, то я не позволяю тебе их сообщать мне. Это предупреждение, надеюсь, будет последним.

    Пока до свидания. Твой Александр».

    Письмо А.В. Колчака сыну:

    «20 октября 1919 г.

    Дорогой милый мой Славушок.

    Давно я не имею от тебя писем, пиши мне, хотя бы открытки по нескольку слов.

    Я очень скучаю по тебе, мой родной Славушок…

    Тяжело мне и трудно нести такую огромную работу перед Родиной, но я буду выносить ее до конца, до победы над большевиками.

    Я хотел, чтоб и ты пошел бы, когда вырастешь, по тому пути служения Родине, которым я шел всю свою жизнь. Читай военную историю и дела великих людей и учись по ним, как надо поступать, — это единственный путь, чтобы стать полезным слугой Родине. Нет ничего выше Родины и служения Ей.

    Господь Бог благословит Тебя и сохранит, мой бесконечно дорогой и милый Славушок. Целую крепко Тебя. Твой папа».

    Ростислав Колчак был правоведом, на Второй мировой войне -- французским офицером, попал к немцам в плен. Его сын Александр в 1954—1956 годах служил лейтенантом французской армии в Алжире, потом был издателем в США, сейчас вышел на пенсию, живет в Париже и играет на барабане в джазе, о чем мечтал с детства.

    10 августа 1919 года начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Д.А. Лебедев, которому в окружении Колчака стали приписывать все военные неудачи, начиная с выбора направлений весеннего наступления и кончая последним крупным проигрышем сражения у Челябинска, был смещен. На должность начальника штаба заступил генерал А.И. Андогский, а генерал М.К. Дитерихс стал военным министром и главнокомандующим фронта, названного, как и у красных, Восточным.

    В начавшемся Тобольском сражении колчаковцы в последний раз показали блеск своего оружия, заставив бежать красную 5-ю армию. Опытнейший боевой генерал Дитерихс перешел у города Курган частью своих сил на левом фланге в наступление. Разбил весь правый фланг армии Тухачевского и отбросил за Курган. По всему фронту «пятоармейцы» пятиться стали спешно за реку Тобол, бросая большую военную добычу.

    Десятого сентября казакам надлежало в тылу красных подытожить удар Дитерихса энергичным натиском для разгрома, но странный атаман Сибирского казачьего войска с не менее странной фамилией Иванов-Ринов промешкал. Советские опомнились, сумели подвезти себе подкрепление в три дивизии, и в середине октября погнали белых вдоль железной дороги на Петропавловск.

    С проигрыша этого сражения началась катастрофа войск Верховного правителя России адмирала А.В. Колчака, сопротивление которых в конце октября 1919 года было окончательно сломлено.
     

    ГЛАВА 7
    последняя. «ВЫ БЫЛИ ДЛЯ МЕНЯ САМОЙ ЖЕЛАННОЙ ЖЕНЩИНОЙ НА ЗЕМЛЕ»



    10 ноября 1919 года из Омска эвакуировалось белое правительство. Новой резиденцией намечен Иркутск. 12 ноября вечером адмирал А.В. Колчак и штаб Верховного главнокомандующего покинули Омск на семи поездах, три из которых были с золотым запасом бывшей Российской империи, когда-то отбитым у красных в Казани.

    В то же время в 20 тысячах вагонах (по одному на двух легионеров) потянулись на Дальний Восток эшелоны Чехословацкого корпуса. В них эти славяне, сначала дружившие с красными, потом — с белыми, уволакивали великую массу ценностей и русского добра: тонны серебра, породистых лошадей, собрание книг Пермского университета и многое другое. Увозили богатства на сотни миллионов золотых рублей. В Праге потом оборотистые чехословаки на эти средства откроют крупнейший банк — Легиобанк.

    Чтобы унести ноги из России, Национальный совет при Чехословацком корпусе стал демонстративно отмежевываться от адмирала Колчака и его правительства. 13 ноября этим советом был опубликован меморандум, где говорилось о необходимости «свободного возвращения на родину», в нем нападали на русские военные органы, обвиняя их в «произволе» и «беззаконии». В районе Новониколаевска (нынешнего Новосибирска) поезд А.В. Колчака уперся в чехословацкие эшелоны, которые его не пропустили, и адмиралу пришлось стоять здесь до 4 декабря.

    От прежнего могущества войск Верховного правителя России остались три стремительно тающие армии в несколько десятков тысяч воинов. Они ожесточенно отбивались как от красноармейцев, так и от лавины партизанских отрядов и повстанцев из возникающих то и дело полковых восстаний. Наиболее сильно колчаковцам досталось у Новониколаевска и в Красноярске. Они не могли отступать по железной дороге, где уже противниками царили чехословаки. В лютые морозы колчаковские солдаты и офицеры отходили по бездорожью на Иркутск.

    В начале декабря главнокомандующим оставшихся белых войск стал 36-летний генерал-лейтенант В.О. Каппель. Он сумел сплотить разлагающиеся части. За Красноярском Каппель свернул с дороги и повел войска по реке Кан. Это был небывалый в военной истории 120-верстный переход по льду реки, тянущейся среди непроходимой тайги.

    Морозы доходили до 35 градусов. Трупы умерших от ран, тифа, простуды оставляли в штабелях на льду. В конце путь преградил горячий источник, бьющий поверх льда. Его с обозами было не обойти из-за отвесных берегов. Воинство, перенося поклажу, форсировало преграду поодиночке. Последние десять верст шли в промокших валенках. На том переходе раненный еще под Красноярском в руку генерал В.О. Каппель теперь получил рожистое воспаление ноги, затем -- легких и умер.

    Этот легендарный Ледяной Сибирский поход колчаковцев не случайно сравнивают с Ледяным походом Добровольческой армии зимой 1917—1918 годов под командой генералов Алексеева и Корнилова. После смерти генерала Каппеля войска возглавил генерал-лейтенант С.Н. Войцеховский. Его части будут прорываться на Дальний Восток.

    Анна Васильевна Тимирева вспоминала об этом времени:

    «Из Омска я уехала на день раньше А[лександра] В[асильевича] в вагоне, прицепленном к поезду с золотым запасом, с тем чтобы потом переселиться в его вагон. Я уже была тяжело больна испанкой, которая косила людей в Сибири.

    Его поезд нагнал наш уже после столкновения поездов, когда было разбито несколько вагонов, были раненые и убитые. Он вошел мрачнее ночи, сейчас же перевел меня к себе, и началось это ужасное отступление, безнадежное с самого начала: заторы, чехи отбирают на станциях паровозы, составы замерзают, мы еле передвигаемся. Куда? Что впереди — неизвестно.

    Да еще в пути конфликт с генералом Пепеляевым, который вот-вот перейдет в бой. Положение было такое, что А[лександр] В[асильевич] решил перейти в бронированный паровоз и, если надо, бой принять. Мы с ним прощались как в последний раз. И он сказал мне: «Я не знаю, что будет через час. Но Вы были для меня самым близким человеком и другом и самой желанной женщиной на свете».

    Не помню, как все это разрешилось на этот раз. И опять мы ехали в неизвестность сквозь бесконечную, безвыходную Сибирь в лютые морозы».

    Вместе с Анной была и отчаянная генеральша М.А. Гришина-Алмазова, ухаживавшая за больной подругой. Однако Анна Васильевна при каждой возможности бывала в вагоне адмирала.

    Чем-то это существование походило на омскую жизнь: у адмирала — вагон-салон, как его резиденция на Береговой, у нее — свое купе, словно домик на Надеждинской. Она приходила к Александру Васильевичу обедать, и потом они говорили, так же монотонно, как стук колес под полом. В адмиральском вагоне было уютно и надежно. Этот сияющий огнями вагон, кометой летящий по стылой паутине рельсов, был последней территорией Ставки Верховного правителя.

    Здесь было все, чтобы командовать, выжить, отстреливаться, есть, спать, решать какие угодно вопросы. И лишь не осталось тайных мест, какие не бывают в каютах и вагонах, а обязательны в любом доме, где мужчина встречается с женщиной.

    Солидно поблескивающие телефонные и телеграфные аппараты, пишущие машинки, пулеметы напротив окон и входов, холодноватая мягкость кожаных кресел и диванов. Дорога и строга мебель красного дерева, роскошен ворсистый ковер на полу, огромна для поезда библиотека на полках (книги из которой до сих пор всплывают в разных библиотеках Иркутска), безжалостно изувечена отметками настенная карта фронта, в укромном углу сейф для документации, все это — под сенью Андреевского флага Российского флота Его Императорского Величества. Спал адмирал на своей старой-престарой походной койке, какие выдавались русским офицерам в минувшую Великую войну на Месопотамском фронте.

    В конце декабря 1919 года адмирал Колчак двигался к Иркутску уже не на семи поездах, а лишь на своем составе вместе с «золотым» эшелоном. К нему в вагон перебралась тяжело болевшая Анна Васильевна.

    В это время адмирала догнал председатель Совета министров Омского правительства В.Н. Пепеляев, брат генерала А.Н. Пепеляева, командовавшего 1-й Сибирской армией. Но за Красноярском в Нижнеудинске (нынешнем Улан-Удэ) поезд главковерха снова был задержан чехословаками. Они под видом охраны Колчака взяли его состав под негласный арест. Верховному правителю России вручили телеграмму генерала Жанена, верховно командовавшего в Сибири союзническими подразделениями, в том числе — чехословаками. Француз требовал, чтобы адмирал Колчак оставался на месте до выяснения обстановки.

    Какие следы оставила после себя Анна в адмиральском вагоне после своего в нем поселения? Мы их найдем, вычленив из «Перечня имущества А.В. Колчака и А.В. Тимиревой, оставшегося после ареста в вагоне» дамские вещички и те, что принадлежали Анне по ее хозяйственным, рукодельным, художественным занятиям. Но прежде перечислим колчаковское:

    «Морской штандарт, черное шелковое знамя, английский флаг, три Андреевских флага, японский подсвечник, деревянный лакированный; серебряный кинжал, коробка с 7-ью орденами, открытки — 228 штук, четыре штуки часов поломанных, одна часовая цепочка, три рюмки, два бокала, 27 серебряных монет, 21 медная монета, пенсне, печать медная, звезда наградная, футляр для мундштука, мелочь (запонки, булавки и т. п.) в коробке, выжженная коробка, коробочка, лакированная яйцом; деревянная коробка с рисунком большая, портрет неизвестной женщины, каталог автомобильный, картины, микроскоп, физический прибор, 29 икон и одна лампада, два портрета, седло, восемь картин разных».

    Теперь предметы, принадлежавшие Анне:

    «Полотенце с вышитой надписью, саше для вязания, грелка для чайника, ермолка для платков, две вышитые бисером полоски, палитра с красками, семь штук разных альбомов, Святое Евангелие, с собственной надписью; два кошелька вышитых, чехол для ручки, вышит бисером; чайный сервиз, деревянный, лакированный из 16-ти предметов; модель из кости — куска хлеба с двумя мышами, четыре штуки вееров, гребенка дамская, маленький резной ножик слоновой кости, костяные бусы, брошь костяная, одна каменная коробка, один карандаш, связка кожаных пуговиц, блюдечко фарфоровое, солонка, бисерная ермолка, альбом для стихов, три штуки спиц с клубком, грелка с салфеткой, японская шпилька головная, кубики китайские, семь штук яиц пасхальных, стеклянная чашка».

    Увы, с таким «приданым» вагон любимого человека не обживешь. А 29 икон несомненно были их общие. Анна Васильевна позже вспоминала:
    «Вот мы в поезде, идущем из Омска в неизвестность. Я вхожу в купе, Александр Васильевич сидит у стола и что-то пишет. За окном лютый мороз и солнце.

    Он поднимает голову:
    — Я пишу протест против бесчинств чехов — они отбирают паровозы у эшелонов с ранеными, с эвакуированными семьями, люди замерзают в них. Возможно, что в результате мы все погибнем, но я не могу иначе.

    Я отвечаю:
    — Поступайте так, как Вы считаете нужным».

    Превосходно описал потом в Харбине Александра Васильевича в эти дни и его поезд, идущий на эшафот, колчаковский офицер, талантливый поэт Арсений Несмелов в стихотворении «В Нижнеудинске»:



    И было точно погребальным
    Охраны хмурое кольцо,
    Но вдруг, на миг, в стекле зеркальном
    Мелькнуло строгое лицо.
    Уста, уже без капли крови,
    Сурово сжатые уста!..
    Глаза, надломленные брови,
    И между них — Его черта,
    Та складка боли, напряженья,
    В которой роковое есть...
    Рука сама пришла в движенье,
    И, проходя, я отдал честь.
    И этот жест в морозе лютом,
    В той перламутровой тиши, —
    Моим последним был салютом,
    Салютом сердца и души!
    И он ответил мне наклоном
    Своей прекрасной головы...
    И паровоз далеким стоном
    Кого-то звал из синевы…

    Обстановка же, сложившаяся вокруг адмирала Колчака, была вызвана событиями в Иркутске, ставшем центром разгоревшихся сибирских «политстрастей». 24 декабря в Глазковском предместье Иркутска началось антиколчаковское восстание в казармах 53-го полка. Они отделялись от города Ангарой, мост через которую оказался разрушенным. Из-за этого начальник иркутского гарнизона генерал Сычев не смог подавить восставших и решил их казармы с другого берега обстрелять из орудий, а потом переправить по еще не замерзшей реке на усмирение своих солдат. Он уведомил об этом генерала Жанена. Но тот ответил, что не допустит обстрела, а если он начнется, сам откроет огонь по Иркутску. Жанен принял сторону «демократических» повстанцев, чехословаки по его приказу захватили все ангарские плавсредства, чтобы обезопасить от Сычева мятежников.

    Иркутский военный округ был подчинен адмиралом Колчаком атаману Г.М. Семенову. 27 декабря семеновский дивизион бронепоездов попытался прорваться в Иркутск на помощь генералу Сычеву, но «союзники» и здесь не дали хода белым. Лишь другой отряд семеновцев в 112 бойцов сумел на автомобилях добраться до Иркутска.

    31 декабря и 1 января 1920 года в Иркутске шли бои между восставшими солдатами и гарнизоном, усиленным немногочисленными семеновцами. Верх не смогли взять ни те, ни другие. Так в городе оказались два правительства: колчаковский Совет министров без его председателя и «демократически-буферный» опиравшийся на восставшие части Политический центр, который сложился из эсеров, меньшевиков, земцев.

    Переговоры между двумя сторонами начали тянуться со 2 января в вагоне генерала Жанена, пытающегося склонить колчаковских министров сдать власть Политцентру. 3 января Совет министров послал адмиралу Колчаку, остановленному в Нижнеудинске, телеграмму, настаивающую, чтобы он отрекся от власти.

    В подобной ситуации, как было раньше согласовано между Колчаком и главкомом Вооруженных Сил Юга России генералом А.И. Деникиным, власть Верховного правителя России переходила к Антону Ивановичу. Об этом издал адмирал Колчак свой последний указ от 4 января 1920 года. В нем он также предоставил «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины» атаману генералу Г.М. Семенову.

    О том, что происходило в Нижнеудинске после того, как Александр Васильевич издал последний указ, рассказал потом тогдашний начальник его штаба генерал-лейтенант М.И. Занкевич:

    «Чехами была получена новая инструкция из Иркутска из штаба союзных войск, а именно: если адмирал желает, он может быть вывезен союзниками под охраной чехов в одном вагоне, вывоз же всего адмиральского поезда не считается возможным. Относительно поезда с золотым запасом должны были последовать какие-то дополнительные указания...

    Адмирал глубоко верил в преданность солдат конвоя. Я не разделял этой веры... На другой день все солдаты, за исключением нескольких человек, перешли в город к большевикам. Измена конвоя нанесла огромный моральный удар адмиралу, он как-то весь поседел за одну ночь...

    Когда мы остались одни, адмирал с горечью сказал: «Все меня бросили». После долгого молчания он прибавил: «Делать нечего, надо ехать». Потом он сказал: «Продадут меня эти союзнички»... Я самым настойчивым образом советую ему этой же или ближайшей ночью переодеться в солдатское платье и... скрыться в одном из проходивших чешских эшелонов... Адмирал задумался и после долгого и тяжелого молчания сказал: «Нет, не хочу я быть обязанным спасением этим чехам»...



    А.В.Колчак и А.В.Тимирева на войсковых учениях, 1919 год

    Вагон с адмиралом был прицеплен к эшелону 1-го батальона 6-го чешского полка... Перед самым отходом поезда в Иркутск начальник чешского эшелона, к которому был прицеплен вагон адмирала (майор Кровак), сообщил мне следующие, полученные им из штаба союзных войск, инструкции:

    1. Вагон с адмиралом находится под охраной союзных держав.
    2. На этом вагоне будут подняты флаги Англии, Северо-Американских Соединенных Штатов, Франции, Японии и Чехо-Словакии.
    3. Чехи имеют поручение конвоировать вагон адмирала до Иркутска.
    4. В Иркутске адмирал будет передан Высшему Союзному Командованию (т.е. генералу Жанену).

    Действительно, битком набитый людьми вагон с адмиралом вскоре изукрасился флагами перечисленных наций и в таком виде, в хвосте чешского эшелона, двинулся в Иркутск».

    Этот вагон оказался переполненным, потому что был уже чешским купейным пульманом, куда А.В. Колчака с его ближайшим окружением перевели из просторного салон-вагона.

    Как все это напоминает отрекающегося под давлением «ближних» от своей власти, тоже в поезде, Государя Императора Николая Второго! Многое сходится вплоть до того, что уже в Тобольском заключении Царской семьи, когда ее приближенными высказывалась идея спасения их немцами, Царица Александра Федоровна, немка по происхождению, ответила точно так же, как старейший друг Антанты адмирал Колчак о возможном спасении его «союзниками»-чехами:

    — После того что немцы при посредстве большевиков сделали с Государем, я предпочитаю умереть в России, нежели быть спасенной немцами.

    Эшелон с русским золотым запасом был передан под охрану чехословакам еще 3 января. Адмирала Колчака уже не сопровождали, а везли в Иркутск. Судьбу его решили генерал Жанен, руководство чехословаков, иркутский Политцентр и большевистские лидеры, чьи отряды контролировали населенные пункты вдоль железнодорожного полотна от Нижнеудинска до Иркутска. Коммунисты совместно с Политцентром потребовали от чехословаков выдачи им адмирала Колчака, председателя его Совета министров В.Н. Пепеляева и золотого запаса взамен того, что «братьям славянам» дадут унести ноги из Сибири. Жанен и чехословацкие представители пошли на эту сделку, присвоив, конечно, себе часть российского золота.

    Генерал Жанен тогда лицемерно сказал:

    — Мы психологически не можем принять на себя ответственность за безопасность следования адмирала. После того как я предлагал ему передать золото на мою личную ответственность и он отказал мне в доверии, я ничего уже не могу сделать.

    Колчаковские офицеры, окружавшие адмирала в его вагоне, и он сам могли бы несомненно сообразить, что их предали, в Черемхове, где фактическая власть уже тогда находилась у большевиков. Там в адмиральский вагон уселась и их «охрана» из восьми вооруженных рабочих вместе с командиром красного партизанского отряда Буровым. Следующие перегоны были единственным шансом перебить большевиков, вырваться с поезда и попытаться скрыться. Но и 15 января, подъезжая к Иркутску, А.В. Колчак все еще не мог представить себе, что союзники ему так цинично изменили. Он со своими офицерами позволял себе даже рассуждать, куда и под чьей охраной их повезут дальше: в Харбин или Владивосток?

    Однако чуткая Анна Тимирева не обманывалась, о чем она потом рассказывала:

    «День за днем ползет наш эшелон по бесконечному сибирскому пути… Мы стоим в коридоре у замерзшего окна с зав. печатью в Омске Клафтоном. Вдруг Клафтон спрашивает меня:

    — Анна Васильевна, скажите мне, как по-Вашему, просто по Вашему женскому чутью, — чем все это кончится?
    — Чем? Конечно, катастрофой.
    О том же спрашивает и Пепеляев:
    — Как Вы думаете?
    — Что же думать — конечно, союзное командование нас предаст. Дело проиграно, и им очень удобно — если не с кем будет считаться.
    — Да, пожалуй, Вы правы...

    В одном только я ошиблась — не думала пережить его [А.В. Колчака]. Долгие годы не могла я видеть морозные узоры на стекле без душевного содрогания, они сразу переносили меня к этим ужасным дням».

    Смеркалось, когда поезд с адмиралом Колчаком, последний раз громыхнув промороженными буферами, встал как вкопанный на вокзале Иркутска. Начальник эшелона отправился к командиру чехословацкого корпуса Сыровому. Вскоре вернулся и с изумлением сообщил генералу Занкевичу, что адмирала решено передать Иркутскому революционному правительству:

    — Сдача назначена в ближайшее время.

    В вагоне А.В. Колчака своих было почти сорок человек: механик телеграфа, капитан-шифровальщик, инженер-механик, заведующий автомобильным гаражом, журналист-делопроизводитель, директор канцелярии, почтово-телеграфные чиновники, штабные офицеры, весьма лихие на вид молодые лейтенанты, есаулы, хорунжие. Они при этом сообщении, объявленном Занкевичем, растерянно столпились вокруг адмирала, сидевшего на диване рядом с Анной Васильевной.

    Вскоре в вагон заглянул чехословацкий офицер:
    — Господин адмирал, сейчас вас передаем местным властям.
    Александр Васильевич устало провел ладонью по лицу. Поднимаясь, бросил чехословаку:
    — Где же гарантии генерала Жанена?

    Тот попросил на выход и В.Н. Пепеляева. Адмирал взял вставшую с ним рядом Анну за руку. Он прощался так, робея поцеловать ее при всех в последний раз. Но она вдруг выпрямилась, приняв статную осанку гельсингфорсской супруги моряка Его Императорского Величества и звонко сказала своим певучим голосом:

    — Я желаю разделить участь Александра Васильевича.

    Чехословацкий офицер изумленно взглянул на Анну, смущенно пояснил:
    — Адмирала Колчака, очевидно, ждут всевозможные последствия.

    Тимирева, сияя синими глазами, сказала еще громче, сжимая адмиральскую руку в ладони:
    — Это не имеет для меня никакого значения, я хочу быть с ним до конца.

    Так они и ушли с адмиралом рука об руку из своей последней общей «каюты».

    В здании вокзала их вместе с Пепеляевым провели в бывшую «царскую» комнату для именитых особ. Здесь представители иркутского Политцентра объявили А.В. Колчаку и В.Н. Пепеляеву, что они арестованы. Чехословацкий офицер доложил о желании А.В. Тимиревой. Заместитель заведующего войсками Политцентра Нестеров недоуменно взглянул на Анну, с усмешкой пожал плечами и кивнул. Попросил Колчака сдать оружие, адмирал достал из кармана браунинг, молча протянул Нестерову.

    В составленном здесь протоколе обыска значилось:

    «...У адмирала Колчака на руках имеется наличных денег десять тысяч рублей, у гражд. Пепеляева с точностью не установлено, сколько у него имеется на руках денег. Вещи гражданки Тимиревой не осматривались, денег взято тридцать пять тысяч рублей, и на руках осталось приблизительно восемь тысяч рублей. Гражданин Пепеляев заявил, что у него на руках имеется шестнадцать тысяч рублей».

    Подпись уполномоченного Политцентра, затем:
    «В. Пепеляев
    адмирал Колчак
    А. Тимирева».

    Те незначительные вещи, что перечислялись выше, и эти небольшие по тем временам денежные суммы  были всем добром, что нажил на своей должности Верховный правитель России, Верховный главнокомандующий, Георгиевский кавалер адмирал А.В. Колчак и его верная А.В. Тимирева.

    + + +
    Арестованных повели по Вокзальной улице к Ангаре. На ее противоположном берегу ждали машины для перевозки в губернскую тюрьму. У ледяной кромки адмирал бросил взгляд во мглу речных просторов, поежился, возможно, предчувствуя (потому как это была его родная стихия), что упокоится под их льдом, поинтересовался:

    — Давно встала Ангара?
    — Совсем недавно замерзла, — ответили из темноты.

    Адмирал после «эшелонного» месяца вдохнул с наслаждением вкусный от мороза воздух. Пошли по льду под прицелом наганов.

    …Потекли последние дни жизни Александра Васильевича Колчака за решеткой, где в его камере № 5 на нижнем этаже было восемь шагов в длину, четыре — в ширину. Спал он на железной кровати, сидел, ел за металлическим столиком на привинченном к полу табурете. На стене — посудная полка, в углу таз и кувшин для умывания, выносное ведро. Пищу арестанту подавали в окошко на двери камеры, над ним был стеклянный «волчок». Адмирал мало ел, плохо спал, много курил. Быстро вышагивал по закуту своей камеры, раздумывая, покашливая; стоя лицом на восток, молился.

    В такой же камере одиночного корпуса содержалась и Анна. Однако о себе она не думала, надо же было хоть как-то помогать Александру Васильевичу. Уже на следующий день после ареста она безуспешно направила заявление начальнику тюрьмы: «Прошу разрешить мне свидание с адмиралом Колчаком».

    Она жалела, что не собрала Александра Васильевича в тюрьму как следует. Пошел в чем был. Поэтому, разузнав через охрану, что в тюрьму забрали и М.А. Гришину-Алмазову, Анна попыталась связаться с ней через систему тайных записок. М.А. Гришина-Алмазова имела связь с белыми дамами, оставшимися на воле. Анна писала:

    «Прошу передать мою записку в вагон адмирала Колчака. Прошу прислать адмиралу: 1) сапоги; 2) смены 2 белья; 3) кружку для чая; 4) кувшин для рук и таз; 5) одеколону; 6) папирос; 7) чаю и сахару; 8) какой-нибудь еды; 9) второе одеяло; 10) подушку; 11) бумаги и конвертов; 12) карандаш.

    Мне: 1) чаю и сахару; 2) еды; 3) пару простынь; 4) серое платье; 5) карты; 6) бумаги и конверты; 7) свечей и спичек.

    Всем Вам привет, мои милые друзья. Может быть, найдется свободный человек, кот[орый] мне принесет все это, из храбрых женщин.

    Анна Тимирева».

    Увы, эта, как и другие на сию тему ее записки, оказывались у тюремщиков. Лишь на следующих многолетних тюремных мытарствах Анна научится искусству связи с «волей».

    Следственная комиссия по делу адмирала Колчака была образована 20 января, и первым ее документом стал следующий:

    "Постановление Чрезвычайной
    Следственной комиссии

    20 января 1920 г.

    Чрезвычайная Следственная Комиссия, рассмотрев вопрос о дальнейшем содержании под стражей А.В. Тимиревой, добровольно последовавшей в тюрьму при аресте адмирала Колчака, постановила: в интересах следствия по делу Колчака и во избежание возможного влияния на Тимиреву сторонних лиц до окончания опроса ее по делу Колчака оставить А.В. Тимиреву под стражей".

    Демократический Политцентр в Иркутске просуществовал лишь 15 дней: 21 января 1920 г. его власть захватил большевистский Военно-революционный комитет. Комендантом города стал И.Н. Бурсак, который в мемуарах рассказывал:

    «Коменданту тюрьмы, которая находилась теперь в моем ведении, как комендант города, я приказал принимать всех, кого будут направлять Чрезвычайная следственная комиссия Политцентра и другие органы, но выпускать из тюрьмы никого не должен без моего письменного разрешения. В тот же вечер я приехал в тюрьму и вместе с ее комендантом и начальником караула прошел по корпусам и приказал поставить, кроме надзирателей, круглосуточные караулы из бойцов рабочих дружин. После этого прошел по камерам. Вошел и к Колчаку. Он сидел на койке в накинутом на плечи полушубке. Когда мы вошли, он встал. Между мною и Колчаком состоялся следующий разговор:

    — Я комендант города и начальник гарнизона. Есть ли у вас жалобы?
    — Никаких.
    — Довольны ли вы питанием?
    — Я эту пищу кушать не могу.
    — Мы на воле сейчас не лучше питаемся.
    — Следствие будет?
    — Да, будет.
    — Кто будет вести его?
    — Чрезвычайная следственная комиссия. Уже назначена».

    Первый состав этой комиссии был из юристов старой школы, они составили сводку из двенадцати вопросов к арестованному — весьма общего характера. И комиссия в неторопливом, уважительном ключе к подследственному как к военнопленному провела первые допросы, на которые Александр Васильевич охотно отвечал. Адмирал стремился оставить в протоколах для истории свои точные биографические данные, сведения о крупнейших отечественных событиях, в которых участвовал.


    Однако после перехода власти к Военно-революционному комитету председателем следственной комиссии иркутский ревком назначил председателя иркутской губчека Чудновского. Допросы вылились в обвинительную форму с постоянным прерыванием А.В. Колчака на полуслове. Чекиста не интересовали его оценки и взгляды, следствие комкали. Начальником иркутских коммунистов была получена телеграмма от Ленина о необходимости расстрела адмирала при первом же подвернувшемся случае.

    Вот ее изуверски-подлый текст, чтобы, как и в случае бессудного расстрела Царской семьи, свалить ответственность на местные органы и на существовавшие «внешние угрозы»:

    "Шифром.

    Склянскому: Пошлите Смирнову (председателю Сибревкома и Реввоенсовета 5-й армии. — В.Ч.-Г.) (РВС 5) шифровку: Не распространяйте никаких версий о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступали так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске.

    Ленин.

    1. Беретесь ли сделать архи-надежно?.."

    Белый Верховный правитель Колчак был особенно ненавистен богоборцам-большевикам, потому что обустраивал государственную власть в неразрывной связи с Церковью. Герб Российской Империи, утративший весной 1917 году свои короны, был при адмирале Колчаке увенчан сияющим крестом и надписью: «Сим победиши», — очевидной аналогией с видением-благословением Господним на победу святого равноапостольного императора Константина Великого (306—337 гг.).

    В конце 1918 года по России на землях, освобождаемых белыми армиями от большевиков, органами власти добровольцев стали создаваться начальствующие церковные органы. Первым было образовано Сибирское Временное Высшее Церковное Управление (ВВЦУ). По настоянию адмирала Колчака местонахождение ВВЦУ было определено в Омске, и оно «сношалось с правительством… через министра исповеданий», которому вменялось в обязанность «направлять деятельность ВВЦУ». А.В. Колчак, разделявший идею устройства в России государства на теократических началах, рассчитывал, что Православная Церковь, соединенная с авторитарной системой власти, близкой настроениям русского крестьянства, поможет ему стабилизировать и контролировать политическую ситуацию в Сибири. Адмирал полагал, что идея защиты православия и исконных духовных национально-патриотических традиций может привлечь на его сторону не только крестьянство, но и всю нацию. В связи с этим он говорил:

    — Ослабла духовная сила солдат. Политические лозунги, идеи Учредительного собрания и неделимой России больше не действуют. Гораздо понятнее борьба за веру, а это может сделать только религия.

    Из трех с половиной тысяч священнослужителей, находившихся на территории, занятой войсками адмирала А.В. Колчака, около двух тысяч составляло военное духовенство, бывшее в его армии. Ее «православной солью» были Полки Иисуса и Богородицы, созданные Сибирским ВВЦУ и, в частности, епископом Андреем Уфимским. В 1919 году большевистский журнал «Революция и церковь» писал о них: «Солдаты этих полков, как описывают очевидцы, наряжены в особую форму с изображением креста. Впереди полков идут… с пением молитв и лесом хоругвей облаченные в ризы и стихари служители культов». Так же были в белом строю проповеднические отряды, руководимые главой ВВЦУ архиепископом Сильвестром Омским.

    + + +
    За двадцать с лишним дней, что адмирал и Анна были в тюрьме, им некоторое время спустя после ареста разрешили гулять недолго вместе в тюремном дворе. Всегда она боялась, что им не дадут очередное свидание, и радостно вспыхивала, когда снова видела во дворике колчаковскую голову, ставшую совсем серебряной. Анне так пригодились адмиральские заветы, которые он настойчиво повторял в Омске: «Ничто не дается даром, за все надо платить — и не уклоняться от уплаты», «Если что-нибудь страшно, надо идти ему навстречу — тогда не так страшно».

    Анне было жутко в мешке камеры. Ведь после восьми часов вечера освещение в узилище отключали, все проваливалось в кромешную темноту, свечей Анне так никто и не осмелился принести. Прежде чем удавалось заснуть, нужно было молитвами и памятью о любимом избавиться от ощущения, что ты уже в могиле, похоронена в кирпичном застенке заживо. Колчаковские заветы пестовались этими днями и ночами, стали поддержкой ей на всю жизнь. Потом Анна Васильевна рассказывала:

    «И вот, может быть, самое страшное мое воспоминание: мы в тюремном дворе вдвоем на прогулке — нам давали каждый день это свидание, — и он говорит:

    — Я думаю — за что я плачу такой страшной ценой? Я знал борьбу, но не знал счастья победы. Я плачу за Вас — я ничего не сделал, чтобы заслужить это счастье. Ничто не дается даром».

    30 января 1920 года каппелевцы под командой генерала Войцеховского, израненные и обмороженные, прорвались на оперативный простор из Ледяного Сибирского похода. Они уже прошли не огонь, а лед ада. Воины шли в атаки, как истинная белая смерть.

    Вымели советских со станции Тайга, ринулись на Иркутск. Среди этих шести тысяч бойцов не было здоровых, большинство харкало кровью или заходилось до судорог в кашле, но генерал Войцеховский точно так же, как Гришин-Алмазов в Одессе, написал на подступах к городу негнущимися пальцами ультиматум о сдаче Иркутска. «Ледяной» генерал потребовал освободить адмирала Колчака и передать его представителям союзников для отправки за рубеж.

    Об этом первой узнала в тюрьме Гришина-Алмазова и сумела передать новости Анне, а та — записку в камеру Александру Васильевичу. И адмирал тоже сумел переправить Анне свой ответ:

    «Дорогая голубка моя, я получил твою записку, спасибо за твою ласку и заботы обо мне. Как отнестись к ультиматуму Войцеховского, не знаю, скорее думаю, что из этого ничего не выйдет или же будет ускорение неизбежного конца.

    Не понимаю, что значит «в субботу наши прогулки окончательно невозможны»? Не беспокойся обо мне. Я чувствую себя лучше, мои простуды проходят. Думаю, что перевод в другую камеру невозможен. Я только думаю о тебе и твоей участи — единственно, что меня тревожит. О себе не беспокоюсь — ибо все известно заранее. За каждым моим шагом следят, и мне очень трудно писать. Пиши мне. Твои записки единственная радость, какую я могу иметь.

    Я молюсь за тебя и преклоняюсь перед твоим самопожертвованием. Милая, обожаемая моя, не беспокойся за меня и сохрани себя… До свидания, целую твои руки».

    Перед расстрелом простил всех, кто его предал, и Святой Царь Николай Александрович. Так же не уносил обиды в мир иной на чехословацкого вождя Гайду преемник во власти Государевой Верховный правитель России А.В. Колчак. Это была последняя записка адмирала Анне в тюрьме, перехваченная охранниками. Однако Анна уже пламенно вобрала в себя текст другой, предпоследней, чудом дошедшей до нее из адмиральской камеры. Там были самые главные для Анны слова:

    «Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось — только бы нам не расставаться».

    Колчак оказался прав: на Войцеховского снова насела преследующая его красная 5-я армия, и генерал не смог штурмовать Иркутск, а вынужден был через Глазково уходить к Байкалу. Зато председатель Сибревкома Смирнов тут же воплотил ленинское задание об уничтожении Колчака, направив Иркутскому совету телеграмму:

    «Ввиду движения каппелевских отрядов на Иркутск и неустойчивого положения советской власти в Иркутске настоящим приказываю вам: находящихся в заключении у вас адмирала Колчака, председателя Совета министров Пепеляева с получением сего немедленно расстрелять. Об исполнении доложить».

    В свои последние дни на тюремных прогулках адмирал был светел ликом, а не бледен от тюремной духоты, словно вместе со своими отрядами только что вышел из геройского Ледяного похода. Он будто бы баюкал Анну своими рассказами, как плавал по Атлантике из Англии в Америку:

    — Да, милая, было прекрасное, солнечное, тихое и теплое утро и огромная зыбь, идущая с запада. Представьте: один за другим, без конца идут огромные отлогие голубые валы, движимые силой инерции колебательного движения… Когда-то я много думал о теории волнения и вел наблюдения над его элементами. Теперь смотрю на него довольно равнодушно, хотя удивляет, что возникающая зыбь столь величественна. Так вот, огромная «Carmonia» наклонялась вся между двумя соседними вершинами волн и временами уходила до палубного полубака в воду. А ведь высота носовой части этого корабля не меньше тридцати — тридцати пяти футов…

    Анна слушала его, боялась поднять взгляд, чтобы он не увидел ее слез. Не страх смерти настигал Анну, а прощальное восхищение Александром Васильевичем, как бы сияющего предсмертным мужеством.

    Адмирал охрипшим от простуды голосом (Анна утеплила ему еще в Омске шинель, да недостаточно!) вдруг нежно сказал об их медовом месяце:

    — А что? Неплохо мы с вами жили в Японии! — Помолчал, по-капитански, будто на мостике, прищурил глаза, широко улыбнулся: — Есть о чем вспомнить.

    Много лет спустя Анна Тимирева, ставшая в новом замужестве Книпер, будет вспоминать о своем рыцаре:

    «Он предъявлял к себе высокие требования и других не унижал снисходительностью к человеческим слабостям. Он не разменивался сам, и с ним нельзя было размениваться на мелочи — это ли не уважение к человеку?»

    Как всегда, первой на женской половине в тюрьме еще за два дня до расстрела узнала, что пришел смертный час адмирала, бойкая генеральша М.А. Гришина-Алмазова. Она после освобождения из иркутского застенка сумеет эмигрировать и напишет об этом за границей. А в ночь на 7 февраля в тюрьме затопали по коридорам «тепло одетые красноармейцы» и «среди них начальник гарнизона ужасный Бурсак».

    Когда в камере адмиралу А.В. Колчаку объявили о предстоящем расстреле, он обратился с просьбой к Чудновскому о последнем свидании с Анной. Тюремщики в ответ расхохотались.

    «Волчки» камер, мимо которых нужно было вести смертников Колчака и Пепеляева, заклеили бумажками, но Гришина-Алмазова продырявила свою бумажку шляпной булавкой, которая уцелела у нее после ареста:

    «Толпа двинулась к выходу. Среди кольца солдат шел адмирал, страшно бледный, но совершенно спокойный. Вся тюрьма билась в темных логовищах камер от ужаса, отчаяния и беспомощности».

    Из «Списка вещей по «описи», изъятых у А.В. Колчака в камере и снятых с него после расстрела», составленного 7 февраля 1920 года, вычленим то, что, должно быть, осталось в камере:

    «Два носовых платка, две щетки, электрический фонарь, банка вазелина, чемодан с мелкими вещами, машинка для стрижки волос, четыре куска мыла, именная печать, часы с футляром, бритва с футляром, кружка, чайная ложка, губка, помазок, мыльница, одеяло, чай, табак, дорожная бутылка, полотенце, простыня, зубная щетка, чайная серебряная ложка, банка консервов, банка сахара, белье: три пары носок, две простыни, две рубахи, три носовых платка, платок черный, две пары кальсон; стаканчик для бритья, ножницы, подушечка».

    На расстрел Александр Васильевич пошел так:

    «Шуба (утепленная Анной мехом шинель. — В.Ч.-Г.), шапка, френч, кожаные перчатки, один платок носовой, расческа, портсигар серебряный, кольцо золотое, Георгиевский офицерский крест».

    А вот строки Анны Тимиревой о самом последнем свидании с адмиралом:

    «И я слышала, как его уводят, и видела в волчок его серую папаху среди черных людей, которые его уводили.

    И все. И луна в окне, и черная решетка на полу от луны в эту февральскую лютую ночь. И мертвый сон, сваливший меня в тот чаc, коrда он прощался с жизнью, когда душа его скорбела смертельно. Вот так, наверное, спали в Гефсиманском саду ученики.

    Полвека не могу принять,
    Ничем нельзя помочь,
    И все уходишь ты опять
    В ту роковую ночь…

    Но если я еще жива…
    Наперекор судьбе,
    То только как любовь твоя
    И память о тебе».

    ...Морозная, очень тихая ночь встретила приговоренных и расстрельщиков за городом,  на берегу,  где речка Ушаковка впадает в Ангару. Сильно  светила полная луна. Неподалеку, словно на прощание православным, сиял куполами, крестами Знаменский женский монастырь.

    Поставили адмирала и его премьера на взгорке. Взвод напротив смертников  взял  винтовки наперевес. Руководил и здесь главный чекист Чудновский, а палачами командовал  иркутский комендант Бурсак. Он предложил Александру Васильевичу завязать глаза. Отказался адмирал,  изъявил   желание покурить в последний раз.

    46-летний белый Верховный правитель курил папиросу невозмутимо, во всем блеске его «подтянуто-деловой героичности». С такой же статью пойдут потом на расстрелы белые офицеры по матушке России. Например, в концлагере Соловков — руки скручены проволокой за спиной, зажата в твердых губах последняя папироса.

    Бросил окурок адмирал Колчак, застегнулся на все пуговицы. Вытянулся «смирно» на своем последнем, самом торжественном акте жизни. Было недалеко до рассвета — пять утра. Бурсак крикнул:

    — Взвод, по врагам революции — пли!

    Ударил залп. Упали на чистый снег адмирал и министр.

    В убитых для верности чекисты всадили еще по пуле. Заволокли их в сани-розвальни, подвезли к реке.

    Чекисты дотащили тела к большой проруби напротив монастыря, откуда монахини брали воду. Затолкнули под лед сначала Пепеляева, потом головой — Александра Васильевича. Ушел навсегда в ледяное плавание его адмиральское высокопревосходительство Колчак-Полярный.

    + + +
    О следующем дне рассказала Анна Васильевна:

    «А наутро — тюремщики, прятавшие глаза, когда переводили меня в общую камеру. Я отозвала коменданта и спросила его:

    — Скажите, он расстрелян?

    И он не посмел сказать мне «нет»:
    — Его увезли, даю Вам честное слово.

    Не знаю, зачем он это сделал, зачем не сразу было суждено узнать мне правду. Я была ко всему готова, это только лишняя жестокость, комендант ничего не понимал».

    И лишь в далеком-далеком от той страшной ночи 1969 году Анна Васильевна смогла написать стихотворение «Седьмое февраля»:



    И каждый год Седьмого февраля
    Одна с упорной памятью моей
    Твою опять встречаю годовщину.
    А тех, кто знал тебя, — давно уж нет,
    А те, кто живы, — все давно забыли.
    И этот, для меня тягчайший день, —
    Для них такой же точно, как и все…

    Кажущееся случайным — язык Бога. Именно 7 февраля в апреле 1918 года Православная Российская Церковь избрала днем «ежегодного молитвенного поминовения всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников».

    …Как это в любимом романсе адмирала?

    Твоих лучей небесной силою
    Вся жизнь моя озарена;
    Умру ли я, ты над могилою
    Гори, сияй, моя звезда!

    Анна Тимирева была настоящей звездой Александра Колчака. После гибели любимого она долго-долго жила, пройдя через тюрьмы, этапы, лагеря. Она жила за двоих. Наверное, так велел Господь и хотел тот, кто называл ее своей «голубкой».



    КОНЕЦ КНИГИ
     

    10 малоизвестных фотографий адмирала Колчака



    Воины монархического Дроздовского полка


    Генерал Л.Г.Корнилов


    Генерал А.И.Деникин (первый слева) на Первой мировой войне в Восточной Галиции


    А.И.Деникин с офицером британской военной миссии, 1918 год


    А.И.Деникин (третий слева в первом ряду) в освобожденном белыми Харькове


    Офицеры ледокола "Вайгач" (А.В.Колчак сидит в центре) на переходе с Балтики на Дальний Восток, 1909 год



    Адмирал А.В.Колчак (сидит в центре) в США в 1917 году



    Штаб белой Сибирской армии (А.В.Колчак сидит второй слева), Екатеринбург, 17 февраля 1919 года








    Генерал барон П.Н.Врангель в эмиграции под портретом Великого князя Николая Николаевича

    Три фото будущего генерала М.Г.Дроздовского в Императорской России





    Генерал А.Г.Шкуро


    Знак Волчьей Сотни генерала А.Г.Шкуро


    Генерал С.Н.Булак-Балахович (второй слева) с его начальником штаба полковником Стоякиным и адъютант в Пскове, июнь 1919 года

    С.Н.Булак-Балахович


    Генерал М.К.Дитерихс


    М.К.Дитерихс с супругой Софией Эмильевной и дочкой Агнией


    Будущий генерал В.О.Каппель в Императорской России

    УДК 882-94:929
    ББК 84(2Рос=Рус)-4
    Ч 48 Разработка серии — К. Гуреев
    Художник — А. Сидоренко
    В письмах А.В. Колчака и А.В. Тимиревой сохранены авторская орфография и пунктуация
    Черкасов-Георгиевский В.Г.
    Ч 48 Колчак и Тимирева / Владимир Черкасов-Георгиевский — М.: Вагриус, 2006. — 304 с.: ил.
    ISBN 5-9697-0175-0
    Охраняется Законом РФ об авторском праве
    © Черкасов-Георгиевский В.Г., 2006
    © Сафонов В.И., Сафонов И.К. — правонаследники, 2006
    © Оформление. ЗАО «Вагриус», 2006
    Ведущий редактор
    Л.К. Лузгина
    Редактор
    И.А. Андрианова
    Мл. редактор
    Е.А. Моргунова
    Художественный редактор
    И.А. Кирсанова
    Технолог
    С.С. Басипова
    Оператор компьютерной верстки
    Л.Г. Иванова
    Компьютерная верстка переплета
    П.В. Мурзин
    Корректоры
    И.В. Ильина, В.А. Элькин
    Тираж 1-го издания 3 000 экз.  

    Источник — http://apologetika.eu/modules.php

    Обсудить на форуме...

    фото

    счетчик посещений



    Все права защищены © 2009. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник. http://providenie.narod.ru/

    Календарь
     
     
     
     
    Форма входа
     

    Друзья сайта - ссылки

    Наш баннер
     


    Код баннера:

    ЧСС

      Русский Дом   Стояние за Истину   Издательство РУССКАЯ ИДЕЯ              
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году
    Создать сайт бесплатно