Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    СИБИРСКАЯ, ТОБОЛЬСКАЯ, ТЮМЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ: ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ И СОВРЕМЕННЫЕ УПРАВЛЕНЧЕСКИЕ ПРАКТИКИ ДОКЛАДЫ И СООБЩЕНИЯ ВСЕРОССИЙСКОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ, ПОСВЯЩЕННОЙ 300-ЛЕТИЮ ОБРАЗОВАНИЯ СИБИРСКОЙ ГУБЕРНИИ (20–21 НОЯБРЯ 2008 г., г. ТЮМЕНЬ)


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото

    ПЛЕНАРНОЕ ЗАСЕДАНИЕ

  • М.В. Шиловский (Новосибирск) Высший управленческмй аппарат Западной Сибири в XVIII–начале XXI вв.
  • Н.П. Носова (Тюмень) Новая парадигма государственного управления в условиях современной административной реформы
  • В.С. Шмаков (Новосибирск) Теоретико-методологические основания исследований регионального пространства
  • Я. Г. Солодкин (Нижневартовск) Становление приказной администрации в Сибири (конец XVI–начало XVII вв.)
  • В.Ю. Софронов (Тобольск) Сибирская симфония: государство и церковь как союзники в процессе освоения Сибири
  • С.В. Любичанковский (Оренбург) Внутренний кризис губернских администраций и его динамика в позднеимперской России
  • Т.А. Фролова (Омск) Чиновничество в сибирском социуме позднеимперской России:социальная и локальная идентичность
  • В.П. Карпов (Тюмень) Индустриализация Ямала: причины просчетов и противоречий
  • В.В. Запарий (Екатеринбург) Международный комитет по сохранению индустриального наследия (TICCIH) и его деятельность по сохранению культурного наследия России

    СЕКЦИЯ 1. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ РАЗВИТИЯ РОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ: СИБИРСКАЯ, ТОБОЛЬСКАЯ ГУБЕРНИЯ В XVIII–НАЧАЛЕ XX ВЕКА

  • К.А. Анкушева (Тюмень) Губернаторская власть и городское самоуправление в Тобольской губернии (конец XVIII–середина XIX века)
  • С.А. Белобородов (Екатеринбург) Параллельные структуры управления в Тобольской губернии
  • Е.В. Бородина (Екатеринбург) Тюменская судебная канцелярия и ратуша в 1721–1727 гг.: к вопросу взаимодействия органов городского управления и региональной власти
  • Е.В. Бородулина (Тюмень) Роль региональной власти и органов местного самоуправления в развитии нецензовой промышленности Тобольской губернии в конце XIX–начале XX вв.
  • О.И. Голованова (Тюмень) «Авторство» как структурный компонент источниковедческого исследования делового текста XVIII века
  • В.Е. Зубов (Красноярск) Особенности взаимодействия правительственной администрации и органов самоуправления в Сибири XVIII–начала XX в.
  • О.В. Ищенко (Сургут) Взаимодействие власти и общественности в деле развития образования в Тобольской губернии на рубеже ХIХ–ХХ вв.
  • Е.Ю. Коблова (Тюмень) Отечественные исследователи второй половины XVIII–начала XX вв. о политической истории Сибирского юрта
  • Г.Ю. Колева (Тюмень) Сибирская (Тобольская, Тюменская) губерния, Тюменская область и изменения в системе управления Сибирью (XVIII–XX вв.)
  • Т.Н. Кондратьева, А. Д. Протасов (Тюмень) Документационное обеспечение взаимодействия высших, центральных и местных органов власти в сфере обязательного страхования рабочих от несчатных случаев в 1912–1917 гг.
  • А.Ю. Конев (Тобольск)Этнический фактор в формировании административно-территориальной структуры региона (на материалах Западной Сибири)
  • Е.Н. Коновалова, О.В. Трофимова (Тюмень) Первые топографические описания Сибирской губернии под руководством В. Татищева
  • Е.А. Крестьянников (Тюмень) Роль тобольского губернатора Л.М. Князева в совершенствовании юстиции края (конец XIX–начало ХХ в.)
  • И.И. Кротт (Омск) Ментальность сельских жителей Западной Сибири в конце XIX–начале XX вв.: постановка проблемы
  • А.Е. Кухаренко (Барнаул) Взаимоотношения императорской власти, Кабинета Его Императорского величества и Колывано-Воскресенского (Алтайского) горного округа в первой половине XIX века
  • Е.В. Литенкова (Тюмень) Тюменские архивные документы о первом сибирском губернаторе
  • В.В. Менщиков (Курган) Концепт пространства в историческом познании
  • И.С. Менщиков (Курган) Этническая идентичность и историческое сознание у русских в XIX–ХХ вв.
  • С.В. Путилин (Курган) «И я, холоп твой, тебе государю, служил…»: Самосознание служилого человека Западной Сибири в конце XVI–начале XVIII вв. Екатерины Великой)
  • Е.А. Съемщиков (Новосибирск) Некоторые аспекты влияния окружной администрации в Сибири на формирование единого экономического пространства региона
  • О.В. Трофимова, Е.Н. Коновалова (Тюмень) Описания городов и уездов Сибирской губернии первой половины XVIII века в архивах Тюмени и Санкт-Петербурга
  • А.Б. Храмцов (Тюмень) Тобольская губернская администрация и городские самоуправления: проблемы взаимоотношений (1892–1917 гг.)
  • О.Г. Черкасова (Барнаул) Место слобод в системе населенных пунктов Тобольской губернии в первой половине XIX в.
  • А.П. Ярков (Тюмень) Административное устройство Западной Сибири в панораме веков

    СЕКЦИЯ 2. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ РАЗВИТИЯ РОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ: ТОБОЛЬСКАЯ, ТЮМЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ, ТЮМЕНСКАЯ ОБЛАСТЬ В XХ–НАЧАЛЕ XXI ВЕКА

  • М.Г. Агапов (Тюмень) Дискурсы Тобольско-Тюменской епархии Русской православной церкви в отношении института свободы совести
  • О. В. Афонасьева (Ишим) Государственные и местные органы власти Тюменской области в осуществлении реформы управления сельским хозяйством 1965 г.
  • А.А. Вакуленко (Тюмень) Левая оппозиция о становлении директивной системы управления в СССР
  • О.Н. Гончаренко (Тюмень) Формирование административных служащих в 1920-е годы в Зауралье
  • Э.Р. Диньмухаметова (Тюмень) Власть и религиозные объединения Тюменского региона в 1920-е годы: обзор исторических источников
  • Д.А. Егорова (Тюмень) Тюмень и тюменцы в условиях фрагментарной урбанизации (1964–1970 гг.)
  • О.П. Еланцева (Тюмень), О.В. Афонасьева (Ишим) Роль личного подсобного хозяйства в сельскохозяйственном производстве Тюменской области (1965–1985 годы)
  • Г.Р. Змановский (Красноярск) Некоторые подходы к разработке тектологической модели исследования регионалдьного пространства
  • О.Я. Зорина (Тюмень) Государственная политика в сфере развития телерадиовещания Тюменской области: приоритеты и формы осуществления (1946–1991 гг.)
  • О.Н. Ковалев (Тюмень) Государственное управление культурно-просветительными учреждениями г. Тюмени в условиях нэпа
  • М.В. Комгорт (Тюмень) Роль региональной элиты в инициировании освоения западносибирской нефтегазоносной провинции в начале 1960-х гг.
  • А.А. Кононенко (Тюмень) Региональная политическая культура в первые годы советской власти (1919–1921 гг.). На примере Тюмени
  • Т.В. Коржикова (Тюмень) Государственная политика и материально-технические ресурсы колхозов Тюменского района в условиях Великой Отечественной войны и накануне перехода к миру
  • В.М. Кружинов (Тюмень) Об интерпретации лозунга многопартийной социалистической власти в 1917 году
  • Н.В. Кудрявцев (Тюмень) Кадровая деятельность в аппарате тюменской губернской милиции. 1918–1923 гг.
  • В.Э. Лебедев (Екатеринбург) Социально-регулятивный фактор реализации научно-технической политики региона в условиях позднеиндустриальной модернизации (по материалам Урала)
  • Е.Н. Матюхина (Тюмень) Феномен партии власти: региональный аспект
  • С.М. Панарин (Тюмень) Политическая элита Тюменской области: история и современность
  • А.А. Петрушин (Тюмень) Новое о причинах образования Тюменской области
  • В.А. Сидоркин (Тюмень) Проблемы кадрового обеспечения компаний нефтегазового сектора Тюменской области
  • И.В. Скипина (Тюмень) Современные исследователи и документы о переводе на оседлость коренного населения Тюменской области
  • А.А. Сухарев (Тюмень) Выборы, состав и организация работы Тюменского городского Совета в 1920–1924 гг.
  • О.А. Фаненштыль (Нижневартовск) Пути и источники формирования инженерно-технической интеллигенции Тюменской области (1964–1985 гг.)
  • И.В. Хажеева (Тюмень) Организация управления Тюменской губернией в период революционных комитетов (структура органов власти)

    СЕКЦИЯ 3. СОВРЕМЕННАЯ ПРАКТИКА ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ МЕСТНОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ, РЕГИОНАЛЬНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ ВЛАСТИ

  • Б.В. Архипов, Н.А. Леготина (Курган) Потенциал медиаобразования как фактор формирования региональной идентичности
  • С.Г. Гуркова (Тюмень) Роль государственного контроля и надзора на стадии конкретизации муниципально-правовой ответственности
  • С.Г. Ермолаева, Е.К. Каменцева (Екатеринбург) Дисциплина в организации: необходимость или одержимость?
  • Е.В.Зайцева, В.В.Запарий (Екатеринбург) Вопросы патриотического воспитания в современном техническом вузе
  • Т. Н. Кондратьева (Тюмень) Документация, отражающая коллегиальную деятельность Городской думы
  • Т.М. Ляпина, А.В. Баранова (Тюмень) Налогооблагаемая база муниципального образования в контексте реформы местного самоуправления в России: проблемы формирования и пути увеличения
  • Н.А. Мелкобродова (Тюмень) Информатизация тюменского региона
  • Т.С. Ольховик (Заводоуковск, Тюменская область)Социально-экономический и организационно-процессуальный аспекты интеграционных процессов в Тюменской области
  • М.А. Опарина (Сургут) Перспективы развития Тюменской области в свете реализации федерального проекта «Урал Промышленный–Урал Полярный»
  • В.М. Осинцева (Тюмень) Роль миграции населения в развитии Тюменской области
  • И.В. Плющ (Новосибирск) Перспетивы взаимодействия некоммерческих организаций с органами власти для решения социальных задач
  • Л.В. Савинов (Новосибирск) Электоральное поведение в этнонациональных субъектах Сибирского федерального округа
  • А.В. Семенов (Тюмень) Институциональные трансформации, публичная сфера и политическая культура юга Тюменской области
  • С.С. Стрельников Организационное обеспечение создания стратегии государственно-конфессиональных отношений в Тюменской области

    Всероссийская научно-практическая конференция «Сибирская, Тобольская, Тюменская губерния: исторический опыт и современные управленчиские практики», посвященная 300-летию образования Сибирской губернии (20–21 ноября 2008 г., г. Тюмень), проводилась при поддержке Правительства Тюменской области и Тюменского государственного университета. В ней приняли участие около 150 исследователей. Доклады и сообщения печатаются в авторской редакции.

    Председатель Оргкомитета конференции:

    В.М. Кондратьев, директор Института истории и политических наук

    ТюмГУ, доктор исторических наук, профессор

    Редакционная коллегия:

    К.А. Анкушева, кандидат исторических наук, доцент;

    С.В. Кондратьев, доктор исторических наук, профессор;

    Е.А. Крестьянников, кандидат исторических наук, доцент;

    В.М. Кружинов, доктор исторических наук, профессор (ответственный редактор);

    М.В. Шиловский, доктор исторических наук, профессор;

    А.П. Ярков, доктор исторических наук

    © Тюменский государственный университет, 2009

    ПЛЕНАРНОЕ ЗАСЕДАНИЕ

    М.В. Шиловский (Новосибирск) ВЫСШИЙ УПРАВЛЕНЧЕСКИЙ АППАРАТ ЗАПАДНОЙ

    СИБИРИ В XVIII–НАЧАЛЕ XXI вв.

    Уже в XV–XVI вв. Иван III и Василий III «прибирая к рукам»
    волости Великого Новгорода, в том числе Югру, рассматривали
    «Сибирскую землю» как своеобразный буфер между русским государством и Сибирским ханством [1]. По мере продвижения на восток создавалась управленческая инфраструктура (остроги, уезды, разряды), руководимые назначенными из Москвы воеводами. Реорганизовывались территориально-административные органы, но при этом сохранялась ключевая роль их руководителей. Соответственно, и для центральной власти вопросы подбора, назначения и контроля глав территорий являлись актуальными, и изначально существовал кадровый дефицит для заполнения вакансий в аппарате управления. Данное обстоятельство констатировалось в течение всего избранного мной временного интервала.
    Так, в середине XVIII в. местные управленцы постоянно жаловались на то, что в «Сибирской губернии в городах в воеводах обстоит нужда, а в некоторых городах воевод нет, а исправляют воеводские должности из тамошних дворян и детей боярских» [2]. Сибирский генерал-губернатор начала XIX в. И.О. Селифонтов негативно оценивал деловые и моральные
    качества подчиненных, порожденные во многом системой специальных льгот, «ибо привлекаема будучи сею приманкою, набрела туда [Сибирь, – М.Ш.] всякая сволочь, и сей строптивый приказной род заразившись, так сказать, дух мест тамошних до ныне там существует и может продолжаться наследственно; что генерал-губернатор при всех усилиях своих истребить зло и восстановить порядок не имеет в том желаемого успеха, не будучи подкрепляем во всем подвиге своем со стороны вышних даже чиновников» [3]. Наконец, совсем недавно, через четыре года после отмены выборов губернаторов, оказалось, что в стране «кадровый голод» и он касается даже руководителей регионов. «Нет скамейки запасных. Каждый раз ломаем головы, как найти кадры для замещения высших должностей в регионах», – признался президент РФ Д.А. Медведев [4].
    Опираясь на имеющиеся фрагментарные сведения, я попытаюсь выявить основные характеристики высших должностных лиц территориально-административных образований (воеводы, губернаторы, генерал-губернаторы, первые секретари обкомов (ОК) КПСС, глав администраций субъектов РФ) на территории Западной Сибири в XVIII– начале XXI вв. (до 2006 г.). Речь идет о губернаторах Сибирской губернии
    (1708–1780), генерал-губернаторах Западной Сибири (1822–1882), губернаторах Тобольской (1780–1917), Томской (1804–1917) губерний, первых секретарях ОК ВКП(б)-КПСС Омской (с 1934), Новосибирской (с
    1937), Кемеровской (с 1943), Курганской, Тюменской, Томской (с 1944) областей и Алтайского края (с 1937) по август 1991 г., главах администраций (губернаторах) тех же территориально-административных образований, Республики Алтай, Ханты-Мансийского (ХМАО) и Ямало- Ненецкого автономных округов ЯНАО) с 1991 г. Включенные в перечень управленцы разных эпох отличались рядом качественных параметров (сословное положение, образование, партийность, стаж административно- партийной деятельности и т. д.), тем не менее, просматриваются некоторые общие закономерности кадровой политики верховной власти и характерные черты, присущие высшим должностным лицам в Сибири в разное время. Постараюсь выявить их, опираясь на наработки предшественников.
    Для XVII в. характерно назначение на воеводские должности служилых людей по отечеству из Европейской России, присылавшихся по московской разнарядке. Среди них можно выделить две категории:
    «репрессированные», для которых служба за Уралом являлась разновидностью ссылки (П.И. Баратянский, И.В. Траханиотов, Ф.И. Шереметьев, А.И. Бахтеяров-Ростовский, А.В. Голицын и др.) и представители определенного круга дворянских фамилий, традиционно занимавшие воеводские места в Сибири (Кольцовы-Мосальские, Щербатовы, Борятинские и др.).
    В XVIII в. срок службы сибирских воевод в 1744 г. продлевается с двух до трех лет, а в 1760 г. – до пяти. Реально некоторые занимали посты дольше оговоренного срока: подполковник М. Маврин «руководил» Сургутом в 1760–1766 гг. Кадровый дефицит удовлетворялся и за счет перемещения высокопоставленных чиновников. Поэтому майор М.Л. Пашков был воеводой в том же Сургуте (1733–1736), а затем – в Тюмени (1737–1739). Еще одной характерной чертой управленцев являлось их вовлеченность в коррупцию и казнокрадство.
    Во главе Сибирской губернии с центром в Тобольске за время ее существования в 1711–1780 гг. побывало 10 человек, т. е. в среднем губернаторский срок ограничивался 7 годами. 18 лет гигантским краем управлял Д.И. Чичерин, 10 лет – А.М. Сухарев, чуть более года во главе губернии находился И.А. Шипов. К тому же двое (М.П. Гагарин и М.В.
    Долгорукий) выехали из Тобольска за два года до формального отстранения от должности в связи с начавшимся следствием. Из шести губернаторов, о возрасте которых известно, заняли пост в возрасте 39-ти лет – 2, 43-х – 1, старше 57-и – 3. Половина высших должностных лиц к моменту назначения уже служили в регионе, а Ф.И. Соймонов еще и
    находился в ссылке в Охотске (1740–1742). Трое из общей совокупности относились к родовитой аристократии и имели княжеские титулы, один происходил из боярского рода, все остальные выходцы из дворян, служившие в армии, гвардии, на флоте и произведенные в чины V–III классов (бригадир, генерал-майор, контр-адмирал). Трое за служебные злоупотребления в Сибири оказывались под следствием. Для двоих дело завершилось увольнением от должности, князь М.П. Гагарин, растративший более 305 тыс. руб. казенных денег, был повешен в Петербурге.
    Преемниками сибирских губернаторов, применительно к изучаемому региону, стали западносибирские генерал-губернаторы, институт которых
    просуществовал 60 лет (1822–1882). За это время на указанном посту сменилось 9 чел., в среднем по 6,6 лет. «Долгожителями» стали П.Д. Горчаков (14 лет), Г.Х. Гасфорд (10 лет) и А.П. Хрущов (8 лет), чуть более года должность занимал Г.В. Мещеринов. Все они, за исключением П.Д. Горчакова, были выходцами из мелкопоместных дворян, окончили военные училища (кадетские корпуса) и к моменту назначения имели воинское звание генерал-лейтенант. За исключением последних (Н.Г. Казнаков и Г.В. Мещеринов), все имели богатый военный опыт, участвовали во всех войнах первой половины XIX в. вплоть до Крымской, подавлении польского восстания 1831 г., служили на Кавказе, стали командирами дивизий и корпусов, получили многочисленные ранения и контузии, неоднократно награждались орденами. Двое последних боевого опыта не имели, зато окончили военные академии и являлись генерал- адъютантами. К моменту вступления в должность, за исключением П.Д. Горчакова (47 лет), все они находились в возрасте от 50 до 60-ти лет. П.М. Капцевич, И.А. Вельяминов, П.Д. Горчаков, Г.Х. Гасфорд, А.О. Дюгамель, А.П. Хрущов, Н.Г. Казнаков в период пребывания в рассматриваемой должности удостоились производства в генералы от инфантерии. Военная ипостась западносибирских генерал-губернаторов определялась тем, что они одновременно являлись наказными атаманами Сибирского казачьего войска, командирами Отдельного Сибирского корпуса (до 1865 г.), а затем командующими Западно-Сибирского военного округа (1865–1882).
    Наиболее массовый слой управленцев анализируемого уровня в дореволюционный период представляли начальники губерний. В Тобольской губ. за 1780–1917 гг. их сменилось 38, в Томской за 1804–1917 гг. – 67. В указанных хронологических рамках происходило постепенное
    вытеснение военных гражданскими (статскими) чиновниками. В первом случае из 38 гражданскими чиновниками являлись 34 губернатора, военными – 4 (три генерал-майора и один полковник). Однако, еще 9 человек, до перехода в МВД служили офицерами в армии и на флоте, в том числе два генерал-майора, после отставки перешедшие на статскую
    службу и переаттестованные в действительные статские советники. Всего получается 13 военных или примерно каждый третий. После 1874 г. губернией управляли только гражданские чиновники. В Томской губернии из 67 начальников, зафиксирован один генерал-лейтенант и 11 генерал- майоров. Мы не знаем, сколько из статских служило в армии, но о том, что военные играли важную роль в системе губернского управления этой далекой от потенциальных театров военных действий территории, свидетельствует тот факт, что они управляли ею в течение 47 лет из 113 существования губернии.
    Как и в прежние времена, среди губернаторов абсолютно преобладали выходцы из Европейской России. Только уроженцу
    Тобольска А.В. Виноградскому представилась возможность управлять родной губернией в 1859–1862 гг. В среднем начальники губернии находились в должности 3,5 года, что совпадает с общеимперским показателям. Но в пределах совокупности 16 превысили этот показатель (Ф.А. Брин – 11 лет, А.В. Алябьев – 9, В.А. Лысогорский – 8, К.Ф. Энгельке 7), а 22 не дотянули до него. При этом 10 администраторов занимали должность от нескольких месяцев (П.Д. Сомов – 3,5 месяца, И.Г. Ковалев – 11) до полутора лет. По возрасту вступления в должность имеются данные на 26 чел. Из них 8 (29,6 %) в интервале 34–40 лет (В.А. Арцимович в 34 года, А. И. Деспот-Зенович в 35 лет, А. С. Соллогуб в 36 лет), 11 (40,7 %) – 41–50 лет, 6 (22,2 %) – 51–60. Лишь один Т. Ф. Прокофьев прибыл в Тобольск в возрасте 65 лет, имея за плечами более 50 лет военной и гражданской службы.
    За исключением сына лютеранского пастора К. Ф. Энгельке, все остальные относились к дворянам, в том числе и к ряду старинных аристократических родов. Однако, подавляющее большинство принадлежала к мелкопоместным и вынуждена была с малолетства начинать службу с низших канцелярских должностей или идти в армию. До назначения в Тобольск они прошли все ступени служебной карьеры, став статскими и действительными статскими советниками, или получив эти чины при назначении на должность. Из 23 администраторов с конца XVIII до середины XIX в. лишь трое окончили военные учебные заведения (кадетский корпус) и двое университеты. Начиная с 1854 г., положение кардинально изменяется. Из 15 губернаторов 1854–1917 гг. имеются сведения об образовании 14: 7 окончили университеты, в том числе 3 – юридические факультеты, трое привилегированные Училище правоведения и Александровский лицей (юристы), один – военную академию, двое – военное училище, один – Морской кадетский корпус.
    Показательна и последующая судьба представителей губернаторского корпуса. Из 31 – трое скончались при исполнении служебных обязанностей, 6 ушли или были отправлены в отставку
    (отстранены, смещены), 6 сделали это добровольно из-за болезненного состояния, 16 пошли на повышение (Ф.Ф. Желтухин, А.М. Корнилов стали сенаторами; Л.М. Князев и Н.Л. Гондатти – генерал-губернаторами). Оставляли свой пост не по собственному желанию чиновники, не сработавшись с генерал-губернаторами (В.А. Нагибин, И.Д. Талызин, М.В. Ладыженский). Дело в том, что до 1839 г. в Тобольске находилась резиденция западносибирских генерал-губернаторов и местные губернаторы превратились в исполнителей их приказов. Попытки проявить самостоятельность или апеллировать к верховной власти жестко пресекались. Д.Н. Бантыш-Каменский пострадал от доносов местных чиновников и пять лет находился под следствием. Карьеру А.В. Виноградского погубили «послабления» по отношению провозимого через Тобольск, в ссылку государственного преступника М.Л. Михайлова, о чем незамедлительно был отправлен донос в Петербург [5].
    Характеристику региональных управленцев советского периода в лице первых секретарей обкомов и крайкомов КПСС начнем с 1937 года, когда началось дробление территориально-административных образований в Западной Сибири и к 1944 г. этот процесс завершился. С этого времени
    и до августа 1991 г. кадровая политика центральных партийных органов в отношении данной категории управленцев эволюционировала через три этапа. До рубежа 1960–1970-х гг. региональных партийных лидеров назначал ЦК КПСС-ВКП(б) с последующим формальным утверждением (легитимацией) на пленуме соответствующего (обкома). Они не были местными уроженцами и функционерами из-за опасения сращивания с подчиненными, «обрастания корнями». С конца 1960-х гг. Москва начала выдвигать на посты «первых» местных работников, родившихся или долго проработавших в области или крае. С конца 1980-х стали проходить выборы на альтернативной основе на партийных конференциях.
    Я не располагаю данными о всех первых секретарях 6 областей и одного края Западной Сибири за 1937–1991 гг. Общие представления о них можно составить на основе имеющихся данных по Новосибирской (1937–
    1991) и Кемеровской (1943–1991) областям [6], с привлечением данных по другим территориям региона. В обоих случаях количество «первых» составило 12 человек. Средний срок пребывания в должности в первом случае составил 4,5 года, во втором – 4,0. Имелись здесь свои
    «долгожители»: в Новосибирске Ф.С. Горячев – почти 19 лет, А.П. Филатов – 10, М.В. Кулагин – 8 лет; в Кемерово – А.В. Ештокин – 11 лет, Л.А. Горшков – 10,5, С.М. Пилипец – 5 лет. Не редкостью они были и на других территориях. Например, партийную организацию Тюменской области 12 лет возглавлял Б.Е. Щербина, 17 лет Г.П. Богомяков, во главе Алтайского края 15 лет находился А.В. Георгиев.
    Очень быстро происходила ротация руководящих кадров в
    предвоенный период (1937–1941) и с конца 1980-х гг. Так, в Новосибирске всего два месяца (сентябрь–октябрь 1937 г.) продержался первый
    «первый» Р.И. Эйхе, его приемник с приставкой и.о. И.И. Алексеев разменял год (до ноября 1938 г.), а пришедший ему на смену Г.Н. Пуговкин был освобожден от занимаемой должности в начале июня 1941 г. В соседней Омской области за 1937–1939 гг. «промелькнуло» четыре первых секретаря обкома, причем, о трех из них практически ничего не известно. На излете перестройки в Кемеровской области с 1987, а в Новосибирской с 1988 г. сменилось по три первых.
    В рамках изучаемой совокупности (24 человека) данные о возрасте респондентов имеются на 23. К моменту назначения (избрания)
    соответственно в Новосибирск и Кемерово в возрасте 36 лет находился один чел., 39 – 3, 41–45 – 4, 46–50 – 9, 51–55 – 4, 56–58 – 2. Однако каждый шестой до этого уже побывали первыми. Так, Р.И. Эйхе, первый секретарь Новосибирского ОК ВКП(б) с сентября 1937 г. в возрасте 47 лет, с 1929 г. (39 лет) являлся первым секретарем Сибкрайкома ВКП(б), Ф.С. Горячев, первый секретарь Новосибирского ОК КПСС с 1959 г. (54 года), начиная с
    1945 г. (40 лет) последовательно был «первым» в Тюмени и Калинине, А.Г. Мельников (Кемерово с 1988, 58 лет) в 1985 г (53 года) сменил в Томске Е.К. Лигачева.
    По образованию из 22-х человек, на которых имеются данные, трое имели начальное, один неполное среднее, один закончил рабфак, один – средне-техническое, один – неполное высшее, 14 – высшее; в том числе 12
    – окончили технические вузы, один – ВПШ, один гуманитарный факультет
    университета. Кроме того 9 чел. очно или заочно закончили ВПШ или
    АОН. Первые секретари с вузовскими дипломами появились в Кемерово в
    1951 г., в Новосибирске – в 1955 г. Но и после них не все «первые» имели высшее образование. Лишь с 1960 г. в Кемерово и с 1985 г. в Новосибирске все областные руководители стали иметь высшее образование.
    Из вышеприведенных данных видно, что подавляющее большинство специалистов с высшим образованием (12 из 14) окончили технические вузы. Технократический уклон обуславливался тем, что главным в деятельности партийных органов считалась производственная функция. В соответствии с хозяйственной специализацией области или края первый секретарь должен был иметь профильную подготовку.
    По социальному происхождению (21 человек) 9 являлись выходцами
    из рабочих, 9 – из крестьян, трое (с конца 1960-х гг.) – из служащих. 8 родились в Сибири, четверо на Украине, двое – в Петербурге, остальные – в различных регионах Европейской России. По национальной принадлежности: помимо большинства русских, трое украинцы, по одному
    – латыш, чуваш, мариец. Только один В. В. Бакатин родился в области (г.
    Киселевск), которую впоследствии возглавил.
    В когорту первых секретарей попадали разными путями. К числу профессиональных революционеров дореволюционной закалки можно отнести Р.И. Эйхе (член РСДРП с 1905 г.), 11 человек пришли (были выдвинуты) на партийную работу с производства, четверо – с преподавательской деятельности, трое – из комсомола, двое – из советских органов. Трое участвовали в гражданской войне и только один воевал в составе действующей армии в Великой Отечественной. Большинство прошли ступеньки инструктора, зав. отделом, первого секретаря РК или ГК, заведующего отделом, секретаря ОК. Практически все «первые» послевоенного периода перед назначением на должность «первого» непродолжительное время (год-полтора) проработали в Москве, в ЦК на должностях инспекторов, зав. отделами с целью знакомства с центральным партаппаратом и руководством профильных для той или иной области министерств.
    Хотя только один из изучаемой совокупности родился на месте своей будущей управленческой деятельности, еще 10 проживали и работали здесь задолго (10–18 лет) до избрания (назначения). Начиная с
    1974 г. в Кузбассе и с 1978 г. в Новосибирске замещение происходило из числа лиц либо направленных сюда по распределению, либо окончивших здесь вузы, либо проживавших с детства.
    Представляет интерес и последующая судьба моих героев. Двоих расстреляли, двое скончались во время пребывания в должности (А.Ф. Ештокин и Н.С. Ермаков), трое ушли на пенсию, большая часть остальных была переведена на другую работу, прежде всего в Москву. Не всегда данную акцию можно рассматривать как повышение. Причинами отстранения с последующим понижением могли стать крупные аварии, волнения. Даже перевод в Москву не означал реального повышения, поскольку в ранге заместителя министра бывший первый переставал быть членом ЦК и депутатом Верховного совета СССР. Из партийных лидеров западно-сибирского региона членом Политбюро стал Е.К. Лигачев, министром, а затем заместителем председателя Совмина СССР бывший тюменский «первый» Б.Е. Щербина. Уже в период перестройки в 1988 г. министром внутренних дел, а затем председателем КГБ СССР выдвигается В.В. Бакатин.
    На излете перестройки с конца 1980 г. отработанная практика назначения с последующим утверждением первого секретаря обкома
    заменяется альтернативными выборами на областных партийных конференциях. В Кемерово таким образом в 1990 г. (из двух кандидатур) избрали А.М. Зайцева (до него «назначенный» в 1988 г. А.Г. Мельников на альтернативной основе переизбирался в 1990 г.), в Новосибирске В.П. Муха (1988) и В.А. Миндолин (1990). В январе 1990 г. пленум Тюменского
    ОК КПСС освободил от обязанностей первого секретаря Г.П. Богомякова, но нового лидера избрать не удалось, и исполнять обязанности «первого» поручили секретарю ОК, инженеру-нефтянику В.В. Китаеву. В процессе перемещения реальной власти в советские органы там, где влияние коммунистов было доминирующим, председателями облисполкомов становятся сложившие свои полномочия или делегированные туда партийными конференциями первые секретари. Так произошло с В.П. Мухой в Новосибирске, который единственный из партийных лидеров региона в 1991 г. стал главой администрации (директором по выражению местных острословов) области.
    Начиная с августа 1991 г. и по настоящее время (середина 2008 г.), т. е. за 17 лет в 9 субъектах Российской Федерации Западной Сибири на посту руководителей глав администраций (губернаторов) побывало 26 человек [7]. В среднем по три на каждое территориально- административное образование. Больше всего их сменилось в Алтайском крае (5), по четыре в Республике Алтай и Тюменской области. На другом полюсе в Омской (Л.К. Полежаев), Томской (В.М. Кресс) областях и ХМАО (А.В. Филиппенко) правили территориями в течение всего обозначенного выше срока. Первоначально губернаторы назначались указами президента, с 1996 их стали выбирать местные жители, в 2004 г. была введена практика выборов глав регионов местными законодательными органами по представлению президента РФ. В целом же среднестатистический глава администрации в Западной Сибири находился у власти 5,5 лет.
    По возрасту вступления в должность губернаторский корпус региона распределился следующим образом: 37–40 лет – 4 (15,3 %), 41–45 – 4, 46–
    50 – 8 (26,8 %), 51–55 – 9 (34,4 %), старше 56 – 2 (7,6 %). Самым молодым управленцем в рассматриваемое время стал в возрасте 37 лет губернатор Тюменской области (с 2005 г.) В. В. Якушев, самым пожилым (68 лет) ныне покойный глава администрации Республики Алтай М.И. Лапшин (2002 г.). По месту рождения почти половина (13 чел) появилась на свет там, где они стали губернаторами, еще 10 чел приехали учиться или работать по распределению. Таким образом, уроженцы Сибири в данной совокупности составили 18 человек (68,5 %).
    Традиционно среди управленцев доминируют технократы: 14 окончили технические вузы, к ним необходимо добавить 5 выпускников сельскохозяйственных институтов. Итого: 19 человек (73 %). Только один
    из 27 не имел высшего образования. Одновременно в изучаемой группе появились гуманитарии (3 юриста и 2 экономиста). Хотя только В.А. Толоконский из Новосибирска преподавал в вузе и закончил аспирантуру, а будущий губернатор Кемеровской области М.Б. Кислюк в 1986–1990 гг. одновременной с основной деятельностью преподавал в институте, целый
    ряд руководителей за время пребывания в должности «остепенились» (два кандидата экономических наук, два – юридических, один доктор технических наук, один – экономических, один политических наук). На другом полюсе еще в советское время 6 в дополнении к базовому образованию окончили ВПШ или АОН.
    Характер переходной эпохи определил и специфику служебного
    «восхождения» будущих губернаторов. Те, кто постарше делали ее в рамках административно-командной системы через комсомол, советские и партийные органы. Таких я насчитал примерно половину из изучаемой совокупности (13 чел). В том числе 4 доросли до первых секретарей РК КСС, 6 выдвинулись на советской работе, поскольку именно в советскми6е органы на излете перестройки стала постепенно перемещаться реальная власть. Пять лидеров относятся к категории крепких хозяйственников (В.П. Муха, Л.Д. Полежаев, А.Г. Тулеев, А.А. Суриков, Л.С. Баяндин). К ним нужно добавить трех директоров совхозов: В.М. Кресс, В.Ф. Райфикешт, М.И. Лапшин (проработал на этой должности 30 лет). Наибольшего продвижения по партийной линии добились В.П. Муха, А.Г. Тулеев (зав. отделом Кемеровского ОК в 1985–1988 гг.), А.В. Филиппов (второй секретарь окружкома КПСС). Таким образом, подавляющая часть высшей управленческой элиты постсоветской Западной Сибири (21 человек или 80 %) вышла из коммунистической номенклатуры и получила основные управленческие навыки еще до 1991 г.
    Только троих из 27 можно считать представителями новой генерации российских управленцев, порожденных перестройкой и последующим
    развитием РФ. Беспартийный экономист угольного разреза в Кузбассе М.Б. Кислюк сделал карьеру на волне протестных действий шахтеров; артист М.С. Евдокимов был избран губернатором Алтайского края в обстановке обнищания основной части населения; нынешнего губернатора Тюменской области В.В. Якушева можно отнести к представителям современного топ-менеджмента. Окончив Тюменский университет по специальности «правоведение» (1993) и «финансы и кредит» (1997), он изначально работал в системе коммерческих банков и к 2000 г. стал президентом «Запсибкомбанка».
    Что касается последующей судьбы губернаторов региона, то, как было сказано выше, трое занимают свои посты с 1991 г. Вплотную к ним приблизился Ю.В. Неелов глава ЯНАО с 1994 г. Погиб в автомобильной аварии М.С. Евдокимов, проиграв выборы, вскоре ушли из жизни В.П.
    Муха и М.И. Лапшин. Преподает в вузе бывший глава Алтайского края Л.А. Коршунов. Большая часть остальных ушла работать в различные коммерческие и банковские структуры, действующие в пределах территориально-административного образования. В отличие от предшествующей генерации управленцев (партийных секретарей)
    сравнительно немного губернаторов оказалось в Москве. О повышении можно говорить в отношении глав администрации Тюменской области Ю.К. Шафраннике, бывшем в 1993–1996 гг. министром топлива и энергетики РФ, и С.С. Собянине, назначенном в 2005 г. руководителем администрации президента РФ.
    Осуществленный мной анализ высшей управленческой элиты Западной Сибири за трехсотлетний период с XVIII по начало ХХI вв. позволяет сделать некоторые предварительные выводы.
    Функционирование региональной власти происходило в рамках централизованного унитарного государства. Только на короткий период в
    6 лет (1996–2004) население избирало своих руководителей на уровне территориально административных образований. Назначение и смещение региональных лидеров (воевод, губернаторов, первых секретаре и вновь губернаторов) осуществлялось и осуществляется высшими органами государственного управления российского государства. Вплоть до середины ХХ в. на перечисленные выше должности назначались исключительно выходцы из Европейской России (за весь XIX в. только один губернатор родился в регионе, примерно такая же ситуация с первыми секретарями). Лишь с середины ХХ в. ротация руководящих кадров стала осуществляться за счет местных жителей. Примерно до 50 % партийных лидеров долгое время проживали и работали здесь до избрания (назначения). Среди постсоветских губернаторов доля местных уроженцев поднялось до 50 %, а с учетом длительно проживавших до 80 %.
    Несмотря на существенные отличия, затрудняющие анализ,
    управленческий корпус территории имеет и постоянные константы. В XVIII в. возраст руководителя колебался в пределах 39–60 лет, в среднем они управляли территорией в течение 7 лет. Примерно треть за злоупотребления и коррупцию оказались под следствием, а некоторых казнили. Генерал-губернаторы (1822–1882) имели возраст к моменту назначения 50–60 лет, находились в должности в среднем 6,6 года и являлись высокопоставленными военными (генерал-лейтенантами), имея за плечами богатый управленческой опыт военно-административной службы и участия в боевых действиях. Начальники губерний (за 1780–1917 гг. 105 чел) вступали в должность в возрасте 34–65 лет, находились на ней
    3,5 года. Постепенно в течение XIX происходило замена преимущественно военных гражданскими чиновниками с высшим, в том числе юридическим, образованием. Примерно каждый десятый был смещен за различного рода проступки. Первые секретари ОК (конец 1930-х–конец 1980-х гг.) имели стаж пребывания в должности 4–4,5 года, возраст на момент избрания (назначения) 36–55 лет, с 1950-х гг. – высшее техническое образование. Примерно 10 % расстались с должностью не в порядки реального повышения, а за разного рода просчеты. Постсоветские губернаторы
    имеют стаж пребывания в должности 5,5 лет, возраст вступления в должность от 37 до 68 лет (до 50 лет 12 чел., 46 %). 80 % их являются уроженцами территории или проживающими на ней длительное время. По- прежнему среди управленцев преобладают технократы (73 %).
    Примечания

    1. Устюжский летописный свод. М.; Л., 1954. С. 94.

    2. Цит. по: Акишин М.О. Российский абсолютизм и управление Сибири XVIII века:

    организация и состав государственного аппарата. М.–Новосибирск, 2003. С. 192.

    3. Цит. по: Ремнев А.В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине XIX в. Омск, 1995. С. 208.

    4. Новая газета. 2008. Июль. № 29.

    5. Сибирские и тобольские губернаторы: исторические портреты и документы / Под ред. В.В. Коновалова. Тюмень, 2000. С. 111 – 461.

    6. Коновалов А.Б. История Кемеровской области в биографиях партийных руководителей (1943–1991). Кемерово, 2004; Энциклопедия Новосибирск. Новосибирск, 2003.

    7. Зенькевич Н.А. Губернаторы новой России. Энциклопедия карьер. М., 2007. В справочнике не упомянут глава администрации Ямало-Ненецкого автономного округа в 1991–1993 гг. Л.С. Баяндин, сведения о котором взяты: Ямал. Энциклопедия Ямало- Ненецкого автономного округа. Т. 1. Салехард, 2004. С. 114.

    Н.П. Носова (Тюмень) НОВАЯ ПАРАДИГМА ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ В

    УСЛОВИЯХ СОВРЕМЕННОЙ АДМИНИСТРАТИВНОЙ РЕФОМ Ы

    В 1980-е годы в странах Западной Европы и особенно в США заметно высветились кризисные явления в государственном управлении, построенном на принципах бюрократии, иерархической организации, централизации, стабильности организации и государственной службы, единства управления, администрирования. Выход из кризиса государственно-административного управления виделся многими на путях переосмысления теории государственного управления на основе предпосылок менеджмента как управления бизнесом в рыночной экономике. Наиболее активно рыночная концепция государственного управления разрабатывается в Великобритании, Соединенных Штатах, Новой Зеландии, Канаде и имеет своих сторонников во Франции, Германии, Северных странах, Японии.
    Новый государственный менеджмент имеет много общего со старым государственным менеджментом, но он имеет и существенные отличия от последнего. Во-первых, строительными блоками старого государственного
    управления были бюрократия и иерархия. Основным строительным блоком для нового государственного менеджмента является мультипрофессиональная команда, члены которой работают вместе
    сначала и до выполнения определенного задания. Во-вторых, в новом государственном менеджменте полномочия принимать решения делегируются команде, которая выполняет организационную работу и осуществляет контроль в соответствии с реализуемым проектом. В- третьих, новый государственный менеджмент определяет экономию и эффективность всецело в терминах удовлетворения потребителя [1].
    Одним из коренных вопросов в концепции нового государственного менеджмента стало обоснование эффективности управления.
    Во-первых, речь здесь идет об экономическом понимании эффективности. Главной идеей «государственного менеджмента» в западноевропейских государствах, по-видимому, является эффективность,
    в узком смысле – экономическая эффективность.
    Во-вторых, оценка деятельности осуществляется не по уровню активности соответствующих структур управления, а по результату. В этом отношении, конечно, не все виды деятельности в сфере государственного управления поддаются точному измерению. В государственном управлении трудно найти единый показатель эффективности деятельности, подобный прибыли для бизнеса. Тем не менее, в принципе концепция нового государственного менеджмента содержит в себе идею возможности оценки деятельности государственных структур и программ, используя понятия продуктивность, результативность, действительность.
    В-третьих, новый государственный менеджмент включает понятия производительности и экономичности в деятельность государственного управления. Это означает, что при сокращении государственных затрат результат деятельности государства (услуги, качество жизни, безопасность и др.) должен возрастать. В этом смысле государственные финансы и расходы рассматриваются скорее в соответствии с политическими целями социального развития (полная занятость, перераспределение и т.д.), чем в соответствии с обычным критерием математического расчета (сбалансированный бюджет) [2].
    Следует отметить что, концепция нового государственного менеджмента, развитая в 80–90-е годы, подвергается серьезной критике за её экономизм, отсутствие интереса к этическим проблемам, умаление значения специфики публичной сферы. Тем не менее, эта концепция была в основе административных реформ во многих странах; она явилась действенным ответом на кризис бюрократической модели управления, административного государства и затратного характера государства всеобщего благоденствия. Сегодня ясно, что новый государственный менеджмент не является панацеей при решении всех проблем государственного управления, но он занял своё место в ряду теорий и практик современного управления публичной сферой и именно эта
    концепция, как представляется, положена в основу современного этапа административной реформы в России.
    Формирование системы государственного управления в Российской Федерации является сегодня одним из важных условий ускорения социально-экономического развития страны. В основу решения этой задачи положены Концепция административной реформы в Российской Федерации в 2006–2008 гг. и План мероприятий по её проведению, одобренные распоряжением Правительства Российской Федерации от 25 октября 2005 г. № 1789-р [3].
    Основные цели современного этапа административной реформы сводятся к следующему: 1. Повышение качества и доступности
    государственных услуг; 2. Ограничение вмешательства государства в экономическую деятельность субъектов предпринимательства, в том числе прекращение избыточного госрегулирования; 3. Повышение деятельности органов исполнительной власти [4].
    В этой связи ставятся следующие задачи: 1. Внедрение в органах исполнительной власти принципов и процедур управления по результатам;
    2. Разработка и внедрение государственных услуг, предоставляемых органами исполнительной власти, а также административных регламентов в органах исполнительной власти; 3. Оптимизация функционирования органов исполнительной власти и введения механизмов противодействия коррупции в сферах деятельности органов исполнительной власти; 4. Повышение эффективности взаимодействия органов исполнительной власти и гражданского общества, а также повышение прозрачности деятельности органов исполнительной; власти; 5. Модернизация системы информационного обеспечения органов исполнительной власти; 6. Формирование необходимого организационного, информационного, ресурсного и кадрового обеспечения административной реформы, совершенствование механизмов распространения успешного опыта государственного управления.
    Следуя общим принципам обеспечения результативности
    деятельности, в Концепции были определены «показатели достижения целей административной реформы». В качестве таковых определены следующие три комплексных показателя: 1. Оценка гражданами деятельности органов исполнительной власти по оказанию государственных услуг (повышение степени удовлетворенности граждан качеством и доступностью государственных услуг к 2008 г. до 50 % (2004 г. – 14 %) и к 2010 г. – не менее чем до 70 %); 2. Уровень издержек бизнеса на преодоление административных барьеров (снижение доли издержек бизнеса на преодоление административных барьеров в выручке к
    2008 г. до 5 % (2004 г. – 8,5 %), к 2010 г. – до 3 %); 3. Место Российской
    Федерации в международных рейтингах показателей качества
    государственного управления (достижение значения показателя эффективности государственного управления в 2008 г. – 55 ед. (2004 г. –
    48,1 ед.), эффективности государственного регулирования – 60 ед. (2004 г.
    – 30,5 ед.), а в 2010 г. – не ниже 70 ед. по каждому из показателей при максимуме 100 ед.) [5].
    Отметим, что одним из важных нововведений, впервые предусмотреных Концепцией в рамках реализации комплексного направления «Оптимизации функций органов исполнительной власти и противодействие коррупции», стал административный аутсорсинг, что также исходит из концепции «нового государственного менеджмента».
    В Концепции указано, что важной составляющей «оптимизации функций органов исполнительной власти является разработка и обеспечение широкого применения аутсорсинга – механизма выведения определенных видов деятельности за рамками полномочий органов исполнительной власти путем заключения контрактов с внешними исполнителями на конкурсной основе».
    Далее, опираясь на мировой опыт, концепция отмечает, что
    «аутсорсинг позволяет повысить эффективность осуществления административно-управленческих процессов, более эффективно контролировать издержки деятельности, фокусировать, внимание органов исполнительной власти на основной деятельности, повысить качество услуг, обеспечить доступность новых технологий, сократить капитальные затраты, сократить число административного и управленческого персонала, что приведет к существенной экономии бюджетных средств».
    Предполагается, что для механизмов аутсорсинга необходимо
    «провести полный учет всех расходов на выполнение ряда функций, сравнить их с затратами в случае аутсорсинга этих функций и определить целесообразность продолжения их выполнения… решить задачи по разработке критериев выявления административных и управленческих процессов, подлежащих аутсорсингу, разработать и внедрить прозрачную систему учета расходов на внутреннее обеспечение исполнения функций структурными подразделениями, разработать типовые процедуры и технологии проведения аутсорсинга, разработать процедуры и механизмы контроля эффективности аутсорсинга, мониторинга выполнения условий контрактов, разработать и реализовать механизмы, стимулирующие государственные органы аутсорсинга» [6].
    Экология публичного управления за последние десятилетие существенно изменилась, что заставляет искать новые модели управления помимо рыночных и иерархических административных. Выросшая плюрализация общественных структур, сложность взаимоотношений между различными группами населения, высокий уровень потребностей и ожиданий, большой масштаб неопределенности и риска, возросшее
    влияние международного фактора на внутреннюю политику государства, информатизация общества, падение доверия населения к центральному органу управления – это и многое другое привели к пересмотру традиционных управленческих подходов, особенно тех, где умалялись особенности публичной сферы, как например, в новом государственном менеджменте. В последнее годы влиятельным в исследовании государственного управления стало концептуальное направление, в основе которого лежит понятие «политическая сеть» (policy network).
    Политические сети обладают рядом характеристик, которые отличают их от иных форм управленческой деятельности в сфере публичных потребностей и интересов.
    Во-первых, сети представляют собой такую структуру управления публичными делами, которая связывает государство и гражданское общество. Эта структура эмпирически наблюдаема и теоретически описывается как множество разнообразных государственных, частных, общественных организаций и учреждений, которые имеют некоторые общий интерес.
    Во-вторых, политическая сеть складывается для выработки соглашений в процессе обмена имеющихся у ее акторов ресурсов. Это означает, что существует взаимная заинтересованность участников сети друг в друге. Ресурсы могут быть распределены не равномерно, но независимо от степени их концентрации и определенного доминирования ряда участников сети последние вынуждены вступать во взаимодействие. Между участниками сети существует ресурсная зависимость.
    В-третьих, важной характеристикой политической сети выступает общий кооперативный интерес. Многие исследователи подчеркивают эту черту особенно, так как она отличает данную регулятивную систему от рынка, где каждый участник преследует свои собственные интересы.
    В-четвертых, с точки зрения политических решений участники не выстраиваются в некоторую иерархию, где какая-либо организация имеет преимущество с точки зрения её властной позиции. Все участники сети равны с точки зрения возможности формирования совместного решения по интересующему вопросу. Здесь наблюдаются не вертикальные, а горизонтальные отношения.
    В-пятых, сеть представляет из себя договорную структуру, состоящую из наборов контрактов, возникающих на основе согласованных формальных и неформальных правил коммуникации. В политических
    сетях действует особая культура консенсуса. В целом политическая сеть представляет собой систему государственных и негосударственных образований в определенной сфере политики, которые взаимодействуют между собой на основе ресурсной зависимости с целью достижения общего согласия по интересующему всех политическому вопросу,
    используя формальные и неформальные нормы [7].
    Концепция политических сетей имеет глубокие корни в исследованиях, посвященному взаимодействию гражданского общества и государства. Хотя и данная концепция может быть подвергнута и подвергается критике, тем не менее она удачно смоделировала альтернативные рынку и иерархии модели публичного управления и нашла своё отражение в практике государственных преобразований современной России.
    Примечания

    1. Osborne D., Gaebler T. Reinventing Government. How the Entrepreneurial Spirit is

    Transforming the Public Sector. New York, 1992.

    2. См.: Бухарт Г. Ретроспективный анализ производительности в государственном секторе // Эффективность государственного управления. М., 1998.

    3. Распоряжение правительства Российской Федерации от 25 октября 2005 г. № 1789-р

    (Концепция административной реформы в Российской Федерации в 2006-2008 годах).

    4. Там же.

    5. Там же.

    6. Там же.

    7. Сморгунов Л.В., Алегин А.П. и др. Государственная политика и управление. М.,

    2006. С. 240.

    В.С. Шмаков (Новосибирск) ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ

    ИССЛЕДОВАНИЙ РЕГИОНАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА

    (Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ, проект № 07-06-00390а)

    Радикальные преобразования, начавшиеся в конце 80-х годов XX века на постсоветском пространстве, привлекли пристальное внимание ученых и актуализировали теоретические и практические исследования их переходного развития. Принадлежность всех постсоветских государств к одному типу общества породила, во-первых, общие черты институционального устройства, а во-вторых, проблемы, связанные с его изменением. Каждая из постсоциалистических стран, при определенных общих трансформационных закономерностях, все значительнее различается по опыту, скорости и последовательности проведения рыночных реформ. В каждой из стран с переходной экономикой объективно вырабатываются свои теоретико-методологические подходы к анализу социально-экономических процессов исходя из постулатов рыночного саморегулирования или же адаптированной модернизации экономики. В настоящее время все более очевидной становится необходимость анализа практики реформирования, обобщения итогов развития постсоветских обществ, поэтому на первый план выходят вопросы методологии исследования социальных трансформаций, поиск
    схем и механизмов этого перехода, имеющего в различных странах как общие черты, так и специфику. Выявление этих закономерностей позволяет, во-первых, дать непротиворечивое и логичное описание социальных аспектов преобразований во всех сферах постсоветского социума, выявить особенности и специфику социального аспекта переходных процессов в обществах постсоветского типа, и, во-вторых, в главных контурах представить прогноз и перспективы масштабного реформирования всей системы общественных отношений. Очевидно, что методология таких исследований должна быть комплексной и междисциплинарной, поскольку сложность и неоднозначность социально- экономического развития современных обществ делают невозможным применение какой-то одной теории в качестве объяснительной стратегии.
    Исследование, ставящее перед собой целью комплексный анализ процессов социального реформирования постсоветских государств, как на макро-уровне трансформаций, так и на микро-уровне меняющейся по своим формам и элементному составу системы социального взаимодействия институтов и субъектов, – должно быть полипарадигмальным и объединять несколько научно-исследовательских
    парадигм, каждая из которых позволяет изучить различные аспекты исследуемого феномена системной трансформации постсоветских обществ. Конечный выбор методов исследования и принципов их сочетания детерминируется исследовательскими целями и задачами. Предпочтение, конечно, остается за концептуальными схемами, объясняющими сущность, направленность процессов в контексте глобальных мировых изменений и специфику их протекания в различных странах.
    1. Опыт развития государств в современную эпоху показывает, что в объяснении современных экономических и социальных процессов зачастую становятся определяющими факторы, не сводимые прямо к экономике или политике, а именно, большое влияние на социально- экономическое развитие оказывают психологический склад нации,
    национальный характер, историко-культурные традиции и т. д. Социокультурный подход объясняет специфику протекания магистральных социальных процессов в различных культурных, исторических условиях, выдвигая новые направления исследования и объяснительные концептуальные схемы в анализе социальных трансформаций. Адекватное понимание цивилизационных процессов требует существенного совершенствования методологии и понятийного аппарата социальных наук. Во второй половине XX столетия в рамках той отрасли знания, которая получила именование "civilisational studies" (цивилизационные исследования) сложилось множество представлений о том, что такое цивилизация. В целом их можно свести к двум вариантам.
    Во-первых, цивилизация трактуется как идеал прогрессивного развития человечества в целом, или как этап прогрессивного развития общества - подобная трактовка цивилизации сформировались в русле методологии "прогрессизма", трактующей всю историю человечества с позиций европоцентризма. Во-вторых, цивилизация понимается как уникальное, локально-историческое, качественно различное общественное образование
    – данное направление основывается на представлении о цивилизациях как локально-исторических образованиях, сущность которых сводится к социокультурной специфике. Соответственно различным пониманиям цивилизации возможны и разнообразные точки зрения на сущность цивилизационных процессов, различные подходы. В качестве методологии
    исследования процессов, проходящих на постсоветском пространстве, социокультурные исследования акцентируют внимание на глубинных устойчивых социально-ценностных структурах, сформированных в ходе исторического развития, и объясняют направленность трансформации постсоветских государств, а также отклонения реального хода реформ от задуманных планов, влиянием специфических социокультурных факторов.
    Социокультурный подход имеет ряд особенностей, определяющих целесообразность и границы его применения для анализа проблем постсоветской трансформации. С одной стороны, специфической его чертой является определенный универсализм в подходе к обществу, позволяющий обозреть и культурные, и политические, и хозяйственные, и прочие элементы общественного целого. Одновременно сущность социокультурного подхода состоит в рассмотрении общества как единства культуры и социальности. Специфика социокультурного подхода состоит в его многомерности, поскольку он позволяет объединить в единое целое, например, цивилизационное и формационное рассмотрение истории, или даже историософское и социологическое рассмотрение общества. Несмотря на возможности, которые предоставляет социокультурный подход при анализе социальных изменений, нельзя не отметить некоторую ограниченность его исходных посылок. Подчеркивая важную роль в общественном развитии доминирующих ценностей, нравственных идеалов, традиций, последователи социокультурного подхода описывают их и как ограничитель, тормоз развития, поскольку основные ценности индивидов и социальных групп воспроизводятся вновь и вновь, и не могут измениться, так как представляют собой элемент культурной системы с уже заданными характеристиками. В рамках данного подхода российское общество интерпретируется как сущностно традиционалистское, в котором закрыты пути инноваций и не приживаются либеральные ценности, причем именно традиционные ценности российского общества не позволяют ему осуществить окончательный переход к либерально-вечевой или авторитарно-абсолютистской модели развития.
    2. Говоря об основаниях цивилизационного подхода нельзя не задаться вопросом, что является базовым элементом социокультурной системы, или основой, определяющим специфику развития той или иной страны. Если согласиться с тем, что религия, национальная культура, традиции – в свою очередь определяются материально-техническими условиями развития общества (“вызовом” окружающей среды) – то тогда необходимо признать глубинную взаимосвязь географических условий и социокультурных особенностей страны. В той или иной цивилизации, существующей в определенных территориальных рамках, можно выделить отдельные единицы – регионы, имеющие функциональное и зачастую жизненно важное значение для существования цивилизации. Регионы объединяются в макрорегионы в силу сходства тех или иных факторов их развития, а также общности интересов. Анализ общественного развития в рамках предлагаемой цивилизационным подходом дихотомии “вызов/ответ”, позволяет интерпретировать развитие любого общества с точки зрения вызовов, с которыми оно сталкивается: применительно к постсоветским обществам на современном этапе развития это, прежде всего, глобальные вызовы Запада, предстающие как вызовы современности прошлому и определяющие то внешнее воздействие, которое способно создать в постсоветских странах внутренний импульс собственного развития, выливающийся в те или иные формы модернизации. С такой точки зрения “догоняющая” модернизация является ответом постсоветских обществ на влияние глобализирующегося мира. Ответ, с одной стороны, выражается в стремлении этих обществ измениться в сторону приближения своей экономики, политики, культуры к западному миру, а с другой стороны, он обусловлен всей спецификой цивилизационного, социокультурного развития постсоветских государств.
    3. Таким образом "цивилизационный подход" смыкается с теорией модернизации", что позволяет, в частности, рассматривать российскую историю в контексте мировой, а особенности "догоняющего развития" объяснять социокультурной спецификой развивающихся стран. При этом
    отмечается, что посткоммунистические общества переживают состояние аномии, то есть отсутствия норм или их рассогласования. В такой ситуации, характеризующейся поляризацией общества, социально признанные значения рассредоточиваются по разным социальным слоям, формируя противостоящие друг другу реальности и отсутствие общих ценностей. Рассматривая нашу современную историю в контексте теории модернизации, мы акцентируем внимание на процессе перехода от закрытой структуры "традиционного" (патриархального, неразвитого) общества к включению в глобализованную структуру современности, переход к обществам современным (либеральным, развитым) и получаем возможность изучить непосредственное влияние реформ, то есть
    “вызовов”, на изменения внутри общества. Современные исследователи, обращающие более пристальное внимание на модернизационные процессы, вновь и вновь поднимают вопросы о сочетании “модернизированных” и “традиционных” форм в современном обществе (учитывая при этом и цивилизационные различия между странами) и о возможности единой теории модернизации, намечающей единый вектор развития для различных обществ.
    4. Говоря об инструментальном анализе социума, необходимо отметить, что современные инструменты моделирования социальных систем позволяют проводить изучение трансформационных процессов на принципиально новом уровне, предоставляя возможность через создание
    искусственной социальной системы, состоящей из множества взаимодействующих агентов, имитировать различные модели их поведения. Моделирование многоагентных систем используется в анализе социальных процессов, процессов урбанизации, при исследовании рынка в анализе предпочтений различных социальных групп или корпораций, выступающих как агенты, реализующие различные модели поведения. В целях формализации и моделирования социальных процессов в рамках компьютационной социологии, на основе системного подхода, разработаны различные теории социальных систем, в частности: теория социального компьютерного моделирования, компьютационная теория сложности и др. При этом отмечается, что значительный семантический разрыв в исследованиях современных социологов, так модели социальных процессов и конкретно-эмпирическими исследованиями этих процессов проводятся в условиях дезинтеграции междисциплинарного взаимодействия исследователей. Поиск формализованных свойств объектов и их взаимосвязей в многоагентном моделировании позволяет выявлять закономерности развития социальных процессов в социуме, стратегии их адаптации к изменяющимся социально-экономическим условиям.

    Я. Г. Солодкин (Нижневартовск) СТАНОВЛЕНИЕ ПРИКАЗНОЙ АДМИНИСТРАЦИИ В СИБИРИ

    (КОНЕЦ XVI–НАЧАЛО XVII вв.)

    Уже вскоре после «Ермакова взятия» «Сибирского царства» в этом крае – теперь «далечайшей вотчине» московских государей – начала складываться воеводская система управления. Ее составной частью стал приказный аппарат [1].
    По утверждению Н.А. Миненко, еще в числе основателей Тюмени находился дьяк Иван (или Андрей) Мясной [2]. Это явное заблуждение,
    И.Н. Мясной, вместе с В.Б. Сукиным заложивший первый русский город в Сибири, являлся выборным дворянином по Туле [3]. Кстати, за конец XVI– начало XVII столетий сведениями о службе в Тюмени подьячих и тем более дьяков мы не располагаем.
    В 1598/99 г., т. е. в первые месяцы царствования Бориса Годунова, в связи с усложнением функций управления образуется Тобольский разряд, и в «первоимянитый» отныне город Сибири [4] в числе новых администраторов назначили дьяка Т.А. Витовтова [5]. Вместе с ним в город, прозванный «реки ради Тоболы», приехал подьячий С.В. Головин (который, уже будучи дьяком, в 1628/29 г., умер, не доехав до Томска, куда был отправлен служить) [6]. Два года спустя Т.А. Витовтова сменил Т.В. Кудрин, вступивший в конфликт с главным воеводой Ф.И. Шереметевым. Последний жаловался в Москву, что дьяк его не слушает, «разодрал» царский наказ, а если верить заявлению приказного (накануне бывшего столичным подьячим), будущий знаменитый боярин его «бил не про государево дело» [7]. В 1602/03–1604/05 гг. в «златоразрядном граде» Сибири дьяком являлся В.Н. Панов, на протяжении последующих двух лет
    – Ф.Ф. Голенищев (В представляющем Нарышкинскую редакцию
    Сибирского летописного свода (далее – СЛС) Абрамовском списке
    Голенищев ошибочно именуется Иваном) [8]. С 1607/08 до смерти в
    1612/13 г. (после чего его «переменил И.Г. Булыгин), иначе говоря, во время московской Смуты, в тобольской воеводской «коллегии» состоял Н. Федоров, ранее несший службу в ведавшем Сибирью приказе Казанского дворца [9]. Как читаем в Книге записной (далее – КЗ) – старшей редакции СЛС, в 1608/09 г. вместе с новым воеводой князем И.М. Катыревым- Ростовским (сменившим умершего «на Верхотурье», так и не добравшись до Тобольска, окольничего М.М. Салтыкова), «приехал с Москвы в Тобольск в съезжую избу подьячий» И.А. Хапугин, «а к Москве взят опять при Борисе Ивановиче», – продолжает летописец [10]. Очевидно, здесь допущена ошибка, речь должна идти о царе Василии Ивановиче, «от» которого в 1607/08 г. в сибирскую столицу «были посланы» «начальные люди» на смену прежним, а не втором воеводе Б.И. Нащокине.
    Известно также, что с 1609 г. свыше 30 лет в тобольской приказной избе нес службу подьячий С. Кляпиков [11].
    В 1595/96 г. дьяком в Березове являлся П. Жуков [12]. Это единственное упоминание о приказном такого ранга в «Сибирской стране» (помимо Тобольска) в течение первых трех десятилетий после ее
    завоевания «дружиной» Ермака. Возможно, отправка П. Жукова за
    «Камень» связана со стремлением правительства наладить управление краем после подавления затянувшегося как минимум на полгода восстания в Березовском уезде.
    О подьячих в городах нового «царства» московских самодержцев
    (помимо Тобольска) сохранились только отрывочные данные. В Пелыме чуть ли не с основания (1593 г.), причем около полувека, «сидел» П. Степанов. (Об этом известно благодаря челобитной его внука Г.В. Путилова, тоже подьячего «безхлебного» «Пелымского города») [13]. Согласно наказу о «поставлении» Тары (1594 г.), с князем А.В. Елецким из Москвы «для письма» направлялся подьячий К. Иванов, которому надлежало «быть у государевых у всяких дел…, и государевы всякие дела писать». Ему устанавливалось жалование: 4 четверти муки, осьмина круп, осьмина толокна [14]. В самом начале существования Верхотурья (считавшегося «пригородком» Тобольска [15] и «воротами» в Сибирь), мы застаем там подьячего А. Ермолина. Он возил, в частности, из выстроенного в 1598 г. на левом берегу Туры города в Москву «ясачную и поминочную казну» [16]. Игнатий – отец тобольского подьячего Василия Игнатьева – без малого полвека занимал ту же должность в верхотурской
    «съезжей избе, в денежномъ и ясачномъ столехъ, как с Лозвы на Верхотурье и город переведен – с 101 до 150 (когда умер, – Я. С.) году» [17]. По сообщениям Головинской и Нарышкинской редакций СЛС, подьячим с приписью в Верхотурье в 1612/13–1614/15 гг. был Василий
    Спицын, а в течение последующих четырех лет – Василий Ильин (в КЗ он называется Василием Тимофеевым) [18]. Укажем также, что в 1624 г. в Тобольске имелся двор вдовы сургутского подьячего Михаила Авдотьи [19]. Сведений о приказных в Тюмени, Мангазее и Томске, не говоря уже об острогах – Обдорском, Нарымском, Кетском, Туринском, – в начале их существования в нашем распоряжении не имеется. (В Мангазею дьяки стали назначаться с конца 1620-х гг., в «Томский город» – два года спустя; в Тюмени подьячий с приписью, насколько известно, появился лишь в
    1687/88 г. [20] Впрочем, томские воеводы В.В. Волынский и М.И. Новосильцев, отвечая на государеву грамоту, привезенную 28 декабря
    1608 г. местным казаком Михаилом Казанцем, сообщали, что их предшественники головы М.М. Ржевский и С.А. Бартенев «царскою казною… владеют и торгуют, и подьячева не посылают». «Ставивший»
    Томск в 1604 г. дед служилого человека П.И. Лаврентьева лет 30 был там подьячим приказной избы. О туринском подьячем И. Гладышеве есть свидетельства за первые «послесмутные» годы [21]).
    Таким образом, на рубеже XVI–XVII столетий в структуре воеводской власти Сибири сложился приказный аппарат (как и на других окраинах России, пожалуй, кроме южной [22]). С 1598/99 г. в помощь воеводам и письменным головам в Тобольск, который С.У. Ремезов назвал
    «первым стольным во всех городех» (как самый ранний и главный разрядный центр), стали посылать по одному дьяку. Еще раньше дьяка определили в Березов, но, вероятно, он провел там лишь несколько месяцев. В «начальнейшем граде» Сибири приказные такого статуса
    служили по два года, как и воеводы с письменными головами. Только
    «годованье» Н. Федорова затянулось на пять лет [23], что объясняется условиями «разорения русского». В Тобольске, Верхотурье, Пелыме, Таре, Сургуте несли службу (иногда до полувека) и подьячие; вполне возможно, что они входили в состав местной администрации и в Березове, Мангазее, Томске. Дьяки и подьячие вели делопроизводство «съезжих изб». Представители сибирской приказной администрации (в чем, между прочим, состояла ее специфика) занимались сбором, а порой и доставкой в Москву ясака и «поминок».
    Изучение раннего этапа истории приказного аппарата Сибири подтверждает тезис о том, что там «правительство с самого начала
    проводило целенаправленную политику по утверждению свойственных более высокому (чем в Поморье, – Я. С.) уровню централизации черт» [24].
    Примечания

    1. Вершинин Е.В. Воеводское управление в Сибири (XVII век). Екатеринбург, 1998. С.

    27. В историографии его судьба прослеживается только с 30-х гг. XVII в. См., напр.: Копылов А.Н. Органы центрального и местного управления в Сибири в конце XVI– XVII вв. // Изв. Сибир. отдел. АН СССР: Сер. обществ. наук. 1965. № 9. Вып. 3. С. 85.

    2. Миненко Н.А. Тюмень: Летопись четырех столетий. Тюмень, 2004. С. 42, 43. Мнение М.И. Белова, что Ф. Дьяков, посланный в Мангазейскую землю в 1597/98 г., был дьяком Казанского приказа или даже думным дьяком, повторенное совсем недавно (Булатов В.Н. Русский Север: Уч. пос. для вузов. М., 2006. С. 231), ошибочно. См.: Обдорский край и Мангазея в XVII веке: Сб. док. Екатеринбург, 2004. С. 169; Российская крепость на южных рубежах: Документы о строительстве Ельца, заселении города и окрестностей в 1592–1593 годах. Елец, 2001. С. 46–47. Ср.: С. 54.

    3. Глазьев В.Н., Тропин Н.А. Документы о строительстве Ельца, заселении города и окрестностей в 1592–1593 годах как исторический источник//Российская крепость на южных рубежах… С. 11; Солодкин Я.Г. Основатели Тюмени В.Б. Сукин и И.Н. Мясной

    // Земля Тюменская: Ежегодник Тюмен. обл. краевед. музея (далее – ЗТ): 2003. Тюмень,

    2004. Вып. 17. С. 44–45.

    4. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1592–1768 гг.) / Сост. Н.Н. Оглоблин. М., 1900. Ч. 3. С. 212–213. Подробнее см.: Солодкин Я.Г. Когда Тобольск стал «стольным градом» Сибири? // ЗТ: 2002. Тюмень, 2003. Вып. 16. С. 98–103.

    Примечательно, что почти одновременно – с января 1599 г. – управление

    «Закаменьской страной» перешло в ведение Казанского приказа. Утверждение, что «до конца XVI в. Сибирь находилась в компетенции Посольского приказа и тем самым как бы косвенно признавалась пограничной территорией» (Шишкин В.И. Государственное управление Сибирью в XVII–XIX веках: основные особенности организации и функционирования // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI–XX веков: Мат-лы третьей регион. науч. конф. Новосибирск, 1998. С. 5), не отличается точностью, см.: Павлов А.П. Приказы и приказная бюрократия (1584–1605 гг.) // Ист. записки (далее – ИЗ). М., 1988. Т. 116. С. 200–201.

    5. Разрядная книга 1559–1605 гг. М., 1974. С. 322; Полное собрание русских летописей

    (далее – ПСРЛ). М., 1978. Т. 34. С. 237; Там же. М., 1987. Т. 36. С. 140, 190. Ср.: С. 74,

    98; Разрядная книга 1475–1605 (далее – РК). – М., 1994. Т. 4. Ч. 1. С. 65, и др. О Т.А. Витовтове см., напр.: Любомиров П.Г. Очерк истории нижегородского ополчения

    1611–1613 гг. М., 1939. С. 276; Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М.,

    1975. С. 94.

    6. ПСРЛ. Т. 36. С. 140, 149, 369; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 121. См. также: Рыбалко Н.В. Система управления в нижегородском ополчении // Мининские чтения: Тр. науч. конф. (далее – МЧ). Нижний Новгород, 2007. С. 156–158.

    Заметим, что в перечнях сибирских администраторов рубежа XVI–XVII вв. подьячие не упоминаются. См., напр.: Вершинин Е.В. Воеводское управление в Сибири… С. 151–180; Вилков О.Н. Некоторые аспекты административной и строительной культуры Тобольска в конце XVI–начале XVIII в. Новосибирск. 1999. С.

    5–7.

    7. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо- востоке Азии: Сб. док. М., 1951. С. 52; Разрядная книга 1550–1636 гг. М., 1976. Т. 2. Вып. 1. С. 186; РК. Т. 4. Ч. 1. С. 114, 126–127; ПСРЛ. Т. 36. С. 74, 141, 191. Ср.: С. 98; Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI–начала XVII в. М., 1986. С. 239; Рос. гос. архив древних актов. Ф. 181. № 118. Л. 253–253 об. О Т.В. Кудрине см.: Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие … С. 271.

    8. Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг). М., 1907. С. 85,

    140, 156, 241; ПСРЛ. Т. 36. С. 74, 98, 142, 192; РК. М., 2003. Т. 4. Ч. 2. С. 54; Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 120, 395 и др.

    Г.А. Леонтьева ошибается, утверждая, что Ф.Ф. Голенищев (ранее дьяк приказа Большого прихода и Большого дворца) был назначен в Тобольск в 1608 г. (Леонтьева Г.А. Организация приказного делопроизводства в Сибири и профессиональная подготовка сибирских подьячих в XVII в. // Развитие культуры сибирской деревни в XVII–начале XX вв. Новосибирск, 1986. С. 9), это случилось в 1605/06 г. В январе 1606 г. Ф.Ф. Голенищев находился в Верхотурье (Бояршинова З.Я. Основание города Томска

    // Вопросы географии Сибири. Томск, 1953. Сб. 3. С. 45), очевидно, по пути в Тобольск.

    9. Белокуров С.А. Разрядные записи… С. 168; ПСРЛ. Т. 36. С. 74, 142, 192; Веселовский С.Б. Дьяки подьячие… С. 72, 406, 543; Леонтьева Г.А. Организация приказного делопроизводства… С. 10; Лисейцев Д.В. Нижегородская четь начала XVII в.: спорные вопросы истории четвертных приказов // МЧ. С. 135.

    Некоторые сибирские летописцы именовали Н. Федорова Перфирьевым. С.Б. Веселовский хотел выяснить, «не одно ли лицо» дьяк Нечай Перфирьев с Нечаем Федоровым. Но еще Н.П. Лихачев показал, что отождествлять их нельзя. Кроме того, они оба значатся в боярских списках 1598/99 и 1610/11 гг. См.: Лихачев Н.П. Разрядные дьяки XVI века. СПб., 1888. С. 514–515. Примеч. 1; Сторожев В. Материалы для истории русского дворянства. М., 1908. Вып. 2. С. 86; Боярские списки последней четверти XVI–начала XVII в. и роспись русского войска 1604 г. М., 1979. Ч. 1. С. 182.

    10. ПСРЛ. Т. 36. С. 143. В других разновидностях летописного свода, сложившегося в

    Тобольске в конце XVII в., этого известия нет.

    С.Б. Веселовский указывал на начало службы И.А. Хапугина ранее 1624 г. (Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 552).

    11. Александров В.А., Покровский Н.Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в. Новосибирск, 1991. С. 115, 154.

    12. Разрядная книга 1550–1636 гг. Т. 2. Вып. 1. С. 123; РК. М., 1989. Т. 3. Ч. 3. С. 109. О П. Жукове см.: Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 185– 186; Солодкин Я.Г. Воеводы и головы Березова с первых лет его существования // Западная Сибирь: история и современность: Краеведческие записки. Тюмень, 2001. Вып. 4. С. 11.

    13. Оглоблин Н. Происхождение провинциальных подьячих XVII века // Журнал

    Министерства народного просвещения (далее – ЖМНП). 1894. № 9. Отд. 2. С. 126; №

    10. Отд. 2. С. 239; Александров В.А., Покровский Н.Н. Власть и общество… С. 115.

    14. Описание Сибирского Царства: Соч. Г.Ф. Миллером. М., 1998. Кн. 1. С. 212. Позднее оклад даже рядовых сургутских казаков был выше. См.: Ульянова А.Е. Сургутское казачество в конце XVI–XVII вв.: численность, состав, материальное обеспечение // Актуальные проблемы истории Западной Сибири. Сургут, 2006. С. 17–

    18.

    15. РК. Т. 4. Ч. 2. С. 105. О важном значении Верхотурья в конце XVI–XVII вв. см.: Дмитриев А. Пермская старина: Сб. ист. статей и материалов преимущественно о Пермском крае. Пермь, 1895. Вып. 6. С. 24–25, 29 и др.

    16. Описание… Кн. 1. С. 273; Верхотурские грамоты конца XVI–начала XVII в. М.,

    1982. Вып. 1. С. 45. В справочнике С.Б. Веселовского о А. Ермолине, да и С. Кляпикове, П. Степанове не говорится.

    В КЗ А. Загряжский одновременно называется верхотурским письменным головой и (ошибочно) дьяком (ПСРЛ. Т. 36. С. 141). «На Верхотурье» в 1599 г. была съезжая изба, где год спустя велись приходные книги (Описание… Кн. 1. С. 274, 278. Ср.: С. 313, 224, 225), видимо, под контролем подьячего.

    17. Оглоблин Н. Происхождение… // ЖМНП. 1894. № 9. Отд. 2. С. 122, 126. В действительности «Лозьвинский город» перестал существовать в 1598 г. См.: Шашков А.Т. К истории возникновения в конце XVI в. первых русских городов и острогов на восточных склонах Урала // Уральский сборник: История. Религия. Культура. Екатеринбург, 1997. С. 178 и др.

    18. ПСРЛ. Т. 36. С. 145, 193, 260, 261, 317. С.Б. Веселовский называл Василия Спицына Ильиным. По данным выдающегося историка, В. Спицын в 1616 г. был подьячим в Соли Вычегодской (Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 217, 488). О том, что с

    1613 г. в Верхотурье направляли подьячего с приписью, упоминал А.Т. Шашков

    (Шашков А. Первые зауральские города и остроги // Югра. 1997. № 9. С. 24).

    19. См.: Тобольск: Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1885. С.

    6. В 1625 г. в Сургуте числились два подьячих. В 1637/38 г. эту должность занимал там П. Степанов. Шесть лет спустя воевода Нарыма И. Чаадаев «произвел» в подьячие сургутского казачьего сына М. Петрова (Оглоблин Н. Происхождение… // ЖМНП.

    1894. № 9. Отд. 2. С. 133; № 10. Отд. 2. С. 224; Древний город на Оби: История

    Сургута. Екатеринбург, 1994. С. 120).

    20. См., напр.: ПСРЛ. Т. 36. С. 150, 151, 176, 198, 225, 265, 321, 344.

    21. Описание… Кн. 1. С. 327; /Головачев П.М./ Томск в XVII веке: Материалы для истории города. Б. м., б. г. С. 68; Покровский Н.Н. Сибирское общество XVII–начала XVIII в. по челобитным // Общественное сознание населения России по отечественным нарративным источникам XVI–XX вв. Новосибирск, 2006. С. 189–190.

    22. См.: Глазьев В.Н. Структура власти в городах-крепостях «на Поле» в конце XVI века // ИЗ: Науч. тр. ист. факультета. Воронеж, 1997. Вып. 2. С. 5–13; он же. Власть и общество на юге России в XVII веке: противодействие уголовной преступности. Воронеж, 2001. С. 55–62.

    23. Попутно отметим, что встречающееся в КЗ упоминание о «годованье» в Мангазее дьяка Б. Обобурова (ПСРЛ. Т. 36. С. 152), аналогичное многим разрядным записям, ставит под сомнение вывод, будто термин «годовальщик» в средневековой России отражал главным образом специфику военной службы в чужом городе (Пузанов В.Д. Военная служба годовальщиков в Сибири в XVII веке // Северный регион: наука, образование, культура. 2005. № 1 (11). С. 108; он же. К вопросу о службе годовальщиков // Наука и инновации XXI века: Мат-лы VI открытой окружной конференции молодых ученых. Сургут, 2006. С. 283).

    24. Семенов О. В. К вопросу о положении городов и уездов Зауралья накануне и в годы

    Смуты // МЧ. С. 65.

    В.Ю. Софронов (Тобольск)

    СИБИРСКАЯ СИМФОНИЯ: ГОСУДАРСТВО И ЦЕРКОВЬ КАК СОЮЗНИКИ В ПРОЦЕССЕ ОСВОЕНИЯ СИБИРИ

    В мировой истории сложилась множество форм взаимодействия христианской церкви и государства, среди которых выделяются такие:
    1. Превращение верховной государственной власти в центр религии
    (цезоропапизм);
    2. Подчинение государства религиозным учреждением
    (папоцезаризм);
    3. Союз церкви и государства, в основе которого лежит идея гармонии и согласия (симфония властей), где под «симфонией» подразумевается созвучие в деятельности двух ветвей власти.
    Доктрина «симфонии властей» была заимствована в свое время Русской церковью у Византии [1]. Нужно отметить, что эта доктрина выражает идеальное взаимоотношения между государством и церковью, что на практике, на наш взгляд, осуществлено не было за все время совместного существования государственных и церковных структур. В своем сообщении мы попытаемся выявить факты взаимодействия в дореволюционный период властей гражданских и церковных на примере Сибири и показать, были ли реальные предпосылки для созвучия в деятельности двух ветвей власти.
    С самого начала присоединение территории Сибири к Русскому
    государству новые земли воспринимались православными людьми того времени, как территория «неосвященная светом христовым», о чем сообщается в Сибирских летописи, где цель похода Ермака определяется, как «очистити место святыни», а затем на месте этом должны будут
    «соделашася святыя божия церкви в прибежище православным христианом, а во славословие Отцу и Сыну и Духу Святому» [2]. Как писал П.А. Словцов, «политическое возобладание русскими Сибирью равномерно совершалось и в христианском разуме, через сооружение часовен, церквей, монастырей и соборных храмов. Общее правило тогдашних русских: где зимовье ясачное, там и крест или впоследствии часовня» [3].
    После того, как за Уралом стали появляться первые русские города с церквями и часовнями, непременными атрибутами повседневной
    православной жизни, встал вопрос о единоначалии сибирского церковного управления, которое первоначально осуществлялось духовенством Казанской, Ростовской или Вологодской епархий, что по ряду причин не
    давало положительных результатов.
    В связи с этим во время царствования Михаила Федоровича, при патриархе Филарете было принято решение об открытии самостоятельной Сибирской епархии с размещением архиерейской кафедры в Тобольске, куда 8 сентября 1620 года для архиерейского служения был назначен архиепископ Киприан (Старорусенин).
    На наш взгляд, это решение хоть и было принято своевременно, но без подготовки его претворения: отсутствовала материальная база, не был подготовлен соответствующий штат церковнослужителей, свое решение царь и патриарх не согласовали с местной администрацией, которая практически была поставлена перед фактом образования епархии как
    таковой. И сама отправка первого сибирского архиерея очень напоминала, выражаясь современным языком, десантирование служителей церкви на вражескую территорию, то не замедлило сказаться с самых первых шагов пребывания архиепископа на сибирской земле. В исторической литературе, особенно дореволюционного периода, этому событию уделяется довольно значительное внимание, и мы не будем останавливаться, с чем пришлось столкнуться архиепископу во время своей поездки и на месте его дислокации. Важно другое: гражданские власти не были заинтересованы в присутствии на вновь обживаемых территориях иных не подчиненных им властных структур.
    А потому уже с первых дней пребывания владыки Киприана в Сибири наблюдается противостояние, переросшее затем в длительный конфликт, между ним и сибирскими воеводами. Начался он с вопроса расселения архиепископа и его свиты. Как сообщает на этот счет П.Н. Буцинский, тобольскому воеводе Матфею Годунову и его товарищу Волконскому, царем Михаилом Федоровичем было направлено послание, согласно которому предписывалось к приезду архиепископа построить соборную церковь, архиепископский дом, а также поварню, избу для певчих дьяконов, конюшню, погреб с ледником и другие постройки. Для этих целей в Тобольск была послана довольно значительная по тому времени сумма в 1094 руб. В то же время Михаил Федорович приказал тобольскому воеводе: «Как архиепископ приедет в Тобольск и ты бы тот двор, на котором ныне стоишь, очистить для архиепископа, а сам съехал бы на другой двор до тех пор, пока в городе поставят архиепископский двор» [4].
    Однако Годунов не счел нужным выполнить царское предписание и
    направил навстречу архиепископу послание следующего содержания: «По указу Государя велено мне очистить тебе тот двор, на котором я теперь стою, а самому переехать в другой двор в городе, но другого двора в городе нет и съехать мне некуда, а потому тебе господине отписать, где велишь в Тобольске себе дворы очистить» [5]. Оказавшись в безвыходном
    положении, Киприан вынужден был пожаловаться патриарху, а тот, в свою очередь, царю. Следствием этого стал новое довольно жесткое по содержанию царское послание к воеводе о неукоснительном исполнении предписанного ранее. На сей раз Годунову пришлось повиноваться и на какой-то срок освободить занимаемые им воеводские палаты.
    Но архиепископ Киприан, не желая обострять отношений с воеводой, лишь на непродолжительный срок остановился в предложенном ему месте и вскоре переехал на «старое городище», оставленное гражданскими властями после пожара, где принялся за возведение соборной церкви, архиерейского дома и других служебных помещений. Но имевший прочные связи при дворе и к тому же обиженный подобной бесцеремонностью воевода не желал устанавливать дружеские отношения с владыкой и неприятие это вылилось в довольно мелочные поступки с его стороны: церковнослужителям отказывали в обеспечении их дровами, солью, рабочими подводами и пр., о чем Киприан аккуратно сообщал в Москву.
    Как видим «сибирская симфония», иначе говоря, созвучие во взаимоотношениях первого сибирского архиепископа с гражданскими властями не заладились с самого начала, чему немало способствовала непредусмотрительность центральной власти и желание облагодетельствовать одну из сторон за счет другой.
    Совсем не желая обвинить царя и его отца, патриарха Филарета, в разжигании конфликта позволим себе взглянуть на возникшую ситуацию с позиций дня сегодняшнего. Как ни парадоксально это звучит, но
    московским властям подобное положение дел оказалось на руку, поскольку благодаря тому они стали получать регулярную информацию каждой из конфликтующих сторон о происходящих событиях в своей отдаленной вотчине. Если до открытия епархии московские власти вынуждены были полагаться на доклады гражданских властей, которые далеко не всегда вызывали у них доверие, то теперь они имели сведения, что называется из первых рук. Наши предположения подтверждает и грамота Михаила Федоровича, направленная непосредственно сибирскому владыке 20 февраля 1621 года. В ней в частности говорится: «Тебе б, богомольцу нашему, в Тобольске и тобольском уезде велеть порасмотреть над нашими служивыми и торговыми людьми, на нашими посопными и пашеннами крестьянами – кто сколько пашни пашет на себя и на нас, какими угодьями владеют и какими торгами торговые люди промышляют и что с торгов и пашен каких податей платять…». Далее предписывалось узнать как потратил тобольский воевода 500 рублей денег, направленных ему на устройство сибирских христианских хозяйств с целью покупки инвентаря и семян для посева, а также «не заставляют ли их воеводы на себя пашни пахать или делать какие изделия…». И обо всем этом
    архиепископ должен был немедленно сообщать непосредственно в Москву. Кроме того, в других царских грамотах Киприану предлагалось принять участие в переписи жильцов сибирских городов, описание вновь приобретенных земель и сделать это тайно, посредством опроса «русских и инородцев, ясачных татар, остяков, вогулов и пашенных крестьян».
    Как видим, кроме основных своих обязанностей по совершению церковных обрядов и миссионерской деятельности среди сибирского населения, архиепископ должен был выступать в роли ревизора и контролировать действия гражданских властей, которым центральная власть, судя по всему, далеко не во всем доверяла. Михаил Федорович по достоинству оценил эти внецерковные заслуги сибирского владыки, о чем и сообщил ему в одном из посланий и: «ты, богомолец наш, то учинил гораздо, что о нашем деле радеешь и всяких людей нужду рассматриваешь и нам о том ведомо чинишь…». Так что говорить о каком-либо единстве действий между властью гражданской и духовной на первом этапе их совместного руководства Сибирью не приходится. И в этом в первую очередь нужно винить самого царя, патриарха и подведомственный им аппарат, для которых объединение и сплоченность их сибирских наместников была попросту невыгодна.
    И дальнейшие шаги первого сибирского епископа были направлены на приобретение им лично и вверенным ему клиром материальной независимости от светской власти. Для этих целей с ведома Москвы к Софийскому дому были приписаны многочисленные сельскохозяйственные угодья и рыбные промыслы, что позволило
    деятельному владыке в короткий срок заложить ряд деревень и заимок, крестьянство которых занималось обеспечением нужд и потребностей сибирских церковнослужителей. И уже через довольно незначительный срок преемники Киприана смогли довести производство сельхозпродуктов до объемов, во многом превышающим государственные поставки и перейти на самообеспечение.
    После смещения со своего поста воеводы Годунова, в чему, несомненно, приложил руку владыка Киприан, в 1623 году в Тобольск прибыл новый воевода боярин Ю.Я. Сулешов, который современниками характеризуется как человек прогрессивных взглядов и исключительной честности, у которого установились деловые и дружеские отношения с архиепископом и есть основания говорить о зарождении заявленной православными идеологами «симфонии». Но исполнение ее продолжалось недолго, поскольку уже через год Сулешев получил другое назначение, а вслед за ним и архиепископ Киприан отбыл из Тобольска.
    Покровительство царя сибирским владыкам не могло остаться незамеченным для сибирских воевод. Не думается, что они поменяли свое отношение к ним, но сделали для себя определенные выводы на этот счет.
    Тем более, что в царских именных наказах вновь назначаемым на сибирскую кафедру архиереям довольно определенно говорилось об их надзирательных функция, о чем воеводы наверняка были поставлены в известность.
    Так, когда получил назначение на сибирскую архиерейскую кафедру второй архиепископ Макарий (Кучин), то в наказе, присланном ему в 1625 г., предписывалось, как и его предшественнику, заниматься делами не только церковными, но и гражданскими. В «Наказе» в частности говорилось: «А услышит архиепископ, какое бесчинство в сибирских людях в детях боярских и посадских во всяких людях, или в самих боярине и воеводах и в дьяках…», то он должен был их первоначально увещевать, а если данная мера не поможет, то сообщать о том царю и патриарху самолично. Кроме того, архиепископ должен был наблюдать за поведением гражданских чинов: не бражничают ли, как берегут ли государево добро, не вводят ли дополнительные налоги с крестьян и посадских и т. п.
    Такая широта полномочий позволяла сибирским архиепископам чувствовать себя не только независимыми от гражданских властей, но и
    осознавать в известной мере свое превосходство над ними. Об этом говорит донесение архиепископу Макарию, присланное от верхотурских воевод в 1627 г. о «росписи служб своих и прибылей, какие они учинили государю», сопровождающееся нижайшей просьбой довести их до сведения царя Михаила Федоровича. Факт, говорящий о многом.
    И все же царское расположение к «сибирским богомольцам» не давало им полной свободы действий, особенно если это касалось внутренних церковных распорядков и участия в конфликтах между власть имущими. Многое зависело от конкретной ситуации и личных качеств епархиального архиерея. Так, архиепископу Нектарию пришлось в полной мере испытать на себе неприятие сибиряками строгостей, которые он, выходец из Ниловой пустыни, и как писали о нем «постник и пустынник», попытался ввести в епархии. С самого начала владыка запретил клирикам употребление казенного вина, причитающегося согласно устава, монастырским и церковным служителям. Положенные на эти цели около
    100 ведер в год он велел заменить медом, что сразу же повлекло массу жалоб на архипастыря в Москву. К тому же вольно или невольно он оказался вовлечен в затяжной конфликт между старшим тобольским воеводой М.М. Темкиным-Ростовским и его «товарищем» А.В.
    Волынским. Приняв сторону одного, он оказался подвержен критике другого, что опять же выявилось в многочисленных жалобах и доносах к царю. По этому поводу Нектарий писал царю: «Я человек пустынный и всякия мирские дела мне не за обычай» и просил разрешения вернуться обратно в Нилову пустынь, что в конечном итоге и было ему разрешено. В
    бытность управления сибирской епархией архиепископом Нектарием следует отметить факт передачи гражданским властям для последующей раздачи населению двух тысяч четвертей хлебных запасов во время неурожая 1639 года [6].
    При архиепископе Герасиме (Кремлеве) (1640–1650) хозяйственная деятельность Софийского дома достигла наибольшего расцвета, что позволило московским властям часть приписанных к архиерейскому дому крестьян перевести в подчинение непосредственно царю, но это мало сказалось на обеспечение сибирского клира сельхозпродуктами, а также поставляемыми в церковные закрома рыбными, охотничьими и иными припасами. Ряд исследователей отмечают, что хозяйственная деятельность Софийского дома развивалось более интенсивно, чем воеводская. В результате на этом поприще начались разногласия между властью духовной и светской, заключавшиеся во взаимных претензиях на наиболее продуктивные земельные угодья, что отнюдь не способствовало единению между властными структурами. К тому же личность владыки Герасима, человека властного и деспотичного, о чем можно судить по многочисленным жалобам сибиряков на своего архипастыря, не дает оснований видеть хотя бы зачатки совместных действий на сибирском управленческом поприще.
    Последовавший за ним архиепископ Симеон много сил потратил на строительство новых монастырей, в том числе Якутского Спасского, Туруханского Троицкого, Томского Алексеевского, Кондинского Свято- Троицкого, Тобольского Иоанновского и др., чем внес немалый вклад в
    распространение православной культуры в Сибири, но деятельность эта осуществлялась практически без участия гражданских властей, а в основном за счет епархиальных средств и отчасти денег и стройматериалов, присылаемых непосредственно из Москвы.
    В 1668 г. для поднятия статуса сибирской церкви была учреждена Сибирская митрополия самая обширная в России по занимаемой ей территории. Примечательно, что в конце XVII века каменное строительство в Сибири началось с возведения зданий на Софийском дворе. На тот же период пришлось появление за Уралом первой волны приверженцев старообрядчества. Как ни пародоксально, но именно на волне борьбы с церковной оппозицией произошло практическое объединение сил государства и церкви. Впервые властные структуры столкнулись с реальной надвигающейся на страну опастностью гражданской войны, а потому внутренние раздоры и обиды были на время забыты. Но и в этой сложной обстановке не обошлось без конфликта митрополита Павла с воеводой Михаилом Приклонским, которого владыка вынужден был «за презорство, гордость, неистовое житие, блудодеяние, непристойные и порочные слова» отлучить от церкви. По просьбе
    митрополита царь отозвал Приклонского из Тобольска и подверг опале [7].
    Когда по воле Петра I был упразднен институт патриаршества и учреждено синодальное правление, то духовенство оказалось в полном подчинении у государственных структур, что, казалось бы должно было способствовать его сближению со светскими властями, но этого не случилось. Если можно говорить о некотором объединении усилий и проявлению доброй воли между губернатором М.П. Гагариным и митрополитом Филофеем (Лещинским) в период миссионерских поездок сибирского просветителя в отдаленные уголки Сибири, то другие аналогичные примеры подыскать трудно. Как ни вспомнить практически открытое противостояние екатерининского вельможи Д.И. Чичерина и митрополита Павла (Конюскевича), после отстранения которого от Сибирской кафедры прекратила свое существование и Сибирская митрополия. Были и иные случаи, но не столь яркие и заметные. В большинстве своем гражданская власть не проявляла интереса к делам духовным, а церковный клир платил ей той же монетой. Были и редкие исключения, среди которых можно привести пример деятельности первого генерал-губернатора Западной Сибири П. М. Капцевича, который проявлял личную инициативу по многим вопросам духовного ведомства, вникал в состояние епархиальных дел, ратовал за открытие в Тобольской духовной семинарии госпиталя, татарского класса и пр., но это всего лишь исключение.
    На наш взгляд подобная картина сложилась в силу давней традиции разделения сфер влияния между этими двумя структурами, которые искали
    взаимоподдержки друг у друга лишь случаях в экстраординарных. Общего поля деятельности для них просто не существовало. Картина несколько изменилась, когда во второй половине XIX века в России и в том числе в Сибири стали возникать общественные церковные объединения, получившие названия «братств». В них могли входить как светские так и духовные лица, исповедующие православную веру и объединенные идеей расспространения Христовых заповедей во всех слоях населения. Возглавляли церковные братства обычно епархиальные архиереи, а в состав почетных членов избирались губернаторы или их помощники. Волей или неволей они для поддержания собственного престижа должны были встречаться на собраниях братств или иных общественных объединений, участвовать в совместных мероприятиях, делать совместные заявления и пр. Именно на неформальной основе мы можем наблюдать ту самую «симфонию властей», добиться которой не представлялось возможным за весь предыдущий период совместной деятельности в Сибири двух властных структур.
    Итак, церковь и государство, действуя чаще всего независимо друг от друга, сумели после присоединения Сибири к России за три с
    небольшим столетия создать на ее территории полноправный регион Российской империи. За счет этого страна значительно увеличивала людской ресурс, экономический и сырьевой потенциал, получила выход к океанскому побережью, к границам многих государств, с которыми вела взаимовыгодную торговлю. Но если мы попытаемся ответить на вопрос: можно ли было сделать это с меньшими потерями и затратами, то напрашивается вполне очевидный ответ – да, если бы действия всех ветвей власти были согласованы. И на современном этапе перед государством и церковью стоят те же самые проблемы, хотя роль православной церкви в настоящее время во многом отличается от ее дореволюционного прообраза. По словам Патриарха Алексия II, «о симфонии в византийско- древнерусском смысле сегодня говорить не приходится. Однако это не значит, что Церковь и государство не должны искать согласия, партнерства, то есть, опять же, «симфонии», в новых условиях» [8].
    И подводя окончательный итог рассматриваемому нами вопросу, позволим себе закончить краткий обзор его в форме литературного пассажа и заявить, что симфоническое звучание не может быть осуществимо, если исполнители играют по различным партитурам и тем
    более без единого дирижера. Нет, дирижерская палочка, в руках царственных особ, конечно же, существовала, но находилась не всегда в умелых руках и исполнители не всегда и не во всем понимали своего дирижера. К тому же не все из них обладали отменным слухом, чтоб провести всю партию до конца и без фальшивых нот. И все же... попытки по созданию и исполнению «сибирской симфонии» были, но слушатели, которые слишком долго ждали ее качественного исполнения в конечном итоге предпочли симфонии революционные гимны, чем все и закончилось на известном временном этапе. Сегодня мы можем вновь наблюдать очередную попытку по созданию и исполнению нового музыкального произведения, названия которому пока еще не придумано.
    Примечания

    1. Кондаков Ю.Е. «Русская симфония» – четыре века испытания на прочность. СПб,

    2006. С.6; Шапошник В.В. Церковно-государственные отношения в России в 30–80-е годы XVI века. СПб., 2002. С. 448.

    2. Полное собрание русских летописей. Т. 36. Сибирские летописи. Ч. 1. М., 1987. С.

    380, 48–50, 53, 55–56.

    3. Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. Кн. 1. М., 1836. С. 36.

    4. Буцинский П.Н. Открытие Тобольской епархии и первый тобольский архиепископ

    Киприан. Харьков, 1891. С. 16–17.

    5. Там же.

    6. Буцинский П.Н. Сибирские архиепископы: Макарий, Нектарий, Герасим. Харьков,

    1891. С. 51.

    7. Софронов В.Ю. Светочи земли сибирской. Екатеринбург, 1998. С. 69.

    8. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. В поисках симфонии (интервью) // Русский дом. 2004. № 6.

    С.В. Любичанковский (Оренбург)

    ВНУТРЕННИЙ КРИЗИС ГУБЕРНСКИХ АДМИНИСТРАЦИЙ И ЕГО ДИНАМИКА В ПОЗДНЕИМПЕРСКОЙ РОССИИ

    (Исследование выполнено при финансовой поддержке

    гранта Президента РФ МК-200.2007.6)

    Крах Российской империи в 1917 году явился таким событием в отечественной истории, которое существенно скорректировало ход мирового исторического процесса. В настоящее время среди большинства исследователей достигнут консенсус по поводу признания кризиса империи. Однако среди ученых нет единства по вопросу об основных составляющих имевшего место кризиса. За последние десятилетия практически все стороны жизни позднеимперской России стали подвергаться переоценке, явившись, как образно выразились Д. Симс и Э. Джадж, «оспариваемым ландшафтом» [1]. Идет дискуссия и об интерпретации роли Власти в разворачивающихся процессах конца XIX – начала XX вв. Феномен кризиса власти оценивается как проявление или социальных, или экономических, или политических, или даже культурных противоречий. На наш взгляд, проблему кризиса власти нельзя решить вне проблемы качества функционирования учреждений управления, поскольку власть реализуется в первую очередь через специально приспособленный для этого аппарат. При разработке вопроса качества функционирования аппарата государственного управления большим эвристическим потенциалом обладает структурно-функциональная парадигма.
    Теоретическое осмысление развития аппарата государственного управления с позиций структурно-функциональной парадигмы неизбежно приводит к пониманию кризиса власти как такого варианта равновесного состояния государственного учреждения со средой, при котором баланс между личными интересами сотрудников учреждения и официально поставленными перед ними задачами нарушен в пользу первых. По своей
    глубинной сути такая ситуация является объективно существующей и жестко заданной реальной возможностью развития, неотъемлемо принадлежащей аппарату управления независимо от внешних обстоятельств [2]. Именно поэтому данный тип кризиса власти будем условно называть внутренним кризисом, отделяя его тем самым от кризиса власти политической, экономической или любой иной природы.
    В определенном смысле внутренний кризис власти перманентен в рамках мирового исторического процесса, как, например, постоянно присущи человечеству различные болезни. Именно поэтому особую значимость приобретает решение проблемы меры, определение границы, преодолев которую, отдельные кризисные проявления складываются в
    системный кризис, по тому же принципу, как отдельные случаи заболевания, преодолев определенный порог, перерастают в эпидемию. В качестве такого интегрального показателя, свидетельствующего о переходе внутреннего кризиса аппарата госуправления из фазы дискретных проявлений в фазу системного, а, значит, глубокого и, более того, как правило, необратимого кризиса, выступает неформальное объединение чиновничества, целенаправленно охраняющее свою власть в интересах самосохранения. Развитие аппарата государственного управления в данном направлении до указанного уровня закономерно разрушает вертикаль власти, блокирует обратные каналы связи в системе, кардинально искажает поступающие сигналы, что ведет к его ускоренной дезорганизации и, в конечном счете, к деградации [3].
    Исходя из этих теоретических посылов, рассмотрим вопрос о влиянии качества функционирования губернской администрации на генезис кризиса власти в позднеимперской России.
    Несколько слов об употребляемом термине «губернская администрация» и о причинах нашего внимания именно к этому участку вертикали власти. Дело в том, что центральным звеном сложного
    механизма управления пореформенной губернией являлась система губернаторской власти, состоявшая из подчиненных губернатору учреждений и должностных лиц. В позднеимперский период она находилась на стадии системной дифференциации элементов, что было зафиксировано на структурно-скрытом уровне в законодательстве. Отражением данной ситуации стал процесс формирования ядра системы на базе институтов губернатора, вице-губернатора и губернского правления (губернской администрации в узком смысле слова). Именно ядро определяло взаимодействие всех остальных частей системы в духе минимально необходимой координации [4]. Иными словами, губернская администрация в позднеимперской России являлась главной скрепой системы губернаторской власти и, соответственно, главным мотором перевода названной системы из фазы системной дифференциации в фазу реинтеграции. Единственной организационной альтернативой этому пути было скатывание в кризис; отсюда становится ясно то ключевое значение, которое приобретала губернская администрация в вертикали власти поздней Российской империи.
    Исследованием материала Уральского региона (Вятской, Пермской, Уфимской и Оренбургской губерний) установлено, что по всем основным
    параметрам, определяющим качество функционирования губернской администрации, в позднеимперский период произошло существенное ухудшение позиций: ухудшение материального положения губернских чиновников и материально-технической обеспеченности губернских учреждений, волокита, формирование застоя в среде руководящих кадров,
    отставание законодательной базы от реальной действительности и др. Однако все эти данные еще не позволяют нам говорить о переходе внутреннего кризиса в глубокую стадию. Единственным репрезентирующим признаком здесь является формирование неформального объединения губернского чиновничества с целью укрывательства должностных преступлений.
    В Российской империи не только предание суду должностного лица, но даже возбуждение следствия по совершенному им преступлению не могло иметь место без разрешения его непосредственного руководства [5]. Система «административной гарантии» делала чиновника ответственным лишь постольку, поскольку этого хочет начальство. На местах таким
    руководством в отношении общей полиции выступало губернское правление. Дальнейшие выводы и обобщения сделаны на базе около девяти тысяч судебных и административных журналов общих присутствий уральских губернских правлений. Наш конкретный анализ содержания этого массового исторического источника позволяет утверждать, что полицейские чиновники, обвиняемые в совершении должностных преступлений, находились в позднеимперской России под защитой указанных учреждений. Выявлены следующие характерные черты разбирательства в губернских правлениях региона дел о служебных преступлениях полицейских чиновников: во-первых, постоянная интерпретация фактов злоупотребления служебным положением в пользу обвиняемого чиновника; во-вторых, преимущественная передача в суд дел, заведенных на нижних чинов, а не на полицейское руководство; в-третьих, причисление изобличенных в служебных преступлениях и проступках полицейских чиновников к штату губернских правлений – вместо наказания; в-четвертых, зависимость отношения губернских правлений к обвинениям против полицейских чиновников от органа, выдвинувшего обвинение; в-пятых, передача судебным властям абсолютного большинства дел, в которых полицейский служащий обвинялся в том или ином нарушении субординации. Все вышеизложенное, на наш взгляд, можно однозначно интерпретировать как наличие устойчивого неформального объединения чиновничества губернских правлений и общей полиции, которое вело объективно к усилению сопротивляемости этого звена аппарата государственного управления внешнему корректирующему воздействию, а, следовательно, к его деградации, труднопреодолимой собственными силами.
    Важно, что набор выявленных характеристик, перечисленных выше, в позднеимперской России менялся с течением времени, причем в сторону расширения. Полномасштабное становление неформального объединения губернского чиновничества, судя по «журналам» губернских правлений, отражающим практику наказания за должностные преступления,
    произошло только в начале XX века. На начальном этапе (примерно до
    1903 г.) можно говорить о массовой практике причисления уличенных в должностных преступлениях чиновников к штату губернских правлений и об избирательном отношении этих учреждений к обвинениям против полицейских чинов в зависимости от выдвинувшего обвинение субъекта. В
    1904-1907 гг. (т.е. непосредственно до и в период Первой русской революции) к этим особенностям административного процесса добавились сортировка дел в зависимости от статуса обвиняемого чиновника и преимущественная передача в суд дел против нижних полицейских чинов, а также передача судебным властям абсолютного большинства дел на должностных лиц, нарушивших в своей деятельности принцип иерархического подчинения вышестоящему начальству. И только применительно к межреволюционному периоду можно говорить о том, что сложилась система постоянной интерпретации обстоятельств разбираемого дела в пользу обвиняемого чиновника, вне зависимости от того, к высшему или к нижнему рангу он относился.
    Надо признать, что наблюдаемая по журналам губернских правлений Урала картина выглядит весьма логичной: от смягчения наказания для лиц, совершивших должностное преступление и непоощрения жалоб на полицейских чиновников губернские правления перешли к особым
    «льготам» для уличенных в незаконных действиях полицейских начальников и строгому наказанию «греха неподчинения» нижних чинов высшим; финальной стадией этого процесса явилось реализованное стремление защитить от судебного преследования любое
    подведомственное должностное лицо.
    Таким образом, в позднеимперский период губернская администрация отнюдь не была статична. По «наследству» из предыдущего этапа развития ей достался ряд сложных проблем, существенно ограничивающих качество ее деятельности, но тем не менее это состояние можно характеризовать только как начальную фазу кризиса, его наименее глубокий уровень. И только в 1904–1907 гг. произошло вступление в фазу глубокого, необратимого по своей сути кризиса, который подрывал и делал неэффективным как работу губернской администрации, так и всей вертикали власти страны и, более того, способствовал развитию аналогичного процесса в смежных звеньях аппарата государственного управления. С точки зрения развития внутреннего кризиса власти крах Российской империи в 1917 году имел прочные истоки в довоенном периоде существования государства.
    Примечания

    1. Modernization and Revolutions. Dilemmas of Progress in Late Imperial Russia. Ed. By

    E.H. Judge, J.Y. Simms, jr. New York, 1992. P. 10–11.

    2. См. подробнее: Любичанковский С.В. Кризис государственного учреждения и специфика его выявления в историческом исследовании // Credo new: Теор. журнал.

    СПб., 2007. №3. С. 213–234.

    3. См. подробнее: Любичанковский С.В. Губернская администрация и проблема кризиса власти в позднеимперской России (на материалах Урала, 1892–1914 гг.). Самара-Оренбург, 2007. С. 445–481.

    4. См. подробнее: Любичанковский С.В. Організація губернаторської влади в європейській частині Російської імперії наприкінці XIX–на початку XX ст. // Український історичний журнал. Киев, 2007. № 4 (475). С. 82–90.

    5. Евтихиев И.И. Ответственность должностных лиц. М., 1917. С. 7, 14–15.

    Т.А. Фролова (Омск) ЧИНОВНИЧЕСТВО В СИБИРСКОМ СОЦИУМЕ

    ПОЗДНЕИМПЕРСКОЙ РОССИИ: СОЦИАЛЬНАЯ И ЛОКАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

    (Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ, проект № 08-01-00420а)

    Процесс включения сибирского региона в общеимперский дискурс на рубеже XIX–ХХ веков был тесно связан не только с административно- территориальным структурированием, но и с построением монолита социальной идентичности российского общества в целом. Региональное пространство в позднеимперский период было наполнено сопоставимыми социальными группами, по языковой, конфессиональной, профессиональной принадлежности, каждая из которых в отдельности не являлась уникальным микросоциумом, поскольку формирование основывалось не на внутренней необходимости консолидации, а на трансляции официально закрепленных параметров. Вместе с тем, основополагающие представления о «социальных группах» были центростремительными и иерархическими, а не ориентированными на границу и горизонтальными.
    Единство структуры российского социума, на всех даже самых отдаленных территориях обеспечивалось за счет существования трансимперского механизма, исполнявшего роль посредника между центром и окраинами империи, и, вместе с тем, являвшегося посредником
    между населением и высшей императорской властью. В качестве такого механизма выступает управленческий аппарат, чиновничество, которое с одной стороны способствовало формированию региональной идентичности в рамках официальной политики, с другой стороны в рамках данной социальной группы шло формирование локального самосознания и локальной идентичности.
    Рассматривая проблему идентичности регионального сообщества, в качестве одной из базовых характеристик можно считать самоопределение различных социальных групп в локальных условиях, которое формируется под воздействием ряда факторов.
    Важный фактор, определяющий формирование локальной
    идентичности, это восприятие границ локального сообщества, условное обозначение социального пространства в котором человек пребывает, или отождествляет в определенной степени. Можно выделить три основополагающих вектора: профессиональная ориентация, сословное происхождение и конфессиональная принадлежность.
    Понятие «чиновник», имея достаточно обширное толкование, позволяло причислять к данной категории всех имеющих отношение к системе государственного управления от сельского писаря, без чина по табели о рангах до статского советника, делая границы данной группы весьма обширными и неустойчивыми. Каждый конкретный чиновник не был близок или даже знаком со всеми, кто входил в состав учреждений государственной власти.
    Сибирские чиновники не имели единого социального корня, что также не могло способствовать внутренней консолидации данной социальной группы. Социальное происхождение чиновников Западной Сибири всех рангов было весьма разнообразным. Так должность канцелярского служителя, занимаемую традиционно выходцами из офицерских семей, священнослужителей, почетных граждан и чиновников,
    могли исполнять представители потомственного дворянства [1], для которых более достойным считался ранг действительного статского советника Количество дворян и чиновников в составе городского населения западносибирского региона в исследуемый период увеличивалось. Так, в 1882 г. оно составляло в Тобольске 0,8 % , в Тюмени
    1,8 %, в Омске 8,2 %, в Томске 5,8 % [2], к 1910 г. уменьшилось: в Тюмени до 1%, и увеличилось в Тобольске до 4,7 % [3] от общего числа населения.
    Таким образом, основу чиновничества Западной Сибири в конце XIX
    века составляли выходцы из дворянского сословия (22,8 %). Данный показатель несколько ниже, чем общероссийский, что можно объяснить в целом незначительным числом дворянства среди населения Западной Сибири. Приблизительно одинаковое число чиновников (15,6 %) происходило из среды чиновничества, духовенства и офицеров. Количество мещан и крестьян на государственной службе варьировалось от 11 % в Тобольске до 20% в г. Томске, что также можно объяснить общей ситуацией в социальной структуре западносибирского общества [4].
    Среди чиновников Западно-Сибирских ведомств несколько ниже, чем в Европейской России, было число лиц православного вероисповедания. Так, среди служащих центральных ведомств их доля
    составляла 89,3 %, среди служащих губернских учреждений – 93,6 %, а в Западной Сибири – 85,7 % [5]. Такое положение было обусловлено отдаленностью территории, нехваткой специалистов и, следовательно, более лояльным отношением высшей власти к представителям католического и иудейского вероисповедании. Несмотря на это, многие
    представители учительского и врачебного сообщества стремились попасть на государственную службу в Сибирь, о чем свидетельствуют многочисленные прошения желающих [6]. Мотивировали они свои просьбы тем, что выполняемые ими обязанности «не доставляют нравственного удовлетворения» и они чувствуют «силы и стремление к живой и разносторонней деятельности» [7].
    Местное чиновничество в лице «представителей центрального правительства служит связью провинции с центром» [8], необходимым элементом государственного «единения», ликвидация которого несет в себе непосредственную угрозу государственности. При этом высшая власть изначально закладывает негативное отношение к представителям
    государственного управления на местах, считая их менее образованными, менее компетентными и даже во многих случаях не достойными занимаемой должности.
    В основной массе чиновники Западной Сибири, попадавшие на государственную службу, по мнению ревизоров из центра, «не отличались, в общем, ни образованием, ни удовлетворительным нравственным уровнем, а юридических познаний не имеют вовсе» [9]. Это наблюдение позволило им сделать вывод о том, что местная администрация в начале ХХ века представляется как «бедною своею трудоспособностью» [10]. Считая провинцию чуждым пространством, чиновники из центра давали негативные оценки административного управления, которое, хотя и имело многие недочеты в работе, по своему образовательному уровню не намного отставало от центральных учреждений. Современники отмечали, что в сибирской провинциальной реальности «из сотни лиц получивших образование, вряд ли десять сохранили у нас какие-то умственные потребности… «Служилость» является помехой общественным делам» [11].
    Одну из главных причин, например, нерадивого отношения губернаторов к своим обязанностям следует искать не только в личности самих губернаторов и уровне их образования, но также и в политике,
    проводимой правительством. Речь идет о частой сменяемости губернаторов. Так, в период с 1880 по 1902 гг. средний срок службы губернаторов в Тобольске составлял 4 года 4 месяца, в Томске – 4 года 10 месяцев, а вице-губернаторов – соответственно 3,1 и 2,7. Выявление среднего результата дает для губернаторов срок службы в Сибири 4 года и
    8 месяца, а для вице-губернаторов – 1 год 9 месяцев [12]. Совершенно очевидно, что в таких условиях было невозможно качественно осуществлять управленческие функции, а формирование идентичности локального сообщества ограничивалось сроком службы.
    Многие из представителей чиновничества «смотрели на Сибирь как на золотое дно, как на место службы с привилегиями и только мечтали, как
    бы сорвать и убечь» [13]. Такой взгляд естественным образом вел к возникновению конфликта с местными властями и жителями. По словам А.В. Ремнева, «система привилегий для приезжих чиновников… порождала недовольство в сибирском обществе» [14].
    Оценочные суждения о своей группе и её социокультурной и природной среде, в среде сибирского чиновничества вели к формированию чувства разобщенности с обществом, «чуждости» местных обывателей и чиновничества.
    Таким образом, восприятие границ своего сообщества и представления о других локальных сообществах, приводили не к самоопределению местного чиновничества, а скорее к формированию
    чувства разобщенности с местным населением.
    Примечания

    1. ГАТО Ф.3. Оп. 2. Д. 3345. Л. 35 об., 90, 123; ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф.1. Оп. 1. Д.

    935. Л. 75–94.

    2. Подсчитано по: Экономическое состояние городских поселений Сибири. СПб., 1882. С. 8, 17, 81–82, 161–162.

    3. Подсчитано по: Гончаров Ю.М. Городская семья Сибири II половины XIX–начала

    XX вв., Барнаул, 2002. С. 359. Прил. 8.

    4. Данные по Европейской России взяты по: Корелин А.П. Дворянство пореформенной России (1861–1904 гг.) // Исторические записки. Т. 87. М., 1971. С. 160; расчеты по Западной Сибири делались по: ГАТО Ф. 3. Оп. 2. Д. 3345. Л. 35 об, 90, 123; ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф. 1. Оп. 1. Д. 935. Л. 75–94.

    5. Подсчитано по: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в ХIХ веке. М., 1978. С. 200–202, 205, 214; ГАТО Ф. 3. Оп. 2. Д. 3345. Л. 35 об, Л. 90, 123; ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф. 1. Оп. 1. Д. 935. Л. 75–94.

    6. ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф. 479. Оп. 2. Д. 8. Л. 23–24, 26, 28, 35; Ф.152. Оп. 17. Д. 67. Л. 13.

    7. Там же. Ф.152. Оп.17. Д. 67. Л. 13.

    8. Блинов И.А. Губернаторы. Историко-юридический очерк. СПб., 1905. С. 3.

    9. РГИА. Ф. 1282. Оп. 3. Д. 552. Л. 71, 71 об

    10. Там же. Ф. 1376. Оп. 1. Д. 39. Л. 7 об.

    11. Студницкий Вл. Тобольские письма. Ответ Л.Е. Луговскому: почему я считаю

    Тобольский музей бюрократическим учреждением // Степной край. 1896. №49. С. 3.

    12. Подсчитано по: Исторические данные об образовании губерний, областей, градоначальств и других частей внутреннего управления империи с указанием высших чинов этого управления в хронологическом порядке по 1 ноября 1902 г. СПб., 1902. С.

    155–160.

    13. Сибирский листок. 1901. № 12.

    14. Ремнев А.В. Обсуждение в правительственных сферах России вопроса о преимуществах государственной службы в Сибири и на Дальнем Востоке (60–80-е гг. ХIХ в.) // Проблемы социально-экономического развития и общественной жизни в России (ХIХ–начало ХХ вв.). Омск, 1994. С. 44.

    В.П. Карпов (Тюмень)

    ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ ЯМАЛА: ПРИЧИНЫ ПРОСЧЕТОВ И ПРОТИВОРЕЧИЙ

    Ямало-Ненецкий автономный округ (ЯНАО, Ямал) сосредоточил 75
    % разведанных запасов и обеспечивает 91 % добычи российского природного газа, относится к наиболее динамично развивающимся субъектам Российской Федерации. Значимость газодобывающей промышленности Ямала в соответствии с Энергетической стратегией России на период до 2020 г. будет и далее возрастать. В связи с этим особый интерес представляет изучение и обобщение исторического опыта индустриализации региона, выявление его особенностей и противоречий.
    К ХХ веку были достигнуты определенные успехи в интеграции Крайнего Севера Западной Сибири в экономическое, политическое и социокультурное пространство России. Вместе с тем процессы интеграции протекали неравномерно и в различной степени захватили компоненты общества. Колоссальная территория Ямало-Ненецкого округа, в
    значительной мере неблагоприятная для ведения хозяйства, растянутость коммуникаций, положение на стыке разных культурных миров, неравномерность экономического и социокультурного развития усложнили задачу последующей индустриализации региона.
    В начале ХХ века у России не было иного пути кроме модернизации
    – перехода от традиционного аграрного к индустриальному обществу. После 1917 г. российская модель развития безусловно изменилась, но ее базовые, структурообразующие элементы большевики не смогли
    «отменить». В первую очередь это касается роли государства в социальной организации общества. Советская социально-экономическая система унаследовала и усовершенствовала до абсолюта централизацию управления и финансовых активов дореволюционной России. В результате периферия, окраины страны по-прежнему остались в решающей
    зависимости от воли экономико-политического центра.
    Огромную роль в осуществлении политики индустриализма, ставшей символом советского строя, играл фактор времени. Необходимо было в кратчайшие сроки ликвидировать технико-экономическую зависимость СССР от капиталистического окружения. После Великой Отечественной войны индустриализм был гипертрофирован, все больше внимания уделялось тяжелой промышленности, а в ее структуре – добывающим отраслям. Фактор времени в условиях гигантской гонки вооружений играл не менее важную роль, чем в 1930-е гг. Это сказывалось как на разработке советской промышленной политики в целом, так и на реализации концепции промышленного освоения тюменского Севера.
    «Страна не могла ждать десятилетия, пока весь район будет детально изучен» – пишет о Западной Сибири бывший председатель Госплана СССР Н.К. Байбаков [1]. Поэтому обычная на зарубежном Севере цепь освоения: сначала полная разведка месторождений, затем создание социальной и производственной инфраструктуры в районах нового промышленного освоения (РНПО), и после этого собственно добыча природных ресурсов была отвергнута.
    Формирование газовой индустрии (позже и нефтяной) в Ямало- Ненецком округе играло роль «пионерного» фактора в развитии территории. Быстрый экономический рост был возможен за счет использования в основном внешних ресурсов (финансовых, материально-
    технических, трудовых). В партийно-государственных директивных документах за основу создания ЗСНГК, в том числе его Надымского, Уренгойского, Ноябрьского и Пуровского промышленных узлов в ЯНАО, был взят принцип одновременного создания отраслей специализации, производственной и социальной инфраструктуры, строительства городов и поселков. Как показала практика, реализовать предложенный вариант освоения было очень трудно.
    До начала освоения газовых и нефтяных ресурсов региона Дальний Север Тюменской области представлял собой «тихую заводь» советской экономики, на территории которой практически отсутствовали энергетика и связь, стройиндустрия, не развита была транспортная сеть. Строительство железной дороги Салехард–Игарка, начатое в 1949 г., не было завершено. Основным видом транспорта был речной и морской, однако его влияние на регион не имело сколько-нибудь выраженного индустриального профиля, сопоставимого, например, с воздействием лесопромышленного порта в Игарке на развитие лесной промышленности Восточной Сибири. Индустриально-экономическое развитие Ямала было заметно ниже растущих северных горнопромышленных центров в Норильске и на Колыме [2].
    Проводя параллели в развитии Ямала и канадского Севера, историк К.И. Зубков подчеркивает, что «в Канаде никогда не было столь сильных ресурсных мотиваций к форсированной и тем более фронтальной индустриальной экспансии на Север, какие доминировали в российских условиях» [3]. Высокие мировые цены на энергоносители во второй половине 70-х гг. подействовали на советскую экономику губительно. Сибирские нефть и газ стали компенсатором неэффективной экономики СССР, главным ресурсом СССР в противостоянии с Западом в условиях ожесточенной холодной войны. В результате принятия ускоренного варианта разработки месторождений, освоение северных территорий становилось в перспективе не просто более затратным, но и породило более драматичный, чем на Западе, цивилизационный конфликт между
    коренным и пришлым населением. Поражая мир темпами промышленного освоения Севера, государство принесло в жертву им человека. Пострадали как сами освоители, оставшиеся без нормальной среды жизнедеятельности, так и, в еще большей степени, коренные народы, для которых индустриальное вторжение обернулось потерей традиционной среды обитания.
    Опережающее развитие добывающих мощностей без оглядки на
    «тылы» отрасли, обслуживающие добычу, и, тем более, социально- бытовые условия работающих в РНПО, вело к росту диспропорций в развитии экономики округа. Многое делалось в «догоняющем» порядке. Интересы развития производства «любой ценой» заступали впереди не только человека, но и любого рационального расчета. Хозяйственный абсурд, когда не дороги прокладывали пути для промышленности и торговли, а наоборот, промышленность и торговля, надрываясь в преодолении бездорожья, тянули за собой дороги, напоминал, по выражению В.А. Ламина, «времена царя-гороха» и обошелся России не только астрономическими материальными потерями, но еще большим ущербом для цивилизационного прогресса ее окраинных пространств [4].
    Строительство железных и автомобильных дорог, как и объектов перерабатывающей промышленности, энергетики, стройиндустрии, связи на Ямале отставало от освоения месторождений на 5–10 лет. Академик А.Г. Гранберг объяснял это следующим образом: «Министерствам невыгодно «идти» в Сибирь, так как они не хотят нести затраты на создание производственной и социальной инфраструктуры, на привлечение и закрепление рабочей силы» [5]. Это верно лишь отчасти. Безусловно, ведомственность была характерной чертой освоения, но принципиальные подходы к осуществлению крупных народнохозяйственных программ сформировались еще в 30–40-е гг. и не претерпели коренных изменений на тюменском Севере, несмотря на декларации о комплексном развитии районов нового промышленного освоения. Концепция развития тюменского Севера, исходила, прежде всего, из задачи превращения Ямала и других северных районов в высокопродуктивные добывающие территории и объяснялась характером предшествующей политики Советского государства, когда формула
    «Сталин решил» имела для страны силу закона природы.
    К 1991 г. в ЯНАО действовало более 600 промышленных организаций, объем промышленной продукции в 1965–1989 гг. вырос в 198 раз, с 29,9 до 5 932,8 млн. руб. (в сопоставимых ценах) [6]. На долю топливной промышленности приходилось 93,7 % (в т. ч. на газовую – 73,5, нефтедобывающую – 20,2), на промышленность стройматериалов – 2 %, электроэнергетику – 1,2 %, машиностроение и металлообработку – 0,9 %, пищевую – 1,2 %, легкую – 0,2 %, лесную и деревообрабатывающую – 0,6
    % [7]. При многократном росте объемов добычи нефти и газа был сравнительно незначительным рост не только перерабатывающих, но традиционных отраслей промышленности. Не получили серьезного развития в округе такие уникальные отрасли хозяйства, как оленеводство и пушной промысел, а вылов рыбы в 1965–1989 гг. сократился вдвое [8].
    Газ и нефть превратили Ямал в крупнейший топливно-энергетический центр Советского Союза и мира, создав условия и предпосылки для всестороннего прогресса региона. Однако стратегии освоения Ямала, адекватной вызову времени, требованиям научно-технической революции, у государства не оказалось. Если в 60-е–первой половине 70-х гг. СССР продемонстрировал возможности экономики мобилизационного типа в решении масштабной общегосударственной задачи, то в условиях начавшегося во второй половине 70-х гг. следующего этапа научно- технической революции советское руководство не сумело правильно отреагировать на новые экономические сигналы. Советский Союз продолжал движение в русле индустриализма, все больше отставая в научно-техническом плане, компенсируя это отставание безудержной эксплуатацией природных и людских ресурсов, что сказалось и на освоении Крайнего Севера. Индустриальное моноотраслевое развитие подчинило все другие аспекты жизнедеятельности Северного региона.
    К просчетам, последствия которых носят долговременный характер, следует отнести недостатки в планировании и управлении материальным производством, ошибки в инвестиционной политике, как в производственной, так и социальной сфере, несогласованность действий
    подразделений различных отраслей, привлеченных к освоению газовых и нефтяных ресурсов Ямала. Но все эти недостатки, как было показано выше,– следствие советской модели индустриализации, принципиальные основы которой оставались неизменными с 1930–1950-х гг., результат того, что советское руководство не сделало правильных выводов из кризиса западного индустриализма и своевременно не перестроило свой курс.
    Примечания

    1. Нефтяная эпопея Западной Сибири. М., 1995. С. 11.

    2. Зубков К.И. Индустриальное и социокультурное развитие Ямала в ХХ веке: типология северного освоения в российском преломлении // Уральский исторический вестник. 2005. № 12. С. 138.

    3. Там же. С. 132–133.

    4. Ламин В.А. Аналитический обзор методологии исследований истории регионального социально-экономического развития // История Ямала: дискуссии и научные решения. Салехард–Екатеринбург, 2006. С. 35, 36.

    5. Советская культура. 1986. № 36. С. 3.

    6. ГУТО ГАТО. Ф. 1112. Оп. 2. Д. 3231. Л. 64.

    7. Ямало-Ненецкий автономный округ. Стат. сб. Тюмень, 2003. Ч. 3. С. 136.

    8. ГУТО ГАТО. Ф. 1112. Оп. 2. Д. 3231. Л. 64.

    В.В. Запарий (Екатеринбург)

    МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОМИТЕТ ПО СОХРАНЕНИЮ ИНДУСТРИАЛЬНОГО НАСЛЕДИЯ (TICCIH) И ЕГО ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПО СОХРАНЕНИЮ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ РОССИИ

    Технический прогресс в ХХ в. спешил за человеческой мыслью, оставляя на своем пути все большее количество устаревших промышленных зданий и сооружений, и неразрывно связанного с ними оборудования, многое из которого представляло, в высшей степени, историческую ценность. В последние девятилетия перед развитыми странами Европы и США встал вопрос о том, что же делать с многочисленными объектами индустрии, переставшими представлять из себя промышленные объекты.
    Индустриальное наследие, содержит две крупные составляющие: промышленная архитектура, т.е. те здания, которые использовались как промышленные объекты, и технико-технологическое наследие, т. е.
    техника, которая использовалась в основном в XIX–начале XX вв.
    Проблема сохранения индустриального наследия встала перед странами Европы, Америки, Австралии уже в 50–60 гг. прошлого века, когда шел процесс резкой смены технологий, изменения уровня промышленного производства. В Европе начали закрываться целые отрасли промышленного производства. Поэтому встал вопрос – что же с ними делать? Оказывается, все можно прекрасно адаптировать к современным условиям. На базе устаревшего производства можно создавать музеи. Но не только. В зданиях, обладающих значительной архитектурной и художественной ценностью, возможно размещение выставок, использование их художественно-зрелищными организациями, вплоть до организации библиотек, театров, филармонических залов.
    В настоящее время проблемами индустриального наследия занимается TICCIH. Это всемирная организация – Международный Комитет по сохранению индустриального наследия, который выступает за охрану, сохранение, исследование и описание мирового индустриального наследия.
    Область деятельности этой организации включает в себя изучение материальных остатков производства – заводы, промышленные объекты,
    здания и строения, оборудование, а также – жилые помещения и промышленные поселения, ландшафты, продукцию предприятий и документацию индустриального общества.
    Членами организации TICCIH являются граждане самых различных стран: историки, работники музеев, исследователи-любители, студенты,
    преподаватели в области культурного и индустриального наследия со всего мира, а также все те, кто проявляет интерес к истории развития промышленности и индустриального общества.
    Движение за сохранение индустриального наследия впервые появилось в Англии в начале 1960-х гг., когда стали спонтанно возникать местные группы энтузиастов, которые боролись за спасение памятников индустрии, которым угрожала все нарастающий в послевоенные годы процесс реконструкции. Первые обсуждения вопроса о необходимости создания такого международного органа начались в 1973 г., когда был создан музей Айронбридж (Ironbridge Gorge Museum) под руководством Неил Коссонс, который в настоящее время является председателем отделения в Англии. Первый Международный Конгресс по вопросам Сохранения Индустриальных Памятников в Айронбридж в 1973 г. – был первой встречей, на которой присутствовали международные власти. Сама же Международная организация (TICCIH) была основана в 1978 г. в Стокгольме.
    На сегодняшний день TICCIH является единственной всемирной неправительственной организацией по сохранению индустриального
    наследия. Развитие и работа организации проходила на основе обсуждений насущных вопросов организации на ряде конгрессов в Европе и Северной Америке, которые проводились два-три раза в год. В дополнение к этому проводились специализированные конференции, симпозиумы и заседания, целью которых являлось развитие контактов на международном уровне между всеми заинтересованными лицами и организациями.
    Комитет состоит из групп специалистов, заинтересованных в сохранении и расширении использования культурного наследия вместе с изучением и пропагандой истории развития промышленных технологий их роли в жизни общества и совершенствовании архитектуры в области промышленности. Также Комитет является незаменимым инструментом в процессе общения в сообществе всех, заинтересованных в сохранении
    индустриального наследия. Организация в начале ХХ1 в. насчитывала представителей более 60 стран и 500 членов.
    Во второй половине 80-е гг. в СССР началась перестройка, и было как-то не до таких мелочей, хотя уже тогда раздавались отдельные голоса о необходимости отнесения памятников индустриального наследия к историко-культурным, и соответствующего их сохранения, придания им соответствующего статуса.
    Весь спектр различных факторов привел к росту определенного интереса общественности и властных структур, а отчасти и бизнеса и попытки решения этой проблемы. Так в результате в ряде мест, в том числе на Урале, были осуществлены проекты по сохранению
    индустриального наследия. Это музеефикация старого Тагильского завода, домны Полевского завода и др.
    В 1990-е гг. в движение за сохранение индустриального наследия движение включилась и Россия. Возглавил это движение Урал, где под руководством академика В.В. Алексеева, где собралась группа инициативных представителей обществоведов: историков, архитекторов, инженеров и краеведов, которые стали активно работать в этом направлении. В течение многих лет В.В. Алексеев был Национальным представителем России в TICCIH. Сейчас эту миссию выполняет профессор В.В. Запарий.
    Сейчас в движении под руководством TICCIH участвует более 80
    стран мира. В 2003 г. в России прошел ХII Международный Конгресс TICCIH. Свою работу он начал в Москве, потом Екатеринбург и Нижний Тагил. Благодаря Музею истории архитектуры и промышленной техники Урала к этому событию была приурочена международная выставка
    «Возрождение старых промышленных центров и роль индустриального наследия», где были представлены реализованные проекты по сохранению и использованию памятников индустриальной культуры в странах Восточной и Западной Европы, Японии и России.
    Сильной стороной ряда национальных организаций TICCIH является реальный опыт в переструктурировании или переоборудовании, приспособлении ряда объектов индустриального наследия под современные нужды общества. Недавно такой опыт переоборудование текстильного производства был осуществлен в центре Москвы фирмой
    «Голутвинская слобода». Наиболее эффективным, поэтому являются те музеи техники или индустриальной среды, где это все может функционировать. Это крайне важно для технического и патриотического воспитания подрастающих поколений. Необходимо, чтобы широкомасштабные перестройки и реконструкции предприятий, имеющих возраст 70 – 100 лет и более осуществлялись только по согласованию со специалистами – Российским комитетом по сохранению индустриального наследия; включение индустриальной археологии в археологические курсы университетов и пединститутов; необходимо осуществить составление каталога таких объектов по регионам и стране в целом; назрела необходимость в дальнейшей паспортизации таких объектов; должна быть создана база данных на такие объекты с подробной съемкой основных параметров этих объектов, создании их историко- технологических описаний. Важным является включение наиболее интересных из них в маршруты индустриального туризма, регионального, межрегионального и международного наследия. Следовало бы создать всероссийский журнал, посвященный вопросам индустриального наследия. Способствовать созданию общественного мнения, направленного на
    сохранение индустриального наследия, как части региональной, национальной и мировой культуры. Необходимо работать над созданием региональных и федеральной программы по сохранению индустриального наследия. Способствовать включению курса истории науки и техники в федеральный компонент государственного стандарта для высших и средних учебных заведений России.
    Важнейшей стороной решения проблемы является экспертная оценка ценности индустриального объекта. И здесь большую помощь может оказать международная экспертиза. Решающими могут оказаться целый ряд факторов, таких как историко-культурологическая и научно- техническая значимость объекта в региональном, национальном и
    международном аспектах; его сохранность и наглядность; доступность для обозрения в плане расстояний и возможности ознакомления с ним; необходимость создание базы, делающим доступным ознакомление с объектом, хотя бы виртуально.
    Все эти проблемы будут решены, если нам удастся: привлечь внимание широкой общественности проблемам сохранения индустриального наследия; добиться принятия соответствующих законов и программ правительства по их сохранению и реабилитации; включиться в движение по развитию индустриального туризма; широко изучать материалы по индустриальному наследию в школе и вузах региона и страны; широко сотрудничать с международными организациями, делающими сохранение индустриального наследия приоритетной задачей своей деятельности (TICCIH, ICOMOS и др.); развивать национальное движение.
    Необходимо шире использовать празднование всевозможных памятных дат, которые могли бы способствовать расширению знания общественности о индустриальном наследии страны. В этом плане существенное значение имеют исторические события, связанные с историей уральской металлургии.
    Сохранение индустриального наследия должно расшириться за
    рамки общей политики администрации в области культуры, быть общепринятым и оцененным людьми как часть национального культурного наследия. Культурное значение индустриального наследия ясно дает понять, что необходимо общественное сотрудничество. Один из способов осуществить это – показать значение определенных успешных проектов по сохранению индустриального наследия во всем мире.

    СЕКЦИЯ 1. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ РАЗВИТИЯ РОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ: СИБИРСКАЯ, ТОБОЛЬСКАЯ ГУБЕРНИЯ

    В XVIII–НАЧАЛЕ XX ВЕКА

    К.А. Анкушева (Тюмень) ГУБЕРНАТОРСКАЯ ВЛАСТЬ И ГОРОДСКОЕ

    САМОУПРАВЛЕНИЕ В ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ (КОНЕЦ XVIII–СЕРЕДИНА XIX ВЕКА)

    Местное самоуправление – это деятельность населения по решению вопросов местного значения, исходя из интересов жителей данной территории, её исторических и иных традиций.
    Жалованная грамота городам 1785 г., по замыслу её авторов, должна была построить городское общественное управление на началах всесословности и самостоятельности выборных учреждений. Однако система управления городами была организована на началах корпоративности. Городское население было разделено на сравнительно замкнутые категории с разным объёмом прав. По этой причине объединения сословий органом самоуправления так и не произошло, а выборная служба зачастую рассматривалась обществом как тяжкая повинность, от которой могли быть освобождены привилегированные сословия.
    Фактически многие сферы городского самоуправления находились в ведении государственных органов управления, местной правительственной администрации. Следует отметить, что Жалованная грамота устанавливала ответственность городских органов самоуправления перед губернатором и Казённой палатой в отношении исполнения городского бюджета.
    В период правления императора Павла I Жалованная грамота городам и, соответственно, элементы самоуправления в городах утратили своё прежнее значение. В дальнейшем сфера городского самоуправления всё больше включалась в систему государственной администрации.
    В состав органов самоуправления входили в основном посадские – купцы, мещане и цеховые ремесленники, которые зачастую являлись представителями торгово-промышленных слоёв и в ряде случаев использовали свои властные полномочия в личных целях.
    Сложившееся положение требовало адекватных решений, необходимость которых была признана центральной властью. По предписанию Министра внутренних дел от 26 апреля 1862 г., в городах России создаются комиссии для составления «соображений об устройстве общественного управления». В июне 1862 г. такая комиссия под
    председательством окружного начальника была учреждена в Тюмени. Её члены избирались из дворян и чиновников, а также «от прочих сословий города по выбору и приговорам оных не менее двух лиц от каждого сословия» [1]. Материалы, собранные комиссиями, были учтены при разработке нового законодательства, в том числе Городового положения
    1870 года. Согласно положению, в городах создавались «всесословные» думы, выборы в которые проходили раз в четыре года. Численность членов думы – гласных, была довольно значительной – 30–72 человека [2]. Исполнительным органом думы являлась управа.
    Городовое положение предоставило городскому самоуправлению достаточно широкие полномочия в разрешении вопросов местной жизни и ведении городского хозяйства. В компетенцию дум входили вопросы организации самого управления, городского благоустройства и охраны правопорядка, развития социально-экономической и культурной сфер. Должностные лица городского самоуправления не считались государственными служащими (за исключением городского секретаря в губернских городах).
    Органы городского самоуправления не имели права выходить за
    рамки своей компетенции. В этой связи предусматривалась ответственность за превышение властных полномочий, неисполнение требований вышестоящей власти, нарушение прав сословных обществ и частных лиц и другие «действия, противные существующим законам» [3]. В каждой губернии учреждалось «губернское по городским делам присутствие» под председательством губернатора с функциями
    «наблюдения за законностью действий общественного управления». Ст. 14
    Городового положения предусматривала возможность введения
    «непосредственного исполнительного распоряжения на счёт города», иначе говоря, прямого губернаторского правления [4].
    Определённые нюансы в жизнь городских сословий Зауралья внесло Городовое положение 1892 года [5]. Современники оценивали его неоднозначно. В частности, А.А. Кизеветтер считал, что «порядок выборов в городские думы был значительно улучшен, по сравнению с Городовым положением 1870 года» [6]. Однако, по нашему мнению, такая оценка представляется излишне оптимистической. По новому положению избирательные права получили только те жители городов, которые владели недвижимым имуществом, оцененным специальной оценочной комиссией в сумму 1000 и более рублей. В число избирателей были включены и владельцы торгово-промышленных заведений города, имеющие гильдейские свидетельства [7]. Горожане, имеющие право участвовать в выборах «по уполномочию» других лиц и учреждений или в качестве их законных представителей, обязаны были предъявить соответствующие документы: для поверенных – установленного образца доверенности, для
    опекунов и попечителей – «указы» об утверждении их в этих званиях, для представителей правительственных, благотворительных и учебных учреждений – «распоряжения командировавших их начальств и управлений», а для представителей торгово-промышленных товариществ, обществ и комиссий - удостоверения от правлений [8]. Оформляемые от имени «доверительниц» документы имели стандартную форму. Начинались они с обращения, чаще всего «любезный супруг» (брат, сын или зять) [9]. Далее обязательно присутствовала фраза, обращённая к доверенному лицу: «Во всём, что по сему законно учините, я Вам верю, спорить и прекословить не буду» [10].
    В результате введения нового закона число избирателей уменьшилось в несколько раз [11]. Список избирателей состоял теперь из двух частей. В первую часть включались лица, имеющие право участвовать в городских выборах по результатам оценки недвижимого имущества с учётом установленного имущественного ценза. Вторая часть предусматривалась для «торгово-промышленных фирм и лиц». Заметим, что в первой части списка также встречались, говоря современным языком, юридические лица. Для непосредственного участия в выборах они должны были оформить соответствующие документы на доверенных лиц – своих представителей.
    Городовое положение 1892 г. подчиняло деятельность думы органам правительственной власти и администрации губернии. Оно приравнивало выборных должностных лиц городского управления к правительственным чиновникам и ставило их в дисциплинарную зависимость от
    администрации. Городские головы и члены управы считались состоящими на государственной службе, губернатор получил право делать им предписания и указания, а губернское по городским делам присутствие могло отстранять их от должности, дума же этого права была лишена. Что касается вопросов, входивших в компетенцию органов городского общественного управления, то они, как и прежде, являлись в основном административно-хозяйственными.
    В целом, формирование организационной структуры органов городского общественного управления Зауралья проходило в условиях неустойчивости состава городского населения. На протяжении длительного времени представители городских сословий купцов, мещан и цеховых ремесленников имели в этой сфере разные права. Характер и направление деятельности городских дум и управ во многом определялись составом избирателей и членов этих учреждений, которые занимались, главным образом, вопросами городского хозяйства, контроля хозяйственной и общественной жизни горожан, а также оказанием посильной помощи населению. Несмотря на недостатки существовавшей в рассматриваемый период системы местного самоуправления, она сыграла
    свою положительную роль. В сложные для общества моменты городские власти вынуждены были принимать ответственные решения на местах.
    В первой половине XIX в. общественный быт городских сословий Зауралья испытал на себе воздействие различных социально- экономических факторов. Для основной массы горожан он в значительной степени сохранил сословный характер, который, однако, всё меньше ограничивал социальную активность населения. Всё более широкие круги горожан включались в общественную жизнь городов, на основе действовавших законодательных актов принимая участие в городском общественном управлении.
    Как мы уже отмечали, по закону 1892 г. число избирателей
    значительно сократилось. Несмотря на это, уровень избирательной активности горожан оставался низким. С одной стороны, это было связано с их занятостью хозяйственными делами, с нежеланием тратить личное время на общественную деятельность, к тому же нести за неё материальную ответственность, с другой стороны – с элементарной неграмотностью некоторых горожан. Большое значение имел, говоря современным языком, уровень правового сознания. Далеко не все потенциальные избиратели были знакомы хотя бы с основами действующего законодательства, и воспринимали участие в городском самоуправлении скорее не как «право», а как обязанность, «службу».
    Степень участия горожан в местном самоуправлении была выше в малолюдных городах, население которых легче организовывалось на выборы. С другой стороны, в таких населённых пунктах нередко возникали проблемы с нехваткой «кадров». В крупных городах с относительно развитой социально-экономической сферой купцы и мещане в большинстве своём мало интересовались управленческими вопросами, зачастую ограничиваясь критикой действий местных властей.
    С конца XIX в. на роль «отцов города» начинает претендовать местная буржуазия. Именно предпринимательские слои, независимо от своей сословной принадлежности, в значительной степени определяли лицо
    города, являясь наиболее активным элементом городской общественности. В органах городского общественного управления преобладали представители торгово-промышленной сферы, которые, будучи состоятельными людьми, получали возможность лоббировать свои деловые интересы. Этому в значительной степени способствовало развитие капиталистических отношений, которое в сфере самоуправления проявилось в приоритете размера имущественного ценза над принадлежностью к привилегированному сословию. Однако их возможности были ограничены в силу ответственности, прежде всего, финансовой, перед губернской администрацией.
    Примечания

    1. ГУТО ГАТО. Ф. И–2. Оп. 1. Д. 990. Л. 3–5.

    2. Нардова В.А. Городское самоуправление в России после реформы 1870 года // Великие реформы в России. 1856–1874. М., 1992. С. 224.

    3. ПСЗРИ. Собр. второе. СПб., 1894. Т. 45. Отд. первое. С. 825.

    4. Там же. С. 823, 827.

    5. Городовое положение, высочайше утверждённое 11 июня 1892 года. СПб., 1892; Местное самоуправление в России. Отечественный исторический опыт: Сб. документов (1861–1917 гг.). М., 1998. С. 59–64.

    6. Кизеветтер А.А. Посадская община в России XVIII столетия. М., 1903. С. 111.

    7. ГУТО ГАТО. Ф. И–1. Оп. 1. Д. 68. Л. 77.

    8. Там же. Л. 81.

    9. Там же. Л. 89, 91.

    10. Там же. Л. 89, 91.

    11. Там же. Л. 7.

    С.А. Белобородов (Екатеринбург) ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ УПРАВЛЕНИЯ

    В ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ

    Реформой 1708 г. воеводское управление в России было ликвидировано, а вся страна разделена на губернии. Урал, Сибирь и Дальний Восток вошли в состав обширной Сибирской губернии с центром в г. Тобольске.
    В 1719 г. последовал новый указ о разделении Сибирской губернии на провинции: Вятскую, Соликамскую и Тобольскую. Вскоре из последней выделились Енисейская и Иркутская. В 1782–1783 гг. в Сибири были созданы три наместничества — Тобольское, Колыванское и Иркутское. Но в 1796 г. наместничества упразднили, а вместо них образовали вновь две губернии — Тобольскую и Иркутскую. Губернии делились на области, а области — на уезды. Тобольская губерния состояла из двух областей — Тобольской и Томской.
    Губернией управлял губернатор, возглавлявший губернское правление. Все дела в уезде вершил нижний земский суд во главе с земским исправником. Полицейские функции в городах выполняли городничие. Судом и управлением городского населения ведали губернский и городовые магистраты. В волостях административные, мелкие судебно-полицейские дела, раскладка и сбор податей, надзор за выполнением повинностей возлагались на мирские избы, состоящие из старост, старшин, сборщиков податей и сотских, которые избирались на сходах и утверждались уездным начальством.
    Еще в XVII в., с образованием Тобольской епархии, сформировались и местные структуры церковно-административной власти. В упрощенном
    виде схема духовного управления выглядела следующим образом: приход, которым руководил священник – благочинный округ, во главе с благочинным протоиереем – епархиальное начальство, во главе с архиереем.
    И в XVIII и в XIX вв. значительную часть населения Тобольской губернии составляли старообрядцы. Особенно много древлеправославных христиан проживало в южных и юго-западных уездах. Так, по данным Всеобщей переписи 1897 г. из 190 тыс. жителей Ялуторовского у. более
    35,5 тыс. (свыше 24%) официально числились старообрядцами [1]. А сколько еще было не учтенных статистикой «издавна уклонившихся в раскол …
    Свое отношение к административной власти старообрядцы предельно четко сформулировали в 52 статье знаменитых «Поморских ответов», пользовавшихся непререкаемым авторитетом среди староверов практически всех согласий: «Не сомневаемся о богопоставленнем самодержавствии богохранимого и богопомазанного самодержца… Мы и прочыя от Бога почтенныя всероссийския градоправителей и военачальников персоны, должни не судити, но честно почитати и Бога за них молити» [2].
    Но другое дело – власти церковные. В этом вопросе старообрядцы снова были единодушны, но уже в своем непризнании официальной церкви и ее служителей.
    В 1723 г. состоялся Ирюмский старообрядческий собор, «по сути конституировавший создание на Урале и в Сибири… согласия
    противников никоновских реформ, принимающих, хотя и с важными оговорками, иереев, перешедших из “никонианской” церкви» [3]. Одним из следствий этого собора стало то, что в Зауралье появился постоянный старообрядческий “приход”, во главе с беглым священником С.И. Ключаревым, который руководил им до своего ареста в 1750 г.
    Со второй половины XVIII в. зауральские староверы-беглопоповцы из-за целого комплекса причин все чаще обращались к беспоповской практике. Этому немало способствовал авторитет М.И. Галанина (ок.
    1726–около 1806) – организатора массовых протестов крестьян- старообрядцев Тюменского уезда в 1740-х–начале 1750-х гг. На родине М.И. Галанин пользовался огромным влиянием, и умело использовал свой престиж мученика за веру [4].
    Согласно старообрядческой историографической традиции перед
    кончиной М.И. Галанин благословил на старейшинство крестьянина д. Дворцы Ялуторовского у. Л.М. Галанина. Именно он председательствовал на знаменитом Тюменском соборе 1840 г., где было объявлено об окончательном прекращении приема беглых попов.
    Согласно Уложению этого собора «приход» Л.М. Галанина
    простирался от восточных волостей Камышловского и Шадринского уездов Пермской губернии до западных волостей Тюменского и Ялуторовского уездов.
    Все настоятели старообрядческих общин часовенных этой территории обязаны были дважды в год (на Богоявление – 6 (19) января и Спасов день – 1 (14) августа) являться к «игумену» Леонтию «и получать воду большую и малую» (т.е. Богоявленскую, освященную 5 января и Спасову, освященную 1 августа воду, которую старообрядцы использовали для причащения) [5].
    Как оказалось, этим функции «старейшины» не исчерпывались. Он также должен был «Еретиков и иноверцев принимать через отрицание.
    Запасные святые тайны принимати. Святую богоявленскую воду разбавляти запасною, такожде и малую спасову воду принимати. Творити поминовение за усопших: третины, девятины, четыредесятины и летныя памяти, круглыя Псалтыри, сорокоустия и обеды христианом. [Вести] церковную службу. [Контролировать] украшение церковное: иконы письменныя и меднолитыя, свещи и фимиам» [6].
    Следует отметить, что в населенных пунктах с преобладающим старообрядческим населением власть «старейшины» отчасти распространялась и на крестьянскую общинную администрацию. При этом законодательство еще с XVIII в. запрещало староверам участвовать в выборных крестьянских органах. Вплоть до второй половины XIX в. законы предписывали «никого из раскольников не возводить на власти, ни токмо духовные, но и гражданские». И хотя губернские и уездные власти всячески старались исполнять подобные распоряжения, на местах сельские и волостные старосты вынуждены были весьма считаться с мнением старообрядческого «лобби».
    После Л.М. Галанина обязанности старейшины исполняли: крестьянин д. Дворцы К.Т. Галанин, крестьянин с. Шатровского Ялуторовского у. Н.В. Ядрышников, крестьянин того же села П.Ф. Собенин.
    С большой степенью вероятности можно предположить, что подобное «старейшинство» было установлено и для других объединений старообрядческих общин, например, восточной части Ялуторовского уезда или же общин Курганского или Ишимского уездов. Однако мы пока не располагаем материалами происходивших там соборов.
    Аналогичным образом были структурированы общины старообрядцев поморского и федосеевского согласий. Правда, в Тобольской губернии их было относительно немного, а потому реальная власть духовного лидера того или иного общества не простиралась далее 1
    – 2 населенных пунктов.
    Жесткие правила, исключавшие старообрядцев из общественной
    жизни были отменены законом от 3 мая 1883 г. «О расширении прав раскольников в отношении выборной службы». Но при этом секретным предписанием местным властям рекомендовалось воспрепятствовать староверам пользоваться властью и влиянием для распространения лжеучений и не допускать их к выборным крестьянским должностям [7].
    Однако вскоре старообрядческие лидеры стали все чаще попадать в органы местного самоуправления, а иногда и возглавляли их. Показательным примером может служить биография Е.А. Сидорова. В
    1880-1890-е гг. с ним неоднократно встречался миссионер по Ялуторовскому округу К.А. Беллюсов., давший следующую характеристику одному из «вожаков раскольничего мира»: «Нередко приходилось слышать мне от старообрядцев – “мы люди темные, малограмотные; о чем будем говорить с тобою? Поговорил бы ты с Ефимом “Сидорушкиным”, он, надеемся, от Писания все бы тебе доказал» [8].
    Е.А. Сидоров родился в д. Пастуховой (близ с. Исетского) в крестьянской семье. Вместе с братом Григорием он успешно занимался коммерцией. В начале 1880-х гг. грамотный и энергичный Е.А. Сидоров
    был отмечен местным начальством, утвердившим его избрание исетским волостным старшиной. Священник К. Беллюсов характеризовал Е. Сидорова, как «человека бывалого, не раз видевшего Москву и Нижний Новгород».
    После выхода в 1905 г. указа о свободе вероисповеданий, Е.А. Сидоров развернул бурную деятельность по строительству в родной деревне новой молельной и здания старообрядческого училища. О его авторитете не только в близлежащих селениях, но и во всем Зауралье свидетельствует тот факт, что Е.А. Сидоров был одним из 23 человек, представлявших Тобольскую губернию на первом Всероссийском Соборе поморцев-брачников, проходившем в Москве в мае 1909 г. Кстати, на Соборе Сидоров был избран в Духовную Комиссию, членам которой было поручено составить Епитемийник, для использования духовными отцами в повседневной практике, Устав для ведения служб и Потребник для мирян [9].
    Е.А. Сидоров также присутствовал и выступал на втором Всероссийском Соборе в 1912 г., где он также был избран в состав Духовного Совета и стал членом Духовного Суда. Примечательно, что Сидоров, вместе с группой консервативно настроенных старообрядцев,
    подписал особое мнение «о ересях», в котором показал себя как человек не склонный к компромиссам по вопросам веры [10].
    Необходимо упомянуть и о сторонниках белокриницкой иерархии, появившихся в Тобольской губ. уже в конце 1850-х гг. Организационно их согласие ничем не отличалось от структуры официальной церкви, но до
    структур управления.
    Можно рассказать о довольно анекдотичном случае, произошедшем в д. Лепихиной, где настоятелем «австрийского» храма был священник Г.Г. Лепихин. Этот старовер «прославился» тем, что одновременно был местным пастырем духовным и сельским старостой. Заняв гражданскую должность, Лепихин остриг волосы, «ибо находил весьма неудобным с длинными волосами являться к земскому начальнику и другому начальству». Вскоре его корыстолюбие настолько надоело лепихинцам, что они направили жалобу в Москву старообрядческому архиепископу Савватию. Рассмотрев дело, Савватий в 1893 г. «запретил» Г.Лепихина на один месяц и наложил епитимью – по сто поклонов в день на 6 недель. Архипастырь также рекомендовал священнику «постараться уволиться всевозможными мерами» от гражданской службы, однако, Лепихин не внял совету и еще долго совмещал прибыльные должности [11].
    Подводя итоги, можно констатировать, что с XVIII в. старообрядческое население Западной Сибири располагало структурами внутреннего управления, отличными от официальных. В основном в
    компетенцию руководителей старообрядческих обществ входили дела духовные, но они оказывались весьма влиятельными и при решении
    «мирских» вопросов.
    Примечания

    1. Обзор Тобольской губернии за 1897 г. Тобольск, 1898. С. 30.

    2. Древлехранилище ЛАИ УрГУ. XVII. 104 р/4613. Л. 265 об.–266.

    3. Покровский Н.Н., Зольникова Н.Д. Староверы-часовенные на востоке России в

    XVIII–XX вв.: Проблемы творчества и общественного сознания. М., 2002. С. 17–18.

    4. Покровский Н.Н. Новые находки произведений крестьянской литературы Урала и

    Сибири XVIII в. // Вопросы истории книжной культуры. М., 1975. С. 54–55.

    5. Духовная литература староверов востока России XVIII–XX вв. Новосибирск, 1999. С.

    337.

    6. Там же. С. 63.

    7. ТФ ГАТО. Ф. 332. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–2.

    8. Беллюсов К. Две беседы миссионера в с. Исетском Ялуторовского округа // ТЕВ.

    1890. N 13–14. С. 312.

    9. Деяния первого Всероссийского собора христиан поморцев, приемлющих брак, сошедшегося … в Москве в лето 7417. М., 1911. С. 8, 29.

    10. Второй Всероссийский собор христианского поморского церковного общества. М.,

    1913. С. 13, 48, 51.

    11. Екатеринбургские епархиальные ведомости. 1901. N 16. С. 731–734.

    ТЮМЕНСКАЯ СУДЕБНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ И РАТУША

    В 1721–1727 гг.: К ВОПРОСУ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ОРГАНОВ ГОРОДСКОГО УПРАВЛЕНИЯ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ВЛАСТИ

    Реформы Петра Великого оставили значительный след не только в российской истории, но и историографии. Несмотря на многогранность и комплексность проводимых первым российским императором преобразований, особое освещение среди них получили первая и вторая административные реформы, изменение структуры управления в целом [1]. В качестве основы данных исследований был использован широкий спектр подходов и методов: от историко-юридического, базировавшегося на реконструкции облика государственных учреждений по нормативно- правовым актам, до позитивизма и исторической антропологии [2]. Это позволяет говорить о значительном опыте изучения государственно- правовой деятельности Петра. Не был обойден вниманием историков и юристов и вопрос о проведении первой судебной реформы в России, которая рассматривается большинством из них как первая попытка отделения судебной власти от административной [3].
    Сибирские историки также не могли оставить петровские административные реформы без внимания. Исследования по истории Сибири последних лет касаются как изменений аппарата управления в целом [4], так и порядка проведения петровской судебной реформы, в
    частности [5]. Несмотря на то, что их работы внесли огромный вклад в изучение и оценку функционирования новых судебных структур, ни в одной из них не производились попытки реконструкции деятельности одного из судебных учреждений региона. Последнее дало бы возможность проанализировать возможные пути реализации и дать оценку итогов судебных преобразований в Сибири, сопоставить сибирский опыт с пореформенными образцами центральной России. Кроме того, большинство исследователей практически не акцентируют внимание на анализе характера взаимодействия новых органов правосудия со структурами местного самоуправления, обращаясь лишь к формальной, нормативной стороне вопроса. Цель данной статьи – изучить данный аспект судебно-административных преобразований 1720-х гг. на примере одного из уездов Сибирской губернии – Тюменского.
    Проведение судебной реформы в Сибири началось с самого губернского центра – Тобольска. Уже после решения о начале реализации судебных преобразований туда стали поступать первые копии с соответствующих законодательных актов [6]. Указом от 8 января 1719 г. в Тобольске было провозглашено о создании одного из центральных для
    Сибири судебных ведомств – надворного суда [7]. В Тюмени известие о формировании данного учреждения было получено почти через месяц, 20 января 1721 г., когда высшее судебное учреждение губернии приступило к работе [8]. Так как надворному суду требовалось некоторое время, чтобы организовать работу собственной канцелярии, деятельность по созданию подведомственных ему структур в Тобольской провинции пришлась лишь на конец 1721 г., то есть с запозданием на год [9].
    Судебное ведомство в Тюмени было создано не намного раньше, чем во всех остальных административных единицах Западной Сибири и Урала. Наиболее ранние сведения о существовании канцелярии судных дел относятся к началу ноября 1721 г. Первым городовым судьей Тюмени стал
    Д.М. Петров, получивший в качестве руководства к действию специальную инструкцию из Тобольского надворного суда.
    Параллельно организации органов правосудия в Тюмени происходила перестройка системы городского управления. Несмотря на провал первой попытки внедрения земских изб в сибирских городах в 1699 г. [10], тюменская администрация не смогла противостоять второй, обязательной, попытке их введения указом от 16 января 1721 г. [11] Тюменская ратуша начинает активную деятельность уже в 1722 г.
    К сожалению, до нас дошел очень незначительный комплекс судебно-следственной документации Тюменской ратуши. В государственном архиве Тюменской области в фонде «Тюменской губернской ратуши» лишь 4 единицы хранения содержат дела по данной тематике. Некоторую информацию по интересующему вопросу можно
    найти в фондах «Тюменской воеводской канцелярии» и «Тюменской канцелярии судных дел Тобольского надворного суда».
    Несмотря на существование судов общей юрисдикции, посадские судились в ратуше, что законодательно прописывалось в качестве одной из ее многочисленных функций. Глава 9 Регламента Главного магистрата предписывала: «купецких и ремесленных тяглых людей» «судом и расправою и татинными и разбойными и убивственными делами (кроме великих Государственных дел) ведать в Главном магистрате, кто бы на оных в чем не бил челом». В случае если истцами и ответчиками по делу были представители различных социальных групп, его вела сборная комиссия ратуши (магистрата) и суда общей юрисдикции [12].
    Каким образом решались такие дела? Рассмотрев делопроизводственные комплексы, в которых пересекались интересы
    ратуши и судебной канцелярии, можно отметить, что взаимодействие между учреждениями наблюдалось на протяжении 1722–1725 гг.
    Оно могло проявляться в нескольких видах: 1) тюменская судебная канцелярия передает возбужденное в ней дело и его материалы в ратушу;
    2) обратная ситуация; 3) судебная канцелярия просит переслать из ратуши
    материалы допроса свидетелей или ответчиков по делу, расследуемому в канцелярии; 4) обратная последней ситуация; 5) совместное следствие по делу воеводской канцелярии, судебного комиссара, ратуши и фискала о злоупотреблениях чиновничества; 6) жалобы в ратушу от посадских на судебного комиссара.
    Как можно увидеть, оба ведомства придерживались достаточно жесткого разграничения полномочий. Несмотря на то, что дело могло быть возбуждено в соседнем учреждении и полностью находилось под его юрисдикцией, проходящие по нему посадские люди содержались и допрашивались в ратуше, в судебную канцелярию пересылались только
    «расспросные речи». В случае проведения следствия по более сложным уголовным делам тюменская ратуша обычно привлекала опыт судебной канцелярии (при поиске ответчиков, свидетелей и прочих лиц, проходящих по делу). Правда, не обходилось и без казусов. Судебные комиссары порой превышали свои полномочия. Что приводило к жалобам посадских жителей в ратушу.
    В качестве примера можно привести доношение в ратушу от посадского человека И.А. Понарыкина на тюменского судебного
    комиссара А.П. Текутьева, который «мать его Аксинью Радивонову взял силно к своему суду в канцелярию безвинно». Понарыкин жаловался, что Текутьев пытал его мать и «бил кнутом неведомо за что», чем «изувечил и обесчестил напрасно». Призвав челобитчика в канцелярию, судебный комиссар принуждал его сделать бесплатно «чернильницу судейскую»,
    «держал под караулом и стегал батожьем» [13]. Несмотря на жалобу, ратуша не возбудила следствия по делу, не захотела вступать в конфликт с судьей.
    В случае участия в деле тюменцев различной подсудности в судебный процесс также вступался судья. В качестве примера можно привести тяжбу между иеромонахом Святотроицкого монастыря Иоаникием и тюменским посадским человеком Василием Колмогоровым из-за долга «по уплате камки». Несмотря на то, что ответчик был подсуден
    ратуше, такое щепетильное дело было возбуждено в стенах судебной канцелярии. Там же по нему было проведено и следствие [14]. Последнее прямо противоречило существующему законодательству. Как уже было отмечено выше, глава 9 Регламента Главному магистрату предписывала осуществлять судопроизводство над посадскими только в соответствующих учреждениях. В разбирательстве было задействовано архиерейское ведомство, так как истец и некоторые свидетели, проходившие по делу, находились в его подчинении.
    Немногочисленные примеры, извлеченные из судебно-следственных документов, показывают несоответствие судебной практики законодательству. Такое положение вещей можно связать с различным
    социальным статусом представителей двух ведомств. Если судебную канцелярию возглавляли в основном сибирские дворяне и дети боярские, то состав выборных ратуши требует дополнительного изучения. Следует предположить, что все они происходили из числа немногочисленных посадских Тюмени, среди которых были записаны и служилые люди [15]. Неравное положение бурмистров и судей на социальной лестнице влияло на судопроизводство.
    Примечания

    1. Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра 1. СПб.,

    1997; Богословский М.М. Исследования по истории местного управления при Петре Великом // ЖМНП. 1903. Ч. CCCXXXXIX. C. 45–144; Богословский М.М. Областная реформа Петра 1. Провинция: 1719–1727 гг. М., 1902; Государственные учреждения России XVII–XVIII вв. М., 1991; Медушевский А.Н. Петровская реформа государственного аппарата: цели, проведение, результаты // Реформы второй половины

    17–20 вв.: подготовка, проведение, результаты. М., 1989.

    2. Кошелева О.Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени. М., 2004.

    3. Ефремова Н.Н. Генезис судебной власти в России // Государство и право. 2005. № 11. С. 88–94; Кутафин О.Е., Лебедев В.М., Семигин Г.Ю. Судебная власть в России: история, документы. В 6 т. Т. 2: Период абсолютизма. М.: Мысль, 2003; Российская Юстиц-коллегия (1718–1786 гг.): Историко-правовые очерки. М., 2003; Смыкалин А.С. Формирование судебной системы в период абсолютизма // Российская юстиция. 2001.

    № 1. С. 39–42.

    4. Акишин А.М. Российский абсолютизм и управление Сибири 18 века: структура и состав государственного аппарата. М., 2003; он же. Полицейское государство и сибирское общество. Эпоха Петра Великого. Новосибирск, 1996; Ананьев Д.А. Воеводское управление Сибири в XVIII веке. Новосибирск, 2005.

    5. Акишин М.О. О проведении судебной реформы Петра Великого в Сибири // Проблемы истории государственного управления и местного самоуправления в Сибири XVI–XXI вв.: Материалы VI Всероссийской научной конференции. Новосибирск, 2006. С. 126–139.

    6. ГАТюмО. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 439.

    7. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ) Т. 5. № 3269.

    8. ГАТюмО. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 3396. Л. 1.

    9. ПСЗРИ. Т. 5. № 3255.

    10. Там же. Т. 3. № 1675.

    11. Там же. Т. 5. № 3708.

    12. Там же.

    13. ГАТюмО. Ф. И–167. Оп. 1. Д. 6. Л. 1-1об.

    14. Там же. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 1928. Л. 12–13об.

    15. Тюмень – ворота Сибири. Свердловск, 1986.

    Е.В. Бородулина (Тюмень)

    РОЛЬ РЕГИОНАЛЬНОЙ ВЛАСТИ И ОРГАНОВ МЕСТНОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ В РАЗВИТИИ НЕЦЕНЗОВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ

    В КОНЦЕ XIX–НАЧАЛЕ XX вв.

    В Тобольской губернии на развитие мелкопромышленного производства в указанный период обращали внимание местные органы государственной власти, полицейские учреждения, органы городского и сословного самоуправления, общественные организации. Проводимые мероприятия часто были стихийными, осуществлялись от случая к случаю, работа различных учреждений нередко пересекалась, в то же время часть проблем промыслового хозяйства оставалась без должного внимания. Так, по губернии в рассматриваемый период статистическое обследование нецензовой промышленности проводилось Тобольским губернским статистическим комитетом, губернской канцелярией, Переселенческим ведомством, ремесленными управами, окружными полицейскими управлениями, Тобольским общим губернским управлением, ветеринарно- санитарной службой. Само обследование осуществлялось под воздействием распоряжений центральных органов власти или в силу определенных, часто вынужденных, обстоятельств, при помощи анкетирования или путем непосредственного сбора сведений откомандированными специалистами.
    Одной из причин слабого развития мелкой промышленности
    Тобольской губернии было отсутствие у промысловиков естественнонаучных и технических знаний. Лишь в начале XX в. внимание губернских властей, местных органов государственного управления и городского самоуправления было обращено на проблему распространения технических знаний. В уездных городах и сельской местности губернии появились ремесленные и промысловые школы, а также ремесленные отделения при общеобразовательных учебных заведениях, но в целом учебных заведений такого рода было явно недостаточно. Определенную роль в распространении технических знаний, в улучшении способов промысловой обработки и знакомстве губернского населения с новыми ремеслами могли бы сыграть учебно-показательные мастерские, однако отсутствие в крае губернского кустарного комитета не позволило повести работу в этом направлении.
    Отдельные шаги по оказанию технико-просветительной помощи все- таки были сделаны. Еще в ноябре 1896 г. Тобольский губернатор Л.М. Князев обратился в Отдел сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Министерства земледелия и государственных имуществ с просьбой помочь приобрести в учебных целях "образцы кустарной
    работы" из Европейской России для организации в Тобольском музее выставки. В 1909–1910 гг. губернатор Д.Ф. фон Гагман и Управление земледелия и государственных имуществ Тобольской губернии провели работу по организации участия изделий промыслов края в Омской сельскохозяйственной и торгово-промышленной выставке, создав для этих целей Тобольский отдел выставочного комитета. О необходимости совершенствования техники производства кустарей постоянно говорил видный общественный деятель, губернский агроном в 1894–1906 гг. и депутат II и III Государственной Думы в 1906–1912 гг., Н.Л. Скалозубов. Благодаря его инициативе и усилиям, в Кургане была проведена первая сельскохозяйственная губернская выставка (1895г.), Тобольская губерния приняла участие во Всероссийской выставке в Москве (1895 г.) и во Всемирной выставке в Париже (1900 г.), на которых были представлены и промыслы края. Н.Л. Скалозубов сделал очень многое для улучшения работы Тобольского музея, для пополнения его кустарной коллекции. Обобщив весь имеющийся в то время материал, он составил "Обзор крестьянских промыслов Тобольской губернии". При его участии в 1900 г. открылись курсы по подготовке мастеров-маслоделов.
    В деле содействия мелкой промышленности существенной мерой являлась организация сбыта. Необходимость открытия складов кустарных изделий хорошо сознавали в Тобольской губернии. Уже в 1893 г. Тобольскому музею, который имел специальное кустарное отделение, рекомендовалось организовать подобный склад, но первые склады начали появляться только после 1907 г., причем, во многом инициатором их образования стал Сибирский маслодельный союз.
    Управление земледелия и государственных имуществ Тобольской губернии также обращало свое внимание на организацию сбыта товаров мелкой промышленности, однако вся работа данного ведомства по этому вопросу свелась в основном к разрешительным мерам по организации ярмарок в новых местах. С 1904 по 1910 гг. Управлением было дано разрешение на открытие 88 сельских ярмарок и торжков.
    Конкретные шаги по организации сбыта продукции промыслов принимались и непосредственно по отдельным производствам. Например, Н.Л.Скалозубов оказал в 1908 г. помощь тобольским кустарям в сбыте изделий из мамонтовой кости, заручившись поддержкой Кустарного музея. Подобные мероприятия были слишком единичны, чтобы разрешить проблему сбыта.
    Ослабить зависимость мелких промышленных товаропроизводителей от подчинения торгово-ростовщическому капиталу можно было не только при помощи хорошо налаженной системы сбыта, но и путем организации кредита. Недостаток средств ограничивал деятельность местной администрации в этом направлении. К 1911 г. тобольский губернский
    комитет по делам мелкого кредита выдал разрешение на деятельность лишь 186 учреждениям мелкого кредита, получившим ссуду (максимально
    – 2000 руб.) от Государственных сберегательных касс; таким образом, на каждую волость не приходилось даже по одному кредитному заведению. В
    1902 г. Министерством финансов были выделены деньги на кредитование маслодельных артелей. В 1903 г. некоторые кооперативные маслозаводы Тобольской губернии уже смогли взять кредит через Тюменское отделение Сберегательного банка. Ссуда выдавалась только маслодельным артелям; мастера-частники, а также кустари других промысловых специальностей были лишены такой возможности, поэтому данных мер было явно недостаточно. Именно отсутствие кредитования нередко приводило к падению промысла или к застою кустарного производства. Например, лесное ведомство Тобольской губернии в 1907 г. не только отказалось отпускать промысловикам лесные материалы в кредит, но и ввело высокие лесопорубные пошлины, что привело к общему сокращению деревообрабатывающей отрасли мелкой промышленности. Отсутствие средств не давало возможности кустарям и технически улучшить свое производство. Получить же ссуду было сложно. Обращаться за помощью в Отдел сельской экономии и сельскохозяйственной статистики или в кустарный комитет, в подавляющем большинстве, бесполезно.
    Обращала внимание местная администрация и на кооперативную деятельность в губернии, но вначале оно ограничивалось (исключение составляли маслодельные артели) лишь сбором информации о кооперативах. В предвоенные и военные годы со стороны местной
    администрации по отношению к кооперативным заведениям произошел переход от простого надзора за ними до помощи в их организации и расширении деятельности.
    В лучшем положении оказалась маслодельная кооперация Тобольской губернии, на которую было не только обращено внимание и правительственных, и местных чиновников, но и оказана существенная помощь в ее организации и работе. Первые артели возникли здесь уже в конце XIX в., когда инструктор маслоделия В.Ф. Сокульский вместе с правительственным агрономом губернии Н.Л. Скалозубовым решили для опыта устроить две маслодельни на артельных началах в с. Митино и Малые Дубровы Курганского округа. Опыт удался. В том же 1896 г. были созданы еще две артельные маслодельни в Ялуторовском округе. Так появились первые кооперативные маслозаводы в крае. К 1901 г. было устроено уже 15 образцовых артельных заводов в Курганском, Ялуторовском и Ишимском уездах. В 1901 г. в Кургане состоялся съезд сибирских маслоделов. На нем и был официально поднят вопрос об организации всего сибирского маслоделия на артельных началах. Эта мысль была высказана в докладе председателя Курганского отдела
    Императорского Московского общества сельского хозяйства А.Н. Балакшина. Он выдвинул задачу создания центрального учреждения для организации новых и помощи существующим маслодельным артелям Тобольской губернии. В 1902 г. А.Н. Балакшин выхлопотал в Министерстве земледелия разрешение и получил финансовую помощь на открытие "Организации по устройству маслодельных кооперативных товариществ ". За 5 лет своей деятельности “Организация” способствовала открытию 273 маслодельных заводов, она снабжала артели инвентарем, помогала сбывать продукцию. Деятельность А.Н. Балакшина активно поддерживал и бывший тобольский губернатор Н.М. Богданович.
    В это время в крае, для одной и той же цели, от одного ведомства существовали сразу две организации: инструкторская группа В.Ф. Сокульского и Организация кооперативных маслоделен А.Н. Балакшина, между которыми началось настоящее соперничество. Попытки А.Н. Балакшина согласовать работу обеих организаций успеха не имели. В конце 1907 г. Департамент земледелия закрыл кредит " Организации " и передал все дела В.Ф. Сокульскому. Но А.Н. Балакшин не сдал своих позиций. В.Ф. Сокульскому и А.Н. Балакшину удалось многое сделать для развития маслодельного промысла и его капиталистической эволюции. Именно в данной отрасли мелкой промышленности края были проведены важные мероприятия почти по всем основным направлениям правительственной программы содействия кустарному производству.

    О.И. Голованова (Тюмень)

    «АВТОРСТВО» КАК СТРУКТУРНЫЙ КОМПОНЕНТ ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ДЕЛОВОГО ТЕКСТА XVIII ВЕКА

    По отношению к документу, который рассматривается как текст и, следовательно, имеет субъекта речи, или автора, по-прежнему актуальным является выражение М.М. Бахтина о том, что «автор должен быть, прежде всего, понят из события произведения, как участник его, как авторитетный руководитель в нем читателя».
    Проблема авторства для деловой письменности XVIII века формулируется в трудах ученых следующим образом: «вопрос о писцах связан прежде всего с решением проблемы, отражение чьей речи можно видеть в записях таможенных документов: целовальника, производившего досмотр и диктовавшего писцу; торговца, перечислявшего, что именно он привез (случаи отражения прямой диктовки говорят о возможности передачи и его речи); того, кто непосредственно исполнял писчую работу в данной таможне или писца той таможни, откуда привезена переносимая в книгу выпись?»; «соотнесенность в тексте государственного стандарта,
    канцелярских традиций и выучки конкретных составителей документа, перед которыми стояла, особенно в провинциальных канцеляриях, задача трансформировать устную местную речь в нормативный письменный текст». О.Н. Никитин, исследуя указы Екатерины II 1762 г., подчеркивает, что «не следует рассматривать язык указов Екатерины Второй как ее собственный: в них лишь отображены <…> настроения и чаяния императрицы, ее царская воля, обеспеченная аппаратом помощников (государственных чиновников и приближенных) в соответствующую тому времени деловую форму и закрепленная на бумаге», т.е. если «идея написания и издания закона и принадлежала ей, то словесная орнаментика текста указов – плод коллективного творчества служащих канцелярии императрицы».
    Пытаясь приблизиться к разрешению «вечного» вопроса: кто «автор» того или иного текста делового общения XVIII века, считаем целесообраз- ным обратиться к наследию А.С. Лаппо-Данилевского, в частности, к его принципу «психологического истолкования», который «призывает» ис- следователя «находиться в тесной связи с понятием о единстве чужого сознания, в частности, с понятием об ассоциирующей и целеполагающей
    его деятельности». Данный принцип применим ко всем источником, но в разной мере. Он пригоден не только для интерпретации реализованных продуктов индивидуальной психики, но и для понимания произведений коллективного творчества, что является особенно важным для исследования документов следственных дел Тюменского нижнего земского суда (1782–1796 гг.).
    Тюменский нижний земский суд [далее – ТНЗС], как и Тюменская нижняя расправа, и Тюменское городническое управление, был образован в сентябре 1782 г. в результате разделения полномочий упраздненной летом того же года Тюменской воеводской канцелярии. ТНЗС выполнял в Тюменском уезде (не включая г. Тюмень) административные и полицейские функции. В 1837 г. ТНЗС был переименован в земский суд, состав и функции при этом остались прежними, а в 1867 г. был объединен с городническим правлением в Окружное полицейское управление.
    Восстановление истории этого присутственного места и попытки решения проблемы авторства сегодня возможны только в результате изучения документов ТНЗС, хранящихся в Государственном архиве Тюменской области, к которым до настоящего времени исследователи обращались лишь фрагментарно. Одна из причин – трудность прочтения
    скорописных документов, большая часть которых осталась в Тюменском архиве в черновиках, так как беловики отправлялись в высшие инстанции Тобольского наместнического правления.
    Как свидетельствуют архивные документы, в частности допросы
    ТНЗС, основной этап следственной процедуры осуществлялся
    непосредственно в том волостном суде, на подведомственной территории которого происходило событие, требующее расследования, либо (в отдельных случаях) – в ТНЗС, если это была, например, Городовая крестьянская волость, Ямская слобода и т. д.
    Каждый участник допросных речей выполнял свои функции:
    1) «командированный» дворянский или сельский заседатель (в отдельных случаях земский исправник) осуществлял роль следователя и проводил допрос. Он являлся двигателем всего процесса, а суд (Тюменская нижняя расправа) в условиях инквизиционного судопроизводства реализовывал только предписания на основании представленных ТНЗС следственных дел. Архивные документы сохранили в себе основные требования к проведению предварительного разбирательства: по прибытии на место «следователь» «не долженствуетъ одинъ», а «приглашает к тому той волости старосту и выборныхъ или ближняго сотника и десятника»;
    «следователю» необходимо описать, «каким именно случаем преступление учинено сколко каких вещей ограблено»; «следователи» должны «выслуша свидетелей», произвести «повалные обыски» и рассматривать «только произшедшеи образъ преступления». По возвращении из «командировки»
    – представить в ТНЗС «в донесении писменномъ», что «изследование и расспросы по такому то делу произведено при такихъ людях». Далее из
    «того обследования, буде в убийстве причиною виновников никого не откроетца, о том въ одночасье донесть Таболскому наместническому правлению рапортом, а когда по изобретении сего суда виновные из обывателей окажутца, то оныхъ к надлежащему поступлению по законамъ
    препроводить с подлиннымъ деломъ в тюменскую нижную расправу при рапорте». На протяжении исследуемого периода роль следователей исполняли: дворянские заседатели – Петр Половодов, Николай Демидов, Иван Жулебин, Иван Соколов, И. Бекирев и др.; сельские заседатели – Иван Важенин, С. Важенин, Биктимир Юмашев, Петр Парфенов, Т. Аитпаков, А. Кондюков и др. В особых случаях – земский исправник поручик Николай Калинин или премьер-майор Иван Леонтьевич Угримов;
    2) писец, который составлял и оформлял документы, записывая, с учетом существующих формуляров-образцов, устную речь потерпевшего, свидетеля или подозреваемого. Первоначальные варианты допросов, составленных в волостных судах (в отдельных случаях в ТНЗС) в виде вопросов и ответов (черновик), не входили в состав следственного дела; они сохранились лишь фрагментарно и бессистемно (речь идет только о фонде ТНЗС и фондах волостных судов). Допросы, поступившие в ТНЗС после предварительного расследования, – уже переработанный и окончательный вариант, который не содержит исправлений и помет. Исполнителями являлись писцы волостных судов, а также канцеляристы ТНЗС: А. Михайлов (писец Червишевского волостного суда), Василий
    Марков (писец Устьницинского волостного суда), Григорий Загорский (канцелярист ТНЗС), Павел Кудрин (подканцелярист ТНЗС), Павел Скорняков (копиист ТНЗС), П. Попов (копиист ТНЗС) и др. Однако основная часть исполнителей остается по сей день неустановленной;
    3) пострадавший / свидетель / подозреваемый, чья устная речь трансформировалась в письменную и «оседала» в допросах. Например, пострадавший ясачный татарин Акиярских юрт Юсуп Азанов (следственное дело 1792 г.), подозреваемый ясачный татарин Утяшевых юрт Булат Наурусов (следственное дело 1786 г.), свидетели – крестьянин деревни Зырянской Василий Лесников (следственное дело 1792 г.), крестьянин деревни Онохино Максим Попадейкин, крестьянин деревни Богандинской волости Василий Тюльков (следственное дело 1793 г.) и т. д. Свидетельские показания оценивались по формальным признакам. Свидетель должен был говорить только то, что видел и слышал. Согласные показания двух свидетелей считались «полным» доказательством. Следует отметить массовую неграмотность крестьян, незнание ими законов, а также незнание русского языка иноверческим населением. Этот момент следует рассматривать как фактор, влияющий на процедуру расследования.
    Таким образом, представленный окончательный вариант допроса, проведенного в Тюменском нижнем земском суде, – результат трансформации устной речи в письменную речь, введения следственного материала в трафарет (формуляр) соответствующего жанра, определенной редакторской правки и переписывания текста «набело». Каждый из
    коммуникантов (допрашиваемый, «следователь», составитель документа, переписчик) выполнял свою роль в процессе порождения текста. Имея в виду условия делопроизводства с коллективной ответственностью за формирование документа, делаем вывод, что перед нами –
    «коллективный» субъект речи.

    В.Е. Зубов (Красноярск) ОСОБЕННОСТИ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ

    АДМИНИСТРАЦИИ И ОРГАНОВ САМОУПРАВЛЕНИЯ В СИБИРИ XVIII–НАЧАЛА XX в.

    Анализ особенностей взаимодействия органов самоуправления и правительственной администрации позволяет более точно осветить содержание и социальную направленность реформ осуществленных в регионе с момента присоединения. Проводимая в последние годы административная реформа, продолжающая начатое в начале 90-х гг. XX в. разграничение полномочий государственной администрации и органов
    самоуправления, также требует обращения к историческому опыту организации управления Сибирью.
    Данные, приводимые в публикациях, посвященных различным аспектам истории региона [1], показывают необходимость дальнейшего анализа практики функционирования системы управления, включающей как правительственные структуры, так и органы самоуправления.
    При этом нужно учитывать сложность определения понятия "самоуправление" применительно к Сибири, и наличие известной динамики отношений правительственного аппарата и органов самоуправления, наблюдавшейся на разных этапах освоения Сибири.
    На ранних этапах (начало–середина XVII в.) можно констатировать
    заметную роль и самостоятельность органов самоуправления, создававшихся даже в среде служилых людей, направляемых в Сибирь правительством. В дальнейшем, по мере укрепления государственной власти и ее эволюции в сторону абсолютизма наблюдается стремление ограничить роль органов самоуправления и свести ее к выполнению задач, поставленных правительственной администрацией. Начало XVIII в. характеризуется дальнейшим усилением бюрократизации управления и усиления позиций правительственной администрации. Вместе с тем, нужно отметить, на первый взгляд парадоксальное явление ― расширение в ходе магистратской реформы возможностей населения участвовать в управлении и даже противодействовать правительственной администрации. Данный парадокс может быть объяснен, если принять во внимание, что магистраты являлись скорее государственными учреждениями, имеющими вертикальную иерархию (городовой– губернский–главный). Выход на центральный уровень управления в ряде случаев позволял более эффективно отстаивать интересы населения перед лицом местной администрации. Показательно, что ни одна из более поздних реформ (включая земскую реформу 1864 г.), не создавала подобной вертикали для органов самоуправления. Не исключено, что возросшая самостоятельность стала одной из причин упразднения магистратов.
    Наиболее сложным становится взаимодействие органов самоуправления и государственной власти в эпоху просвещенного абсолютизма. С одной стороны, в это время широко практикуется формирование штатов учреждений (или их части) на выборной основе с использованием принципа сословного представительства. С другой
    стороны, такие полностью или частично [2] выборные учреждения являлись государственными структурами и не могут быть отнесены к органам самоуправления. Другими словами в Сибири один из важных критериев самоуправления – участие населения в формировании органов власти и управления ― использовался при формировании
    правительственных учреждений и в интересах государства. Благодаря этому сокращались расходы на содержание государственного аппарата и появлялись дополнительные гарантии соблюдения "государственной пользы". Так, согласно указу от 19 мая 1769 г. следовало "в случае неуплаты крестьянами в годовой срок подушной недоимки, забирать в города старост и выборных, держать под караулом, употреблять их в тяжкие городовые работы без платежа заработных денег, доколе вся недоимка заплачена не будет" [3]. Использование выборных представителей населения в качестве своего рода "бесплатных чиновников" достигает своего апогея в первой половине XIX в. в рамках "службы по выборам" которую само правительство рассматривало как разновидность государственной службы [4]. Население же, напротив, стремилось уклониться от создания и участия в деятельности выборных структур, рассматривая их как дополнительную повинность. Показательна в этом отношении судьба органов городского самоуправления, создававшихся на основе Жалованной грамоты городам 1789 г. Спустя четыре года после издания грамоты, в 1789 г. генерал-губернатор Волков обращал внимание Тобольского наместнического правления на необходимость срочной организации городских дум, но даже и после этого напоминания, думы появились спустя несколько лет и не во всех городах [5]. Низкая активность населения станет понятно, если учесть, что органы самоуправления должны были покрывать не только собственные, но и государственные расходы. Так, в 1778 г. с жителей г. Красноярска было взыскано 776 руб. 89,5 коп. на покрытие издержек путешествий императрицы Елизаветы Петровны в конце 1740–начале 1750-х гг. из Петербурга в Москву и обратно [6].
    Отсутствие заинтересованности населения в создании органов самоуправления и участии в их деятельности наблюдалось, по-видимому, и в других районах страны. Именно этим, на наш взгляд, объясняется включение в устав о службе по выборам городовых обывателей пунктов, запрещающих купцам отказываться от замещения определенного круга
    должностей, в случае избрания на них [4, Ст. 943, 944.].
    Серьезные изменения в процесс взаимодействия населения и государства внесла реформа 1822 г. Решение одной из ключевых ее задач – ограничения произвола администрации, предполагалось обеспечить путем бюрократического сочетания единоначалия и коллегиальности. Но даже и оно не было реализованы в полной мере, особенно на уровне округ, поскольку общие окружные управления действовали только в десяти из сорока сибирских округ, тогда как во всех остальных сохранялись прежние учреждения. Функции управления в городах, ранее исполнявшиеся органами самоуправления передавались функционально специализированным государственным учреждениям, а выборные
    должности стали включаться в штаты государственных учреждений и, соответственно, занимавшие их лица стали уже и формально превращаться в государственных служащих.
    Особенно интересно, с точки зрения сочетания управления и самоуправления, организовывалось хозяйственное управление. В многолюдных городах оно возлагалось на городскую думу, присутствие которой образовывали городской голова и гласные. Все они включались в состав штатов государственных учреждений, но выполняли свои функции бесплатно. В то же время канцелярия городской думы финансировалась из государственных средств и для служащих в ней секретаря, столоначальников и бухгалтера устанавливалось фиксированное жалование от казны.
    Судебные функции в многолюдных городах осуществлял городовой суд. Входившие в его присутствие городовой судья (бургомистр) и заседатели (ратманы) свои функции также выполняли бесплатно, а служащим канцелярии суда присваивались классные чины, хотя жалование они получали из городских доходов [7].
    Потенциал самоуправления (даже в его сословной форме) в реформе
    М.М. Сперанского практически не использовался ни для контроля деятельности администрации, ни для нужд хозяйственного управления, ни в судебной сфере.
    Формально, как и прежде и сохранялась возможность привлекать представителей от сословий к участию в работе судебных учреждений. Но после 1822 г. городские и сельские общины должны были предварительно направлять письменное заявление о таком намерении, что практически никогда не делалось.
    Ход реформ второй половины XIX в. показал незаинтересованность правительства в расширении сферы самоуправления в Сибири, что вызывало обоснованную критику сибирской общественности, констатировавшей, что «в смысле общественного устройства Сибирь характеризуется отсутствием самых элементарных условий – в Сибири
    отсутствует земство, … городское управление хотя и присутствует, но его состав, как, например, в Томске, вряд ли особенно радует жителей городов. При наличии таких условий не удивительно, что в каждую область, во все сферы общественной, экономической жизни Сибири вторгается вездесущая бюрократия» [8].
    Таким образом, в Сибири XVIII–начала XX вв. существовала специфическая система управления, предусматривающая использование традиционных органов самоуправления для обслуживания интересов власти. Правительственная администрация, с одной стороны, стимулировала создание таких структур, а с другой, стремилась не допустить их превращения в органы реального самоуправления,
    нацеленные на обеспечение интересов населения, а не казны. Со своей стороны, население, как правило, не проявляло особого интереса к их деятельности, поскольку создание органов "самоуправления" оборачивалось дополнительными повинностями и ответственностью за результаты их деятельности. При решении вопроса о характере управленческих структур существовавших в Сибири следует руководствоваться не формальными критериями (выборность состава, участие населения в работе учреждений), а социальной направленностью их деятельности и юридическим статусом, зафиксированным в законах.
    Примечания

    1. См. например: Акишин М.О. Русский абсолютизм и управление Сибири XVIII в. Организация и состав государственного аппарата. М.–Новосибирск, 2003; Сперанский М.М. Сибирский вариант имперского регионализма (к 180-летию сибирских реформ М.М.Сперанского. Иркутск, 2003. Оттиск; Сибирь в социокультурном пространстве России: история и современность. Докл. и сообщ. обл. науч.-исслед. конф. Омск, 2004.

    2. Данный тип особенно характерен для Сибири, где даже выборные должности руководителей учреждений замещались в порядке назначения.

    3. Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762–1914. М., 1995. С. 157.

    4. См.: Свод законов Российской империи. Учреждения. Часть третья. Устав о службе по выборам. СПб., 1832.

    5. Рабцевич В.В. Сибирский город в дореформенной системе управления Новосибирск,

    1984. С.137.

    6. Комлева Е.В. Участие купечества приенисейских городов в органах местного самоуправления (последняя четверть XVIII–первая половина XIX в. // Местное самоуправление в истории Сибири XIX–XX вв. Сб. мат. рег. науч. конф. Новосибирск,

    2004. С. 54.

    7. Рабцевич В.В. Государственные учреждения дореформенной России (первая четверть XVIII–первая половина XIX вв.). Справочник. Челябинск, 1998. С. 57–58.

    8. Сибирские вопросы. СПб. 1906. № 5. С. 4.

    О.В. Ищенко (Сургут) ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ВЛАСТИ И ОБЩЕСТВЕННОСТИ В ДЕЛЕ

    РАЗВИТИЯ ОБРАЗОВАНИЯ В ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ НА РУБЕЖЕ ХIХ–ХХ вв.

    Бурное развитие промышленности в России в конце ХIХ– начале ХХ вв. привело к возрастанию потребности в профессиональных кадрах и к естественной необходимости повышения образовательного уровня населения. Динамичный рост российской экономики позволил заметно увеличить поступления в государственный бюджет, что давало возможность наращивать затраты на просвещение. За период с 1894 по
    1914 гг. расходы на народное образование выросли в 5,5 раз. Это обусловило расширение сети учебных заведений всех типов, которые
    создавались и на средства казны, и местных властей, и частных лиц.
    Указанные тенденции были характерны и для Тобольской губернии, в которой за первое десятилетие ХХ в. сумма расходов на образовательные цели увеличилась втрое, составив к 1913 г. почти 2 млн. руб. [1] В 1916 г. на территории губернии действовали мужские гимназии в Тобольске, Кургане, Ишиме, реальное училище в Тюмени, женские гимназии и прогимназии в Тюмени, Кургане, Ишиме, Туринске, Таре, Ялуторовске, учительские семинарии в Тобольске и Ялуторовске, учительский институт в Тобольске и ряд других учебных заведений.
    Однако число средних и профессиональных школ в крае все же не соответствовало растущим потребностям региона. Одной из главных причин этого являлось недостаточное государственное финансирование
    системы образования. Поэтому значительная часть предложений с мест об открытии того или иного учебного заведения наталкивалась на отказ под предлогом отсутствия средств в казне. Таким образом, система образования развивалась на стыке противоречий между потребностью в модернизации экономики и недостаточным государственным финансированием. В этих условиях громадную роль в развитии сети учебных заведений в регионе играла инициатива местных властей и сибирской общественности. Поэтому денежные средства, необходимые для открытия и содержания учебных заведений, выделялись не только из государственного бюджета. Значительная их часть поступала как от органов местного управления, так и частных лиц.
    В Тюмени, например, на содержание местной женской прогимназии в конце ХIХ в. городская казна выделяла 300 руб. в год. Остальные средства прогимназия получала благодаря взносам членов попечительского совета, в число которых входили в разное время представительницы самых влиятельных и именитых тюменских фамилий: супруга купца 1 гильдии М.Д. Колокольникова, жена директора Александровского реального училища Е.С. Словцова и др. С преобразованием прогимназии в женскую гимназию расходы на ее содержание возросли. Но если в 1908 г. Тюменская женская гимназия получила от министерства народного просвещения 2000 руб., то от Тюменской городской управы ей было выделено в 3,5 раза больше – 7210,8 руб. Преобладание местного финансирования прослеживается и на примере Ишимской женской прогимназии, на содержание которой в 1909 г. от министерства народного просвещения было получено 1000 руб., а от Ишимской городской управы и городской думы – 1670 руб. Большее поступление государственных средств было характерно для Тюменского реального училища, которое в 1904 г. получило из средств государственного казначейства 20754 руб. Но и здесь поддержка местной общественности была довольно велика: от городских обществ в том же году на содержание училища поступило 7875 руб., а проценты с
    пожертвованных капиталов и пожертвований обществ и частных лиц составили почти 13 тыс. руб. [2]
    Развитие сети образовательных заведений в крае остро выявило проблему нехватки квалифицированных педагогических кадров. Поскольку назначение учителей в Сибирь из Центральной России было связано с большими затратами для казны, министерство народного просвещения сочло целесообразным развить систему подготовки педагогического персонала непосредственно на территории края. К 1907 г. в Сибири действовали учительский институт в Томске и мужские учительские семинарии в Омске и с. Павловском Барнаульского округа Томской губернии. При этом ни одно из этих заведений не готовило профессиональные кадры для постепенно развивавшегося в стране женского образования. Поэтому в июле 1907 г. Министерство народного просвещения предложило попечителю Западно-Сибирского округа возбудить ходатайство об открытии женской учительской семинарии в Тобольской губернии [3]. В результате в Ялуторовске в 1910 г. была открыта первая женская учительская семинария в Сибири, на содержание которой значительную часть средств ежегодно выделяло губернское правление.
    Но не все подобные прошения с мест удовлетворялись учебным начальством. Так, в 1915 г. директором народных училищ Тобольской губернии было отклонено ходатайство местной администрации об открытии учительской семинарии с сельскохозяйственным курсом в г. Туринске Тобольской губ. Основными причинами отказа стали неудобное
    месторасположение города на окраине губернии и отсутствие подходящего помещения для временного размещения семинарии до постройки собственного здания [4]. Однако и Ялуторовская учительская семинария так и не смогла обзавестись собственным зданием, арендуя мало приспособленное для нужд учебного процесса помещение.
    В то же время, с учетом прогнозируемого промышленного развития края, явно недостаточной оставалась сеть профессиональных учебных заведений технического профиля. На это обращало внимание и министерство народного просвещения, в документах которого в 1899 г. отмечалось, что имеющееся «число профессиональных учебных заведений далеко не соответствует насущным промышленным нуждам Сибири» [5]. Причину подобной нехватки министерство видело в несогласованности системы общего образования с потребностями промышленности и в несовершенстве законодательной базы, поскольку Положение о промышленных училищах (1888 г.) ограничивало привлечение средств частных лиц и обществ. Но далее указания на данное обстоятельство министерство народного просвещения не шло.
    И если государство все же выделяло довольно значительные суммы
    именно на открытие профессиональных учебных заведений, то в дальнейшем объем казенного финансирования резко сокращался, и значительная часть их содержания переходила на уровень местной власти и общественной благотворительности. В очень сложном положении находились частные профессиональные учебные заведения, которые не получали ежегодных государственных субсидий. Сталкиваясь с нехваткой денежных средств, не только частные, но и государственные профессиональные учебные заведения вынуждены были обращаться за помощью к губернским властям, органам городского самоуправления, юридическим и физическим лицам. В результате недостаток денежных средств во многом ограничивал появление новых профессиональных учебных заведений в регионе. Поэтому в 1907 г. на просьбу об открытии ремесленного училища в с. Обдорском губернатор Тобольской губернии получил ответ попечителя Западно-Сибирского учебного округа, гласящий, что «открытие ремесленного отделения… преждевременно» [6]. В ноябре 1915 г. руководство Западно-Сибирского учебного округа направило в министерство народного просвещения прошение о преобразовании Тюменской ремесленной школы А.И. Текутьева в низшее профессионально-техническое училище. Преобразование заключалось в открытии 4-го дополнительного класса, что требовало дополнительного ежегодного финансирования в 1150 руб. и единовременных затрат на приобретение необходимого оборудования в 7600 руб. Положительное решение по этому вопросу хотя и было принято в министерстве в мае 1916 г., но до 1917 г. оно так и не было реализовано [7].
    В этих условиях в лучшем положении находились средние коммерческие училища, которые пользовались большей поддержкой купечества и городского самоуправления. В Тюмени частное коммерческое училище было открыто в 1910 г. Его учредителями были известные предприниматели С.И. и М.Н. Колокольниковы. Первоначально училище располагалось в арендованном помещении, но довольно быстро на средства купечества было построено собственное здание. Тюменское коммерческое училище было обеспечено всеми необходимыми учебными пособиями, располагало фундаментальной и ученической библиотекой, физическим кабинетом, лабораторией для занятий по химии и товароведению, музеем образцов товаров.
    Помощь учебным заведениям со стороны частных жертвователей и юридических лиц могла поступать не только в денежной форме, но и путем передачи им оборудования, материалов, учебной и научной литературы. Так, в развитии просвещения в Тюмени большую роль сыграл купец Н.М. Чукмалдин. Он поддерживал общество попечения об учащихся, выделил реальному училищу средства на 3 ежегодных премии за исследования о Тюмени и Тюменском уезде. Им же была куплена
    коллекция известного исследователя Сибири И.Я. Словцова. Добавив к ней много исторических уникумов, Н.М. Чукмалдин подарил эти материалы в
    1900 г. Тюменскому реальному училищу [8]. В 1911 г. в дар Тюменскому коммерческому училищу Тюменским уездным выставочным комитетом 1- й Западно-Сибирской выставки были переданы модели рогожно-ткацкого станка, смолокуренной печи и другие экспонаты. В 1914 г. для музея товароведения того же училища были бесплатно доставлены правлением Андреевского товарищества коллекции хлопкового производства и хлопкового масла [9].
    Таким образом, взаимодействие сибирской общественности и власти, как местной, так и центральной, сыграло свою роль в развитии среднего и
    профессионального образования в Тобольской губернии в конце ХIХ– начале ХХ вв. Материальная поддержка, оказываемая учебным заведениям региона губернским правлением, органами городского самоуправления, общественными и частными благотворителями, безусловно, способствовала повышению образовательного потенциала края, однако не могла в полной мере компенсировать недостаток финансирования со стороны государственного казначейства.
    Примечания

    1. Очерки истории Тюменской области. Тюмень, 1994. С. 144.

    2. ГАТюмО. Ф. И–1. Оп. 1. Д. 513. Л. 2; Ф. И–58. Оп. 1. Д. 89. Л. 2–7; Д. 102. Л. 8–11; Ф. И–57. Оп. 1. Д. 1. Л. 76 об, 87.

    3. Государственный архив Томской области (ГАТО). Ф. 126. Оп. 2. Д. 2163. Л. 64, 68.

    4. ГАТО. Ф. 126. Оп. 2. Д. 3035. Л. 67.

    5. Толочко А.П., Ищенко О.В., Сковородина И.С. Развитие профессионального образования в Западной Сибири в конце XIX–начале ХХ вв. (опыт истории в контексте современности). Омск, 2005. С. 116.

    6. ГАТО. Ф. 126. Оп. 2. Д. 2260. Л. 6.

    7. РГИА. Ф. 741. Оп. 7. Д. 103. Л. 115.

    8. Очерки истории Тюменской области. С. 146–147.

    9. ГАТюмО. Ф. 92. Оп. 1. Д. 59. Л. 5, 7, 23.

    Е.Ю. Коблова (Тюмень) ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ИССЛЕДОВАТЕЛИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ

    XVIII–НАЧАЛА XX вв. О ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ СИБИРСКОГО ЮРТА

    XVIII–начало XX столетий – это время, когда значительная часть Западной Сибири входила в состав Сибирской, Тобольской, Омской губерний. Однако даже территориально-административное деление после присоединения Сибири к Русскому государству возникло не пустом месте: в начальный период русской администрацией в основу территориально- административного деления были положены существовавшие прежде
    волости и улусы, упоминаемые в ряде актовых документов. Кроме того, татарские знатные люди вошли в особое сословие служилых татар.
    Именно в этот период, с XVIII столетия, наблюдается начало собственно исследовательского интереса к истории дорусской Сибири. Он появился в середине XVIII в. и связан с экспедиционной деятельностью академических отрядов. По итогам Второй Камчатской (Великой Северной) экспедиции были опубликованы труды И.Э. Фишера
    «Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием» и Г.Ф. Миллера «Описание Сибирского царства и всех происходивших в нем дел от начала, а особенно от покорения его Российской державе по наши времена» («История Сибири»). Проблемам
    истории сибирских ханств и княжеств уделили внимание в своих трудах
    А.Н. Радищев, Н.М. Карамзин, П.А. Словцов, П.И. Небольсин и др.
    Таким образом, определенным этапом в изучении истории западносибирских тюрко-татарских государственных образований является период со второй половины XVIII до первой половины XIX вв., когда были заложены основы изучения истории Сибирского юрта, определены ключевые проблемы и намечены пути их решения. Преимущественным вниманием со стороны исследователей пользовались проблемы политической истории Сибирского юрта, рассматривались они в большинстве случаев в связи с экспедицией Ермака. Поскольку вопросы, связанные с историей покорения Сибирского ханства, достаточно хорошо освещены в историографических работах, мы не будем на них останавливаться в данном докладе [2].
    Во многом проблематику исследований означенного периода определяла имеющаяся источниковая база. Наблюдалось ее постепенное расширение, связанное с введением в научный оборот новых источников. Основой всех работ по истории дорусских государственных образований были сведения различных сибирских летописей, в научный оборот постепенно стали вводиться другие источники информации: общерусские летописи, дипломатические документы, актовые материалы, данные разрядных книг, отдельные западноевропейские сочинения. Достаточно большое внимание уделялось устным сведениям, записанным со слов местного населения. Тем не менее, все названные источники использовались в качестве вспомогательных, для проверки тех или иных известий сибирских летописей.
    Вторая половина XIX–начало XX столетий в целом характеризуется снижением исследовательских поисков. Большинство трудов по политической истории Сибирского юрта этого времени носят компилятивный характер. К ним относятся сочинения И. Введенского, И.В. Щеглова, В.К. Андриевича, И. Юшкова, Х. Атласи [5]. Исключением можно считать сочинение В.В. Вельяминова-Зернова о касимовских царях
    и царевичах, в котором рассматриваются некоторые аспекты истории Сибирского юрта, в том числе генеалогические связи Шибанидов, правящие кланы ряда постордынских государств и др. Значимость сочинения В.В. Вельяминова-Зернова заключается также в том, что он одним их первых ввел в научный оборот сведения тюрко-татарских нарративных источников (в частности, «Шейбани-наме» Бинаи, «Сборник летописей» Кадыр-Али бека).
    Рассмотрим основные проблемы политической истории Сибирского юрта, интересовавшие исследователей во второй половине XVIII–начале XX вв.
    Вслед за сибирскими летописями, именовавшими средневековое
    государственное образование «Сибирским царством» и «Сибирской землей», историки практически не уделяли внимание определению формы политической организации Сибирского юрта. Пожалуй, одним из первых исследователей, попытавшихся разрешить этот вопрос, был П.И. Небольсин. Он привел значение термина Сибирь в качестве наименования
    «отдельного политического союза племен, составлявших самостоятельное, единое целое» [6].
    Проблемы, связанные с установлением времени основных летописных событий дорусской истории привлекли внимание Г.Ф. Миллер, который, основываясь на преданиях сибирских татар, полагал, что летописный Тайбуга (основатель Чингидина) был современником Чингисхана. Эту точку зрения поддержал И. Введенский. Н.А. Абрамов относил правление этого летописного персонажа к более позднему периоду – к концу XIV столетия. По мнению Н.А. Абрамова, со времени правления Тайбуги «Тюменское ханство стало сильным и главным», Тюмень именовалась Великой, что указывает на ее политическое значение [7].
    Отметим, что в историографии рассматриваемого периода персонажи сибирских летописей нередко отождествлялись с реальными историческими деятелями. Так, В.В. Вельяминов-Зернов полагал, что упомянутый в летописях Он-Сон был братом Батыя, Тайбуга – Чингиса, а не Он-Сона, как следует из летописных источников. Версии, что Тайбуга являлся сыном Чингия, придерживался также И.Я. Словцов [8]. Историю других сибирских правителей Г.Ф. Миллер, Н.М. Карамзин, Н.А. Абрамов, В.К. Андриевич и др. излагали в полном соответствии с данными сибирских летописей.
    Интересные сведения о правителях ханства на р. Ишим привели Н.А. Абрамов и И. Введенский. Судя по всему, источником их сведений была Черепановская летопись, в основу которой сведений было положено
    «Второе Ремезово написание» – устные предания, записанные С.У. Ремезовым [4].
    В «Истории государства Российского» Н.М. Карамзин упомянул о переписке между тюменским правителем Иваком и великим князем Иваном III, ссылаясь на архивные «Дела Ногайские». Н.М. Карамзин привел ряд летописных известий о сибирских Шибанидах в связи с развитием русско-казанских отношений [11].
    Одним из спорных моментов истории Сибирского юрта являлся вопрос о переходе политического лидерства в регионе от династии Тайбугидов к династии Шибанидов. В современной историографии утвердилась точка зрения, основанная на известиях сибирских летописей, о военном захвате власти Кучумом. Тем не менее, еще Г.Ф. Миллер обратил внимание на бытовавшую в среде сибирских татар иную версию прихода к власти этого правителя – приглашение его на сибирский престол знатными татарами в связи с отсутствием или малолетством наследника сибирских князей [14]. К подобному же выводу пришли Н.М. Карамзин и П.И. Небольсин. Полагая, что Едигер не принадлежал к потомкам Чингисхана, Н.М. Карамзин проанализировал свидетельство Александро- Невской летописи, в которой повествуется о приглашении в Сибирь на престол «Шибанского царевича» Едигера. Историк выдвинул версию о том, что в летописи допущена ошибка и речь идет о Шибанском царевиче Кучуме, убившем русского данника Едигера [15].
    Иную версию развития этих событий высказал П.А. Словцов. Он полагал, что смена власти в Сибирском юрте и утверждение на престоле династии Шибанидов были связаны не столько с захватом власти в результате военного похода, не с мирным приглашением его «знатными
    татарами», а с постепенной перекочевкой с места на место, где удавалось подбирать «охотников для преднамереваемого нападения» [16].
    В летописных источниках нет сведений о времени прихода к власти в Сибирском юрте Кучума. Г.Ф. Миллер на основании косвенных свидетельств предлагал исчислять прибытие Кучума в Сибирь 1555 годом [17]. Но наибольшее распространение в трудах исследователей получила другая дата – 1563 год. Она основана на сопоставлении событий: известно, что посол Едигера Чибичен был отпущен на волю 15 сентября 1563 г., вероятно, потому что к этому времени пришло известие о переходе власти в Сибирском юрте к хану Кучуму. Причем впервые эта дата появилась в справочнике И.В. Щеглова, а в не в труде В.К. Андриевича, как считает Д.Н. Маслюженко [18].
    Определенное место в работах второй половины XVIII–первой половины XIX вв. занимает попытка пространственного определения политического влияния сибирских правителей. Так, на основании ряда летописных известий Н.М. Карамзин пришел к выводу, что владение Ивака – Тюмень находилась не на Туре, а на Тавде. Кроме того, Н.М. Карамзин полагает, что в «половине XVI века» при устье Тобола
    господствовал «Ишимский улус». В данном случае под этим наименованием, вероятно, следует понимать владения Тайбугидов, т. к. согласно сведениям сибирских летописей, Тайбуга являлся сыном Она, правившего на р. Ишим [19]. П.А. Словцов, описывая владения Едигера, отметил, что они находились неподалеку от Ногайского юрта, скорее всего, в междуречье Исети и Миасса, «при озерах Иртяше и двух Наннягах», а не на Иртыше, где позже находился Кучумов Искер [20].
    При определении границ Сибирского ханства меньше всего сомнений вызывали пределы его владений на западе, где они ограничивались устьями Тавды и Туры (Г.Ф. Миллер, П.А. Словцов, П.И. Небольсин); остальные границы считались спорными. Например, Г.Ф.
    Миллер и П.И. Небольсин включали в состав Сибирского ханства барабинских татар, а П.А. Словцов полагал, что они являлись
    «малозависимыми или независимыми союзниками Кучума». Еще более дискуссионными были попытки определить северную и южную границы владений сибирских правителей [21].
    Таким образом, к началу XX века наметился определенный качественный сдвиг в процессе изучения истории Сибирского юрта. Наряду с исследователями из центральной части страны появились представители местной интеллигенции, интересующиеся дорусской историей края (П.А. Словцов, Н.А. Абрамов и др.). В течение означенного периода наблюдалось постепенное расширение круга источников. Следует отметить начавшийся поворот к попыткам обобщений, поискам причин событий. В этот период в истории западносибирских средневековых государственных образований были определены ключевые проблемы и намечены пути их решения, что составило основу для дальнейшего изучения Сибирского юрта. Значимость исторических сочинений означенного периода подтверждается и тем, что к ним до сих пор обращаются исследователи, занимающиеся политической историей сибирских ханств.
    Примечания

    1. Демин М.А. Традиционные мотивы и новые тенденции в сибирской историографии последней четверти XVII–начала XVIII в. // Современное историческое сибиреведение XVII–начала XX вв.: Сб. науч. тр. Барнаул, 2005. С. 5–19.

    2. Термин «Сибирский юрт» используется нами в качестве условного наименования, объединяющего исторические топонимы Ишимское, Тюменское и Сибирское ханства, а также Сибирское (Искерское) княжество Тайбугидов (см. также: Исхаков Д.М. О культуре государственной жизни в Сибирском юрте в XV–XVI вв. // Сулеймановские чтения–2006: Материалы IX Всероссийской научно-практической конференции. Тюмень, 2006. С. 38; Нестеров А.Г. Искерское княжество Тайбугидов (XV–XVI вв.) // Сибирские татары. Казань, 2002. С. 20).

    3. Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. М., 1838. С. XI.

    4. Абрамов Н.А. Город Тюмень: Из истории Тобольской епархии. Тюмень, 1998. С.

    380–381; Дергачева-Скоп Е., Алексеев В. «Философии разных наук употребляющий…»

    Семен Ремезов – тобольский просветитель XVII века // Тобольск и вся Сибирь. № 1. Тобольск, 2004. С.159.

    5. Введенский И. Исторические сведения о Сибири до покорения Ермаком // Тобольские губернские ведомости. Тобольск, 1883. № 3. С. 1–15; История Сибири / В.К. Андриевич. Ч. 1.: Период от древнейших времен до установления главенства города Тобольска и основания Иркутского острога. СПб., 1889; Щеглов И.В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири: 1032–1882 гг. Сургут, 1993; Юшков И.Н. Сибирские татары // Тобольские губернские ведомости. Редакторский корпус: Антология Тобольской журналистики конца XIX–начала XX вв. Тюмень, 2004. С. 545–600 (впервые опубл.: Тобольские губернские ведомости. 1861.

    №35–45); Атласи Х. История Сибири. Казань, 2005 (впервые опубл. в 1910 г.).

    6. Небольсин П.И. Покорение Сибири. СПб., 1849. С. 30.

    7. Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. М., 1999. С. 187–188; Абрамов Н.А. Указ. соч. С. 382.

    8. Введенский И. Указ. соч. С. 14–15; Словцов И. Кто был Кучум // Лукич. 2003 г. Ч. 2. С. 140; Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды // На стыке континентов и цивилизаций… Из опыта образования и распада государств X–XVI вв. М., 1996. С. 474.

    9. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 190.

    10. Фишер И.Э. Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием. СПб., 1774. С. 94; Атласи Х. Указ. соч. С. 26.

    11. Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 2. Т.VI. М., 1989. С. 99–100;

    178. Прим. к т.VI. М., 1989. С. 39–40.

    12. Словцов П.А. Указ. соч. С. XXI–XXII.

    13. Небольсин П.И. Указ. соч. С. 33–34.

    14. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 192. Эту же версию («призван от чинов») приводит в своем труде И.Э. Фишер (см.: Фишер И.Э. Указ. соч. С. 95).

    15. Карамзин Н.М. Указ. соч. Кн. 2. Т. VIII. М., 1989. С. 140–141; Небольсин П.И. Указ. соч. С. 40.

    16. Словцов П.И. Указ. соч. С. XXII.

    17. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 193.

    18. Щеглов И.В. Указ. соч. С. 284; Маслюженко Д.Н. Этнополитическая история лесостепного Притоболья в средние века. Курган, 2008. С. 123–124.

    19. Карамзин Н.М. Указ. соч. Кн. 2. Т.VI. М., 1989. Прим. 643 к т. IX. С. 142.

    20. Словцов П.А. Указ. соч. С. XIX–XXI.

    21. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 193–194; Словцов П.А. Указ. соч. С. XVII; Небольсин

    П.И. Указ. соч. С. 31.

    22. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 194; Фишер И.Э. Указ. соч. С. 96.

    Г.Ю. Колева (Тюмень) СИБИРСКАЯ (ТОБОЛЬСКАЯ, ТЮМЕНСКАЯ) ГУБЕРНИЯ,

    ТЮМЕНСКАЯ ОБЛАСТЬ И ИЗМЕНЕНИЯ В СИСТЕМЕ УПРАВЛЕНИЯ СИБИРЬЮ (XVIII–XX вв.)

    В первые годы после присоединения Сибири к России управление новыми землями осуществлялось Посольским приказом, а с 1599 г. – приказом Казанского дворца. В 1637 г. для управления Сибирью был учрежден отдельный Сибирский приказ. Земли, которыми ведал приказ,
    делились на разряды, уезды, волости и станы. Во главе уезда стоял воевода.
    Образование Сибирской губернии связано с Петровской реформой местного управления и произошло в нашей истории в 1708 г. Центром вновь образованной губернии был определен г. Тобольск. Территория губернии охватывала Урал, Сибирь, Дальний Восток, и простиралась от Вятки до Аляски. Поиск и совершенствование системы управления еще в петровскую эпоху привели к введению деления губерний на провинции, в связи с чем, в 1719 г. Тобольская губерния оказалась разделена на Вятскую, Семипалатинскую, Тобольскую провинции. Пять лет спустя из Тобольской провинции были выделены еще две: Енисейская и Иркутская. В 1726 г. из Енисейской провинции к Тобольской были приписаны: Томск, Кузнецк, Нарым. Таким образом, в составе Тобольской губернии оказалось пять провинций. Во главе провинций стояли вице-губернаторы, подчинявшиеся Тобольскому генерал-губернатору.
    Иркутской провинции уже в 1730 г. была придана самостоятельность, а в 1764 г. она получила статус губернии. Во второй половине XVIII в. в Сибири имелось две губернии: Сибирская и
    Иркутская. Тобольская губерния делилась на Тобольскую и Енисейскую провинции, а сама Тобольская провинция – на Тобольский, Тюменский, Верхотурский, Ирбитский, Тарский, Кузнецкий, Томский уезды. С 1779 г. по 1782 г. в составе Тобольской провинции учреждалась Колывановская область, куда вошли Барнаульская, Бурминская, Кузнецкая, Томская округи. Енисейская провинция в 1780-е гг. ликвидировалась, ее уезды были распределены между Тобольской и Иркутской губерниями.
    В 1782 г. для управления Сибирью были учреждены три наместничества: Тобольское, Колывановское, Иркутское, с внутренним губернским и областным делением. Тобольское наместничество состояло из Тобольской и Пермской губерний и образовывало одно генерал- губернаторство. Каждая губерния включала две области: Пермская - Пермскую и Екатеринбургскую, а Тобольская – Тобольскую и Томскую.
    Тобольская область делилась на 10 уездов: Березовский, Ишимский, Курганский, Сургутский, Тарский, Омский, Тобольский, Туринский, Тюменский, Ялуторовский. Населенные пункты, стоявшие во главе уездов и давшие им названия, получили в 1782 г. статус городов.
    Богатый на изменения в административном управлении территориями XVIII в., в своем окончании ознаменовался восстановлением прежнего деления Сибири на две губернии: Иркутскую и Тобольскую, последняя включила 10 уездов бывшей Тобольской губернии и 6 уездов Томской области, переданных от Колывановского наместничества. Омский уезд в этот период оказался объединен с Тарским, с сохранением названия последнего и нахождением в составе Тобольской
    губернии.
    В первой четверти XIX в. вновь попытались усовершенствовать административное деление Сибири. В 1803 г. было создано Сибирское генерал-губернаторство, но уже с центром в г. Иркутске, в составе двух губерний: Иркутской и Тобольской, из последней в 1804 г. выделили Томскую. В составе Тобольской губернии был восстановлен город Омск, ликвидированный в 1796 г., когда Омский уезд объединили с Тарским. В
    1822 г. в Западной Сибири была учреждена Омская область, включившая Омский, Петропавловский, Семипалатинский, Усть-Каменогорский уезды. Омская область, наряду с Томской и Тобольской губерниями вошла в образованное в 1822 г. Западно-Сибирское генерал-губернаторство с
    центром в г. Тобольске, но просуществовала только до 1838 г., ее территории были распределены были между Ишимским и Курганским округами Тобольской губернии и Бийской округой Томской губернии. С выделением Западно-Сибирского генерал-губернаторства, г. Иркутск стал центром Восточно-Сибирского генерал-губернаторства, в котором в 1822 г. была выделена Енисейская губерния.
    Тобольская губерния во второй половине XIX в. делилась на территориально-административные единицы «округи», сменившие названия на «уезды». Выделялись следующие округи: Тобольская, Тюменская, Ялуторовская, Курганская, Ишимская, Тюкалинская, Тарская Туринская, Березовская. В 1868 г. появилась Сургутская округа. В этом же году Омск был передан в образованную в 1867 г. Акмолинскую область. В таком виде Тобольская губерния сохранялась на протяжении второй половины XIX в. В 1897 г. губерния имела площадь в 1433 тыс. кв. км, при численности населения в 1358,3 тыс. человек, 1011 тыс. кв. км приходилось на Березовский уезд, простиравшийся практически до Ледовитого океана. Второе место по площади в губернии занимал Сургутский уезд – 221 тыс. кв. км. Березовский и Сургутский уезды, занимая 86 % территории губернии, имели лишь 2,8 % населения [1].
    Очень сложным для Тобольской губернии оказался начавшийся XX
    в. В 1911 г. Тюкалинский и Тарский уезды были переданы Акмолинской области. С началом советской эпохи отношение к Тобольской губернии стало кардинально меняться. Первый шаг в попирании ее былого могущества сделал ближайший собрат город Тюмень, в который силами носителей новой власти был перенесен в апреле 1918 г. центр бывшей губернии, в связи с чем появилась Тюменская губерния, но 27 августа 1919 г., с ликвидацией власти колчаковцев, вновь восстановлена Тобольская губерния, но уже с центром в г. Тюмени, делившаяся на Березовский, Сургутский, Тобольский, Тюменский, Ялуторовский уезды. Ишимский уезд отошел к образованной в 1918 г. Омской области, дополнив ранее переданные, Тюкалинский и Тарский уезды. Курганский уезд был включен
    в Екатеринбургскую губернию, а в 1919 г. – в Челябинское управление, в этом же году Туринский уезд отошел к Екатеринбургской губернии.
    3 ноября 1920 г. Тюменская губерния была вообще упразднена и вскоре передана вновь образованной Уральской области [2]. Переходным этапом к этому была передача в апреле 1920 г. Тюменской губернии из ведения Сибирского революционного комитета Революционному совету первой армии труда в г. Екатеринбурге [2. C. 9]. Уезды и волости ликвидировались, образовывались три округа: Тюменский, Тобольский, Ишимский. Округа делились на районы. В состав Тюменского округа вошла территория Тюменского, Ялуторовского, часть Тобольского уездов,
    6 бывших волостей Екатеринбургской губернии. В округе было 13
    районов: Емуртлинский, Исетский, Липчинский, Нижнее-Тавдинский, Суерский, Талицкий, Тюменский, Шатровский, Ново-Заимский, Юргинский, Ялуторовский, Ивлевский и Покровский. Ишимский округ, основой которого стал Ишимский уезд, переданный в 1920 г. от Омской области вновь Тюменской губернии, включил 14 районов: Аббатский, Армизонский, Аромашевский, Бердюжский, Больше-Сорокинский (переименованный в Сорокинский), Викуловкий, Голышмановский, Сладковский и др. Тобольский округ объединил территории Тобольского, Березовского и Сургутского уездов, часть Верхнепелымской волости Туринского уезда. В него вошли, наряду с собственно Тобольским районом, преимущественно северные территории бывшей Тобольской губернии, в том числе Александровский, Березовский, Демьянский (в последующем Уватский), Кондинский, Самаровский, Сургутский и Обдорский районы, пределы последнего простирались вплоть до Ледовитого океана.
    Александровский район в 1925 г. был передан Томскому округу Сибирского края. Следует отметить, что бывшая Томская губерния, оказалась в целом в сходной с Тобольской губернией ситуации. В 1917 г. из нее вначале выделился Алтайский край, в 1919 г. часть земель была передана Омской губернии, с декабря 1919 г. по март 1920 г. ее центр был
    перенесен в г. Новониколаевск, но затем восстановлена центральная роль г. Томска. В 1921 г. была создана Новониколаевская губерния, включившая территории Томской области. В последующем Томская область побывала в составе Сибирского края, Западно-Сибирского края, Новосибирской области.
    Малочисленные народы Севера, населявшие основную часть Тобольского округа, назывались туземными народностями. Для их управления в 1926–1927 гг. были образованы туземные районы и низовые Советы (родовые, юртовые, ватажные). В Березовском районе было два районных туземных совета: Казымский, Сосьвинский, в Кондинском – Карымский, в Обдорском: Шурышкарский, Сынский, Тазовский,
    Ямальский, Уральский, в Сургутском – Угат-Юганский, Тром-Юганский, Балыко-Пимский. 10 декабря 1930 г. Президиум ВЦИК СССР принял постановление об организации более крупных национальных объединений у народностей севера, в соответствии с которым в 1932 г. на территории бывшей Тобольской губернии были образованы два национальных округа: Остяко-Вогульский с центром в пос. Самарово и Ямальский (Ненецкий) в центре которого было село Обдорск, при этом Тобольский округ в 1932 г, вслед за Ишимским и Тюменским, которые ликвидировали в 1930 г., был упразднен. Но территории сохранялись в составе Уральской области до конца 1933 г., когда она подвергалась разделению на три области: Челябинскую, Свердловскую и вновь образованную, близкую по территории к Тобольской губернии, Обь-Иртышскую. Последняя просуществовала всего неполный 1934 г., когда 11 южных районов (Аромашевский, Бердюжский, Викуловский, Голышмановский, Исетский, Ишимский, Казанский, Омутинский, Талицкий, Тугулымский, Упоровский, Ялуторовский) были переданы в состав Челябинской области. В декабре 1934 г. Обь-Иртышская область была ликвидирована, ее территории и южные районы, за исключением Талицкого и Тугулымского районов, из Челябинской области были переданы Омской области. В 1943 г. с образованием Курганской области с ней вновь поделились частью районов бывшей Тобольской губернии: Армизонским, Бердюжским, Исетским, Упоровским, частью Ново-Заимского.
    Злоключения территорий бывшей Тобольской губернии закончились в 1944 г, когда Указом Президиума Верховного Совета № 118/83 от 14
    августа 1944 г. была образована Тюменская область, с центром в г. Тюмень. В Тюменскую область вошли города Тобольск, Ишим, национальные округа Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий, районы: Аббатский, Аромашевский, Байкаловский, Вагайский, Велижанский, Викуловский, Голышмановский, Дубровинский, Ишимский, Казанский, Маслянский, Нижне-Тавдинский, Ново-Заимский, Омутинский, Сорокинский, Тобольский, Тюменский, Уватский, Юргинский, Ялуторовский, Ярковский, выделенные из состава Омской области, а также Армизонский, Бердюжский, Исетский, Упоровский – из состава Курганской области [3]. Площадь Тюменской области составила 1435,2 тыс. кв. км, 88,7 % территории области приходилось на автономные округа. В 1992 г. автономные округа получили статус самостоятельных субъектов Федерации. Под Тюменской областью в большей степени стала пониматься южная часть бывшей Тюменской области. С начала 2000-х гг. стали прослеживаться тенденции к возрождению единого территориального пространства, объединяющего юг Тюменской области и автономные округа. На территории ХМАО, ЯНАО, юга Тюменской области в настоящее время проживает 3345 тыс. человек, из них в
    автономных округах 60,5 % всего населения региона [4].
    Примечания

    1. [Электронный ресурс; режим доступа]: ru. wikipedia.org. Подсчет автора.

    2. Административно-территориальное деление Тюменской области (XVII–XX вв.). Тюмень, 2003. С. 58.

    3. Государственный архив Тюменской области (ГАТО). Ф. 814. Оп.1. Д. 212 А. Л. 1.

    4. Регионы России. Социально-экономические показатели. 2007: Стат. сб. М., 2007. С.

    57.

    Т.Н. Кондратьева, А. Д. Протасов (Тюмень) ДОКУМЕНТАЦИОННОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

    ВЫСШИХ, ЦЕНТРАЛЬНЫХ И МЕСТНЫХ ОРГАНОВ ВЛАСТИ В СФЕРЕ ОБЯЗАТЕЛЬНОГО СТРАХОВАНИЯ РАБОЧИХ ОТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ В 1912–1917 гг.

    Конец XIX–начало XX вв. стали временем возникновения и развития в ряде европейских стран (Германия, Австрия, Норвегия, Италия, Голландия и др.) практики законодательного закрепления обязательного страхования рабочих от несчастных случаев. Необходимость правового регулирования в данной сфере деятельности связана с бурным развитием производства, увеличением числа занятых в нём людей и применением всё усложняющихся механизмов и техники, что неизбежно вело к увеличению случаев травматизма на рабочем месте.
    В Российской империи, по мере роста количества частных фабрик и
    заводов, также возникает необходимость социального обеспечения занятых в них рабочих, в том числе и страхования от несчастных случаев.
    Первым правовым актом, закрепившим обязательное обеспечение рабочих, пострадавших от несчастных случаев, стали утверждённые законом от 2 августа 1903 г. Правила, которые установили за владельцами предприятий, подпадавших под их действие, обязанность вознаграждать рабочих, утративших трудоспособность более чем на три дня [1]. Владельцам предприятий предоставлялось право осуществлять коллективное страхование рабочих в страховых обществах.
    Принятие 23 июня 1912 г. одобренных Государственным советом и Государственной Думой четырёх законов, утвердивших прилагающиеся к ним одноимённые Положения, внесло принципиальные изменения в систему социальной защиты трудящихся, пострадавших от несчастных
    случаев [2; 3; 4; 5]. В частности, указанные законы закрепили:
    образование при Министерстве торговли и промышленности (далее Министерство) Совета по делам страхования рабочих (далее Совет) под непосредственным председательством самого министра и руководящую роль данного Совета в решении дел, касающихся
    обеспечения рабочих на случай болезни и страхования от несчастных случаев [2];
    компетенцию министра торговли и промышленности (далее министр ТиП), по соглашению с министром внутренних дел, издавать правила о времени и порядке открытия в каждой губернии или области Присутствий по делам страхования рабочих (далее Присутствие) [3. п. I; п. II];
    обязанность владельцев предприятий создавать больничные кассы, действующие на основании Устава, утверждаемого Советом [4];

    обязанность владельцев предприятий страховать рабочих и

    служащих в страховых товариществах [5].
    Действие Положения о страховании рабочих от несчастных случаев (далее Положение о страховании) распространялось на фабричные, горные, горнозаводские, железнодорожные, судоходные по внутренним водам и трамвайные предприятия, в которых постоянно были заняты не менее 20 рабочих и применялись паровые котлы или машины, приводимые в действие силами природы или животных, а также на предприятия, не использующие перечисленные механизмы в своей деятельности, но имеющие в составе 30 постоянно занятых рабочих [5. п. I]. При этом под действие Положения о страховании подпадали частные и принадлежащие земствам и городам производства. На предприятия казённых управлений и общественных железных дорог действие Положения о страховании не распространялось.
    Первоначально действие Положения о страховании охватывало только предприятия, расположенные в губерниях и областях европейской части России и Кавказского края [5. п. II]. Но в этом же пункте содержится
    предписание о компетенции Совета Министров распространять действие указанного Положения и на другие местности империи, а также на отдельные предприятия, в них находящиеся.
    В соответствии с Положением о страховании территория Российской империи разделялась на страховые округа, границы которых устанавливались Советом и не всегда совпадали с административным делением государства. Это было связано с неравномерным расположением на территории России предприятий, подпадавших под действие данного Положения. В каждом страховом округе учреждалось отдельное Окружное страховое товарищество (далее ОСТ), участниками которого являлись владельцы предприятий, вносивших в него страховые взносы, что освобождало их от обязанности лично вознаграждать пострадавших [5. п.
    69; п. 7].
    Сравнивая Положение о страховании в Российской империи с законами о страховании рабочих Германии, В.П. Литвинов-Фалинский замечал: «В совершенно иных условиях находится Россия. Обширная
    территория, редкое заселение её, различие климатических и географических условий, недостаток путей сообщения, слабое развитие сношений, этнографическая и бытовая особенности населения наших окраин, заселённых различными племенами, в значительной степени затрудняют проведение в жизнь всякой общей меры, а в особенности такой, которая касается экономических и бытовых интересов значительного числа лиц. К этому необходимо ещё присоединить некультурность нижних слоёв нашего населения, его неграмотность и малую сравнительно восприимчивость к различного рода общественным организациям» [6].
    Постановлением Совета от 22 января 1915 г. были учреждены первые 12 страховых округов, в том числе и Уральский [7]. А уже 15 июня
    1913 г. вышло Постановление Совета, утверждающее Правила порядка
    избрания и съезда уполномоченных, а также созыва местного комитета для составления проекта Устава Уральского страхового товарищества (далее УОСТ) [8]. Разработка, согласование и утверждение проекта Устава заняли около полутора лет. После рассмотрения проекта в Совете и передачи его на утверждение 29 декабря 1914 г. министром ТиП было подписано Распоряжение об утверждении Устава, Правил и о введении их в действие [9]. УОСТ учреждалось в г. Екатеринбург и распространяло своё действие на Уральский страховой округ в составе Вятской, Оренбургской, Пермской и Уфимской губерний, а также на отдельные предприятия, находящиеся вне пределов данного округа, но причисленные к нему постановлениями Совета [9. п. 1; п. 2]. В частности, деятельность УОСТ влияла на некоторые предприятия, находившиеся на территории Тобольской губернии, например, чугунолитейный завод Н.Д. Машарова в г. Тюмень. Всего в Тобольской губернии по данным за 1913 г. находились 3 742 фабрики и завода при 12 238 рабочих (за исключением маслодельных) [10].
    Следует отметить, что распространение влияния фабричной инспекции в Сибири, в том числе и Тобольской губернии, произошло только после издания 7 июля 1913 г. закона, вводившего в действие
    соответствующие Правила на территории губерний и областей Кавказа, Сибири, Степного края и Туркестана [11]. Тогда как в европейской части России данные Правила действовали с 1886 г. [12].
    Можно сделать вывод о том, что распространение и исполнение законов о страховании рабочих на территории Сибири, как и в Тобольской губернии, происходило позже, чем в регионах европейской части России.
    Взаимодействие органов власти различных уровней в сфере обязательного страхования рабочих от несчастных случаев обеспечивалось посредством нормативно-правовых, организационно-распорядительных, информационно-справочных, отчётно-статистических и др. документов и выглядело следующим образом.
    Государственная Дума и Государственный совет рассматривали и согласовывали разработанные в Министерстве проекты законов о страховании рабочих и сопровождающие их Положения [2; 3; 4; 5]. Одобренные и подписанные Председателем Государственного совета законы направлялись императору для утверждения, которое завершалось его собственноручной подписью «БЫТЬ ПОСЕМУ» на подлиннике законодательного акта с указанием даты и места подписания документа, а также проставлением скрепы Государственного секретаря. После утверждения законы и нормативные правовые акты передавались в Сенат для опубликования в Собрании узаконений и распоряжений Правительства, издаваемого при Правительствующем Сенате (далее СУиРП). Помимо опубликования законодательных актов Первому департаменту Сената предоставлялось право вынесения окончательного решения по жалобам на постановления Совета и Присутствий [2. п. IV].
    Центральными органами власти, осуществлявшими общее руководство и надзор за деятельностью по страхованию рабочих, являлись Министерство и образованный при нём Совет. Министр ТиП распоряжением учреждал ОСТ посредством утверждения их уставов и
    правил о введении данных уставов в действие [5. п. 70; 9].
    Совету предоставлялось право издавать в развитие законов о страховании следующие виды документов: правила, инструкции, наказы [2. п.14.1; 8; 13; 14]. Помимо этого Совет разрабатывал и утверждал унифицированные формы документов, например, свидетельств, удостоверяющих обстоятельства несчастного случая [2. п. 15.10]; пенсионных книжек [15]; отчётов страховых товариществ по учёту несчастных случаев [2. п. 15.28]. Также к компетенции Совета было отнесено рассмотрение и составление в подлежащих случаях уставов страховых товариществ [2. п. 15.26]. Постановления Совета вступали в силу после утверждения министром ТиП, а имеющие общеобязательное значение – подлежали опубликованию в СУиРП [2. п. 1.9; п. 24].
    Совет рассматривал жалобы на постановления Присутствий в рамках своей компетенции и мог возбудить перед министром ТиП вопрос о представлении в Сенат предложений об отмене других постановлений данных Присутствий [2. п. 14.3]. Делопроизводство Совета возлагалось на отдел промышленности Министерства ТиП [2. п. 27].
    Местными органами, осуществлявшими надзор за соблюдением законодательства в сфере страхования рабочих от несчастных случаев,
    являлись Присутствия, входившие в общий состав губернского правления. К компетенции данных учреждений было отнесено рассмотрение жалоб на действия чинов фабричной инспекции [3. п. 12.4].
    Присутствия были обязаны после исполнения получаемых ими предписаний от вышестоящих органов посылать донесения, в которых
    рекомендовалось не повторять содержание входящего документа, а указывать его номер и дату или заголовок к тексту [16. п. 161]. Основными реквизитами исходящих документов Присутствий являлись наименование организации; наименование вида документа; адресат; заголовок к тексту; текст; подпись; печать [16. п. 141; 14. п. 36].
    Присутствия были обязаны предоставлять в отдел промышленности через окружного фабричного инспектора копии издаваемых ими постановлений с приложением особых мнений членов Присутствия, если таковые были высказаны [14. п. 27]. Делопроизводством Присутствия, под общим руководством председателя, заведовал старший фабричный инспектор [14. п. 1].
    Таким образом, документационное обеспечение взаимодействия высших органов власти с центральными и местными выражалось в рассмотрении, согласовании и утверждении проектов законодательных актов, разрабатываемых центральными органами власти, а также окончательном принятии решений по жалобам на их действия.
    Центральные органы власти издавали в развитие законов нормативные правовые акты, разрабатывали и утверждали унифицированные формы документов, используемых в данной сфере деятельности, и являлись инстанцией по рассмотрению жалоб на действия нижестоящих органов.
    Местные органы власти были обязаны наблюдать за исполнением законов и нормативных правовых актов, издаваемых высшими и центральными органами власти, предоставлять им отчёты о состоянии дел
    в сфере страхования рабочих от несчастных случаев, а также рассматривать и принимать меры к сокращению случаев травматизма.
    Примечания

    1. Закон «О вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев рабочих и служащих, а равно членов их семейств, в предприятиях фабрично-заводской, горной и горнозаводской промышленности» Утв. 2 августа 1903 г. // Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. I. 2-е полугодие. № 81. Ст. 912.

    2. Закон «Об учреждении Совета по делам страхования рабочих». Утв. 23 июня 1912 г.

    // Там же. № 141. Ст. 1228.

    3. Закон «Об учреждении Присутствий по делам страхования рабочих». Утв. 23 июня

    1912 г. // Там же. Ст. 1227.

    4. Закон «Об обеспечении рабочих на случай болезни». Утв. 23 июня 1912 г. // Там же. Ст. 1229.

    5. Закон «О страховании рабочих от несчастных случаев». Утв. 23 июня 1912 г. // Там же. Ст. 1230.

    6. Литвинов-Фалинский В.П. Новые законы о страховании рабочих / В.П. Литвинов- Фалинский. СПб., 1912. С. 12.

    7. Постановление Совета по делам страхования рабочих «Об утверждении страховых округов С.-Петербургского, Московского, Иваново-Вознесенского, Прибалтийского, Северо-Западного, Варшавского, Киевского, Харьковского, Одесского, Поволжского,

    Уральского и Кавказского». Утв. 22 января 1913 г. // Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. I. 1-е полугодие. № 39. Ст. 329.

    8. Постановление Совета по делам страхования рабочих «Об утверждении правил о порядке избрания уполномоченных от промышленных предприятий, подлежащих действию закона о страховании рабочих от несчастных случаев, в губерниях: Вятской, Оренбургской, Пермской и Уфимской и о порядке съезда этих уполномоченных и созыва местного комитета, для составления проекта устава Уральского Окружного Страхового Товарищества». Утв. 15 июня 1913 г. // Там же. № 241. Ст. 2337.

    9. Распоряжение Министра Торговли и Промышленности «Об утверждении устава Уральского Окружного Страхового Товарищества и правил о введении в действие означенного устава». Утв. 29 декабря 1914 г. // Там же. № 54. Ст. 505.

    10. Обзор Тобольской губернии за 1913 г. Тобольск, 1915. С. 15.

    11. Закон «О распространении действия правил о надзоре за заведениями фабрично- заводской промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих на некоторые губернии и области Кавказа, Сибири, Степного края и Туркестана, и об установлении нового штата фабричной инспекции». Утв. 7 июля 1913 г. // Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. II. 2-е полугодие. № 162. Ст. 1489.

    12. Правила от 3 июня 1886 г. «О надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих, и об увеличении числа чинов фабричной инспекции» // ПСЗРИ. Собр. третье. Т. V. № 3769.

    13. Постановление Совета по делам страхования рабочих «Об установлении инструкции о порядке привлечения владельцев предприятий, подлежащих действию Положения о страховании рабочих от несчастных случаев, к участию в страховых товариществах, а также о порядке ведения списков означенных предприятий». Утв. 22 декабря 1912г. // Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. I . 1-е полугодие. № 24. Ст. 188.

    14. Распоряжение Министра торговли и промышленности «Об издании наказа присутствиям по делам страхования рабочих относительно внутреннего распорядка и делопроизводства в присутствиях». Утв. 29 декабря 1912 г. // Там же. Ст. 187.

    15. Распоряжение Министра торговли и промышленности «Об утверждении формы пенсионных книжек, выдаваемых страховыми товариществами, и правил о порядке выдачи сих книжек». Утв. 11 апреля 1915 г. // Там же. № 151. Ст. 1167.

    16. Общее Учреждение Губернское 1892 г. // СЗРИ. СПб., 1892. Т. II. Ст. 83. 165.

    А.Ю. Конев (Тобольск) ЭТНИЧЕСКИЙ ФАКТОР В ФОРМИРОВАНИИ

    АДМИНИСТРАТИВНО-ТЕРРИТОРИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ РЕГИОНА (НА МАТЕРИАЛАХ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ)

    Опыт административного освоения и осмысления государственной властью России обширных пространств, доставшихся ей за Уральскими горами, был и остается предметом исследовательского интереса. В современном историческом сибиреведении, благодаря, прежде всего, работам А.В. Ремнева, эта тема приобретает «имперское измерение»,
    разрабатываясь в рамках концепта «центр-периферия». А.В. Ремнев, развивая соответствующие теоретические положения А. Каппелера, настаивает на перспективности регионального подхода к истории империи, к исследованию ее «географии власти». Перспективность такого подхода видится в том, что он позволяет преодолевать «этноцентризм национально-государственных традиций» и изучать «характер полиэтнической империи на различных пространственных плоскостях» [2]. Но не все исследователи разделяют этот оптимизм. А.И. Миллер считает, что сам по себе региональный подход до сих пор остается настолько неопределенным в методологических основаниях, что многие недостатки прежней историографии «вполне могут «остаться в живых» в различных версиях регионального подхода». Например, такая очевидная проблема как
    «этнизация» истории, по мнению А.И. Миллера, не решается в рамках этого подхода никак. Если региональные исторические нарративы будут так же обслуживать современные политические интересы региональных (этнических) элит, то их тенденциозность не будет принципиально отличаться от тенденциозности национальных нарративов. Экспансия краеведения, воспитание «местных патриотизмов», формирование
    «регионализмов» как идеологий с политической повесткой дня, формулируют нередко «повестку дня» исследователя. В этих условиях появляются «пародийные версии «региональных историй». Примеры такого рода мы находим и среди работ, выполненных на материалах наших северных автономных округов.
    Одним из системообразующих элементов почти всех инвариантов региональных историй является как раз этнический/этнополитический компонент. Если говорить об определении естественно-географических, административных и ментальных границ регионального пространства Сибири, то, безусловно, «аборигенный фактор» здесь играл немаловажную роль, и не только на начальных этапах интеграции новых территорий в состав Русского государства. Задача этого сообщения – проследить каким образом правительственный курс, направленный на интеграцию аборигенного населения края в имперскую систему влиял на административно-территориальную организацию региона, исторически связанного с Сибирской и Тобольской губернией. При этом автор, попытается следовать логике ситуационного подхода, предложенного А. Миллером, который позволяет уйти от устоявшихся упрощенных схем в описании взаимодействия государства и местного населения, в том числе в такой сфере как административная политика. С точки зрения ситуационного анализа сибирские «иноверцы»/«инородцы» выступают самостоятельным актором наравне с государством, а не просто объектом воздействия власти.
    Известно, что на этапе первоначального освоения (присвоения)
    сибирских территорий государство, исходя из стратегических соображений, сохранило владельческие права целого ряда обско-угорских вождей («князцов»), считаясь с авторитетом последних. Широкие политические иммунитеты раздавались на условиях принятия ими шерти (присяги-клятвы) на верность русскому царю и добровольного сбора и взноса ясака с части своих родовичей – как выражения лояльности и политической зависимости. Таким образом, некоторое время (с конца XVI до середины XVII века) «княжества» являлись частью формирующейся административно-территориальной структуры вновь образуемых уездов. С утратой остатков политической самостоятельности племенные
    «княжества» превращаются в этнографические и территориальные группировки, составляя основу «ясачных волостей». Часть из них дробилась, часть – сохраняла внутреннее единство, несмотря на то, что на протяжении XVII–XVIII веков некоторые волости не раз передавались из уезда в уезд. Четких территориальных границ ясачные волости не имели. Устойчивость их определялась стабильностью территориально-общинных, хозяйственных, межличностных связей, авторитетом традиционных лидеров, особенно там, где существовала традиция наследования власти волостного старшины («князца»). Важным интегрирующим моментом стал ясачный фактор. Внутри традиционных коллективов (волости, рода, юрта) на протяжении XVIII века складывается коллективная ответственность за сбор и сдачу ясака. Большое значение для закрепления этой формы внутриобщинных отношений имели положения I-ой ясачной реформы
    1763–1769 гг. Интересно, что проживавшее вне городов русское население
    Западной Сибири до 1786 года учитывалось по присудкам и слободам. Волости у сибирских крестьян, сложились только в самом конце XVIII века на основе существовавших к тому времени земледельческих общин и сельских центров. Генезис русских и ясачных волостей был разным, но в последующем волостная организация русских крестьян и переходивших к оседлости инородцев будет развиваться по пути сближения сначала функциональных, а затем и формально-организационных моментов.
    Итак, особенностью поселенной структуры в Сибири, как у аборигенного, так и у русского населения, была условная территориальная привязка административных единиц низового уровня. Границы ненецких родов и ватаг и некоторых остяцких волостей определялись только личным составом приписанных к ним жителей. Для большей части остяков и вогулов, для татар и русских волостные границы определялись составом их населенных пунктов (слобод, деревень, выселков, юртов, паулов). Эта ситуация четко фиксируется ревизиями (переписями), в которые с середины XVIII века стали включаться и «ясачные иноверцы». Самоеды, в силу крайней отдаленности мест их кочевий и сложности учета, долгое время в административном отношении были приписаны к остяцким
    волостям, что влекло как следствие управленческие коллизии, связанные с нежеланием самоедов сдавать ясак через иноплеменных «князцов» и старшин. Этот момент долгое время был источником скрытых и явных конфликтов в споре за лидерство и фактором этнической мобилизации ненцев. Уже в XIX веке власти вынуждены были дважды принимать решение о предоставлении каменным и низовым самоедам права на особое управление, сначала через главного самоедского старшину, а позднее - через формирование отдельной инородной управы.
    Интересно, что волости могли состоять из участков, не имевших общих границ. Наблюдалась чересполосица и смежное проживание лиц, приписанных к разным волостям и к разным социальным категориям, в
    том числе русских и «ясачных людей». Тем не менее, представления о
    «своих» и «чужих» землях у местного населения были достаточно четкими, основным регулятором здесь выступало обычное право. Государство так же пыталось контролировать эту сферу. Следует напомнить, что ясачная подать с XVII века становится фискальным выражением особого статуса земель, на которых обитали «ясачные иноземцы». В XVIII веке если земля, принадлежавшая ясачным, переходила в пользование к русским владельцам, то последние обязаны были платить ясак (по сути – натуральный оброк) за пользование ясачной землей. Весьма характерно, что участки другого происхождения назывались «росейской землей», за них те же владельцы несли отдельно обычные повинности. Интересно так же наименование таких владельцев –
    «руские ясашные люди». Правительство стремилось вывести из свободного оборота ясачные земли, запрещая их продавать, закладывать и установило после реформы 1763 года режим ограниченного въезда на эти территории для лиц, не принадлежавших к категории ясачного населения.
    Формирование особого порядка низового управления для сословия инородцев в Сибири было продолжено «Уставом» 1822 года М.М. Сперанского. Устав предложил дифференцированную систему административно-территориальной организации и самоуправления в
    соответствии с разрядной принадлежностью народов Сибири. Исследование, проведенное автором показало, что в Тобольской губернии вне зависимости от того к какому разряду были отнесены инородцы основным институтом их сословного самоуправления стали инородные управы. В 50–70-е гг. XIX века в губернии сложилось два основных типа административно-территориального устройства аборигенов. Первый, наиболее распространенный тип, предусматривал одноступенчатую структуру, когда инородная управа в территориальном отношении соответствовала инородческой волости и состояла из головы и выборных, осуществляя все функции предусмотренные Уставом для первых двух степеней «действительного степного управления». Второй тип,
    сформировавшийся у остяков Сургутского округа–уезда, был более близок к законодательной модели и представлял собой сложносоставную административно-территориальную единицу из нескольких волостей во главе с родовыми управлениями, подчиненными инородной управе, с соответствующим распределением полномочий. Интересным последствием введения системы инородных управ, было то, что они закрепили обособленность инородцев и в административном, и в правовом отношении, хотя изначальной идеей М.М. Сперанского было создание условий для постепенного сближения между русским и переходящим к оседлости инородческим населением. Попытки лишить остяков и татар, бок о бок проживавших с русскими крестьянами, их этнической волостной организации, путем причисления некоторых из них к русским волостям в
    60-е гг. XIX века закончились провалом. В начале века XX этот процесс, широкомасштабно начатый правительством П.А. Столыпина, не был завершен до первой мировой войны. Таким образом, система низового управления в форме инородных управ, имевшая лишь формальное сходство с органами крестьянского самоуправления, объективно способствовала закреплению у аборигенного населения региона
    представления о своем особом социальном положении, содействовала этнической мобилизации и консолидации. Все это проявилось тогда, когда правительственный курс был четко сориентирован на административную унификацию, правовую и культурную ассимиляцию народов окраин империи.

    Е.Н. Коновалова, О.В. Трофимова (Тюмень) ПЕРВЫЕ ТОПОГРАФИЧЕСКИЕ ОПИСАНИЯ СИБИРСКОЙ

    ГУБЕРНИИ ПОД РУКОВОДСТВОМ В. ТАТИЩЕВА

    Выдающийся разносторонний учёный и политический деятель, один из образованнейших людей своего времени Василий Никитич Татищев (1686–1750) по делам службы постоянно разъезжал по России. В задачи своей административной деятельности он включал организацию всестороннего изучения Сибири и России, изучение быта населения, его прошлого, производительных сил и ресурсов. Всё это Татищев охватывал понятием «география», предполагающим и картографические работы.
    За год до начала планомерных съемочно-картографических работ в
    стране, в 1719 г., Татищев выступил с проектом государственного межевания [1]. Петр I одобрил его, и Татищеву предложили составить программу «землемерия всего государства» и «обстоятельную географию с ландкартами» [2]. Отъезд Татищева в 1720 г. в Сибирь «к горному делу» (на строительство новых заводов) и смерть Петра I помешали осуществить это поручение, хотя с вопросами картографо-геодезических работ он
    сталкивался на разных этапах службы. Указом 22 июня 1737 г. ему поручили руководство всеми работами по государственным съемкам и картографированию страны.
    Татищев отправил геодезистов на съемки и для составления карт в Сибирской губернии, ввёл новый порядок распределения геодезистов по местам работ, резко отличавшийся от прежнего. Управление всеми работами в губерниях он возлагал на наиболее искусных геодезистов, которым присваивался чин «географа» и ранг капитана. «Быть тебе географом в ранге капитана» – такой наказ давал Татищев геодезистам, отправляя их в экспедиции в Сибирь. «Географ» осуществлял строгий контроль за съемочно-картографическими работами отдельных групп геодезистов в провинциях и уездах. Кроме «географов», были поручики, производившие съемки и составлявшие карты уездов и провинций. Некоторые геодезисты имели учеников.
    На территории Северного Приуралья съемочно-картографические работы проводили: в Обдорской провинции и в Березовском уезде геодезисты И. Казимеров и А. Шипицин с учениками А. Рышковым и Д. Бабушкиным; Тобольской провинции в Тобольском, Краснослободском,
    Сургутском, Кондинском уездах – Петр Павлуцкий с учениками П. Авдеевым и Мясниковым. В 1737 г. Татищев предписал геодезисту Ивану Шишкову «сочинять Тобольской провинции, уездов каждого особливую карту, яко: Верхотурского, Пелымского, Краснослободского, Туринского…». Для составления ландкарт Татищев привлекал образованных пленных шведских офицеров. Среди них был артиллерист Шульц, который был отправлен в Кунгурскую и Пермскую провинции для съемочных работ [3].
    Общий контроль за работой геодезистов в Сибири, в том числе и в Западной Сибири, осуществлял Яков Филисов (Филийсов), который проводил картографирование в целом по Сибирской губернии и по Тобольскому уезду. Ему подчинялись шесть отрядов геодезистов. В его ведении находились: Зуров Владимир (Тунгусская провинция или
    Енисейская, Енисейский, Красноярский уезды), И. Казимеров, П. Павлуцкий и Иван Иванович Шишков (Угорская провинция, Томский, Кузнецкий, Нарымский, Кетский уезды). Под его командованием они работали более 15 лет. За это время была завершена опись Енисейской провинции, представлена генеральная карта Иркутской провинции, подготовлены материалы съемки Березовского уезда. В обязанности Я. Фелисова входила проверка астрономических наблюдений и правильности определения долгот и широт географических объектов, сбор всех составленных геодезистами карт, их изучение и устранение обнаруженных неисправностей, составление генеральной карты губернии [4].
    Геодезисты, направляемые на съемки, получали от Татищева
    подробные инструкции с «предложениями» и анкетами, составленные им самим. Инструкция 1738 г. [5] представляет большой интерес как образец технического задания для исполнителей полевых геодезических и съемочных работ. В ней в сжатой форме изложен весь комплекс технических норм и порядок ведения полевых работ. Инструкция, предназначенная четырем исполнителям, в том числе и Филисову [6], состояла из 13 основных пунктов и приложения с числовыми примерами астрономических определений и анкетами [7] для сбора топографических сведений о местности [8]. В приложении Татищев подробно описывает способы определения широты по солнцу, излагает правила наблюдения лунного затмения для нахождения долготы места [9]. Инструкция, требуя от геодезистов точности съемочных работ, предписывала инструментальное определение широты и счисление долготы всех важных пунктов через каждые 30 верст на ходе и в городе [10]. Астрономические пункты необходимо было связывать инструментальными ходами. Ситуация снималась в радиусе 15 верст от пункта. Для повышения точности работ Татищев предлагал производить взаимный контроль геодезических и астрономических определений, ввел требование учитывать поправку за наклон линий хода, обращал внимание на систематическую проверку точности и исправности приборов и инструментов.
    При составлении карт Татищев также вводит новые правила: сеть меридианов и параллелей строить в меркаторской проекции (вместо прежней проекции Дониса), затем наносить опорные астрономические
    пункты и съемочные маршруты по координатам, занесенным в полевые журналы. Особое внимание уделяет согласованию (увязке) изображений границ и ситуации смежных уездов, географической характеристике территории, картографированию речной системы. При съемке гидрографической сети считает необходимым определять широту главных поворотов русла, ширину, глубину, скорость течения, характер донного грунта судоходных рек, а на уездных картах обозначать речки и ручьи. В инструкции Татищев пишет: «Реки, которые увидишь, знатные и способные к судоплаванию, также при тех взять высоту солнца и описать оных подлинно широту, глубину, и течение имеет быстрое или тихое, и грунт, каково дно (каменно или мяхка земля) и нет ли на оном порогов, и в те знатные реки впадающия речки, а особливо для уездной карты, не оставляя и ручья знатного, описать хотя по вестям, только при том крайнию возможность взять в подлинном тех речках известии, с которой стороны течении или верховьи свои начинают» [11]. Кроме того, в полевых журналах предлагалось записывать сведения об особенностях рельефа, о лесах, старинных городищах.
    Инструкция приписывала геодезистам и «географам» выполнять не
    только полевые геодезические измерения, но и впервые в плановом порядке производить историко-географические исследования тех мест, куда они были направлены: «Для истории и географического известия, давно ль тот город построен и для какой притчины, уезда того у умных людей домогатца ведать состояние их, язык, нравы, художество или пропитание, чем тот уезд изобилен или недостаточествует. 2. О порядочном же осведомлении даны тебе при сем особливыя пункты, по которым осведомляючись, против всякого записывать и с тех также копии при ландкартах присылать к географу» [12].
    «Особливыя пункты», упоминающиеся Татищевым, – известная анкета [13], разработанная им для сбора исторических, археологических,
    этнографических и лингвистических материалов, необходимых ему для работы над сочинениями «История и география Российская», «Общее географическое описание всея Сибири». Эту анкету Татищев вручал каждому «географу» и геодезисту, исполнявшему его задание, и рассылал по губернским и провинциальным канцеляриям. Составление ответов на вопросы анкеты Татищева поручалось геодезистам «не в качестве некоего добровольного занятия» [14]. Оно предписывалось им так же, как и собственно картографические задания. Это важное научное поручение, в силу своих служебных занятий, геодезисты могли выполнить намного лучше, чем чиновники губернских и провинциальных канцелярий, которым рассылались анкета Татищева.
    Анкета для геодезистов насчитывала 82 вопроса географического, исторического и этнографического содержания и носила энциклопедический характер. Анкета не сохранилась, но восстановлена по ответам, сохранившимся в ведомостях провинциальных канцелярий [15].
    В 1737 г. Татищев разработал новый вариант анкеты –
    «Предложении о сочинении русской истории и географии Российской». По сравнению с первой редакцией, количество вопросов, которые были разработаны более детально, возросло до 198. Анкета состояла из двух частей. В первой содержалась аргументированная рекомендация о необходимости составления русской географии в сочетании с картографическими работами. Татищев указывал, что «в России ни на каком языке яко географии, тако и ландкарт исправных нет», поэтому не только школьникам, но и для «полезных и нуждных обстоятельств правильно обучатся не по чему» [16].
    Собирая материал о народах Сибири, Татищев изучал иностранную
    литературу, делая подробные выписки из различных иностранных сочинений, касающихся Сибири: Страленберга, Исбранта Идеса и др. Эти выписки рассылались на места совместно с указом кабинета, чтобы собирающие материал по анкете (геодезисты, чиновники) сравнивали, проверяли и дополняли существующие литературные данные на основе
    собственных наблюдений [17]. Все исторические сведения Татищев просил собрать из местных архивов. К полученным сведениям советовал относиться критически, проверять их у других лиц. Татищев считал обязательным «во Академию сообщать» полученные сведения.
    Анкета, разработанная Татищевым, – это обширная универсальная и строго научная программа исследований. Перечень вопросов свидетельствует, что Татищев старался широко и всесторонне охватить жизнь изучаемой территории. Большое внимание было отведено значению тех или иных природных объектов для хозяйственной деятельности населения.
    Ответы на анкеты Татищева в Сибирскую губернию поступали в
    течение нескольких лет. Многие из них составлялись также в канцеляриях и подписывались воеводами и канцелярскими служащими. Сбор сведений для ответов на вопросы в первую очередь велся геодезистами и служилыми людьми. Например, надзиратель лесов Иван Куроедов делал записи языка вогулов (манси), живших по рекам Тагилу, Туре и Чусовой [18]. Ответы на вторую анкету дают полное представление о круге лиц, принимавших участие в их составлении. Часть материалов была собрана под руководством упоминавшегося выше геодезиста Ивана Шишкова. Описание городов Самарово, Верхотурья, Пелыма, Тобольска, Тары были составлены геодезистами Ляховым, Ивана Каруцовым, Федота Порецким и др. [19]
    Не все собранные по анкете Татищева материалы сохранились. Многие из них погибли, в том числе при пожаре его дома. Дошедшие до нас ответы в подлинниках и копиях хранятся в Архиве Академии наук [20].
    До Татищева никто не создавал не только для России в целом, но и для каких-либо ее частей крупных географических сочинений, обобщающих сведения о природе, экономике и культуре. Анкеты В.Н. Татищева явились родоначальниками многочисленных анкет XVIII в., сыгравших большую роль в изучении нашей страны. Среди них – анкеты академиков Г.Ф. Миллера и М.В. Ломоносова, ответы на вопросы которых
    поступали из Сибири в 1760–1768 гг.
    Экспедиции, организованные Татищевым, имели две стороны деятельности: картографическую и археографическую, включающие в себя инструментальную съемку местности, детальное географическое обследование территории, а также обследование архивов (поиск древних книг, чертежей, летописей [21]. Геодезисты были прекрасными корреспондентами ученого. Для Татищева они собирали образцы горных пород, присылали описания интересных явлений природы и тому подобное. Например, «географом» Яком Филисовым были найдены в Тобольске «некоторые описания и чертежи сибирских городов и земель», переплетенных в книгу, и отправлены Татищеву.
    Организованное Татищевым собирание материалов через геодезистов представляет собой замечательный опыт коллективной научной работы, является выдающимся научным предприятием. Деятельность геодезистов начала XVIII в. оказалась своеобразным прообразом первых научных сообществ инженерно-профессиональных кадров и объединений.
    Примечания

    1. Евтеев О.А. В.Н. Татищев и русские государственные съемки первой половины XVIII века (по материалам фонда Сената ЦГАДА) // Вопросы географии. 1958. Сб. 42. С. 189.

    2. Лебедев Д.М. География в России петровского времени. М.; Л., 1950. С. 315.

    3. Юхт А. И. Государственная деятельность В.Н. Татищева в 20-х–начале 30-х годов

    XVIII в. М., 1985. С. 119.

    4. Косвен М.О. Научно-организационная деятельность В.Н. Татищева // История СССР. 1961. № 3. С. 164–165; Евтеев О.А. Указ. соч. С. 190–191; Гольдендерг Л.А. Документальные памятники русской картографии XVIII в. // Памятники науки и техники. 1985. М., 1986. С. 161–162.

    5. Евтеев О.А. Указ. соч. С. 189–195.

    6. Косвен М.О. Указ. соч. С. 165; ЦГАДА, Ф. 248. Кн. 772. Л. 403–444.

    7. Каменский А.Б. Историко-географическая анкета В.Н. Татищева // Советские архивы. 1985. № 5. С. 38–41; Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М.,

    1950. С. 43–97.

    8. Кусов В.С. О картографическом наследии В. Н. Татищева // Геодезия и картография. 1988. Cентябрь. С. 38–39.

    9. Евтеев О.А. Указ. соч. С. 193.

    10. По инструкции 1720, 1723 г. астрономические определения широты производились лишь в центрах уездов.

    11. ЦГАДА. Ф. Сената. № 772/10. Л. 406.

    12. Там же. Л. 407.

    13. Она была напечатана дважды: Попов Н.А. В.Н. Татищев и его время. М., 1861. С.

    676–696; Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М., 1949. С. 77–95.

    14. Евтеев О.А. Указ. соч. С. 194.

    15. Шапот Е.Г. Анкеты В.Н. Татищева как источник по истории Сибири первой половины XVIII века // Проблемы источниковедения. М., 1962. Т. 10. С. 137.

    16. Там же. С. 140.

    17. Косвен М.О. Указ. соч. С. 163.

    18. Шапот Е.Г. Указ. соч. С. 138.

    19. ААН. Ф. 21. Оп. 5. Д. 149.

    20. Там же. Д. 149, 150, 152, 153, 181.

    21. Кусов В.С. Указ. соч. С. 40.

    Е.А. Крестьянников (Тюмень)

    РОЛЬ ТОБОЛЬСКОГО ГУБЕРНАТОРА Л.М. КНЯЗЕВА В СОВЕРШЕНСТВОВАНИИ ЮСТИЦИИ КРАЯ

    (КОНЕЦ XIX–НАЧАЛО ХХ в.)

    Леонид Михайлович Князев возглавил Тобольскую губернию 12 апреля 1896 г. как раз накануне коренной судебной реформы в Сибири на основе Судебных уставов Александра II. Это назначение, возможно, не было случайным: новый губернатор имел за плечами юридическое образование и десятилетия карьеры в судебном ведомстве. В 1872 г. он окончил курс в Петербургском императорском училище правоведения и начал службу в качестве помощника гродненского губернского прокурора; с 1873 г. – кандидат на судебные должности при прокурорах Рязанского, затем Тамбовского окружных судов и исправляющий обязанности судебного следователя; в 1878–1890 гг. – товарищ прокурора в Симбирском, Варшавском, Псковском, Санкт-Петербургском окружных судах; с 1890 г. – прокурор Витебского и Варшавского окружных судов [1].
    Правовая осведомленность позволила Князеву принять самое активное, со знанием дела, участие в перестройке сибирского суда конца XIX в. 2 мая 1896 г. министр юстиции Н.В. Муравьев сообщил ему о намеченной в 1897 г. реформе сибирской системы правосудия [2], а 13 мая
    1896 г. императором утверждается соответствующий закон. Важнейшие особенности новоиспеченного суда составляли отсутствие института присяжных заседателей, наделение мировых судей следовательскими полномочиями и функциями нотариусов, явно недостаточный штат новых судебных органов – все это было теми пробелами в судоустройстве, задача восполнения которых становилась заботой местной губернаторской власти. Кроме того, закон предписывал начальникам губерний возглавить губернские и областные комитеты, созданные в ходе реформы для распределения мировых участков [3].
    Князев уже в мае-начале июня 1896 г. провел инструктаж подведомственных ему лиц и учреждений по поводу предстоящего преобразования, начал сбор сведений о нужном числе нотариусов [4], поручил исправникам составить список почетных мировых судей и разграничить округа на участки мировых судей [5]. Исполнение последнего задания отличалось трудностью: должностей участковых мировых судей устанавливалось в самом ограниченном числе, их многофункциональность, в частности, обязанность перемещаться по участку в качестве следователей и выполняющих поручения окружных судов, потребовала внимательного изучения географических условий региона.
    Таким образом, перед губернатором ставилась сложная задача и он,
    исходя, в том числе, из своего опыта судебной деятельности, рекомендовал исправникам «избегать учреждения слишком больших участков, поставив обширность участков в известное соотношение к числу возникающих дел, то есть, чем больше количество дел, тем меньше должна быть величина участка. Независимо от сего, невозможно также включать в один участок местности, отделяемые одна от другой большими реками, горами, тайгой и другими естественными преградами, так как в противном случае, даже при малом количестве дел и не особенно обширных участках, судьи будут лишены возможности исполнять надлежащим образом свои обязанности» [6].
    Некоторые чиновники пытались сигнализировать о противоречивости данного им поручения. Ялуторовский исправник докладывал Князеву, что разделение округа на 3 участка «представляется крайне затруднительным». В интересах правосудия, по его мнению, округу требовалось 5 участков. Мировым судьям, следовательно, были заведомо уготованы перегрузки: в Тобольской губернии мировые участки наделили так, что в одном из них ежегодно возникало до 1400 дел мировой подсудности, а в другом до 150 следственных дел (нормой для сибирских мировых судей-следователей признавалось не более 500–600 дел мировой юрисдикции и 70–80 следственных дел [7].
    Открытие новых судов в Сибири состоялось 2 июля 1897 г. В Тобольске участие в нем приняли губернатор, старший председатель Казанской судебной палаты А.Н. Щербачев и прокурор палаты В.А. Соколов [8]. Сибиряки, долго страдавшие от произвола дореформенного
    суда, ликовали, они «восторженно приветствовали» судебную реформу, рассказывал во всеподданнейшем отчете Князев [9]. На него новые судебные правила производили наилучшее впечатление, и потому сбои в деятельности в соответствии с ними он считал возможными исключительно по вине служебного персонала, заявив в своей речи, что судья, действующий на основании Судебных уставов «в искании правды, имеет в руках своих оружие нестареющее, несовершенством которого он уже не вправе, как судья дореформенный, оправдывать неудовлетворительность служения своего высоким целям правосудия» [10].
    Судебная реформа 1897 г., базируясь на принципе разделения властей, отделила суд от администрации и оставила за последней в судебном ведомстве функции исключительно организационного характера. Сибирские губернаторы принимали непосредственное участие в решении проблем судоустройства: территориальном размещении и компоновке органов правосудия, упорядочении и повышении эффективности их работы.
    Пристальное внимание Князева привлекало состояние мировой
    юстиции, переживавшей с самого начала своего функционирования в Сибири кризис, выход из которого заключался в увеличении ее штата и разделении судебных и следовательских обязанностей у судей. Но у сибирских губернаторов не имелось средств реального воздействия на ситуацию. Они располагали лишь возможностью в случае увеличения состава мировых учреждений в качестве председателей Особых губернских комитетов принять участие в новом разграничении участков и ходатайствовать перед столичными бюрократами о рационализации устройства судебной организации, и сигнализировать о ее недостатках.
    В губернаторство Князева количество мировых судей увеличивалось только однажды в 1900 г., когда дополнительно учреждались 3 должности
    участковых мировых судей и 1 добавочного [11], а 22 марта 1900 г. губернский комитет во главе с губернатором вновь утвердил распределение участков [12]. Однако эта мера нисколько не удовлетворила потребностей мировой юстиции. Качественное улучшение ее положения (значительное увеличение числа мировых судей и членение судебных и следовательских полномочий) произошло в начале второго десятилетия ХХ в. при губернаторе Д.Ф. фон Гагмане.
    Главным недочетом судебного преобразования конца XIX столетия в Сибири считалось отсутствие суда присяжных. Князев всячески содействовал его введению, участвуя в собраниях, созываемых по этому поводу, высказывая мнения относительно целесообразности и необходимости такого акта.
    В 1899 г. Муравьев предложил старшему председателю Омской судебной палаты незамедлительно собрать сведения относительно готовности Западной Сибири к его установлению [13]. Председатель палаты возложил исполнение этого поручения на созданные специально по этому случаю комиссии при губернаторах. По результатам проведенного в
    1900 г. исследования выяснилось, что в Тобольской губернии количество лиц, имеющих право «присяжничать», было достаточным в восьми из десяти уездов (не хватало присяжных в северных Березовском и
    Сургутском уездах). Члены тобольской комиссии во главе с Князевым поставили вопрос о скорейшем введении суда присяжных в Тобольской губернии [14]. Но установление этого передового судебного института снова не состоялось. В конце 1901 г. Муравьев направил в Государственный совет соответствующий проект, но тот вернули в Министерство юстиции «без последствий» [15]. «Суд общественной совести» устанавливался в Тобольской губернии в 1909 г. при содействии других губернаторов – Н.Л. Гондатти и Гагмана.
    По долгу дальнейшей службы Князеву пришлось поучаствовать в обсуждении темы введения суда присяжных в восточных регионах Сибири. Накануне мировой войны он, будучи иркутским генерал-
    губернатором, и бывший тобольский губернатор амурский генерал- губернатор Гондатти возглавили противоборствующие чиновничьи группировки противников и сторонников установления института присяжных заседателей в Восточной Сибири. Аргументация первого базировалась на убеждении, что в среде сельского населения слишком высока доля ссыльных, а людей, заслуживающих доверие, мало, и сибиряки, призванные «присяжничать», вероятно, будут преследовать личные интересы, а не общественные. Таким образом, он признал возможным образовать «суд общественной совести» только в городских поселениях с меньшим числом бывших ссыльных [16]. Гондатти же высказывался за своевременность и желательность повсеместного введения такого учреждения [17].
    Критический подход Князева к проблеме суда присяжных позволил отдельным современным исследователям высказать отрицательное отношение к его фигуре. Так, по мнению омского ученого С.В. Чечелева, он представляется чуть ли не ретроградом, «человеком достаточно консервативных взглядов», соображения которого «по данному вопросу сложились на основе его личных предубеждений как выходца из западных
    губерний страны, считавшего Сибирь относительно слаборазвитым краем по сравнению с западной частью империи» [18]. Подобные суждения вызваны неосведомленностью о биографии тобольского губернатора: многолетней службой в сибирском регионе он зарекомендовал себя приверженцем передовых судебных порядков, пусть даже не в родном крае, деятельным чиновником, не чуждающимся решать проблемы развития юстиции.
    Между тем начальник Тобольской губернии заслужил репутацию управленца, опекающего правосудие и ему покровительствующего. Так, его уход с губернаторского поста (1901 г.) расценивался местным юридическим сообществом как утрата для судебного дела. 11 марта в помещении общественного собрания Тобольска состоялся прощальный вечер в честь уезжающего чиновника, на котором, среди остальных лиц, с
    речью выступил председатель Тобольского окружного суда С.В. Сукачев. По словам корреспондента «Сибирского листка», он указал на «единение суда и администрации, какое было в бытность губернатором Л.М. Князева, и его последовательность в служении лучшим заветам судебного ведомства, к которому он раньше принадлежал по своей службе, снискавшем ему общее расположение и уважение» [19]. О желании губернатора поддержать авторитет юстиции говорит тот факт, что он стремился влиться в ряды судебных деятелей, поспешив войти в первый состав почетных мировых судей Тобольской губернии [20].
    Тобольский губернатор Л.М. Князев, став современником одного из самых значимых в жизни Сибири того времени преобразования – судебной
    реформы на началах Судебных уставов 1864 г., проявил себя как участливый и весьма компетентный администратор. Его усилия стимулировали улучшение юстиции края и легли в основу фундамента, на котором базировалась сибирская система правосудия.
    Примечания

    1. См.: Сибирские и тобольские губернаторы: исторические портреты, документы. Тюмень, 2000. С. 395.

    2. Государственное учреждение Тюменской области Государственный архив в г. Тобольске (далее – ГУТО ГАТ). Ф. 152. Оп. 37. Д. 775. Л. 1.

    3. ПСЗ. Собр. 3-е. Т. 16. № 12932.

    4. Государственный архив Тюменской области. Ф. И–183. Оп. 2. Д. 358. Л. 6.

    5. ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 861. Л. 1–2; Д. 862. Л. 11.

    6. Там же.

    7. Там же. Л. 171, 235, 369, 207; Д. 875. Л. 158–162.

    8. Тобольские губернские ведомости. 1897. 5 июля.

    9. Коллекция печатных записок Российского государственного исторического архива

    (далее – РГИА). № 101. Отчет о состоянии Тобольской губернии за 1897 г. С. 13.

    10. Цит. по: Статистический обзор Тобольской губернии за 1897 г. Тобольск, 1898. С.

    42.

    11. ПСЗ. Собр. 3-е. Т. 20. Отд. 2-е. № 17973.

    12. ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 869. Л. 78.

    13. Государственный архив Омской области. Ф. 25. Оп. 2. Д. 320. Л. 18–21.

    14. ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 872. Л. 144–146.

    15. РГИА. Ф. 1278. Оп. 2. Д. 1053. Л. 24 об.

    16. Там же. Ф. 1276. Оп. 7. Д. 71. Л. 5.

    17. Бузмакова О.Г. Судебная власть в Сибири в конце XIX–начале ХХ в.: Дис. … канд. ист. наук. Томск, 2004. С. 192.

    18. Чечелев С.В. Судебная реформа в Сибири во второй половине XIX–начале ХХ вв.: Дис. … канд. юрид. наук. Омск, 2001. С. 173–174.

    19. Сибирский листок. 1901. 15 марта.

    20. См.: Адрес-календарь Тобольской губернии на 1898 г. Тюмень, 1898. С. 52; Сибирский листок. 1908. 21 января.

    И.И. Кротт (Омск) МЕНТАЛЬНОСТЬ СЕЛЬСКИХ ЖИТЕЛЕЙ ЗАПАДНОЙ

    СИБИРИ В КОНЦЕ XIX–НАЧАЛЕ XX вв.: ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

    (Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ, проект № 08-01-00420а)

    Современное состояние российской исторической науки характеризуется развитием ряда качественных изменений, заложенных в начале 90-х гг. XX в. Среди них основополагающими являются методологический плюрализм, междисциплинарность, формирование нового исследовательского пространства, поиск адекватных поставленным задачам методов исследования.
    Новый этап в отечественной исторической науке отмечен переходом
    с изучения крупных государственных процессов и общественных структур прошлого на анализ человека во всем многообразии его бытия, отношений в малых группах, повседневного жизненного опыта прошлых поколений, способов их мышления и поведения [1]. При этом «антропологический поворот» привел к тесному взаимодействию в исследовательском пространстве социальных и ментальных структур.
    В отечественной историографии концепт «ментальность» получил широкое распространение, причем параллельно шел процесс как его теоретического осмысления и историографического изучения, так и практического применения в конкретно-исторических исследованиях. Анализ трудов современных отечественных историков работающих в
    рамках истории ментальностей, позволяет выделить наиболее важные вопросы конкретного наполнения этого понятия: соотношения сознательного и бессознательного в ментальной сфере, и кого следует считать носителем определенного типа ментальности – класс, сословие, территориальную общность или народ [2].
    Гуманитарное научное сообщество исследователей предпочитает применять данное понятие к отдельным социальным и сословным группам [3]. Аналогичная ситуация наблюдается и в провинциальной историографии, где изучают ментальные структуры, в частности, основных социальных групп локального сибирского общества (купечества, крестьянства, рабочих и др.) [4].
    В последнее время некоторые исследователи предпринимают попытки изучения ментальности не по социальному, а по
    территориальному признаку, когда рассматриваются ментальные особенности не социальной группы или класса, а территориальной общности[5]. Особый интерес в этом отношении представляют работы социолога Н.В. Сверкуновой, которая попыталась выделить и охарактеризовать сибирскую региональную ментальность в прошлом и настоящем [6]. Кроме этого, необходимо отметить исследования историков О.А. Тяпкиной и Л.Б. Ус, которые посвящены ментальности городских жителей Западной Сибири во второй половине XIX–начале XX вв. [7] Вместе с тем проведение подобного рода исследований пока не превратилось в постоянную практику, а изучение ментальности территориальных общностей имеет, на наш взгляд, большие перспективы.
    Следует заметить, что во второй половине XX столетия в зарубежной историографии, а затем и в отечественной исторической науке началась своеобразная интеллектуальная трансформация, связанная с отрицанием значения и смыслов таких традиционных понятий как класс, нация и другие [8]. В связи с этим при изучении общества возможно применение методологического подхода, основанного на произвольной стратификации, исходя из задач того или иного исследования. Важным
    условием такой стратификации является понимание выделенных социальных групп (лучше использовать понятие «сообществ»), как конструктов, создаваемых в результате определенной идентификации или учитывающей особенности самоидентификации [9].
    В нашей исследовательской практики носителем ментальности выступает не социальная и сословная группа, а сельское население Западной Сибири в конце XIX–начале XX вв. Выделение ментальности сельских жителей в особый объект изучения, на наш взгляд, возможно из- за того, что совместное проживание людей в социально-экономической и политико-культурной среде сельского сообщества накладывает отпечаток на стереотипы восприятия и мышления, которые отличали сельского жителя от человека проживающего в городе. По справедливой оценке чешского исследователя М. Черноушек, «в определенно организованном пространстве можно наблюдать характерный тип поведения людей без особых индивидуальных различий. Физическая организация среды накладывает печать на их поведение» [10]. Поэтому под ментальностью жителей сельского сообщества мы понимаем социально-психологические стереотипы, автоматизмы и привычки сознания, заложенные воспитанием и культурными традициями, ценностные ориентации, значимые представления и взгляды людей, проживающих в сельской местности.
    Подобные размышления тем более актуальны, когда речь идет о сибирском регионе. Целый ряд исследований по истории Сибири (особенно XVIII–начала XX вв.) убедительно демонстрирует сложность социальной структуры сибирского общества, и более того, подвижность и
    размытость социальных границ, несмотря на все усилия власти их определить и зафиксировать [11]. Так, по мнению авторов коллективной монографии «Сибирь в составе Российской империи» (М., 2007) сословные границы в регионе были крайне неустойчивыми и имели искусственный характер. «В XVIII в. шел постоянный взаимообмен: мещане, купцы, служилые люди разных чинов являлись резервом для пополнения крестьянского сословия, а разбогатевшие крестьяне имели право поменять свой сословный статус на мещанский. Поэтому составление государством местных обществ по сословному признаку было искусственным, оно имело преимущественно фискальный характер» [12]. В целом, следует указать, что применительно к Сибири, процесс идентификации и самоидентификации групп регионального общества, очень важен, в силу того, что он определял выбор стратегий поведения, следование тем или иным культурным практикам.
    Понимая возможные упреки в методологической расплывчатости, мы, используя в качестве объекта исследования ментальности жителей сельской местности, не отрицаем факта разнородности социальной среды и наличия внутри одного сельского поселения людей с разной
    ментальностью, обусловленной социальным происхождением человека, воспитанием, культурой. Неоднократно в статистической и научной литературе по Сибири отмечался тот факт, что реальное разделение сибирского сельского населения проходило не по сословиям, а по группам населения, которые имели одинаковый правовой статус, но отличались в образе жизни, языке, вероисповедании, уровне благосостояния. При этом подчеркивается, что эти группы населения играли важную роль в социальном и культурном взаимодействии. Однако одно и тоже местожительство, культурные практики порождали в людях общность стремлений и интересов, восприятия и мышления, не говоря уже о моделях поведения (сознательного или бессознательного).
    Изучение ментальности сельского сообщества неразрывно связано с исследованием особенностей ментальных структур сибирской общности в целом, поскольку сельские жители являлись неотъемлемой частью населения региона. Более того, в последние годы в отечественной научной литературе признается тот факт, что благодаря уникальному переплетению комплекса исторических, природно-географических, социокультурных факторов, интегрированных на каждой территории, в течение длительного времени формируются устойчивые «паттерны» территориального поведения, влияющие на менталитет и все формы социального поведения индивидов и общностей [13].
    Таким образом, исследование ментальных структур и стратегий поведения сельских жителей Западной Сибири в конце XIX–начале XX вв. может быть реализовано на базе методов социальной истории в ее новейшем понимании как синтетической дисциплины, опирающейся на социокультурный подход, комплексное исследование взаимодействия субъективного и объективного в историческом процессе.
    Примечания

    1. Кром М.М. Отечественная история в антропологической перспективе // Исторические исследования в России. II. Семь лет спустя. М., 2003. С. 179–180.

    2. Там же. С. 181.

    3. Менталитет и аграрное развитие Росси (XIX–XX вв.). Материалы международной конференции. М., 1996; Буховец О.Г. Социальные конфликты и крестьянская ментальность в российской империи начала XX века: новые материалы, методы, результаты. М., 1996; Кирьянов Ю.И. Менталитет рабочих России на рубеже XIX–XX в. // Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революции. 1861–февраль 1917. СПб., 1997. С. 55–76; Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998 и др.

    4. Старцев А.В. Меценаты. Штрихи к социальному портрету алтайского купечества // Алтайский сборник. Барнаул, 1991. Вып. XIV. С. 56–64; Старцев А.В., Гончаров Ю.М. История предпринимательства в Сибири (XVII–начало XX в.). Барнаул, 1999; Бойко В.П. Купечество Западной Сибири в конце XVIII–XIX в.: Очерки социальной, отраслевой, бытовой и ментальной истории. Томск, 2007 и др.

    5. См.: Провинциальная ментальность России в прошлом и настоящем. Самара, 1994.

    6. Сверкунова Н.В. Исследование региональной идентичности: исторический аспект

    (вторая половина XIX–начало XX в.) // Социология и социальная антропология. СПб.,

    1997; она же. Сибирская идентичность. СПб., 2000 и др.

    7. Тяпкина О.А. Темпорально-пространственные аспекты ментальности жителей малых городов Западной Сибири во второй половине XIX–начале XX в. // Современное историческое сибиреведение XVII–начала XX вв. Барнаул, 2005; она же. Ментальность жителей малых городов Западной Сибири во второй половине XIX–начале XX в.: постановка проблемы // Актуальные вопросы истории Сибири. Пятые научные чтения памяти профессора А.П. Бородавкина. Барнаул, 2005; Ус Л.Б. Влияние модернизационных процессов на формирование менталитета сибирского горожанина (на примере г. Новониколаевска) // Сибирское общество в контексте модернизации. XVIII – XX вв. Сборник материалов конференции. Новосибирск, 2003.

    8. Подробнее см.: Копосов Е.Н. Хватит убивать кошек! Критика социальных наук. М.,

    2005.

    9. Подробнее см.: Бурдье П., Шартье Р. Люди с историями, люди без историй // Новое литературное обозрение. М., 2003. № 60.

    10. Черноушек М. Психология жизненной среды. М., 1989. С. 107.

    11. См.: Крих А.А. Этносоциальные группы сибиряков в имперской практике XVIII– XIX веков // Роль государства в хозяйственном и социокультурном освоении Азиатской России XVIII–начала XX века: Новосибирск, 2007. С. 154, 157 и др.

    12. Сибирь в составе Российской империи. М., 2007. С. 157.

    13. Шаповалов В.Ф. Россиеведение: Учебное пособие для вузов. М., 2001. С. 18, 97,

    126; Рязанцев И.П., Завалишин А.Ю. Территориальное поведение россиян (историко- социологический анализ). М., 2006. С. 8–9.

    А.Е. Кухаренко (Барнаул) ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ИМПЕРАТОРСКОЙ ВЛАСТИ, КАБИНЕТА

    ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА И КОЛЫВАНО- ВОСКРЕСЕНСКОГО (АЛТАЙСКОГО) ГОРНОГО ОКРУГА В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА

    Проблемы отношений центральных и региональных органов власти всегда будут оставаться в центре внимания исследователей. Их изучение важно не только с целью выяснения исторических традиций, но и для выработки более эффективных современных мер в построении властных структур. Сибирский регион имел в своей истории уникальную модель власти, созданную для управления Колывано-Воскресенским производственным комплексом. Анализ взаимоотношений округа с Кабинетом Его императорского величества (далее Кабинет), а через него с императорской властью, дает прекрасный материал для понимания всех плюсов и минусов подобных систем управления. Особенность модели состояла в замкнутости структуры и особом положении в системе государственного управления. Такое положение вылилось в появление проблемы владельческой принадлежности Колывано-Воскресенского
    (Алтайского) округа.
    Круг работ, затрагивающих историю Кабинета, а также тех учреждений, которые имели тесную связь с ним довольно незначительный. В дореволюционной историографии наибольший интерес представляет юбилейный очерк, посвященный 200-летию Кабинета [1]. В советской и современной историографии исследованиями Кабинета занимались такие исследователи как Н.П. Ерошкин, Г.П. Жидков, М.В. Кричевцев, Т.Н. Соболева. В свою очередь дискуссии по поводу владельческой принадлежности Колывано-Воскресенского (Алтайского) округа привели к формированию трех основных точек зрения на проблему: частная, государственная и смешанная.
    Нами было выделено пять основных периодов эволюции Кабинета:
    1) предпосылки для превращения Кабинета в особую государственную структуру (1704–1747 гг.); 2) процесс формирования Кабинета (1747–
    1797гг.); 3) стремление императорской власти к усилению контроля над Кабинетом и Колывано-Воскресенским (Алтайским) горным округом (1797–1855 гг.); 4) изменение форм развития Кабинета в условиях начавшейся модернизации страны (1855–1899 гг.); 5) новое направление в эволюции Кабинета и Алтайского округа в 1899–1917 гг. В данном сообщении мы остановимся на третьем этапе предложенной нами периодизации.
    На рубеже веков оформлялась определенная цикличность развития Кабинета и округа, которая являлась результатом внутри- и внешнеполитического положения императора. Именно с этого периода
    можно обнаружить четкую зависимость между стабильностью императорской власти и развитием Кабинета и округа. В бурное и короткое царствование Павла I произошло окончательное оформление Кабинета, а также наметились варианты дальнейшей эволюции ведомства. Конечным итогом процесса стал 1801–1803 гг., когда Александр I возвратил сначала Колывано-Воскресенские, а затем Нерчинские заводы из Берг-коллегии Кабинету. В связи с усилением абсолютизма на протяжении первой половины XIX в. происходит появление новой тенденции: император стремиться превратить округ в свою частную собственность. Внешней формой проявления усиления этой тенденции стало употребление, по сведеньям А.П. Бородавкина, с рубежа XVIII – XIX вв. по отношению к округу понятия «частная собственность государя императора».
    В это время происходит окончательное обособление Кабинета и подчиненного ему округа как в управленческом, так и в хозяйственном смысле. Важным путем в реализации «частнособственнической» тенденции стало стремление Кабинета и подчиненных ему структур добиться соединения функций землевладельца и администратора или
    «единства власти и действия», что и было реализовано в Колывано- Воскресенском горном округе. Ведомственные интересы короны не всегда совпадали с интересами государства, и политика Кабинета, имевшего значительную самостоятельность, подчас не укладывалась в русло общей политики других ведомств. Особое положение Кабинета в системе государственных учреждений как института, подчиненного непосредственно монарху, делало его неуязвимым в ведомственных спорах. Общеимперское законодательство на коронное хозяйство не распространялось, если это не было специально оговорено.
    Но наиболее важным актом императорской власти по отношению к
    Кабинету стало объединение его с Департаментом уделов в одном Министерстве императорского Двора и Уделов. Созданное по высочайшему указу от 22 августа 1826 г. оно объединило все части придворного управления, выведя его из-под контроля Сената или какого бы то ни было другого высшего учреждения. Такое положение Министерства императорского Двора и Уделов объяснялось тем, что предметы его деятельности не имели общегосударственного характера и касались исключительно царствующей династии. Неслучайно, что создание министерства произошло тогда, когда положение Николая I на троне было довольно нестабильным после восстания декабристов. Поэтому естественной реакцией Монарха стало усиление контроля над своей финансовой базой – реформирование и Уделов, и Кабинета.
    В связи с этим в системе государственных учреждений Кабинет занял особое место. Он был изъят из ведения высших установлений
    империи. Управляющий Кабинетом представлял коронное ведомство в Государственном совете и Комитете министров. Кабинет не был подведомствен государственному казначейству (он имел свое) и государственному контролю (имелся свой контроль Министерства Двора).
    Это, несомненно, порождало взаимовлияние Кабинета на Министерство двора и уделов и наоборот. Кабинет приобрел мощную дозу консерватизма, а Министерство двора и уделов получало импульс для своего сохранения и дальнейшего существования. Помимо этого, фактический статус и функциональная направленность министерства неизмеримо усиливали «частнособственническое стремление» императора по отношению к кабинетским структурным звеньям, т. е. и к Алтайскому горному округу.
    Возможно, что окончательному обособлению Кабинета и округа
    помешала передача округа Министерству финансов в 1830 г. Причиной этому был тот факт, что к 30-м годам XIX в. положение Николая I стабилизировалось, и страна вступает в пик абсолютизма. На фоне застойных явлений в промышленности округа это привело к повторению событий 1779–1785 гг. – сближению Кабинета с общегосударственными
    структурами. Однако Николай I, по-видимому, сделал выводы из опыта правления Екатерины II, когда произошел обвал добычи серебра, и обязал Министерство финансов выплачивать ежегодно сумму 1000 пуд. серебра. По сути, это было некой попыткой заменить эксплуатацию округа денежными выплатами.
    Следует отметить, что данное сближение не носило органичного характера и было скорее проявлением условий развития абсолютизма в России, что вело к непостоянству данной меры и ее временному характеру. С наступлением сильнейшего кризиса абсолютизма, после поражения в Крымской войне, округа был возвращен под управление Кабинета.
    Вступление абсолютизма в свою пиковую стадию было в то же время и кризисом существовавшего экономического строя, перешедшего и на форму правления. Сосуществование в государственном устройстве современных реалий и вотчинных пережитков зашло в определенный тупик. Такая же ситуация была свойственна и механизму Кабинета – стагнация в хозяйственной сфере привели к приостановке эволюции ведомства. Феодальная оболочка мешала дальнейшей эволюции ведомства. Сохранялись все противоречия его деятельности и положения, ушла в тень суть его функций – поддержание Монарха как государственного института. Император встал в определенной степени над государственной системой, а это размывало направленность цели деятельности коронного ведомства.
    Новое государственное устройство на модернизированной, но старой социально-экономической базе, безусловно, укрепляло абсолютную
    монархию. Более того, использование преимуществ и нового времени, и прежних средневековых систем позволяло укреплять абсолютизм в гораздо большем масштабе, чем в западноевропейских странах. Подобное положение имело место и в Кабинете, когда противоречие между государственно-правовыми и социально-экономическими вопросами внутри механизма позволяло монарху контролировать борьбу между коронным ведомством и государственными структурами.
    Тем не менее, Алтайский горный округ, по нашему мнению, оставался особой государственной собственностью, так как сохранялся земельный оброк, округ передавался не по наследству, а по титулу.
    «Интересы казны и Кабинета соединялись теснейшим образом, а непосредственное управление коронными округами нередко сливалось с органами общей гражданской администрации». Финансовые вложения Кабинета шли «на поддержание престижа императорской власти среди подданных, удовлетворение интереса монарха к тем или иным государственным проблемам, укрепление позиций учреждений, занятых
    «материальными делами» коронованной особы».
    Важнейшим событием данного этапа стало возвращение Алтайского
    округа Кабинету в 1855 г. Здесь мы вновь видим проявление описанной выше закономерности: после сближения Министерства финансов и Кабинета волей императора было осуществлено возвращение округа под полный контроль Монарха, что было связано с масштабным системным кризисом в стране и в первую очередь кризисом абсолютизма. Ввиду нестабильного положения на троне, императору понадобилось стабилизировать источники доходов, взять их под усиленный контроль, тем более что развитие округа стало позитивным и прибыльным.

    Е.В. Литенкова (Тюмень) ТЮМЕНСКИЕ АРХИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ О ПЕРВОМ

    СИБИРСКОМ ГУБЕРНАТОРЕ

    В 2008 году отмечается 300-летие со дня издания указа Петра I о проведении губернской реформы. Согласно царскому указу от 18 декабря
    1708 года в России были созданы 8 губерний: Азовская, Архангелогородская, Ингерманландская, которая с 1710 года стала называться Петербургской, Казанская, Киевская, Московская, Сибирская и Смоленская 1. Во главе губернии были поставлены губернаторы, которые ведали войсками, сбором налогов и управлением подчиненных территорий. В состав образованной Сибирской губернии вошли: Тобольск, Енисейск, Илимск, Тара, Березов, Сургут, Тюмень, Томск, Мангазея, Иркутск, Кузнецк, Туринск, Верхотурье, Якутск, Нерчинск, Красноярск, Пелым, и Кетск, а также «поморские города» - Кунгур, Пермь Великая, Чердынь, Соль Камская, Кай-городок, Яренск и Вятка с уездами. Столицей губернии был объявлен город Тобольск.
    Первым губернатором Сибири стал Матвей Петрович Гагарин.
    Родился он, предположительно, в 1659 году. Происходил из древней княжеской династии. Основателем рода Гагариных считается Михаил Гагара, который был внуком последнего правителя Стародубского княжества Андрея Федоровича, участника Куликовской битвы. Матвей Гагарин начал служить в 1686 году стольником. Однако уже в 1691 году его назначают товарищем воеводы в Иркутске к родному брату Ивану Петровичу Гагарину. В Иркутске Гагарин находился до 1693 года, затем был отправлен воеводой в г. Нерчинск, находившийся на границе с Китаем. Исполнял обязанности воеводы Нерчинска Гагарин два года, после чего был отозван в Москву.
    С этого времени до 1701 года о его деятельности ничего неизвестно. В 1701 году Петр I поручил ему руководить строительством шлюзов для соединения Волги и Дона. В это время Гагарин также заведовал и
    «перекопными» работами в Вышнем Волочке для соединения с помощью
    каналов Балтийского моря с Каспийским и Черным морями. С 1706 года Матвей Петрович Гагарин возглавил Сибирский приказ, а в мае 1707 года был назначен московским комендантом. Находясь в должности московского коменданта, он активно занимался укреплением Москвы на случай попытки шведского короля Карла XII прорваться к столице; осуществлял надзор за пленными шведами, заботился о своевременной отправке рекрутов в армию. Гагарин был назначен сибирским губернатором в 1711 году. Уже осенью он появился в Тобольске, однако пробыл там недолго. Летом 1712 года Гагарин приезжал в Москву. Пробыв там недолгое время, он во второй половине 1712 года вернулся в Сибирь.
    После приезда Гагарина в Тобольск в городе началось активное каменное строительство. Тогда по всей России действовал указ Петра I о запрете строить из камня где-либо, кроме Москвы и Санкт-Петербурга. Однако, сибирскому губернатору удалось обойти это предписание царя: в
    1714 году в Тобольске «были заложены Дмитровские ворота кремля, увенчавшие Прямской взвоз – один из проездов на территорию кремля из Нижнего города. Еще через год началось строительство каменных стен и башен так называемого Малого города, замкнувших всю композицию в
    единый комплекс – тобольский кремль» 2. Работой по возведению кремля руководил Семен Ульянович Ремезов, автор «Чертежной книги Сибири». Строительством кремлевских стен непосредственно занимались пленные шведы.
    Кроме того, в это время в Тобольске появились первые мостовые. В
    1716 году Матвей Петрович Гагарин занялся проектированием канала, соединявшего Тобол и Иртыш. В период Северной войны в Сибирь постоянно прибывали шведские пленные. Здесь они занимались различными ремеслами, торговлей, нанимались на службу, давали уроки немецкого языка, танцев или музыки. В Тобольске была открыта школа для шведских и немецких детей, в которой также обучались дети городских чиновников, купцов. Большое развитие при первом губернаторе получило горное дело. С Нерчинских рудников в Москву направлялось огромное количество серебра, медной руды, свинца, яшмы. При губернаторе продолжилась русская колонизация северо-востока Сибири. Предпринимались шаги к поиску морского пути на Камчатку, так как путь сушей был очень долог и опасен. В 1714 году была организована экспедиция из Тобольска в Охотск. Способствовал Гагарин основанию и заселению крепостей по Ишиму и Оми.
    В 1715 году из Тобольска в сторону Средней Азии отправился
    воинский отряд из трех тысяч человек под руководством подполковника И.Д. Бухгольца. Еще в 1713 году Гагарин сообщил Петру I о песочном золоте, добываемом в Малой Бухарии, в калмыцком владении при городке Эркети. Царь решил овладеть этим золотом. Для этого он отправил в
    Тобольск Бухгольца с отрядом. По инструкции Бухгольц должен был взять у Гагарина 1,5 тысячи воинских людей и несколько шведов (инженеров, сведующих в минералах), построить у Ямышева озера крепость, овладеть городом Эркети и разузнать, в каких именно местах реки Дарьи находится песочное золото. В госархиве хранится указ Петра I об организации экспедиции. По указу повелено Гагарину «из тобольских и тюменских и из туринских служилых людей и казачьих детей выбрать пятьсот человек и отдать подполковнику господину Бухгольцу» 3. Если бы губернатору не удалось в необходимый срок набрать людей, то он бы был Петра I признан виновником срыва экспедиции и понес за это наказание. Гагарин смог выполнить указ царя. Однако своей цели экспедиция не достигла. Более 3 тысяч человек погибли от голода и болезней, были убиты или взяты в плен.
    Став губернатором, Гагарин неоднократно посылал Петру I дорогие подарки – китайский фарфор, ткани, драгоценные камни, более 2000 тысяч кедровых деревьев для царского сада, «бугорное» скифское золото. Так в архивных документах сохранился приказ Гагарина об учинении ловли кречетов для царского двора и немедленной посылки их в Москву 4. При первом губернаторе развернулись систематические раскопки курганов по Тоболу, Иртышу, Енисею. В госархиве хранится приказ Матвея Гагарина, датированный 1717 годом, о сдаче в казну золотых и серебряных вещей, найденных при раскопках 5. Губернатор приказывал коменданту города Тюмени Воронецкому: «древние золотые и серебряные вещи, которые находят в земле, древних поклаж всяких чинов людем велено давати в Тобольск, велено у них брать те вещи в казну великого государя, дать им за те взятые вещи из казны деньги». Кроме того, комендант обязан был «по получении сего указа тех татар сыскивать» и допрашивать о местонахождении найденных кладов. Найденные вещи должны были направляться в Тобольск.
    Обладая властью над огромной территорией, Матвей Гагарин зачастую присваивал казенные средства. Современники вспоминали о несметных богатствах, великолепии и роскоши сибирского губернатора, доходившей до того, что «у карет колеса были окованы серебром, подковы у коней серебряные». Постепенно слухи о казнокрадстве Гагарина стали доходить до царя, по приказу которого в 1717 году была учреждена
    специальная комиссия по расследованию злоупотреблений губернатора. В состав комиссии вошли Дмитриев-Мамонов, Лихарев, Пашков и Бахметов. В вину Гагарину ставилось взяточничество, использование на свои нужды казенных денег и товаров, и главное – занижение реальных доходов губернии. Кроме того, он обвинялся в плохой подготовке экспедиции И.Д. Бухгольца. В результате расследования Гагарин в январе 1719 года был отстранен от должности, а вскоре взят под стражу. В документах госархива
    сохранился указ Петра I и приказ ближнего стольника князя А.М. Черкасского об учинении следствия о лихоимстве Гагарина 6. В ходе расследования комиссия выявила, что Гагарин «утаил хлеб, купленный на Вятке для отпуска за море, брал казенные деньги и товары на свои расходы, а приходные и расходные книги кинул, брал взятки за отдачу на откуп винной и пивной продажи, писал угрожающее письмо купчине Гусятникову, чтоб прислал ему китайские подарки, что и было исполнено; взял у купчины Карамышева казенные товары и заплатил за них казенными же деньгами, причем переводных писем в Сибирском приказе записывать не велел; удержал три алмазных перстня и алмаз «в гнезде», купленный на деньги, взятые в китайский торг из комнаты царицы Екатерины Алексеевны и т. д.» 7. 11 марта 1721 года Гагарин был допрошен следствием, при этом его неоднократно пытали и били кнутом. Он во всем сознался и написал царю «повинное» письмо, в котором каялся и просил у монарха помилования для ухода в монастырь. Одновременно Гагарин подал прошение и «всемилостливойшей великой государыне царице Екатерине Алексеевне». В нем он просил царицу о милости и
    «заступлении» о нем перед царем. Однако все его усилия оказались
    тщетны. «14 марта 1721 года сенаторы князь А.Д. Меньшиков, граф Ф. Апраксин, граф Г. Головкин, граф И. Мусин-Пушкин, П. Толстой, граф А. Матвеев, князь Д. Голицын, князь Д. Кантемир, барон П. Шафиров
    «приговорили согласно» князя М. Гагарина «казнить смертью» 8. Через день 16 марта он был повешен под окнами Юстиц-коллегии в Петербурге в присутствии царя и своих родственников. «В казнокрадстве и других злоупотреблениях обвинялись многие сибирские чиновники. Сын Гагарина, тоже изобличенный в лихоимстве, был разжалован в матросы и лишен права на отцовское наследство. После смерти Гагарина перешло в казну свыше 3,5 млн. руб., много золота, серебра и драгоценных камней»
    9. Описанные имения царь пожаловал Мамонову, Девиеру, Пашкову и Брюсу, московские и загородные дворы были переданы Олсуфьеву, двор в Петербурге на Петербургском острове пожалован бригадиру Шувалову. Себе лично государь взял только два ружья в серебряной оправе.
    Так печально завершилась судьба первого сибирского губернатора князя Матвея Петровича Гагарина. За то недолгое время, что он исполнял обязанности губернатора, Гагарин многое сделал для Сибири. Он проводил активную политику освоения края, строил новые крепости, заботился о
    благоустройстве губернской столицы, способствовал развитию грамотности в Тобольске, помогал распространять православие среди коренных народов Сибири. К сожалению, его сгубила жадность, тщеславие, стремление к богатству. Он не сумел вовремя уловить перемены в настроении Петра I, постоянно пытавшегося искоренить в государстве казнокрадство и взяточничество, поэтому и поплатился за
    свои деяния. Однако в историю Сибири он навсегда вошел как первый губернатор, попытавшийся самостоятельно управлять таким огромным краем.
    Примечания

    1. ПСЗРИ. СПб. 1830. Т. 4. С. 436–438.

    2. Выдающиеся губернаторы Тобольска и Сибирские. Тюмень, 2000. С. 23.

    3. ГУТО ГАТО. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 1889 а. Л. 1.

    4. Там же. Д. 3607. Л. 16.

    5. Там же. Д. 4809. Л. 1,1об.

    6. Там же. Д. 3310. Л. 1–2.

    7. Сибирские и тобольские губернаторы: исторические портреты, документы. Тюмень,

    2000. С. 39.

    8. Акишин М. О. Полицейское государство и сибирское общество: эпоха Петра

    Великого. Новосибирск, 1996. С. 198.

    9. Копылов Д.И., Прибыльский Ю.П. Тобольск. Свердловск, 1975. С. 29.

    В.В. Менщиков (Курган) КОНЦЕПТ ПРОСТРАНСТВА В ИСТОРИЧЕСКОМ ПОЗНАНИИ

    Территориальные (пространственные) рамки являются одним из наиболее важных параметров значительной части, а в имплицитном виде, пожалуй, всех исторических исследований. Можно выделить несколько уровней исторического пространства, становящегося предметом исследования. И.М. Савельева и А.В. Полетаев выделяют четыре таковых: всемирная история, региональная, страновая и локальная [1]. Однако в конкретно-историческом контексте, как нам представляется, территориальные рамки (пространство) становятся самостоятельно действующими в трех масштабных единицах – страновая (национально- государственная), субстрановая (административно-территориальная единица, регион) и локальная (город, село, местность и т. п.). С одной стороны, определение территориальных рамок исследования выглядит довольно банальной, даже в чем-то рутинной операцией, относящейся, скорее, к «ритуальным» (в первую очередь это касается диссертационных работ). С другой стороны, эта процедура тесно связана с корректным определением предмета (рамок) исследования и соответствующим набором исследовательского инструментария. В данном случае уместно обратить внимание на теоретико-методологическую составляющую указанных выше процедур. Как отмечает современный исследователь С. Каспэ, «способы производства интеллектуальных операций крайне редко становятся предметом авторской рефлексии и еще реже эксплицируются… Но ведь только такая рефлексия и экспликация сообщает той или иной науке статус дисциплины, то есть мысли строгой, подчиненной известным нормам и правилам…» [2].
    Обращаясь к смысловому анализу территориальных рамок (параметров) исторического исследования, в качестве ключевого понятия мы выделяем категорию «пространство». Применительно к исследованиям социальной сферы эта категория выступает в качестве метафоры. Как только человеческое сознание в осмыслении или описании социальной реальности начинает использовать категории «вертикальности» и
    «горизонтальности», можно смело утверждать о переносе качеств физического пространства на общественное, то есть происходит своеобразное конституирование понятия социального пространства. Мы оставляем в стороне последствия для социального познания этого переноса, что является темой отдельного исследования. Указанная выше
    процедура определения территориальных рамок в большей степени или, по крайней мере, первоначально связана с механизмом соединения или взаимодействия социального и физического (географического) пространств. «Историческое пространство мы понимаем, – отмечают И.М. Савельева и А.В. Полетаев, – как взаимодействие социального пространства с географическим применительно к прошлому» [3]. В зависимости от характеристик предметной области исследования формируется соответствующая модель данного взаимодействия – либо социальное пространство является доминирующей составляющей, а физическое (географическое) пространство выступает в качестве пассивного начала, испытывающего конструирующее воздействие первого, либо – наоборот. В значительной части работ западных и отечественных исследователей, посвященных анализу этих взаимодействий «физическое пространство последовательно предстает как сравнительно пассивный объект социальных – и прежде всего властных, сакральных и политических – воздействий, как подлежащий и поддающийся обработке материал» [4]. Данный выбор определяет, на наш взгляд, конкретный характер территориальных границ исторического исследования – политические (административно-территориальные) или региональные. И вновь предмет исследования определяет выбор конкретного типа территориальных границ. По мнению современного российского географа В.Л. Каганского, «страна и государство — онтологически разные образования, которые не могут состоять из одних и тех же частей… Страна — реальный («естественный», в некотором смысле) макрорегион культурного ландшафта, государство — институциональная конструкция, ее проекцией в пространство является государственная территория» [5]. Уточняет данную позицию утверждение екатеринбургского историка К.И. Зубкова: «Принято думать, что регион и классическое национальное государство соотносятся между собой как
    «часть» и «целое»... Чисто феноменологически это выглядит именно так, но только феноменологически... Поэтому исследования истории государства и
    истории региона лежат в разных аналитических проекциях и соотносятся с разным бытийным наполнением исторического времени» [6]. Тем самым можно выделить новые структурные оппозиции, характеризующие изучаемое историческое пространство. Это страна – регион и государство
    – административно-территориальная единица. В связи с этим является возможным изучение тех или иных исторических явлений, к примеру, в рамках Тобольской губернии или Западной Сибири.
    В этой связи возникает еще один вопрос – происходит ли искажение исторической реальности в зависимости от избранных пространственных рамок? Смеем предположить, что искажения не происходит, в данном случае вообще неприемлем такой подход. В зависимости от предметно-
    исследовательского конструкта территориальные рамки задают масштаб и характер взгляда на соответствующий фрагмент исторической реальности. В результате возникают разные образы этой реальности. Корректность устанавливаемых пространственных границ определяется, по нашему мнению, лишь смысловыми акцентами в формулировке предмета исторического исследования. В конечном итоге существует множество исторических пространств, равноправных в своем объективированном статусе.
    Примечания

    1. Савельева И.М., Полетаев А.В. Теория исторического знания. СПб.; М., 2008. С. 175.

    2. Каспэ С.И. Центры и иерархии: пространственные метафоры власти и западная политическая форма. М., 2007. С. 7–8.

    3. Савельева И.М., Полетаев А.В. Указ. соч. С. 160.

    4. Каспэ С.И. Указ. соч. С. 41.

    5. Каганский В.Л. Страна как проблема // [Электронный ресурс; режим доступа]:

    http://www.strana-oz.ru/print.php?type=article&id=285&numid=7

    6. Зубков К.И. Структурный метод в региональных исторических исследованиях // Историческая наука и историческое образование на рубеже ХХ–ХХ1 столетий. Екатеринбург, 2000. С. 22.

    И.С. Менщиков (Курган) ЭТНИЧЕСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ИСТОРИЧЕСКОЕ

    СОЗНАНИЕ У РУССКИХ В XIX–ХХ вв.

    Рассматривая соотношение национальной (этнической) идентичности и исторического сознания русских, следует, прежде всего, определиться с данными понятиями. Идентичность понимается как осознание принадлежности субъекта другому субъекту как части и целого, а главным признаком и основанием является тождественность самому себе. Исходя из сказанного национальную (этническую) идентичность можно понимать как осознание человеком принадлежности его к какой-либо национальной группе, «процесс перенесения индивидом на самого себя качеств и
    особенностей своего этнического окружения» [1]. Для формирования национальной идентичности весьма характерным является то обстоятельство, что она приобретается не посредством личных усилий, а в значительной мере спонтанно – по рождению и воспитанию. Так, ребёнок с момента появления на свет оказывается в определенной национально- культурной среде. Он не может её выбирать, так же как не может выбирать, допустим, свой пол. В процессе воспитания происходит формирование личности в соответствии с установками и традициями национального окружения.
    У каждого народа имеются определенные представления о своём прошлом, которые укрепляют связи между его членами. Зачастую эти
    представления существуют в форме героических мифов или эпоса. Таковы, например, русские былины. Действие в них происходит в некоем неопределенном прошлом, реальные персонажи причудливо переплетаются с вымышленными и наделяются нередко сверхъестественными способностями. В таких мифах персонифицируются представления о добре и зле, как хорошо и правильно поступать (герой) и как нельзя (антигерой). Долгое время историческое сознание бытовало именно в такой форме. Появление письменной истории мало что изменило, поскольку первые историки зачастую фиксировали такие мифы и воспринимали их как нечто вполне достоверное (Геродот или Нестор-летописец).
    Усиление национальной консолидации приводит к изменениям и исторического сознания народа. Как известно, процесс формирования русского этноса проходил в ускоренных темпах. Это объясняется враждебным окружением и православной верой, играла объединяющую роль и, в тоже время, отделяло русских-православных от кочевников, мусульман и «латинян». Осознание русским народом своего конфессионального единства, на наш взгляд, играло особую роль в ускорении складывания национального самосознания, национальной идентичности. К началу Нового времени между понятиями «русский» и
    «православный» установились отношения тождественности [2]. Не
    случайно, поэтому, в годы Смуты русский народ (именно народ, а не правящая элита) отказались принять государей из-за рубежа, что было общей практикой в европейских государствах. Эти факторы, а так же наличие сильного и централизованного государства привели русских к довольно раннему пониманию своего внутреннего единства.
    Начало XIX века ознаменовалось двумя важными явлениями. Во- первых, под влиянием Французской революции возникло учение о национальном государстве, согласно которому, все представители данной нации должны проживать на территории её национального государства. Во- вторых, завершилось конституирование истории как науки со своим предметом, методами и способами получения знаний. Историки отказались
    от того, чтобы быть только учителями нравственности и политики. Они заявили, что посредством изучения исторического источника возможно понять и реконструировать, историческое прошлое. История переставала бытовать только в виде народного героического эпоса или придворных хроник. Появились объёмистые и документированные истории национальных государств, истории революций (прежде всего, английской и французской). Публичные лекции по истории таких исследователей как Ж. Мишле привлекали тысячи слушателей, а сами историки становятся депутатами или даже министрами (Ф. Гизо, А. Тьер, Т. Маколей). Не обошёл этот процесс увлечения историей и Россию. Хотя профессиональных трудов по истории России не было до середины XIX века, писатели и журналисты, такие как Н.М. Карамзин или Н.А. Полевой создали блистательные обобщающие исторические обзоры, интерес к которым сохраняется и по сей день. Тогда же изучение прошлого поощрялась правительствами, архивы были разделены на исторические и рабочие и частично открыты для исследователей. Изучение прошлого, прежде всего национального поощрялось национальным же государством, были созданы специализированные кафедры и открылось финансирование публикации источников [3]. Историческая наука, в таких условиях, оказалась втянутой в процесс развития национального сознания. К началу ХХ века за историей закрепились функции коллективной памяти и патриотического воспитания. Уроки истории стали обязательными, и даже в начальной сельской школе давались элементарные знания по истории. Наиболее далеко этот процесс зашёл во Франции, хотя Германия или Италия не намного отставали от неё [4]. Исторические знания закреплялись в памяти народа уже не как мифологические, но как имеющие под собой некую научную почву. Конечно, эти знания были неполны и напоминают пропедевтический курс по истории России для младших классов: Киевская Русь, Батыево нашествие, объединение земель вокруг Москвы, петровские реформы и т. д. Однако это уже не миф из цикла героического эпоса. Если это и миф, то вполне научный, сконструированный по определенным правилам и с определенными целями, прежде всего – идеологическим.
    Парадоксальным образом история XIX века, считавшая себя сво- бодной от политики, выполняла при этом в высшей степени политическую функцию: во Франции, как, впрочем, и в Германии или в России, она была плавильным тиглем национального самосознания. Эта особенность обусловливала выбор в качестве наиболее распространенных внешних
    рамок истории нации или народа, а в качестве проблемы - конструирование этих воображаемых сообществ. Отсюда то значение, которое придавалось государственному строительству — как в утверждении внутренней власти государства, так и в укреплении его внешнего могущества или независимости [5].
    Возникает закономерный вопрос о том, должна ли историческая наука влиять на национальную идентичность. Пожалуй, ответ должен быть положительный. Известный американский историк и автор трудов по эпистемологии истории А. Мегилл отмечает, что историческое сознание и историческая память народа имеют функции производства, сохранения и передачи исторической информации, формирования личной и групповой идентичности. Он подробно исследует взаимосвязи и взаимообусловленность памяти и идентичности и подчеркивает, что без идентичностей не может существовать никакое историописание, поскольку тогда история испытала бы недостаток и в исторических агентах, и в центральных проблемах [6].
    Это, однако, ставит другую проблему, которая сейчас, быть может не слишком актуальна для России, но может в недалёком будущем встать и перед нашей страной. Речь идёт о вытеснении исторической памятью истории как таковой, точнее о поглощении её первой. Научный интерес к этому вопросу привлёк известный французский исследователь П. Нора и наиболее интересные его мысли мы попытаемся резюмировать. Он обращает внимание на то, что в следах прошлого скрывается секрет того, что мы есть, нашей идентичности, прежде всего – национальной. По сравнению с историей, которая во все времена находилась в руках власть имущих, ученых или профессионалов, память обладает престижем демократичности и протеста. Если память и не гарантировала истины, она гарантировала верность, – отмечает П. Нора. Память, в отличие от истории, субъективный образ прошлого. История является областью коллективного, память же – индивидуального. Идея коллективной памяти перевернула это соотношение с ног на голову. Раньше индивиды имели память, а сообщества – историю. Идея, что памятью обладают именно сообщества, предполагает глубокое изменение места индивидов в обществе и их отношения к коллективу: здесь секрет загадочного, взывающего к объяснению успеха еще одной идеи, а именно идеи идентичности, без которой невозможно понять рост памяти. Слово «идентичность» претерпело смысловую инверсию, аналогичную и параллельную тому, что произошло со словом «история». Из индивидуального понятия она стала коллективным, а из субъективного – как бы логическим и объективным. Традиционно идентичность характеризует индивида в его уникальности. Теперь это слово стало категорией группы. Идентичность, как и память, стала долгом. Эффект новой организации памяти состоит в том, что у историка отбирается его традиционная монополия на интерпретацию прошлого. В мире, где существовали коллективная история и индивидуальная память, именно историк имел право исключительного контроля над прошлым. Так называемая научная история в течение последнего века мощно поддерживала эту привилегию. Только историк
    умел устанавливать факты, обращаться с доказательствами, наделять истинностью. Это было его профессией и его достоинством. Сегодня историк далеко не одинок в порождении прошлого. Это очередной повод для того, чтобы громко и отчетливо противопоставить долгу памяти, который некоторые из нас провозглашали двадцать или двадцать пять лет назад, долг истории [7].
    Итак, исходя из сказанного, историческая наука и историческая память как составляющая исторического сознания противостоят друг другу. Если исходить из аналогии коллективной и индивидуальной памяти, то их функции аналогичны – сохранять полезную или эмоционально окрашенную информацию. Функция науки – нахождение истинного
    знания. Однако история не совсем обычная наука. С утилитарной точки зрения она совершенно бесполезна. Её существование, таким образом, оправдывается тем, что существует более или менее ярко выраженный интерес общества к своему прошлому. Кроме того, историческая наука имеет ряд иных социальных функций, которые не нужны точным наукам: социальной памяти, воспитательная и политико-идеологическая. История не просто сохраняет память о прошлом в виде отрывочных фактов- воспоминаний. Она приводит их в систему. «Ибо история преподносит людям не собрание изолированных фактов. Она эти факты организует. Она их объясняет, а для того, чтобы объяснять, объединяет их в серии», – писал в своё время Л. Февр [8]. Итак, историк, прежде всего – российский историк, оказывается пред дилеммой. С одной стороны, будучи учёным, он должен следовать фактам, систематизировать их и стремиться обнаружить истинное знание о прошлом. С другой стороны, историков и так упрекают в том, что пишут они в основном сами для себя книги, статьи и сборники, которые только они и способны понять. История не выполняет свою социальную функцию. Как отмечает французский историк А. Про, «память оправдывает себя в собственных глазах своей морально-политической правильностью и черпает силу в тех чувствах, которые она пробуждает. История же требует доводов и доказательств. И потому я думаю, что идти навстречу истории — это прогресс: лучше бы человечество вело себя в соответствии с доводами, а не с чувствами. Вот почему история не должна идти в услужение к памяти; она должна, конечно, считаться со спросом на память, но лишь для того, чтобы превратить этот спрос в историю. Если мы хотим быть ответственными участниками нашего собственного будущего, то наш первый долг — это долг истории» [11].
    Примечания

    1. Садохин А. П., Грушевицкая Т.Г. Этнология. М., 2000. С. 155.

    2. Сергеева А.В. Русские: стереотипы поведения, традиции, ментальность. М., 2006. С

    16.

    3. Мастогрегори М. Освобождение от прошлого // Homo Historicus. М., 2003. С. 288.

    4. Ревель Ж. Возвращение к событию: пути историописания // Там же. С. 238–240.

    5. Про А. Двенадцать уроков по истории. М., 2000. С. 307.

    6. Мегилл А. Историческая эпистемология М., 2007. С. 105–107.

    7. Нора П. Франция-Память. СПб., 1999.

    8. Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 476.

    9. Про А. Указ. соч. С. 318–319.

    С.В. Путилин (Курган)

    « И Я, ХОЛОП ТВОЙ, ТЕБЕ, ГОСУДАРЮ, СЛУЖИЛ… »: САМОСОЗНАНИЕ СЛУЖИЛОГО ЧЕЛОВЕКА ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В КОНЦЕ XVI–НАЧАЛЕ XVIII вв.

    «Именно служилые люди совершили в XVII в. большую часть географических открытий на северо-востоке Азии и в первую очередь усилиями сибирских стрельцов и казаков были присоединены к Русскому государству новооткрытые «землицы». Ратные люди построили в Сибири XVII в. практически все города; первые сельские поселения часто также основывались служилыми людьми (особенно в южных и восточных уездах). До конца XVII в. служилое население превосходило по численности все остальные социальные группы Сибири (исключая аборигенов). Защита русских селений и ясачных волостей от вражеских набегов осуществлялась главным образом силами все тех же служилых людей, выполнявших, кроме того, множество поручений административного характера, без которых не было бы возможно не только функционирование государственного аппарата на колонизуемой территории, но и нормальное экономическое развитие сибирских земель в XVII в. Такой подход позволяет признать, что на раннем этапе колонизации самой заметной фигурой в Сибири являлся служилый человек» – справедливо характеризует роль служилых людей в присоединении Сибири к Московскому государству известный специалист по истории служилого населения Западной Сибири Н.И. Никитин [1].
    Несмотря на очевидную значимость служилых людей [2] в освоении Западной Сибири [3] в конце XVI–начале XVIII вв. [4] и изучение разнообразных сторон их деятельности, сегодня отсутствует анализ психологии данной категории русского населения. Понимание самосознания служилого человека принципиально важно для понимания специфики выполняемой службы и ее восприятия.
    Путь выявления самосознания служилого человека, на мой взгляд, сосредоточен в комплексном изучении двух плоскостей его проявления: теоретической и практической. На теоретическом уровне обработаны разные виды одинаковых по объему (в переводе на количество знаков источников [5] (челобитные – прошения и доношения служилых людей, а также сибирские летописи) с целью количественного и смыслового
    анализа употребляемых в них местоимений, как единиц проявления самосознания на теоретическом уровне. Результаты оказались достаточно любопытными: бесспорное лидерство в различных видах местоимений принадлежит со значительным перевесом ЛИЧНЫМ местоимениям (73,7
    %). Среди них местоимения единственного числа в наибольшей степени представлены среди низших слоев служилой общности (казаки – 55,5 %; воеводы – 47, 6 %). Еще интереснее то, что местоимения единственного числа разнятся по лицам среди слоев служилого населения: 1-е лицо – Я, мне, меня, моя… (казак – 20,7 %; воевода – 13,8 %), 2-е лицо – Ты, тебе, твой, твои (казак – 26 %; воевода – 23 %). В целом среди всех видов местоимений доминируют личные местоимения 2-го лица единственного числа (ты, тебе, твой, твоего, твоему, тебя, твою).
    Случайно ли подобное соотношение местоимений как по лицам и видам, так и по социальной окрашенности?
    Для ответа на вопрос обратимся к практической реализации самоидентификации и самоопределения служилого человека. Специфика территории Западной Сибири в данный временной период заключается в её присоединении к центральной части России. Служилые люди
    выполняют ряд стратегических функций в осуществлении этого процесса: они находятся беспрерывно в ситуации, по удачной формулировке А. Тойнби, «Вызова-и-Ответа» [6]. И разные служилые слои отвечают на дифференцированные «вызовы». Казаки отвечают, главным образом, на военные вызовы, а воеводы на все остальные (экономические, политические, этнические, социальные). Именно здесь спрятан источник различий в динамике проявлений элементов самосознания. Военный вызов несравнимо сильнее раздражает, судя по источникам, психику человека, который должен непосредственно давать вооруженный ответ противнику лицом к лицу. Здесь требуется максимальное проявление индивидуальности человека, который должен отстоять себя и других мирных жителей. Самый яркий и показательный пример – это челобитные служилых людей о дополнительном награждении за «ЛИЧНУЮ» службу.
    Для воеводы основанием для подобного прошения является
    «учинение прибыли» в хлебе, ясаке, количестве пашенных крестьян и различных сборах в государеву казну: ,,Был я [7], холоп твой, на твоей государеве службе,… служил и прибыль многую во всяких твоих государевых делах учинил, ясачных людей… сыскал, призвал… крестьян, и в денежных доходех в зборе… учинил я… прибыль многую…’’ [8]. Полифункциональность («всякие дела») воеводы способствовала одновременному развитию в нем двух видов личности: социальной и материальной [9]. Поэтому воеводу вполне справедливо назвать личностью с экспансивными [10] наклонностями и определенной степенью раздвоения самосознания (между государевой службой как социально-
    политическим институтом и «жаждой наживы» в качестве необходимого экономического условия для успешного выполнения своих обязанностей).
    Низшие слои служилой общности (дети боярские, казаки…) несколько иначе распределяют приоритет в иерархии видов своей личности. Они персонифицируют себя со служилым человеком исключительно в военной деятельности. Обратимся к высказываниям казаков: ,,И я холоп твой тобе государю служил и бился, дрался накрепко… с твоими государевы изменники день до вечера’’ [11]. Как видим, единственно приоритетной стороной личности казаки считают военную сферу, что позволяет сконцентрировать проявление индивидуального «Я» в одной узкой профессиональной специализации. Казак – это личность самоограничива-ющая. Несмотря на указанные различия, есть одно достаточно сильный, объединяющий разные слои в единую служилую общность, психологический фактор: осознание ВСЕГО, в том числе и собственной персоны, окружающего в качестве принадлежности правителю, государю и царю.
    Примечания

    1. Никитин Н.И. Военнослужилые люди и освоение Сибири в XVII в. // История СССР.

    1980. № 2. С. 172–173.

    2. По нашему мнению, применительно к служилым людям более оправданным является применение термина «социальная общность». Служилая (социальная) общность – это совокупность людей, объединяемых идеей служения государю, которая является их главной ценностью и целью в совместной практической деятельности (службе). Служилая общность разделяется на два социальных слоя по условиям несения государевой службы: высший (воеводы и их товарищи), отвечающий за управление территорией в целом и низший (дети боярские, казаки, стрельцы), занятые исполнением конкретных разноплановых поручений. Подчеркнем, что главный интерес всех представителей служилой общности – это служба государю, а критерием для разделения всех занятых в этой сфере лиц служат условия и характер службы.

    3. Под Западной Сибирью применительно к рассматриваемому периоду подразумеваются Тобольский, Верхотурский, Тюменский, Туринский, Тарский, Пелымский, Сургутский, Березовский, Томский, Кузнецкий уезды, которые обладали всем богатством единого соцокультурного развития. Несмотря на определенные региональные различия, служилые люди выполняли ряд общих для всех них обязанностей, обладали примерно однообразным мировоззрением и социальным статусно-ролевым набором, по образу мыслей и образу действий во многом совпадали.

    4. Хронологические рамки исследования сосредоточены в конце XVI–начале XVIII вв. Уже в конце XVI веке есть все основания утверждать о существования специфического мировосприятия и самосознания сибирских служилых людей, поскольку присоединение Западной Сибири идет активным образом и заканчивается в 20-е гг. XVIII века. Происходит процесс непрерывного заселения и освоения огромных территорий. Служилые люди выполняют ряд стратегический функции при осуществлении указанного процесса. В начале (первой четверти) XVIII в. происходят существенные изменения в области организации и государственного обеспечения служилых людей, что повлекло существенную трансформацию служилого населения и изменение их социокультурных представлений.

    5. РГАДА. Ф. 214. Кн. 762. Л. 90–92; Кн. 1138 Л. 1, 17; Кн. 713. Л. 289; Кн. 40. Л. 514; Кн. 1046. Л. 72; Кн. 936. Л. 251; Кн. 1213. Л. 1; Кн. 1028. Л. 1; Кн. 1094. Л. 1, 152; Кн.

    833. Л. 183. Кн. 1441. Л. 107; Кн. 833. Л. 114; Кн. 1407. Л. 14; Кн. 750. Л. 1; Кн. 1100. Л.

    145; Кн. 1291. Л. 48; Кн. 471. Л. 55; Кн. 1581. Л. 1; Кн. 722. Л. 157, 180, 216; Кн.487. Л.

    528; Кн. 1008. Л. 56, 83. Ст. 10. Л. 1. Ст. 84. Л. 690, 692. Ст. 241. Л. 115, 148; Миллер Г.Ф. История Сибири. 2-е. изд., доп. М., 1999–2000. Т. 1–2; Памятники Сибирской истории XVIII века. СПб., 1882–1885. Кн. 1–2; Русская историческая библиотека, издаваемая археографическою комиссею. СПб, 1875. Т. 2; Первое столетие освоения Сибири русскими: Новые документы. Томск, 1999; Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографическою комиссею. СПб, 1846–1859. Т. 2, 4, 7; Акты исторические, собранные и изданные археографическою комиссею. СПб, 1841–1842. Т.

    2–5; Прибыльные дела сибирских воевод и таможенных голов XVII–начала XVIII вв. Новосибирск, 2000. С. 60–267; ПСРЛ. М., 1987. Т. 36. С. 117–137, 177–293.

    6. Тойнби А. Постижение истории. М.,1991.

    7. Здесь и далее курсив в цитатах – авторский.

    8. Прибыльные дела. 2000, С. 82–83, 90, 108–109.

    9. Джемс У. Личность // Психология самосознания. М., 2003. С. 18–21.

    10. Экспансивность, согласно воззрениям психологов, представляет собой расширение личности и приобщение к ней других людей, что приводит к растворению индивидуального «Я» с коллективным «МЫ» (См., напр.: Джемс У. Указ. соч. С. 19).

    11. Миллер Г.Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 433–443.

    Е.А. Съемщиков (Новосибирск) НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ВЛИЯНИЯ ОКРУЖНОЙ

    АДМИНИСТРАЦИИ В СИБИРИ НА ФОРМИРОВАНИЕ ЕДИНОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА РЕГИОНА

    После присоединения Сибири к России втягивание региона в общеимперское пространство стало важнейшей задачей самодержавия.
    «Учреждение для управления Сибирских губерний» 1822 г. явилось
    первым правовым документом имперского Центра, комплексно определившим вопросы политического, административного, национального, социо-культурного и хозяйственного обустройства Сибири в составе Российской Империи. «Сибирское учреждение» стало основным нормативным актом, вплоть до конца XIX в. определившим место и роль губернской (областной) администрации в хозяйственном освоении территории региона и степени влияния низшего звена местного государственного управления на деятельность хозяйствующих субъектов в процессе формирования единого экономического пространства в дореформенный и пореформенный периоды развития Сибири.
    Объектом внимания автора стала степень влияния окружной администрации на хозяйствующие субъекты в процессе экономической деятельности пореформенный период.
    Предмет изучения и освещения составили вопросы организации хозяйственной деятельности, то есть обустройство и открытие базаров,
    торжков и ярмарок, а также складов, хлебозапасных магазинов и винных лавок, лечебниц, аптек, библиотек и других элементов инфраструктуры сельской местности и в городах хозяйствующими субъектами, и возможность влияния на это окружной администрации. К последним автор относит крестьянские общества, волостные правления как органы местного управления, градские сообщества, купеческие, мещанские и ремесленные общества в городах, учреждения центральных ведомств.
    В пореформенный период в Сибири, как и во всей России, ведущей тенденцией в хозяйственном развитии империи стала государственная торговля. Государственная политика в области торговли предусматривала создание имперским центром благоприятных условий для участия в
    торговле основных податных сословий Российской Империи. Оброчные статьи и выкупные платежи для крепостных крестьян и для крестьян на землях Кабинета Е.И.В., налоги, подати и другие сборы поставили крестьянство всей России и Сибири в том числе, «под власть денег». Самодержавие было заинтересовано в повышении платежеспособности крестьян и увеличении сбора налогов. В связи с этим своей важнейшей задачей власть считала всемерное развитие торговли и участие в ней разных сословий и социальных групп. Политика Центра в этом отношении в рассматриваемый период претерпела существенные изменения: правительство отказалось от жесткого контроля над организацией и ведением торговли, за учреждением торжков и ярмарок в губерниях и областях. 17 сентября 1862 г. высочайшее утвержденное мнение государственного совета разрешило городовым Думам, Магистратам, Ратушам и другим городским учреждениям выдавать торговые свидетельства наряду с уездными казначействами. Нормативным актом от
    1 января 1863 г. разрешалось каждому «без различия звания и состояния, пола, возраста и сословия свободно заниматься по собственному выбору торговлей или промышленностью…». Одновременно остались без изменения положения узаконения от 29 мая 1814 г. о беспошлинной торговле для всех сословий, но сохранилось прежняя процедура
    учреждения и открытия ярмарок и торжков в России.
    До 1 января 1863 г. процесс учреждения торжков и ярмарок в губерниях и округах Сибири носил длительный характер, последовательно проходя все уровни местного, центрального и высшего государственного управления России. Действовал Манифест о «Восстановлении «Городовое положение» и Грамоты, данной городам», который разрешал учреждать одну ярмарку, смотря по обстоятельствам и удобствам для граждан. Наибольшее количество торжков и ярмарок действовало в Тобольской губернии.
    В сибирских губерниях организация торжков определялась
    «Учреждением для управления Сибирских губерний» и «Учреждениями
    для управления губернией Всероссийской Империей» от 7 ноября 1775 г. и вменялось губернскому Правлению. Инициатива учреждения базара, торжка или ярмарки исходила от хозяйствующих субъектов: крестьянского общества и волостного Правления местного крестьянского управления. Крестьянские общества на сходах в присутствие сельского старосты составляли общественные приговоры, в которых обращались к окружным (уездным) властям с просьбой учредить в селе и открыть еженедельный базар (по пятницам и субботам), торжок (торговля в установленные дни, но не более трех дней подряд) или ярмарку. Представители окружной (уездной) администрации – чиновники по крестьянским делам – рассматривали прошения хозяйствующих субъектов и решали, на сколько новые, вновь учреждаемые еженедельные базар, торжок или ярмарка могут или «не могут подорвать дела соседним базарам, торжкам или ярмаркам» и обращались с ходатайством в губернское Правление, приложив к нему общественный приговор крестьянского сельского общества. Окончательное решение об открытии торжка или учреждения ярмарки принимала губернская администрация и лично губернатор. Необходимо подчеркнуть: подобная процедура получения разрешения на учреждение ярмарок и открытие еженедельных базаров и торжков стало возможным с
    1883 г., когда закон от 26 апреля 1883 г. «Об обложении пошлинами торговли на более значительных ярмарках» ввел ярмарочные пошлины на стационарные формы торговли. Этим же законом от торговых выплат полностью освобождались сельские краткосрочные ярмарки, продолжительностью до семи дней, однако выдача ярмарочных билетов и
    приказочных свидетельств облагалась процентным сбором с уплатой пошлины в пользу городского и земского сбора.
    В отношение крестьянского населения власть продолжала проводить покровительственную политику; но, в отношение купцов, мещан и других податных групп налоговая политика не изменилась: имперский Центр полагал, что формирование предпринимательской прослойки и торгового капитала достигло своей зрелости, и они должны разделить бремя торговых пошлин. Взаимоотношения хозяйствующих субъектов на землях Алтайского горного округа, принадлежащих Кабинету Е.И.В. в вопросах торжковой и ярмарочной торговли имели свою особенность: субъекты находились в подчинении двух властвующих органов: горнозаводских властей и Томского гражданского губернатора. Несмотря на затяжной характер решения вопросов об открытии ярмарок на территории округа, только после проведения землеустроительных работ по разграничению сельских и кабинетских земель (дач) Кабинет Е.И.В. и горное Правление сумели создать систему земельно-арендного хозяйства на своей территории, что способствовало перемене в отношение к торговли и стимулировало открытие торжков и ярмарок. Главное управление
    Алтайского горного округа в условиях падения горнозаводского производства было заинтересованно в полной ликвидации недоимок со стороны крестьян. Особые чиновники по крестьянским делам участков Алтайского горного округа на основе приговоров сельских обществ, например, с. Бочатское, с. Ордынское, с. Медведское, с. Маслянино, с. Тюменцево обращались в Алтайское горное управление с просьбой разрешить базарную, торжковую или ярмарочную торговлю в селах Алтайского горного округа и на основании § 41 «Сибирского учреждения» и ст. 463 «Общего Учреждения губернского» ходатайствовали перед губернатором об учреждении ярмарок и открытии торжков и базаров.
    В целом механизм открытия базаров и торжков и учреждения ярмарок в пределах всей Сибири в пореформенный период носил длительный характер, однако, был более скорым, чем в дореформенное время: в учреждении ярмарок фактически не участвовали высшие и центральные органы государственного управления России. Нормативная база, регулирующая базарную, торжковую и ярмарочную торговли в пореформенное время, разграничила предметы ведения, например, учреждение ярмарок и открытие торжков и базаров, и полномочия, например, контроль за торговлей со стороны органов государственного управления России между высшими и центральными органами управления России и органами местного государственного управления Сибири, существенно изменила условия торговли, усилила роль местной, губернской и уездной, администрации в решении всех вопросов развития и совершенствования торговли внутри губернии, передав по закону от 5 июня 1900 г. (в Алтайском округе – по закону от 31 мая 1911 г.) все полномочия разрешения базарной, торжковой и ярмарочной торговли в ведение уездной и губернской администрации. Уездные и губернские органы местного государственного управления Сибири учитывали все возрастающие доходы от ярмарочной торговли и сами выступали инициаторами учреждения новых ярмарок. Именно уездная администрация определяла сроки проведения торгов на вновь учреждаемых ярмарках, открываемых базарах и торжках, следила за соблюдением сроков проведения торгов на старых устоявшихся ярмарках, осуществляла контроль за работой администраций базаров, торжков и ярмарок и в немалой степени способствовало формированию единого экономического пространства.
    На этом этапе наиболее активно шел процесс формирования единого
    рынка региона, ибо все хозяйствующие субъекты, участвующие в ярмарках, торжках и базарах, выступали в роли объекта правового и административного воздействия со стороны уездного и губернского уровней местного государственного управление Сибири.
    Изменение в правовом регулировании торговли привели к
    существенному росту числа ярмарок в Сибири вообще и в Западной, в частности, что способствовало повышению благосостояния сибирской деревни.
    Не менее важной сферой деятельности окружной (уездной) администрации было открытии складов, аптек, новых школ, лечебниц, библиотек, винных лавок и хлебозапасных магазинах в сельских обществах, для обеспечения «правильного и успешного течения дел в местах, подчиненных окружному (уездному), городовому и волостному управлениям». Инициатором открытия всех перечисленных выше объектов инфраструктуры выступали только сельские общества, а роль окружной, уездной администрации была ничтожной.
    Сельские общины были заинтересованы в повышении благосостояния односельчан и в наличии своих «отдельных от прочих селений» хлебозапасных магазинов, находящихся в расположении сел своего крестьянского общества, своих школ, своих церквей, своих лечебниц и других объектов сельской инфраструктуры. Запасы хлеба в магазинах использовались на случай неурожая, массовых повальных болезней или для ссуды на посев членам сельского общества. Такая практика спасала многие сельские общества от голода.
    Архивные данные свидетельствуют: в апреле 1882 г. председатель Барнаульского окружного по крестьянским делам присутствия представил для сведения томскому губернатору копию постановления за №28 о выдаче крестьянам Верхне-Чулымской, Николаевской, Нижне- Кулундинской и Бурлинской волостей в ссуду хлеба на посев и,
    одновременно, сообщал губернатору данные об оставшихся хлебных запасах. Устройство хлебозапасных магазинов и складов, строительство школ и лечебниц, сооружение церквей, открытие винных лавок и других объектов осуществлялись на материальные и финансовые средства сельских обществ.
    Общественные приговоры сельчан, заверенные подписями сельских старост и приложенными печатями, через волостные Правления поступали в частные окружные управления, где рассматривались в Земском суде. Согласие окружного начальника, а где его не было – исправника, соединяющего в одном лице всех должностных лиц окружного Управления, было обязательным условием для подачи ходатайства об удовлетворении приговора чиновником по крестьянским делам соответствующего участка округи исправляющему должность гражданского губернатора.
    В городах хозяйствующими субъектами выступало градское сообщество, купечество и мещане (общества), и другие социальные корпорации, например, ремесленники, духовенство. Согласно
    «Учреждению для управления Сибирских губерний» 1822 г., вопросы
    устройства в городах хлебных, винных и других магазинов, то есть,
    «надзор в продовольствии городов» (§112. п. 13.), открытие аптек и лечебниц, то есть, «надзор за медицинской частью» (§ 112. п. 12) относились к предметам ведения городской полиции; однако, устройство складов, открытие школ, училищ и библиотек составляли предмет ведения хозяйственного управления города и городских дум.
    В связи с принятием «Городового положения» 1870 г. в городах Российской империи и в Сибири стали создаваться органы городского общественного управления – городские думы и городские управы. К предметам ведения городских Управ как исполнительных органов городских Дум относились городские доходы и расходы, оценочно –
    налоговая, земельно-арендная, технико-санитарная и квартирно-военная сферы деятельности, а также вопросы труда, народного образования, общественной безопасности, обеспечения горожан продовольствием и юридическое оформление документов. Надзор за законным исполнением обязанностей членами городских дум и управ возлагался на гражданского губернатора, который через губернское по городским делам Присутствие контролировал городское управление и был в праве отменить любое постановление городской думы.
    Купеческое, мещанское и ремесленное общества в городах имели свои сословные учреждения и органы самоуправления. Основной функцией сословных организаций являлось «попечение обо всех делах, относящихся до сословия». Сословные общества подчинялись городской администрации и исполняли решения городских дум и управ, однако,
    персональный состав руководства купеческого, мещанского и ремесленного обществ городов утверждался только губернатором. Периодически купеческое, мещанское и ремесленное общества организовывали собрания с целью разрешения хозяйственных (для купеческого и мещанского обществ) и производственных (для ремесленников) вопросов: сбора податей, выдачи «доверия» или
    «одобрения» по торгово-промышленным делам членам купеческого сословия; раскладку податей и сборов, рекрутские дела, выдачу паспортов и другие вопросы – для членов мещанского сословия; организацию цехового производства и подготовку ремесленных кадров – у цеховых ремесленников, а так же рассматривали ходатайства о вступлении в сословия, представляли городским властям сведения о членах своих обществ. Все эти и некоторые другие вопросы отражали определенную в законе степень независимости и самостоятельности сословных обществ в городах и свидетельствовали в целом об общей направленности политики Имперской власти на сохранение сословных институтов традиционного общества.
    Имея определенную материальную и финансовую базу, например, в
    Тобольске купеческое общество владело каменным домом, доход от которого составлял около 300 руб. в год, в Ялуторовске мещанское общество владело гостиным двором, в Кургане мещанская Управа имела вклад в банке, доход от которого в 1887 г. составил 834 руб. 73 коп., в Тюмени и Тобольске ремесленные Управы совместно с мещанскими эффективно решали вопросы в производственной сфере, сословные структуры городского сообщества продолжали играть важную роль в жизни горожан, выполняя функцию социальной защиты членов своих сословий. В то же время сословные структуры являлись самостоятельными организациями (юридическими лицами) в экономической и социальной политики городского общественного управления и выступали в качестве самостоятельных хозяйствующих субъектов. Городское общественное управление подчинялось только губернатору. Уездные исправники и должностные лица окружного (уездного) управления не могли на прямую воздействовать на хозяйствующих субъектов в городах, но вынуждены были обращаться за помощью к губернским властям, в частности, к губернскому Правлению, которые фактически своей деятельностью способствовали формированию единого рынка и повышению платежеспособности податных групп населения.
    Основной функцией органов городского общественного управления была хозяйственная деятельность. Принятие 16 июня 1870 г. закона
    «Городовое положение» систематизировало работу городской администрации, сословных корпораций и горожан, определила правовой статус всех субъектов хозяйственной деятельности (хозяйствующих
    субъектов). Городские думы и городские управы выступали в качестве основных субъектов хозяйственной деятельности, осуществляя учет всего городского имущества (включая имущества сословных обществ), составляя смету городских расходов и доходов, управляя сбором городских налогов и взыскивая недоимки, защищая интересы горожан в судах, наблюдая за правильностью застройки городов и городов-сел, разрешая открытие трактирных заведений, рестораций и кофейных домов, выдавая, при необходимости, физическим и юридическим лицам справки, свидетельства, удостоверения и паспорта. «Городовое положение» 1870 г. значительно расширило бюджетные возможности городского общественного управления, что способствовало повышению роли городов в хозяйственном освоении региона и созданию единого экономического пространства в России и Сибири. Введение системы местных налогов способствовало соединению усилий органов местного государственного управления и городского общественного самоуправления в рамках выполнения фискальных функций государства. Сословные корпорации в городах – купеческое, мещанское, ремесленное – выступали как самостоятельные хозяйствующие организации (субъекты), но в пределах
    городского общественного управления имели существенное подчиненное правовое положение и могли действовать только через городские Думы и Управы.
    В крупных городах городские думы подчинялись Сенату, а городской голова, избираемый думой, утверждался в должности Министром внутренних дел; в средних и мелких – губернатором.
    «Городовое положение»1870 г. вверило губернаторам функцию надзора за
    «правильностью и законностью» действий городского управления. Окружная (уездная) администрация не имела прямых рычагов воздействия на органы городского общественного управления и могла влиять на них через посредство губернатора.
    На 1910 г. в губерниях Сибири малые города и города-села составляли: в Томской – 72,5 %, в Енисейской и Иркутской – по 83, 3%, в Забайкальской области – 57,5 %. К 1914 г. в Западной Сибири лишь девять городов из двадцати четырех имели полное городское управления. В Восточной Сибири таких городов насчитывалось одиннадцать.
    В целом, органы городского общественного управления в пореформенный период выступали основными структурами, деятельность которых способствовала созданию единого рынка и создала условия для развития всех слоев градского сообщества. Решающее влияние на развитие городов оказывала губернская администрация и лично губернатор. Степень воздействия окружного (уездного) звена на органы градского сообщества была ничтожной; окружная (уездная) администрация оказывала решающее воздействие лишь на органы крестьянского управления – крестьянские общества и волостные Правления, осуществляя контроль и надзор за деятельностью этих хозяйствующих субъектов. Если в 1832 г. в губерниях Сибири насчитывалась 71 ярмарка, в том числе в Иркутской – 12, Тобольской – 48, Томской – 2, в Якутской области – 6, в Приморье – 2 и в Селенгинске – 1, то в 1851 г. Сибирские губернии и области располагали 176 ярмарками, в том числе в Тобольской – 81, Иркутской – 40, Енисейской – 17, Томской – 5, в областях: Забайкальской
    – 14, якутской – 19, что в значительной мере способствовало вызреванию рыночных отношений и формированию единого всероссийского рынка, который окончательно сложился в пореформенный период.

    О.В. Трофимова, Е.Н. Коновалова (Тюмень) ОПИСАНИЯ ГОРОДОВ И УЕЗДОВ СИБИРСКОЙ ГУБЕРНИИ

    ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА В АРХИВАХ ТЮМЕНИ И САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

    Именной указ № 2218 «Об учреждении Губерний и о росписании к
    ним городов», начинавшийся такими словами: «Великий Государь указал, по Именному Своему Великаго Государя указу, в Своем Великаго Государя Велико Российском Государстве для всенародной пользы учинить 8 Губерний и к ним расписать города…», Петр I подписал 18 декабря 1708 г. Всего в тот год в России насчитывалось 339 городов, из них 30 городов оказались в составе последней в списке губерний, Сибирской. Она «покрывала» собой Урал и пространства восточнее Камня (Урала), а европейская Россия, или собственно Россия, делилась на 7 губерний. Восприятие Сибири в противопоставлении России был нормой для XVIII века: и в официальных бумагах, и в личных письмах то и дело встречаются фразы типа «а из Сибири в российские города его… не пропускать» или «здесь не Расия».
    С точки зрения сегодняшних делопроизводителей этот царский указ вряд ли можно назвать образцовым: о «рядоположенных» предметах речи в нем приводится разнородная информация. Сведения о Сибирской губернии занимают в тексте указа самое скромное место, может быть, еще и потому, что объективные сведения о ней в столицах были малоизвестны, а почерпнуть их можно было разве что из ответов местных геодезистов и
    канцеляристов на вопросы популярных в XVIII веке правительственных анкет. Одна из них – так называемая вторая анкета В.Н. Татищева. Сегодня часть этих ответов, не уничтоженная временем, хранится в столичных и провинциальных архивах. Далеко не все из них опубликованы. Одна из причин – сложность прочтения скорописных текстов и подготовки их к публикации.
    Относительно недавно обнаруженный в фондах ГАТО скорописный документ, по всей вероятности, является одним из первых топографических описаний Тюмени и этнических описаний сибирских татар, созданных в самой Сибири. Это черновой вариант документа под названием «Ведомость, учиненная на вопросные пункты геодезии прапорщика Павлуцкого по силе присланного указа из Сибирской губернской канцелярии, о состоянии города Тюмени и о протчем» [1]. Документ был направлен из Тюменской воеводской канцелярии в Тобольск в августе 1746 г. Характерные его черты проявляются в ответе на первый же поставленный вопрос – о древних названиях описываемых мест. Вопрос записан в левом столбце, в правом – два ответа разными почерками (один из них перечеркнут) и начальные слова четырех удостоверяющих текст подписей. Сравним ответы: «Город Тюмень называется от реки Тюменки, а какое напред сего звание было, о том записок в в[оеводской] к[анцелярии] не имеется»; «Прежде сего в древних годех Моаметова закону от сибирского царя Чингии отпущен князь Таибуга со всем домом своим на реку Туру и тамо созда град и нарече его Чингидин и де же на том месте стоит град Тюмень».
    Составитель первого ответа в исторической его части был ориентирован на четкую «источниковедческую базу». Таковой в Тюменской воеводской канцелярии в 1746 г. не оказалось, и ответа на поставленный вопрос нет. Составитель второго ответа не указал на источник информации, а ответ есть. Вероятно, сведения могли быть почерпнуты из расспросов; может быть, автор ответов нашел что-то в канцелярских бумагах – но именно с этим ответом согласилась вся канцелярия. Этот же принцип подготовки ответа прослеживается и в других случаях, что заставляет исследователя быть особенно осторожным, используя данный и прочие источники и помня о неизбежной субъективности каждого документа.
    Исторический контекст возникновения документа, анализ содержащегося в нем вопросника позволяет почти наверняка говорить о том, что перед нами ответы, составленные в Тюмени на анкету В.Н. Татищева. Его имя упоминается и в середине самого документа – на 39-ом листе, в левом столбце, текст которого был переписан в Тюмени из источника, пришедшего из Тобольска: «Ежели… что и вновь откроется, оное б сообщили ко определенному к тому: яко из ближних губерней – во Академию Наук, а в Сибири – действительному стацкому советнику Татищеву…». Анкетные материалы необходимы были Татищеву для его сочинений. Одно из них, «Предложение о сочинении русской истории и географии российской», состоит «из двух частей: а) аргументированной рекомендации о необходимости составления русской географии в сочетании с картографическими работами, б) 198 вопросов, по которым должен быть собран необходимый для этой цели материал. Анкета второй редакции делится на три раздела <…> Раздел второй «О народах идолопоклоннических какое извести о ных требуется» содержит 57 вопросов и относится только к Архангельской, Казанской, Астраханской, Сибирской и частично Нижегородской губерниям» [2]. В тюменском источнике те же вопросы, те же разделы… Общей характеристике этой тюменской ведомости и анализу отдельных её лингвистических составляющих посвящены работы [3]. Документ написан и правлен несколькими почерками, что дает материал для выводов о лингвистической компетентности целого коллектива – тюменской канцелярской школы – на синхронном срезе – в августе 1746 г. Начиная со второго раздела, со 108 вопросного пункта, ответы написаны не только несколькими русскими почерками, но и арабской вязью (тоже, по крайней мере, двумя почерками). Этнолингвистическая составляющая документа требует к себе внимательного отношения. Важно учитывать то, что воссоздаваемая в документе этническая картина формируется русским канцелярским служителем, отвечающим на вопросы, интересующие столичных ученых, в определенной степени знакомых с национальной
    спецификой российских регионов.
    В середине XVIII века канцеляристы Тюмени и прочих сибирских городов отвечали на вопросы анкеты из канцелярии Академии наук и анкету Шляхетского корпуса. Некоторые черновые варианты ответов, касающиеся Тюмени и её окрестностей, сохранились в ГАТО и частично опубликованы [4], оригиналы о Тюмени и других городах хранятся в Петербургском филиале Архива РАН в Санкт-Петербурге (отдельные из них готовятся авторами статьи к изданию). Ниже публикуем (вводя в текст современную графику и пунктуацию) отдельные фрагменты из документов
    1738, 1760 и 1761 гг. [5], касающиеся статистических и национально- административных аспектов описаний.
    «К городу Тобольску принадлежат две правинцыи: Тобольская и
    Енисейская».
    «В городе Тобольске живущих руских мужеска полу 6987 человек, в уезде ясашных вогуличь, остяков и татар 2257 человек; в присудствующих к оному городе Тобольску семи дистриктах и с слободами 51189 человек, всего во оном городе и в уездех руских и иноверцов 60383 человека».
    «В Таболском уезде владелческих селениев и заимок разных званий и одна в казенном содержании 40, в них домов 153, помещиков 35, государственных крестьян построениев слобод 3, сел 19, в том числе Ивановской мнтрь и вновь заводимой в Абалаке, погостов 4, деревень 384, остяцких повостов 3, паулов и юрт 100, татарских селениев 96».
    «Шляхетства в Тобольске не находится, а по силе ея императорского величества указов определено содержать в службе по штату дворян 40,
    детей боярских 77, казаков 583, два полка и баталион пехотных, два полка конных, в которых во всех людей имеет быть 5931 человек».
    «Город Тобольск с уездом населен людми – переведенцами из разных городов и за вины в Сибирь присланными на житье, ис которых определяются в службы, в посад, в цехи и в пашню, а иноверцы издревле тамо обитают».
    «У обитателей по Тюменской округе против протчих сибирских уездов как в житии, в обрядах и ндравах, в покрое платья, в построении домов и в исправлении своего домоводства никакой отмены не имеют».
    «В разных уездах по болшой части имеются новокрещенные ясашные остяки, а других никого не имеется. А оные остяки когда восприяли православной закон грекороссийской и давно ль, известия никакого не имеется. А бывших иноверцов и идолопоклонников еще не
    обращенных в городе Сургуте никого не имеется».
    «В 739-м году при сочинении в Березовской воеводской канцелярии по требованию академии наук профессора Герарда Фридриха Мильлера против запросов географических известей же оные обыватели скаскою объявили: слыхали де они от отцов своих и дедов, что город Березов
    построен например тогда сто пятьдесят лет, а для лутчаго вероятия объявили при том взятую у березовского жителя Ивана Поленова оставшую отца ево, которой с начала города всем воеводам в жизнь свою имел записку, а во оной записке показано: во 101 году первой воевода был Никифор Трахниотов, коему в нынешнем 1761-м году миновалося сто шездесят шесть лет. А во оном городе Березове и в уезде имеетца ныне мужеска полу душ, а имянно: в самом городе детей боярских шесть, казаков сто пятьдесят, положенных в подушной платеж посацких девять, разночинцов сто восемь человек; в уезде ясашных остяков в Подгородной волости сто тритцать один; в Куноватской двести восемдесят три да кочующих под ведомством той волости в тундренных местах чюмами, то есть юртами, зделаннными из оленьих кож, самоядцов двенатцать; в Обдорской остяков три ста девяносто один да кочующих под ведомством той волости в тундренных поморских отдаленных местах самоядцов тысяча сто двадцать четыре; в Сосвинской остяков двести девяносто один; в Казымской остяков сто семдесят девять, самоядцов сто восемдесят пять; в Ляпинской остяков двести шездесят семь, самоядцов дватцать четыре; итого во всех ясашных волостях остяков и самоядцов две тысячи восемьсот восемьдесят семь человек».
    «…А где те реки имеют вершины и куда впадают, чрез какое протекают растояние и какими точно местами, о том подлинного и вероятного известия в Березовской воеводской канцелярии не имеетца, да и посланные в 739-м году по требованию профессора Герарды Фридрига Миллера березовские казаки за описанием Оби реки и впадающих в нее
    рек и речек, в каком растоянии и куда их вершины впадают и протчаго, действително описать не могли. Однако ж к тому описанию в том же 739-м году прислан был в Березов от тайного советника Татищева нарочно геодезии порутчик Иван Казимеров, а описал ли или нет, потому ж здесь неизвестно».
    «Городу Березову и уезду некоторой части с окрестными местами из генералной Сибирской губернии ланкарты карта для знания по силе указу прислана была в 743-м году от бывшаго в Березове геодезии порутчика Ивана Казимерова».
    Таким образом, малоисследованные описания городов и уездов Сибирской губернии содержат значительный объем фактологической информации, позволяющей судить о процессе формирования в регионе достаточно уникального социально-экономического, административно-
    политического, этнолингвистического и конфессионально-культурного пространства. Скорейшее прочтение, в первую очередь филологами, и публикация этих скорописных документов позволит ответить на многие интересующие наших современников вопросы.
    Примечания

    1. ГАТО. Ф. И–47. Оп.1. Д. 4993. Л. 2–47.

    2. Коновалова Е.Н. Историко-географические исследования Тобольской губернии в

    XVIII веке // Aus Sibirien-2005. Тюмень, 2005. С. 74–76.

    3. Трофимова О.В. «Не имеется» и «нет» как грамматическая основа предложения в истории скорописного документа // Виноградовские чтения. Тобольск, 2005. С. 176–

    178; она же. Новый рукописный источник, свидетельствующий об устной и письменной русской речи тюменцев в XVIII веке // Русский язык и методика его преподавания: традиции и современность. Ч. 2. Тюмень, 2007. С. 47–51; она же. Ведомость Тюменской воеводской канцелярии 1746 года как источник по этнической истории татар // Тумашевские чтения: Актуальные проблемы тюркологии. Тюмень,

    2007. С. 204–213.

    4. Она же. Описание Тюмени и Тюменского уезда 1760 года по запросам

    Императорской Академии наук // Славянские духовные традиции Сибири. Тюмень,

    2000. С. 159–161; она же. «Описание такой-то округи и о живущих в ней» XVIII в. из фондов Государственного архива Тюменской области // Тезисы XIV Всероссийской конференции «Писцовые книги и другие историко-географические источники XVI–ХХ вв.» СПб., 2004. С. 73–75.

    5. ПФА РАН. Ф. 21. Оп. 5. Д. 141, 150, 151, 153, 181.

    А.Б. Храмцов (Тюмень) ТОБОЛЬСКАЯ ГУБЕРНСКАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ И ГОРОДСКИЕ

    САМОУПРАВЛЕНИЯ: ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ (1892–1917 гг.)

    Цели регионального и муниципального управления имеют прочную связь. Очевидно, что без развития городов невозможно развитие регионов и наоборот. Вертикальные связи обусловлены тем, что муниципальное образование является частью более крупной и сложной системы, в которой субъектом управления выступает региональная администрация. Эти два уровня власти обладают разными интересами, которые частично пересекаются, а подчас противоречат друг другу.
    Основная цель городской реформы 1892 г. заключалась в усилении административной власти на местном уровне. Император посчитал, что городам даровано слишком много самостоятельности в решении хозяйственных вопросов. Прежний закон 1870 г. предусматривал такой порядок отношений муниципалитетов и других органов управления:
    «Правительственные установления, земские и сословные учреждения обязаны оказывать содействие к исполнению законных требований городского общественного управления, на котором лежит такая же обязанность в отношении означенных установлений и учреждений. В случае неисполнения с той или другой стороны законных требований недовольная сторона обращается к губернатору» (ст. 6).
    В новом положении данная норма отсутствовала. Органы городского самоуправления ставились под жесткий контроль администрации региона.
    Для рассмотрения спорных вопросов, жалоб о незаконности постановлений местных дум создавалось Губернское по городским делам присутствие из председателя губернского правления, управляющего казенной палатой, губернского прокурора и головы губернского города.
    Тобольские губернаторы не упустили возможность усилить надзор за деятельностью городских дум и управ, что в первую очередь сказалось на итогах местных выборов. Участились случаи неутверждения выборных должностных лиц самоуправлений (глав городов, членов управ, председателей комиссий и др.) из-за внимания администрации к доносам уездных исправников, прокурора и других заинтересованных лиц о поведении кандидатов и их политической благонадежности. В частности, ишимский голова О.А. Еманаков в сентябре 1899 г. по ложному обвинению в нарушении служебного долга был вынужден оставить пост, на который беспрерывно избирался последние 20 лет [1].
    Практически все важные постановления городских дум подлежали утверждению губернатором или министром внутренних дел. К этой категории относились: постановления о местном бюджете и сверхсметных расходах, муниципализации предприятий, об отчуждении городских
    имуществ, о займах, планировке города и т. д. Начальник губернии отменял любые решения дум, если они выходили из сферы их полномочий, не соответствовали общим государственным пользам и нуждам, либо явно нарушали интересы населения. Например, Тобольское губернское управление 9 ноября 1905 г. отменило постановление Тюменской городской думы об организации в городе вольной вооруженной дружины для самозащиты, посчитав, что дума вышла из пределов своей компетенции [2]. Губернаторы постоянно вмешивались в дела городских управлений, требуя беспрекословного выполнения своих распоряжений. Примером тому может служить такое требование как предоставление отчетов о деятельности городской управы не в местную думу, как предписывает закон, а непосредственно в губернскую администрацию.
    Представители городского самоуправления были недовольны излишней опекой правительственной власти и пытались добиться большей самостоятельности в своих действиях, выступали за скорейшую реформу местного самоуправления на демократических началах, проведение выборов путем всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, независимость от губернаторского надзора и др. К примеру, тарский общественный деятель, купец А.И. Щербаков был человеком прогрессивных взглядов, остро критиковал произвол администрации, за участие в студенческих волнениях был исключен из Петербургского университета, распространял в г. Таре запрещенный «Колокол» [3].
    Наряду с бесчисленными циркулярами и нормами законодательства, определяющими порядок взаимодействия губернской администрации и
    городских управлений, характер и эффективность этого процесса во многом зависели от реальных дел, личных и деловых качеств личностей, занимавших руководящие посты, их межличностных отношений, симпатий и антипатий, способности улаживать острые спорные вопросы, примирять стороны. Скажем, современники отмечали ум, воспитанность, уважение к окружающим, активность тобольского губернатора Н.М. Богдановича [4].
    Тюменская городская дума по предложению главы города А.И. Текутьева единогласно избрала губернатора Н.Л. Гондатти почетным гражданином города: «Только заботы его, светлый государственный ум и административный такт могли направить и привести к спокойствию и общему благу население Тобольской губернии. Во время его управления
    как население губернии, так и Тюмень не испытывали тех бедствий, какие испытывали соседние губернии и города». Неудивительно, что почетным гражданином его также избрали власти Екатеринбурга, Новосибирска, Томска, Хабаровска и Сургута. В то же время, из заметки журнала следует, что с назначением в октябре 1908 г. новым губернатором фон Гагмана наряды полиции и жандармерии появились почти во всех домах и квартирах местной интеллигенции, обыски и аресты участились. Такова политика нового начальника, такова «культура с черного крыльца» [5].
    Несмотря на административную опеку, городские самоуправления пользовались предоставленной законом самостоятельностью в решении местных дел, и губернаторам приходилось считаться с городской властью, договариваться, искать компромисс, подчас они не могли «продавить» выгодное им решение. В частности, губернская администрация и
    тюменская дума долгие годы конфликтовали по вопросу организации городской полиции. Начальник губернии 27 апреля 1911 г. обратился к главе города, сочтя, что штат местной команды, изданный в 1887 г., давно не отвечает потребностям времени, т.к. «жизнь за это время в городах значительно изменилась». Дума нашла, что «учреждение отдельной полиции не вызывается никакой особой надобностью, может считаться несвоевременным… для городского управления представляется крайне затруднительным отпускать добавочные суммы на ее содержание» [6].
    Конфликты между губернатором и муниципалитетами не всегда решались в пользу первого. Скажем, «неприятный инцидент» произошел в Тобольске, когда «первый генерал» самовольно начал установку столбов для электрического освещения губернаторского дома без разрешения города ставить фонари на его земле. Городской голова обратился к
    полицмейстеру с требованием приостановить работы. Начальник полиции, руководствуясь законом, исполнил просьбу главы города, на что получил внушение из губернского управления. Работы прекратились, когда гласные думы постановили снести столбы судебным порядком [7].
    Расплывчатые формулировки функций губернской администрации
    обеспечивали широкий простор ее деятельности. С одной стороны, губернаторы старались привлечь внимание правительства к проблемам края: ходатайствовали о местных пользах и нуждах, приглашали высших чиновников посетить губернию, занимались научными изысканиями, железнодорожным строительством, по их инициативе открывались школы, богадельни, народные дома и др. Однако расширение компетенции в отношении городов сопровождалось усилением их произвола и снижением в целом управляемости из центра. Имея общий объект управления, нечетко разделенные прерогативы на местном уровне, возможность напрямую апеллировать к императору, губернаторы и городские головы с трудом находили возможности для координации своих действий.
    В начале XX в. периоды конфронтации глав региональной администрации и городских управлений сменялись тесным сотрудничеством. Можно утверждать, что наиболее высокого уровня согласованности процесс их взаимодействия был достигнут в годы войны и социально-политических потрясений. Страна находилась в тяжелом положении, что требовало от властей оперативных, увязанных совместных действий, было не до личных амбиций и служебных пререканий.
    Тобольская администрация всерьез обеспокоилась ростом преступности, забастовок и революционных движений, а как следствие нарастанием напряженности в городах региона. Губернаторы посредством циркуляров прилагали усилия по приспособлению местного хозяйства к условиям военного времени, налаживанию перевозок грузов по железной дороге, снабжению населения продовольствием и усилению полицейского надзора. В частности, начальник губернии срочной телеграммой повелел ишимскому голове созвать заседание думы по вопросу постройки лагеря на 3000 военнопленных, что и было исполнено [8].
    В другом предписании губернатор отмечал, что большинство городских управлений не подготовилось к трудностям дороговизны и заготовки топлива для нужд населения. В целях недопущения «дровяного голода» он предложил местным думам внести на обсуждение вопрос о
    мерах по снабжению топливом и поддержанию нормальных цен на рынке [9]. Благодаря введенным совместным мерам в городах не было зафиксировано крупных массовых выступлений и недовольств существующим правительством и государственным строем.
    Некоторые исследователи полагают, что в большинстве случаев вмешательство государственных учреждений в местные дела было оправдано на фоне аморфного состояния городских представительств и определялось патернализмом к муниципальным образованиям [10]. Несмотря на попытки губернаторов ограничить деятельность городского самоуправления, оно не превратилось в их «подсобный орган» и «придаток центрального аппарата на местах». Процессу взаимодействия тобольской
    администрации с городами нельзя дать однозначной оценки. Данный вопрос нуждается в специальном детальном анализе. Губернаторы были заинтересованы в развитии региона, принимали меры к улучшению жизни уездных центров, другой вопрос – какие методы они при этом использовали, как складывались их отношения с городскими властями.
    Примечания

    1. Меньшиков В.Н. Благотворительная деятельность купцов Еманаковых // Милосердие и благотворительность в российской провинции. Материалы научной конференции. Екатеринбург, 2002. C. 88.

    2. ГАТО. Ф. И–1. Оп. 1. Д. 64. Л. 57–60.

    3. Краткая энциклопедия истории купечества и коммерции Сибири. Новосибирск, 1999. Т. 4. Кн. 3. С. 58.

    4. Сибирские и тобольские губернаторы: исторические портреты, документы. Тюмень,

    2000. С. 376–377.

    5. Сибирские вопросы. 1909. № 7. С. 41.

    6. ГАТО. Ф. И–2. Оп. 1. Д. 546. Л. 219–221.

    7. Сибирские вопросы. 1911. № 5–6. С. 63–64.

    8. ГАТО. Ф. И–9. Оп. 1. Д. 1. Л. 12, 23, 24 об.

    9. Там же. Ф. И–1. Оп. 1. Д. 326. Л. 46, 46 об.

    10. Лен К.В. Подготовка и проведение Городской реформы 1870 г. в Западной

    Сибири (на материалах Томской губернии): Автореф. дис. … кан. ист. наук. Барнаул,

    2000. С. 17.

    О.Г. Черкасова (Барнаул) МЕСТО СЛОБОД В СИСТЕМЕ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ

    ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.

    На современном этапе развития исторической науки одной из актуальных тем является изучение развития слобод Тобольской губернии. В историографии довольно хорошо изучена история городов, сел и деревень, однако, слободы, как особый демографический и хозяйственный центр в истории Сибири специально не рассматривались, тем не менее, значение слобод для процесса градообразования в Сибири имело немаловажное значение, так как они являлись одним из основных компонентов образования малых городов в конце XVIII–начале XIX вв.
    Будучи одним из типов населенных пунктов дореволюционной России, выполнявшим определенную роль в освоении новых регионов и развитии в них сельскохозяйственной отрасли производства, слобода Тобольской губернии являлась низшей административно-территориальной единицей в системе управления, а в ряде случаев – торгово-экономическим центром. Однако петровские реформы привели к изменению функциональности слобод: часть слобод начала развиваться как собственно сельские поселения с административным началом, другие все больше выполняли городские функции далекие от сельского хозяйства
    (транспортная, промышленная и т.д.), а третьи наметили уклон в плане развития «протогорода», что осуществилось в 1782 г. с образованием Тобольского наместничества и приведением этих слобод в разряд уездных городов. Наметившаяся тенденция продолжалась и в первой четверти XIX в., в итоге в 1822 г. Тюкалинская слобода была причислена к разряду уездных городов, а в 1838 г. переведена в разряд заштатных [1; 2; 20. С.
    256].
    В первой половине XIX в. населенные пункты, сохранившие за собой статус слободы, представляли собой населенный пункт, характеризующийся многосословным составом, являющийся, как правило, центром волостного правления, к которому административно тяготели соседние села и деревни, в ряде случаев имевший важное торгово- экономическое и административное значение. Слобода состояла из одной или нескольких улиц застроенных домами слобожан, в центе располагалась церковь, волостное правление, питейный дом, торговые лавки, при въезде в слободу находились хлебные амбары или запасные магазины, придорожные кресты (на въезде и выезде), на окраине погреб
    «для нечаянно умерших», при кладбище часовни. В слободе могли находиться ветряные мельницы, небольшие промышленные производства (салотопня и др.), распивочные винные, погребки и сараи для хранения сельскохозяйственных и промышленных товаров, почтовые станции и речные перевозы [4. С. 291; 5. С. 19; 6. С. 27; 8. С. 35–36; 14. Л. 19 об.–20;
    15. Л. 13 об.–19; 16. Л. 6; 21. С. 145].
    Слободы Тобольской губернии, возникшие вследствие колонизационной политики Западной Сибири, проводившейся царским правительством, становились центрами земледельческой колонизации. Благодаря незначительному количеству городов в Тобольской провинции, слободы получили статус административных центров и были наделены рядом городских функций – административными, хозяйственно- экономическими, фискальными.
    Слобода, так же как и город, имела многосословный характер, с той
    лишь разницей, что преобладающим населением первых было крестьянство, а вторых – купцы и мещане. В первой половине XIX в. слободское население состояло из крестьян (государственные, экономические, до 1808 г. приписные), купцов, мещан и священнослужителей [9. Л. 589; 11. Л. 64 об; 17. Л. 2–23 об.; 19. С. 12]. Этот факт говорит о том, что слободы являлись особым типом поселений, занимающим промежуточное звено в иерархии населенных пунктов между городом и селом.
    Первым шагом в изменении статуса большинства слобод стала административно-территориальная реформа 1797 г., в результате которой низшей административной единицей стала волость, тем самым слобода,
    как центр прилегавших к ней населенных пунктов, утратила многие специфические функции, слившись территориально с границами волости. В то же время центрами волости не всегда становились слободы. Часто функциями волостного центра наделялись экономически развитые села, расположенные на выгодных торговых и почтовых трактах, тем самым, в ходе реформы слободы и села были в значительной степени уравнены в административном плане [17. Л. 2–23 об.]. Однако это не помешало некоторым из них (Абацкая, Мокроусовская, Белозерская и др.) сохранить свое первостепенное значение и по-прежнему занимать особое место в иерархии населенных пунктов между городом и селом [9. Л. 582 об.; 10. Л.
    5, 8; 12. Л.7 об.].
    Основными занятиями слобожан было ремесленное производство, торговля, земледелие и скотоводство. Ремесло было связано с обработкой растительных и животных продуктов и имело свои специфические черты: слобожане занимались им, не порывая связи с сельским хозяйством и в свободное от сельскохозяйственных работ время; ремесленники работали не по индивидуальным заказам как городские, а стремились заниматься изготовлением тех товаров, которые пользовались широким спросом у всего населения или имели высокую покупательную способность на торжках и ярмарках.
    Классический вариант ремесленного производства прослеживался только в кузнечном деле, что было связано с невозможностью совмещать кузнечные и сельскохозяйственные работы. Однако кузнечное производство было связано с сельским хозяйством, так как кузнецы
    занимались изготовлением тех товаров, которые были необходимы для развития хлебопашества и скотоводства [3. С. 136; 7. С. 34; 8. С. 64, 104;
    10. Л. 5 об.; 11. Л. 62 об.; 12. Л. 4–7 об.; 13. Л. 7об.; 14. Л. 36 об.; 15. Л. 31–
    33 об.].
    Будучи земледельческими центрами, слободы были ориентированы на развитие товарного сельского хозяйства и рыночных отношений. Для этого применялись более совершенные системы землепользования, удобрения, агротехника. Однако если между слободой и деревней разница в типе сельского хозяйства сохранялась, то между селом и слободой она стала менее заметной. Вместе с тем рыночные отношения в слободах по- прежнему играли более значимую роль.
    Стоит отметить и то, что села в большей степени, чем слободы, были ориентированы на развитие сельского хозяйства. В слободах же в течение
    первой половины XIX вв. все отчетливее стала проявляться тенденция переориентации населения с сельскохозяйственного производства на торгово-промышленное. Наметился переход слободского ремесла от сельского к городскому. На наш взгляд, это связано с тем, что, начиная с первой половины XIX в., жизнь слободы и ее жителей в большей степени,
    чем села была направлена на развитие торговой деятельности (часть слобожан круглогодично специализировалась на торговле, часть выступала в качестве наемной рабочей силы).
    Напрямую от потребностей рынка зависело и развитие скотоводства, поэтому слобожане занимались разведением лишь тех пород скота, продукцию которых можно было выгодно сбыть на ярмарках и торжках. В собственном хозяйстве слобожане использовали скот, как правило, для облегчения полевых работ и для использования его при перевозках.
    В первой половине XIX в. в селах, как и в слободах, стали возводить каменные церкви, проводиться ярмарки и торжки, некоторые из которых по своим товарооборотам уже в 40-е гг. либо превосходили слободские
    ярмарки, либо ни в чем им не уступали. Тем не менее, не все слободы сравнялись по торговым показателям с селами. Ярмарки Абацкой, Белозерской, Викуловской, Мокроусовской и некоторых других слобод значительно превосходили сельские и по количеству привозимого ассортимента и по товарооборотам. Таким образом, торговля в слободах была более развитой, что приближало их по своим торговым функциям к городам. Так, годовой товарооборот на крупнейших слободских ярмарках составлял от 150000 (Викуловская слобода) до 1168980 руб. (Мокроусовская слобода), тем самым, товарооборот Мокроусовской слободы уступал только одному городу Тобольской губернии – Ишиму. Основными товарами, пользовавшимися широким покупательским спросом были кожаные изделия, сырые кожи, сырые овчинные и козьи шкуры, деревянные изделия, посуда, хлеб, рыба, фруктовый и бакалейный товар, коровье масло и топленое сало, холсты, сукна и т.д. В розничной торговле особой популярностью пользовались запрещенные ядовитые товары, которые использовались в качестве декоративной косметики и для лечения заболевших людей [6. С. 27; 16. Л. 5; 18. С. 513–518; 22. С. 409–
    428].
    Подводя итоги вышесказанному, стоит подчеркнуть, что статус слободы, как населенного пункта, стоящего между городом и селом к концу первой половины XIX в. сохранили за собой лишь те населенные пункты, которые располагались на важных торговых и почтовых трактах, являлись административными и крупными торговыми центрами, промышленная и ремесленная деятельность которых была ориентирована на торговлю, а население было многосословным.
    Примечания

    1. ПСЗРИ. Собр. 1-е. СПб., 1830. Т. 21. № 15327.

    2. Там же. Т. 38. № 29125.

    3. Описание Тобольского наместничества. Новосибирск, 1982. 320 с.

    4. Тобольские губернские ведомости. 1859. № 22. С. 291–294.

    5. Там же. 1866. № 4. С. 19–20.

    6. Там же. № 5. С. 27–28.

    7. Там же. № 6. С. 34–35.

    8. Паллас П.С. Путешествие по разным местам Российского государства. Ч. 2. Кн. 2. СПб., 1786. 572 с.

    9. РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1802.

    10. Там же. Ф. 1265. Оп. 3. Д. 85.

    11. Там же. Оп. 5. Д. 122.

    12. Там же. Оп. 8. Д. 181.

    13. Там же. Ф. 1281. Оп. 4. Д. 111.

    14. АРГО. Разр. 61. Оп. 1. Д .6.

    15. Там же. Д. 23.

    16. Там же. Д. 25.

    17. ГУТО ГАТ. Ф. 329. Оп. 13. Д. 32.

    18. Тобольские губернские ведомости. 1859. № 39. С. 511–522.

    19. Голодников К.В. Тобольская губерния накануне празднования 300-летней годовщины завоевания Сибири. Тобольск, 1882. 192 с.

    20. Города Сибири и Дальнего Востока: краткий экономико-географический справочник. М., 1990. 521 с.

    21. Завалишин И. Описание Западной Сибири. М., 1862. 418 с.

    22. Ильин В. О торжках и ярмарках в городах и округах Тобольской губернии // Памятная книжка для Тобольской губернии на 1864 г. Тобольск, 1864. С. 401–438.

    А.П. Ярков (Тюмень) АДМИНИСТРАТИВНОЕ УСТРОЙСТВО ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

    В ПАНОРАМЕ ВЕКОВ

    В соответствии с идеями Петра I усилились централистские тенденции в государственном управлении, хотя и в 1697 г. сохранялся Сибирский приказ. Только с 1708 г. начались административно- территориальные реформы, коснувшиеся всей азиатской части России.
    Тобольск еще 10 лет оставался центром крупнейшей в стране губернии, простиравшейся от Вятки до Камчатки. Сибирская г уберния в

    1719 г. была поделена на провинции: Вятскую, Соликамскую (в 1727 г. перечислены в Казанскую губернию) и Тобольскую. К Тобольской провинции в 1726 г. были приписаны Томск, Кузнецк и Нарым из Енисейской провинции.

    Трудно соотносить даже архивные данные и свидетельства очевидцев с указанными названиями волостей, областей, губерний, областей. Некоторые современные районы Западной Сибири – это части бывших Оренбургской, Пермской, Тобольской, Уфимской губерний и Акмолинской области Степного генерал-губернаторства, границы которых постоянно менялись, а сами районы переподчинялись. Так, юго-западные районы современной Курганской области долгое время входили в состав Сибирской, с 1744 г. находились в составе Оренбургской (которая в 1781 г. была реорганизована в Уфимское наместничество, состоявшее из двух
    областей – Уфимской и Оренбургской), а также Пермской губерний.
    Иногда административные образования были сложно построены. Так, созданный в 1747 г. Колывано-Воскресенский горный округ входил в Тобольскую провинцию Сибирской губернии, переименованной в 1764 г. в
    «Сибирское царство», подразделявшееся на Тобольское и Иркутское генерал-губернаторства. В результате преобразований в 1779–1783 гг. Колывано-Воскресенский горный округ стал Колыванской областью (затем губернией), куда отошли Бийский, Колыванский, Кузнецкий, Семипалатинский и Красноярский уезды и часть поселений Томского уезда. В 1796 г. Колыванская губерния была упразднена, а ее территория вошла в состав Иркутской и Тобольской губерний (в 1797 г. пост генерал- губернатора Тобольской губернии также был упразднен). После восстановления в 1803 г. сибирских генерал-губернаторств Тобольская губерния была разделена на Тобольскую и Томскую. Колывань (ранее Бердский острог) в 1822–1823 гг. был центром Томской губернии, которая на рубеже ХIХ–ХХ вв. включала обширные территории.
    В соответствии с административным разделение на два генерал- губернаторства – Тобольское (с 1822 г. – Западно-Сибирское с центром в
    Тобольске) и Иркутское (с 1822 г. – Восточно-Сибирское с центром в Иркутске) – устанавливалась и многоуровневая система сибирского управления: главное, губернское, городское, волостное и, что немаловажно, инородное. Кочевавшие на этом пространстве сибирские киргизы были отнесены к населению Омской области, просуществовавшей до 1838 г., когда на ее территории возникли внешние округа Пограничного управления. Жившие там кочевники и войска учитывались отдельно, тогда как на территории Тобольской губернии в 1822 г. проживало «мужеска пола русских 248478, инородных 30466». В других губерниях, например, в Томской проживало 106663 «русских» и 34493 «инородных».
    В 1839 г. резиденция генерал-губернатора Западной Сибири была перенесена из Тобольска в Омск. В 1867 г. на территории Киргизской степи была образована Акмолинская область, куда входили все казачьи поселения на юге региона: Ишимский, Курганский, Омский округа, а г. Омск передан в состав Акмолинской области. В 1882 г. Западно- Сибирское генерал-губернаторство было упразднено, а вновь созданное Степное генерал-губернаторство (неофициальное название – Степной край) в своем подчинении имело обширное пространство Акмолинской и Семипалатинской (а до 1898 г. и Семиреченской) областей.
    Тобольская губерния с 1882 г. составляла самое крупное территориальное образование края. На юго-западе, северо-западе и северо- востоке часть территории Западной Сибири входила в состав Оренбургской, Вологодской, Пермской и Енисейской губерний.
    Долгое время административное устройство фактически не
    менялось, но в 1895 г. новый раздел Оренбургской губернии «вывел» часть территории в Уфимскую губернию. Летом 1917 г. Тарский и Тюкалинский уезды были переданы из Тобольской губернии в Акмолинскую область; Томская губерния была разделена на Томскую и Алтайскую области, а летом 1918 г. из уездов решением Временного Сибирского (Омского) правительства выделяется Каракорумский. Тарский район в том же году был передан во вновь созданную Омскую область, а Курганский уезд стал частью Екатеринбургской губернии
    Период гражданской войны был достаточно неопределенным в части административного устройства, включал идеи о передаче сибирских земель, населенных башкирами, в состав «Автономной Башкирской
    Республики» или идею о Сибири «в качестве автономной единицы». Созданное 9 февраля 1918 г. членами Сибирской областной думы (накануне разогнанной Томским советом) Временное правительство автономной Сибири не было у власти ни одного дня – только в конце июня
    – начале июля 1918 г. из оставшейся в Сибири части этого правительства (не выехавшего в Харбин и Владивосток) было создано Временное Сибирское (Омское) правительство (принявшее «Декларацию о государственной самостоятельности Сибири»), продолжавшее свою деятельность вплоть до утверждения – после переезда из Уфы в Омск Временного Всероссийского правительства (Директории) – Всероссийского Совета министров с 4 ноября 1918 г. Но уже 18 ноября
    1918 г. А.В. Колчак был провозглашен Верховным правителем России, а новое правительство получило название Российского, чья деятельность в
    Западной Сибири фактически закончилась с вступлением частей Красной Армии в Омск в ноябре 1919 г. Между этими датами была образована Омская губерния (в августе 1919 г.), куда вошли части Тобольской, Акмолинской и Томской областей.
    После восстановления советской власти вновь началось административное переустройство Западной Сибири. Ее юго-западные районы в 1919–1923 гг. входили в Челябинскую губернию и Киргизскую АССР, а с 1 января 1924 г. – в состав Уральской области. Волости, населенные башкирами и татарами, были объединены в Яланский кантон и до 1923 г. входили в состав Башкирской АССР, а затем, в Челябинскую область. С 1943 г. Сафакулевский и Альменевский районы (бывший Ялано-Катайский район) переподчинены вновь созданной Курганской области.
    Восточная часть Кузнецкого уезда временно отходила к Хакасии. Границы Киргизской (Казахской) АССР с 26 июля 1920 г. прошли по территории прежнего Степного генерал-губернаторства, но оставили в пределах РСФСР Акмолинскую и Семипалатинскую области, присоединенные в 1921–1922 гг. к Казахстану вместе с частями Томской и
    Алтайской губерний (Рудный Алтай). Еще до этого – в 1920 г. – Алтайская губерния потеряла Каменский и часть Барнаульского уездов, отошедших в Новониколаевскую губернию и Славгородский уезд – в Омскую губернию. Как отмечают исследователи, административно-территориальное разделение происходило с учетом политических и экономических потребностей, этнического состава населения.
    В соответствии с этими же принципами в 1924 г. было проведено районирование Сибири, и вместо 6 губерний образовано 20 округов. Тогда же были созданы Уральская область (куда отошла часть Западной Сибири) и Сибирский (с 1930 г. – Западно-Сибирский) край, образованный из 5 губерний (Алтайской, Енисейской, Новониколаевской, Омской, Томской)
    и Ойротской автономной области (упраздненный в 1922 г. Каракорумский уезд). Край в декабре 1937 г. был разделен на Новосибирскую область (с Кузбассом) и Алтайский край, куда вошла и Ойротская автономная область, преобразованная в январе 1948 г. в Горно-Алтайскую.
    С 1 декабря 1934 г. территория бывшей Тобольской/Тюменской губернии (ранее находившейся в составе Уральской области) вошла в состав Обь-Иртышской (с 1935 г. – Омской) области (до начала 1935 г. с центром в Тюмени, затем – в Омске), Челябинской области и Красноярского края. Курганская и Кемеровская области были созданы в
    1943 г., а Тюменская, Томская и Омская области (в новых границах) – в
    1944 г. Тогда же в состав Ямало-Ненецкого округа отошли некоторые территории Красноярского края.
    В 1964 г. были проведены последние обмены территориями внутри Западной Сибири, и это не вызывало желание их перекроить на общероссийском уровне, тогда как за рубежом есть иной взгляд на существо проблемы. Так, китайские историки продолжают работать в рамках традиционной парадигмы, рассматривая историю Сибири в контексте захватнических войн России, направленных против Китая и его вассальных территорий [5].
    Примечаения

    1. См. подробнее: Исхакова С. М., Валеев Ф.-Т. А. Сибирские татары: этнокультурные и политические проблемы возрождения. Исследования по прикладной и неотложной этнологии. № 92. С. 5.

    2. Шмурыгин В., Белкин В., Чмелев Н., Саитбаталов А., Мустакимов Л. Будет ли прирастать могущество Приобья? // Наше время. 1992. 11 января.

    3. Горбачев В. Доигрались? // Тюменская правда. 1993. 14 сентября.

    4. Нечипаев Г. Сибирский хрен слаще уральской редьки // Тюменские известия. 1992.

    21 февраля.

    5. Ли Цзусюнь, Лю Минюань, Чжан Чжихун. Вайго лиши чанъи. Пекин, 1982; Сиболия ши / под ред. Сэй Цзинсюе. Хэйлунцзян цзяоюй чубаньше, 1991; Сунн Ченму, Лю Цзунси, Ли Цзян. Эго тунши цзянбянь. Жэнминь чубаньшэ. Пекин, 1986; Сэй Цзинсюе. Эгоши гао. Чжунго цинцзи чубаньшэ. [Б.м., предположительно 1989]; Ша Э юй Дунбэй / Тун Дун. Чаньчунь, 1985 (на кит. яз.) и др.

    СЕКЦИЯ 2. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ РАЗВИТИЯ РОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ: ТОБОЛЬСКАЯ, ТЮМЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ, ТЮМЕНСКАЯ ОБЛАСТЬ В XХ–НАЧАЛЕ XXI ВЕКА

    М.Г. Агапов (Тюмень) ДИСКУРСЫ ТОБОЛЬСКО-ТЮМЕНСКОЙ ЕПАРХИИ РУССКОЙ

    ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В ОТНОШЕНИИ ИНСТИТУТА СВОБОДЫ СОВЕСТИ

    Если на Западе Римско-католическая церковь и протестантские сообщества стали участниками широкой общественной дискуссии об основополагающих принципах свободы совести еще с XVIII в., то РПЦ была вынуждена приступить к формированию собственной позиции по отношению к институту свободы совести только в начале ХХ в., когда в русле политики модернизации страны царское правительство предприняло ряд мер, направленных на расширение религиозных свобод. На тот момент официальное вероучение РПЦ не допускало даже постановки вопроса о свободе совести. Едва ли не подавляющее число православных священников понимали «свободу совести» в смысле «моральной распущенности», «вседозволенности», «разврата», указывая в своих проповедях, что «свобода совести» есть на самом деле «свобода от совести». Идея свободы совести приходила в противоречие с церковно- государственной традицией Российского самодержавия, в более широком смысле – с нормами традиционного общества, исключающими возможность индивидуального выбора. Ни в имперский, ни в советский период российской истории институты свободы совести созданы не были. На протяжении обоих периодов РПЦ находилась под полным контролем светской власти. Следует особо подчеркнуть, что все попытки внедрения институтов свободы совести в России связаны в исторической памяти РПЦ с ущемлением ее собственной свободы либо «справа», либо «слева».
    В начале 1990-х гг., в условиях распада советской государственности и религиозного бума, в церковной среде широкое распространение получили ожидания возвращения РПЦ официального статуса
    «господствующей и первенствующей». Однако Конституция Российской Федерации 1993 г. закрепила принцип светского государства (ст. 14) и гарантировала всем гражданам свободу совести и свободу вероисповедания, включая право не исповедовать никакой религии (ст.
    28).
    Результатом осмысления церковью собственного исторического опыта и новой постсоветской реальности стали утвержденные Архиерейским Собором 2000 г. «Основы социальной концепции Русской
    Православной Церкви». В этом документе институт свободы совести рассматривается как «один из основополагающих принципов межчеловеческих отношений». Его утверждение в ХХ веке в качестве нормативного в международных декларациях и конституциях большинства государств свидетельствует, по мнению РПЦ, «о распаде системы духовных ценностей, потере устремленности к спасению в большей части общества, утверждающего принцип свободы совести... об утрате обществом религиозных целей и ценностей, о массовой апостасии и фактической индифферентности к делу Церкви и к победе над грехом», вследствие чего «в современном мире религия из "общего дела" превращается в "частное дело" человека» [1]. Утверждение принципа свободы совести вызвало, по мнению авторов концепции, и трансформацию института государства: «Если первоначально государство возникло как инструмент утверждения в обществе божественного закона, то свобода совести окончательно превращает государство в исключительно земной институт, не связывающий себя религиозными обязательствами» [2]. Вместе с тем принцип свободы совести признается
    «одним из средств существования Церкви в безрелигиозном мире,
    позволяющим ей иметь легальный статус в секулярном государстве и независимость от инаковерующих или неверующих слоев общества» [3].
    В настоящее время руководство РПЦ стремится наполнить понятие
    «свободы совести» собственным содержанием и навязать обществу и органам государственной власти практику его дифференцированного применения. Данный подход к проявляет себя и в дискурсах свободы совести духовенства и мирян Тобольско-Тюменской епархии.
    В целом, свобода совести определяется священнослужителями и мирянами ТТЕ как конституционно-правовое положение, включающее в себя (1) «право человека отстаивать свои религиозные убеждения и осуществлять связанную с ними деятельность», (2) «свободу вероисповедания», а также (3) «право человека оставаться атеистом». При этом указывается, что в отличие от той «свободы воли, которой Бог
    изначально наделил человека, создав его по Своему образу и подобию», свобода совести является «всего лишь» правовой нормой светского государства.
    Часть респондентов, представляющая собой «борцов за веру»/«ревнителей» – сторонники активной, если не сказать агрессивной, миссионерской деятельности церкви – не только допускают, но и считают необходимыми принудительные меры по «спасению» своих «заблудших соотечественников». Представители «борцов за веру» напоминают, что православие – это религия не «свободы», а «спасения»; данная Богом свобода служит лишь средством «спасения» человека – он должен добровольно уверовать и присоединиться к церкви. В том же случае, если
    человек использует свою свободу в иных целях, последняя превращается в
    «произвол». В этой связи «борцы за веру» говорят о необходимости законодательного запрета деятельности «тоталитарных сект», абортов и гомосексуализма – на сегодняшний день, по видимому, их главных раздражителей. «Ревнители» выступают за обязательное преподавание в общеобразовательных школах «Закона Божьего» и/или «Основ православной культуры».
    Свобода совести как «право человека отстаивать свои религиозные убеждения и осуществлять связанную с ними деятельность» оценивается представителями ТТЕ неоднозначно. С одной стороны отмечается, что институт свободы совести позволяет РПЦ свободно действовать в
    современной России: «власть разрешила исполнять в открытую Заповеди Божии». Однако то обстоятельство, что этим же правом могут пользоваться и другие конфессиональные группы вызывает у респондентов недовольство – все они указывают на недопустимость закрепленного в соответствии с принципом свободы совести в Конституции и законодательстве РФ «уравнивания» РПЦ с другими религиозными организациями, действующими в России. Особая, по мнению руководства ТТЕ, миссия РПЦ позволяет ей претендовать на особое положение в общественной и религиозной жизни страны. С этой точки зрения любая попытка «уравнивания» РПЦ с другими религиозными организациями воспринимается как «ущемление прав Русской Православной церкви». Руководство ТТЕ выдвигает тезис об
    «объективном историческом и культурном неравенстве конфессий», нивелирование которого в законодательной и общественно-политической практике якобы наносит ущерб РПЦ и обществу и искажает само
    «представление о свободе совести».
    Миссионерская деятельность других, прежде всего протестантских религиозных организаций, зачастую интерпретируется Тобольским кремлем как «вторжение на каноническую территорию Русской православной церкви».
    Взгляды священнослужителей и мирян ТТЕ на проблему «свободы вероисповедания» раскрываются и через их представления об идеальной форме конфессионально-государственных отношений. Подавляющее большинство священников и активной части их паствы являются носителями консервативно-традиционалистских, зачастую монархических, взглядов. Их идеал – дореволюционная Россия. Архиепископ Тобольский и Тюменский Димитрий (Капалин) прямо заявляет: «В настоящее время существует острая необходимость восстановить тот статус Церкви в обществе, который существовал еще сто лет назад» [4].
    С точки зрения духовенства ТТЕ секуляризм/гуманизм/атеизм занимает вполне законное место в пространстве свободы совести. Однако
    «равноправие» секуляризма/гуманизма/атеизма с «православной верой» - явление сугубо временное. В их картине мира секуляризм/гуманизм/атеизм представляется либо иллюзией («совсем неверующих не бывает»), либо эрзацем религиозного («квазирелигия») или научного («атеизм – это несостоявшаяся наука») мировоззрения. В конечном итоге, по мнению респондентов, секуляризм/гуманизм/атеизм должен быть изжит. Некоторые из «борцов за веру»/»ревнителей» вообще заявляют о том, что
    «в России атеизм есть форма государственной измены».
    Подчеркивая важность сотрудничества церкви и государства, архиепископ Димитрий говорит о «церковно-государственной системе социального служения» и/или о «социальном партнерстве государства и Церкви». При этом отмечается, что в настоящее время существуют лишь предпосылки для создания такой системы церковно-государственного партнерства. Развитие сотрудничества — в православном дискурсе
    «соработничества» — церкви и государства в социальной сфере определяется руководством ТТЕ в качестве одной из важнейших задач.
    «Согласно действующей Конституции Российской Федерации наше государство носит светский характер. Многие сегодняшние чиновники
    понимают светскость государства как полное разделение и невмешательство государства в сферу деятельности религиозных организаций, а Церкви – во все сферы общественной жизни, однако такое понимание является искаженным. Светскость предполагает то, что государство не является конфессиональным и конкретная религиозная организация не претендует на управление государством. Однако она предполагает то, что государство вправе выстраивать определенные правовые отношения с традиционными конфессиями, если деятельность последних служит укреплению стабильности общества, решению социальных, образовательных и воспитательных задач. Принцип взаимного невмешательства государства и Церкви в дела друг друга не исключает вместе с тем осознанного взаимодействия» [5].
    Итак, с точки зрения духовенства и активных мирян ТТЕ принцип свободы совести представляет собой условие их деятельности, определенное государством. Однако сам по себе этот принцип чужд
    «церковному сознанию». Как «право человека отстаивать свои религиозные убеждения и осуществлять связанную с ними деятельность» принцип свободы совести оценивается респондентами положительно, когда позволяет РПЦ свободно действовать в современной России и
    отрицательно, когда тем же правом пользуются другие – особенно
    «нетрадиционные» – конфессии. Руководство ТТЕ стремится навязать обществу и органам государственной власти свою интерпретацию принципа свободы совести, суть которой сводится к закреплению особых прав РПЦ перед государством и другими конфессиями.
    Принцип свободы совести предполагает свободу человека в выборе смысло-жизненных ориентиров, тогда как православное (впрочем, как и любое другое) вероучение исходит из того, что смысл человеческой жизни изначально предзадан божеством и отступление человека от замысла божества о нем есть тяжелый грех. С этой точки зрения принцип свободы совести в той его части, в которой он допускает отказ индивида от какого- либо вероисповедания, является, с точки зрения РПЦ, прикрытием или даже санкцией вероотступничества, будь то в форме «прозелитизма» или
    «безбожия» (атеизма или агностицизма).
    Примечания
    1. Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. III.6 [Электронный ресурс; режим доступа]: http://www.patriarchia.ru/db/text/141422.html

    2. Там же.

    3. Там же.

    4. Архиепископ Тобольский и Тюменский Димитрий (Капалин). Проблемы развития православных приходов // Религия и право. № 3. 2007. С. 4.

    5. Он же. Демографические процессы в Тюменской области и социальное служение

    Тобольско-Тюменской епархии. Екатеринбург, 2007. С. 96–97.

    О. В. Афонасьева (Ишим) ГОСУДАРСТВЕННЫЕ И МЕСТНЫЕ ОРГАНЫ ВЛАСТИ

    ТЮМЕНСКОЙ ОБЛАСТИ В ОСУЩЕСТВЛЕНИИ РЕФОРМЫ УПРАВЛЕНИЯ СЕЛЬСКИМ ХОЗЯЙСТВОМ 1965 г.

    Пожалуй, ни в какой другой отрасли народного хозяйства формы и методы управления не претерпевали таких частых изменений в середине XX века, как в области сельского хозяйства. С начатой в марте 1965 г реформой сельского хозяйства вновь была признана необходимость реорганизации государственной системы управления. Для осуществления плановых, организационных и контрольных функций был воссоздан центр управления аграрным сектором. Восстановленное в своих функциях Министерство сельского хозяйства, областные управления сельского хозяйства и районные производственные управления, должны были способствовать укреплению экономической базы колхозов и совхозов.
    Для проведения аграрной реформы руководство страны существенно изменило распределение национального дохода в пользу сельского хозяйства. Удельный вес капитальных вложений в эту отрасль был увеличен с 20% к их объему в целом по народному хозяйству в VII пятилетке (1961–1965 гг.) до 23% в VIII (1966–1970 гг.). В дальнейшие IX, X, XI пятилетки, удельный вес вложений в отрасль составлял 26–27–
    26% соответственно [1].
    В Тюменской области, как и в целом по стране, объем капитальных
    вложений возрастал в каждой пятилетке: в VIII – 568 млн. руб., в IX – 961 млн. руб., в X – 1314 млн. руб., в XI – 1743 млн. руб.[2]
    Выполнение планов развития сельского хозяйства ложилось в первую очередь на государственные и местные органы власти. Ядром системы управления в Тюменской области являлся областной комитет КПСС. Исходя из директивных указаний вышестоящих органов, он определял основную стратегическую линию социального и экономического развития области, цели и пути достижения.
    Формирование Западно-Сибирского нефтегазового комплекса и рост населения области требовал незамедлительного решения продовольственной проблемы. Имея контрольную и планово-
    регулирующую функцию управления областной комитет партии не раз обращался в Министерство сельского хозяйства РСФСР с просьбой увеличения финансирования и снабжения хозяйственным материалом областное управление сельского хозяйства для развития сельскохозяйственного производства в Ханты-Мансийском и Ямало- Ненецком округах. Низкий рост валовой продукции сельского хозяйства, заставляло областное партийное руководство концентрировать внимание руководителей районных комитетов партии, Советов народных депутатов, и непосредственно руководителей совхозов и председателей колхозов на принятие незамедлительных мер по укреплению материально-технической базы колхозов и совхозов, решения проблем с трудовыми ресурсами и ликвидации отставания развития сельского хозяйства в области [3].
    Подведение итогов выполнения планов сельскохозяйственного производства и социального развития обсуждались на областных партийных конференциях, сессиях Совета депутатов трудящихся и исполнительного комитета.
    Центральным звеном выполнения аграрной реформы были районные Советов народных депутатов их отделы и управления исполнительного комитета. Являясь полновластным органом государственной власти, районный Совет народных депутатов на своей территории был призван
    объединять общегосударственные, отраслевые и местные интересы. Для содействия в организации работы и решения экономических и социальных вопросов района в Тюменской области практиковалось создание при Советах постоянных комиссий: по сельскому хозяйству, промышленности, народному образованию и др. В основу работы этих комиссий была заложена работа по выполнению наказов избирателей. Для более продуктивной работы за комиссиями закреплялись члены исполкома райсовета [4].
    На местном уровне государственную власть на своей территории, представляли сельские Советы депутатов трудящихся, помимо решения вопросов экономического и социального характера, они влияли на
    развитие колхозов и совхозов, усиливая руководство ими.
    С формированием Советов на всех уровнях власти выполнялся демократический принцип управления. Больше половины депутатского корпуса был представлен рабочими, колхозниками, учителями, специалистами промышленности, сельского хозяйства и т. д. Имея контрольно-регулирующую функцию над производственными подразделениями, они в большей степени решали вопросы жизни села, на которые в целом и была направлена хозяйственная реформа.
    Непосредственными исполнителями планов сельскохозяйственного производства являлись правление колхозов и руководство совхозов. И хотя в правовые аспекты между государством и колхозами оставались не
    урегулированными, государственные органы власти оставляли за собой плановую и распорядительную функцию управления колхозами, так как государство создавало материально-техническую базу для сельскохозяйственного производства этих хозяйств [5]. Только за годы VIII пятилетки на приобретение техники и оборудования для Тюменской области государством было потрачено 440 млн. руб., а в X ─ 885 млн. руб. [6].
    Начало аграрных преобразований дало возможность колхозникам сформировать свой орган управления, который бы представлял их интересы перед государством. Для соблюдения принципа
    «коллегиальности управления» в ноябре 1969 г. на III съезде колхозников был создан Союзный совет колхозов. Основные вопросы, рассматриваемые на съезде, были сформулированы на областных и районных конференциях колхозников. Большинство наказов колхозников, присутствующих на областной конференции 21 октября 1969 г. в г. Тюмени сводилось к рассмотрению финансово-хозяйственных отношений колхозов и государства [7]. После создания Союзного совета колхозников на республиканском, областном и районном уровнях были сформированы советы колхозов.
    Таким образом, сформированная в середине 1960-х гг. структура
    управления государственных и местных органов власти полностью отвечала требованиям выполнения преобразований в сельском хозяйстве.
    Примечания

    1. Народное хозяйство СССР в 1985 г. М., 1986. С. 260.

    2. Основные показатели развития сельского хозяйства по районам Тюменской области

    1961–1979 гг. Тюмень, 1980. С. 71; Тюменская область в цифрах за годы одиннадцатой пятилетки. Тюмень, 1986. С.117.

    3. ГАТО. Ф. 814. Оп. 1. Д. 4180. Л. 74; ГАСПИТО. Ф. 9. Оп. 1. Д. 679. Л. 17.

    4. Там же. Д. 4201. Л. 116.

    5. Головко А. А. Совершенствование взаимоотношений органов государственного управления с колхозами. М., 1966. С. 212.

    6. Основные показатели, характеризующие использование производственного

    потенциала в колхозах и совхозах области 1976–1983 гг. Стат. сб. Тюмень, 1984. С. 27.

    7. ГАТО. Ф. 1495. Оп. 2. Д. 24. Л. 12─87.

    А.А. Вакуленко (Тюмень) ЛЕВАЯ ОППОЗИЦИЯ О СТАНОВЛЕНИИ ДИРЕКТИВНОЙ

    СИСТЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ В СССР

    Советский период российской истории ознаменован формированием целостной системы административно-командного управления как экономикой, так и политическими и даже духовными сферами жизни общества. Сложившаяся в первые десятилетия советской власти система опиралась в значительной мере на внеэкономические методы принуждения и создавала в обществе атмосферу крайней идеологизированности. Эти особенности распространялись в полной мере на региональные органы власти.
    Социальной базой даннной системы стал бюрократический правящий аппарат, состоящий в основном из бывших большевиков. Эта прослойка чиновников выделилась в начале 1920-х гг. и узурпировала власть, фактически лишив партийное большинство возможности влиять на ключевые политические решения.
    О сущности советской бюрократии, ее происхождении впервые заговорили так называемые «троцкисты» — левая коммунистическая оппозиция под идейным и практическим руководством Л. Д. Троцкого, которая действовала в 1920-х гг. в СССР, а на рубеже 1920—1930-х гг. приобрела интернациональный характер. В публицистике «троцкистов» содержится немало тонких наблюдений относительно характера и особенностей правящего аппарата СССР [1].
    Так, Х.Г. Раковский (советский партийно-государственный деятель,
    дипломат, соратник и друг Л.Д. Троцкого) попытался проанализировать причины психологического перерождения большевиков [2]. Обращаясь к опыту французской революции, он выявлял процессы, аналогичные тем, которые происходили в СССР 1920-х гг.: образование правящей верхушки чиновников из первоначально однородной партийной массы, их моральное разложение из-за стремления к материальным благам и властным привилегиям, ликвидация демократического начала в революционных кругах и замена его «назначенством».
    Эти процессы Х.Г. Раковский рассматривал как естественное следствие социально-психологических факторов. Он писал, что революционные массы, захватившие власть, не имели знаний и опыта в управлении государством. Л.Д. Троцкий вторил ему: «Несомненно, однако, что реальный ход революции изнашивает массовые иллюзии…
    Взамен этого прибавилось, конечно, опыта и понимания реальных сил
    исторического процесса. Но… утрата иллюзий происходит гораздо скорее, чем накапливание теоретического понимания» [3].
    «Утрата иллюзий» привела к разочарованиям, к смене ценностей и интересов у части революционеров. Они превратилась в профессиональных чиновников, которые жили не чаяниями рабочего класса, а личными интересами. Проводимая ими официальная политика конца 1920-х—1930-х гг. усугубляла расслоение в обществе, превращая его из морального в имущественное (повышение партмаксимума, введение тонкой дифференциации заработной платы и т. п.).
    В итоге народные и партийные массы всё более отстранялись от реального управления страной, при этом качество их жизни ухудшалось.
    «Недоверие к партийной массе, недоверие к пролетариату, недоверие к деревенской бедноте, боязнь перед их классовой инициативой, перед их революционным чутьём все больше и больше толкают партийное руководство на то, чтобы сосредоточить политическую жизнь партии в рамках узкой партийной верхушки, суживая таким образом пролетарскую базу партии» [4].
    В этих условиях укоренился «общественный и политический индифферентизм», который Х.Г. Раковский считал основной причиной усугублявшихся кризисов [5]. Правящая верхушка, пользуясь апатией народа, укрепляла свою власть, что приводило к ещё большей апатии. Христиан Георгиевич писал также, что СССР унаследовал определенную тенденцию к бюрократизации от царской России вместе с «другими общими бытовыми, культурными и пр. условиями» [6]. Но вместо того, чтобы бороться с ней, «центристы» (представители правящего течения в партии) ее усугубили.
    «Троцкисты» подчеркивали, что в условиях ожидания мировой революции рыночные элементы и враждебные пролетариату слои общества неизбежно будут существовать, и пролетарское государство должно выработать эффективные механизмы управления ими. «Орудиями социальных групп советского общества являются (должны являться):
    советы, профессиональные союзы, кооперативы и, прежде всего, правящая партия. Только взаимодействием трех элементов — государственного планирования, рынка и советской демократии — может осуществляться правильное руководство хозяйством переходной эпохи» [7]. Однако реальность пошла вразрез с этими установками левой оппозиции: демократические начала управления наряду с элементами рыночного регулирования хозяйства были ликвидированы в конце 1920-х гг., что имело огромное значение для последующей советской истории.
    Примечания

    1. См., например: Троцкий Л.Д. Проблемы развития СССР. Проект платформы

    Интернациональной левой оппозиции по русскому вопросу // Бюллетень оппозиции.

    1931. № 20. [Электронный ресурс; режим доступа]:http://web.mit.edu/people/fjk/BO/BO-

    20.html

    2. Раковский Х.Г. Тезисы к XVI партконференции // Там же. 1929. № 3–4. [Электронный ресурс; режим доступа]: http://web.mit.edu/people/fjk/BO/BO-03.html
    3. Троцкий Л.Д. К капитализму или к социализму // Там же. 1930. № 11. [Электронный ресурс; режим доступа]: http://web.mit.edu/people/fjk/BO/BO-11.html

    4. Раковский Х.Г. Указ. соч.

    5. Он же. О причинах перерождения партии и государственного аппарата // Там же.

    1929. № 6. [Электронный ресурс; режим доступа]: http://web.mit.edu/people/fjk/BO/BO-

    06.html

    6. Он же. Политика руководства и партийный режим // Там же. 1929. № 7. [Электронный ресурс; режим доступа]: http://web.mit.edu/people/fjk/BO/BO-07.html

    7. Троцкий Л. Д. Советское хозяйство в опасности! Перед второй пятилеткой // Там же.

    1932. № 31. [Электронный ресурс; режим доступа]: http://web.mit.edu/people/fjk/BO/BO-

    31.html

    О.Н. Гончаренко (Тюмень) ФОРМИРОВАНИЕ АДМИНИСТРАТИВНЫХ СЛУЖАЩИХ

    В 1920-е ГОДЫ В ЗАУРАЛЬЕ

    Многие государственные служащие конца ХХ–начала ХХI века оказались недостаточно подготовленными для работы в современных условиях, так как их знания и умения сформировались в иной общественной среде, требовавшей иных общекультурных, профессиональных и личностных качеств. Утвердившийся ранее стереотип поведения и профессиональной деятельности во многом стал тормозом для проведения реформ. Чтобы понять и скорректировать ситуацию в государственной службе необходимо знать, как происходило формирование управленцев в советский период. Опыт формирования кадров административных служащих в 1920-е годы значим и необходим, как значимо все, что касается складывания тоталитарной политической системы с особым типом сознания и поведения.
    Ко времени восстановления советской власти в Зауралье (конец 1919 г.) численность специалистов управления, как и всего отряда интеллигенции, значительно уменьшилась. В общей социальной структуре советского общества данная категория являлась весьма тонким слоем – не более 0,7 % от общего населения страны [1]. Это было следствием, во- первых, прямых потерь на фронтах и в тылу (от партизанских действий), во-вторых, миграции и эмиграции, в-третьих, гибели людей от эпидемий, в-четвертых, бывших чиновников большевистская власть попросту не желала привлекать к сотрудничеству [2]. Партия и советское государство заботились и о создании кадров новых социалистических служащих. Эта задача решалась, как путем выдвиженчества, так и посредством
    подготовки специалистов в вузах и техникумах. Выдвижение передовых рабочих на руководящую работу в государственном управлении, народном хозяйстве, общественных организациях было призвано способствовать, во-первых, решению рабочим классом главной задачи – осуществить на деле, как писал В. И. Ленин, «управление, организацию и контроль», во- вторых, пополнить «малочисленный кадр работников по политико- просветительской деятельности товарищами, хотя и менее опытными, но в самое кратчайшее время» [3]. Проблеме выдвиженчества в 1960–1980-е гг. посвящено много работ. Авторы отмечают, что это был невиданный ранее, подлинно революционный метод создания новой, народной интеллигенции и указывают, что в условиях мирного строительства выдвижение рабочих и крестьян на руководящую работу приобрело систематический характер. При этом авторы не указывают негативные стороны выдвиженчества: общую малограмотность и полное отсутствие управленческих знаний, а также ориентацию на социальный фактор – принадлежность к рабочему классу. Несмотря на то, что выдвижение на руководящие должности существовало в Зауралье в 1920-е гг., мы не можем точно сказать, где и в каком количестве работали выдвиженцы из-за отсутствия статистических данных и плановости в выдвижении. Но то, что выдвиженчество было характерно и для Зауралья, указывают секретные циркуляры партийных органов власти, в которых говорится о замене «царских» работников выдвиженцами из рабочих, крестьян-бедняков и середняков, из числа бывших красноармейцев, а также анкеты работников администрации партийных и советских органов губернского значения. Согласно анкетам
    1921 г., в партийных и советских органах губернского значения работало
    98 человек, в возрасте от 22 до 45 лет, высшее и среднее профессиональное образование имели 20 человек, остальные - низшее. По социальному составу 8 человек были из служащих (8 %), 4 – из крестьян (5 %), 86 – из рабочих (87 %). Из 27 ответственных работников Тюменского окружного комитета РКП (б) в 1924 г. только один считал себя по социальному положению интеллигентом, остальные были рабочими, у двух было высшее образование [4]. Следовательно, основная масса партийных и государственных чиновников были выдвиженцами. Как и по всей стране, данная категория имела низкий образовательный уровень (92 % имели низшее образование), но большой опыт практической советской работы [5]. Для успешной деятельности им нужны были в основном теоретические знания в области управления. Предполагалось, что получение таких знаний обеспечит система курсов и советско-партийных школах 1 и 2 ступени. Но ориентация учебных программ на марксизм и краткосрочность образования не восполнили пробелов. Самым главным для советского служащего в тех условиях было приобретение большевистских черт: дисциплинированности, боевой доблести, развитого чувства долга и
    преданности Советской власти и партии, слепой веры в коммунистические догмы, ответственности и жертвенности. В декабре 1919 г. в г. Тюмени была создана Сибирская школа партийной и советской работы 1 ступени. В марте 1920 г. данную школу переименовали в Губернскую партийную школу. С марта 1920 г. начали деятельность уездные партийно-советские школы, а также школы и курсы политграмоты. Главными учебными заведениями, где формировалась коммунистическая управленческая элита, были советские партийные школы (далее СПШ), «готовившие из рабочего и крестьянина практического работника революции, вооруженного методами марксистского подхода к конкретным вопросам революционного строительства». Большие объективные трудности на протяжении ряда лет были связаны с набором курсантов. Во-первых, из-за низкой грамотности среди рабочих и крестьян, в том числе и партийных; во-вторых, крестьянство, видимо, не совсем доверяя Советской власти, с большой неохотой отправляло свою молодежь на обучение. В первые годы Советской власти Тюменский губернский комитет РКП привлекал к учебе коммунистов через разверстку [6].
    В Тюмени, Тобольске, Кургане и Ишиме в 20-х годах существовало
    по одной совпартшколе типа 1 ступени, в которых обучалось по 85 человек, а с 1924 года 100 человек. По социальному составу в 1924 году в Тюменской СПШ было 69 рабочих, 26 крестьян и 5 человек прочих социальных слоев. В основном обучались мужчины – 87 человек, женщины – 13. По национальному составу: 95 человек русских; 4 мусульман и 1 вотяк [7]. Возраст курсантов был от 16 до 38 лет. На протяжении 20-х годов социальный состав курсантов изменился в сторону крестьянства. Результаты проверок 1923–1928 годов свидетельствовали о том, что состав слушателей Тюменских СПШ по многих случаях не удовлетворяет тем требованиям, которые выдвигаются перед данным учебным заведением. Продолжали иметь место недостаточность рабочей прослойки и низкий процент партийцев-активистов с производства; малое количество батраков; недостаточный стаж практической работы и слабая общеобразовательная подготовка. В отчете агитпропотдела РКП (б) Тюменской губернии за 1923 год отмечалось, что в СПШ учится
    «Громадный процент непригодных к работе товарищей. На неудовлетворительных результатах выпуска сказался набор, так как посылались... малограмотные» [8]. В школе курсанты проходили не только ту программу, которую им преподавали на лекциях, но и приобретали
    коммунистические навыки в общественной жизни, то есть школа была как бы образцом дома-коммуны. Исполнительным органом являлся школьный комитет, избираемый общим собранием. Строгая товарищеская дисциплина ложилась в основу совместной жизни, для ее еще большего упрочения создавались различные комиссии и организации: хозяйственная,
    ревизионная, за чистоту и порядок, клубная и товарищеский суд. На товарищеских судах выявлялись курсантские уклоны. Результатом деятельности товарищеского суда явился рост взаимопомощи, улучшение товарищеских взаимоотношений между курсантами, подъем коммунистического, культурного и санитарно-гигиенического уровня [9]. Комитет партии мог в любое время забрать курсантов из школы как докладчиков на общие собрания партии, на заводские собрания, послать их как агитаторов в праздничные дни в окрестные деревни [10]. Для овладения методами убеждения на практике курсанты должны были: во- первых, участвовать в работе по перевыборам сельских советов путем организации громких читок, вечеров вопросов и ответов, бесед в избах- читальнях и красных уголках по вопросам перевыборной кампании и связанным с деятельностью Советской власти; участвовать в организации выставок советского строительства в данном районе; распространять литературу в читательской массе; участвовать в выпуске специальных номеров стенгазет, посвященных перевыборной кампании; во-вторых, заниматься изучением и обследованием культурно-просветительской работы в наиболее крупных колхозах и совхозах [11]. На VI Тюменской окружной партийной конференции РКП (б) 1927 года было отмечено улучшение партийного просвещения и в частности работы СПШ 2 ступени г. Тюмени. Благодаря работе СПШ, появились «лучшие» пропагандисты и разработаны методические пособия для школ политграмоты.
    Итак, к концу 1920-х годов на территории Зауралья появились советские административные кадры: партработники; комсомольские
    работники, пионерские работники; профсоюзные работники; сельхозбатрачкомы; женорганизаторы; райполитпросветорганизаторы; избачи, политпросветработники, руководители деревенской кооперации, работники соцвос, работников юстиции [12]. На наш взгляд, только благодаря привитию идейности и преданности, они справлялись с возложенными на них обязанностями. В конце 1920-х годов в партии развернулись «чистки рядов». Многие из тех, кто закончил СПШ, эти чистки выдержали, так как имели прекрасные характеристики и качества необходимые большевистской власти для дальнейшего строительства коммунистической системы [13].

    Э.Р. Диньмухаметова (Тюмень)

    ВЛАСТЬ И РЕЛИГИОЗНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ ТЮМЕНСКОГО РЕГИОНА В 1920-е ГОДЫ: ОБЗОР ИСТОРИЧЕСКИХ ИСТОЧНИКОВ

    После восстановления Советской власти в Тюменском регионе в
    1920 г. перед новой властью встала проблема взаимоотношений с
    религиозными организациями. При разрешении этой проблемы местные власти, в первую очередь, ориентировались на уже действующие в стране законодательные акты, направленные на запрещение религии. Религиозные организации лишались имущества, переходившего в ведение местных Советов, средств к существованию, лишались возможности влиять на воспитание молодежи, заниматься благотворительной деятельностью.
    В ст. 4 Конституции РСФСР, принятой 10 июля 1918 г., провозглашались свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды, избирательное право, осуществлявшееся независимо от вероисповедания и т. д. Однако монахи и служители всех религиозных культов были лишены
    избирательных прав. В условиях гражданской войны эта мера расценивалась как временная и вынужденная [1].
    Из текста «Циркуляра по вопросу об отделении церкви от государства» (декабрь 1918 г.) можно выявить типичные ошибки и перегибы, допускавшиеся на местах: необоснованное закрытие церквей, изъятие церковных атрибутов, некорректное поведение при обысках в храмах, привлечение служителей культа к трудовой повинности и т. п. С весны 1919 г. развернулись мероприятия по насильственному вскрытию мощей и передаче их в музеи, узаконенные циркулярами НКЮ и СНК РСФСР в июле 1920 г. [2]
    Вторая фаза в религиозной политике государства совпадает со временем новой экономической политики (1921–1929 гг.). Оказавшись на грани финансовой катастрофы, власть искала источники пополнения
    бюджета. Голод 1921 г. создал удобный повод к изъятию церковных ценностей. Спешили с их изъятием и реализацией за границей ещё и потому, что ждали, что вот-вот вспыхнет мировая революция, которая
    «совершенно застопорит рынок ценностей» [3]. Набирающее силу православное движение помощи голодающим не входило в политические планы властей. Декрет СНК «Об изъятии церковных ценностей в фонд Центральной комиссии помощи голодающим» от 23 февраля 1922 г. и дополнявшее его постановление от 26 февраля того же года требовали немедленно изъять из церковных имуществ все драгоценные предметы и передать их в фонд Центрального Комитета помощи голодающим [4].
    Согласно постановлению ВЦИК от 12 июня 1922 г., вводилась обязательная регистрация религиозных объединений в местных государственных органах. НКВД получил право высылать на три года без
    суда «лиц, присутствие которых в данном районе может считаться опасным с точки зрения защиты революционного общественного порядка», что позволяло избавляться от неугодного духовенства. В 1925 г. были запрещены религиозные процессии и службы вне церковных стен без письменного разрешения местных властей. Инструкцией ВЦИК РСФСР от
    4 сентября 1926 г. были лишены избирательных прав не только монахи и священнослужители, но и верующие – активисты, дети священников [5].
    В реализации государственной антирелигиозной политики в 1920-е гг. большую роль сыграла общественная организация «Союз воинствующих безбожников» (СВБ). В 1922 г. стала издаваться газета
    «Безбожник» [6]. В апреле 1925 состоялся первый съезд Общества друзей газеты «Безбожник», на котором было создано единое всесоюзное антирелигиозное общество, принявшее название «Союз воинствующих безбожников». В 1929 г. СВБ был официально организован в государственном масштабе. Эта организация имела право организовывать свои ячейки в школах, армии, на заводах, в колхозах. С первого дня существования и до его фактического распада во время Великой отечественной войны его председателем был Е. Ярославский. Единых данных по социальному составу общества нет. О партийном составе организации на февраль 1926 г. мы можем судить потому, как отражены эти социальные группы на I Тюменской окружной конференции СВБ. Всего делегатов было 56, из них членов ВКП(б) – 32, членов РЛКСМ – 13, безпартийных – 11, мужчин – 47, женщин – 9 человек. На 29 мая 1926 г. в Ново-Заимском районе насчитывалось 297 членов СВБ, из них членов ВКП(б) – 58, ВЛКСМ – 89, безпартийных – 159 [7].
    Борьба с религиозными организациями велась не только среди русскоязычного населения. В 1926 г. в газете «Трудовой набат» имелись сведения об образовании ячеек безбожников среди татаро-башкирского населения [8]. Были организованы 2 ячейки «Дегриляр» в количестве 13
    человек в Корбанских и Красноярских юртах (Ярковский район).
    Создание общества безбожников среди национальных меньшинств –
    «Дегриляр» – проходило под руководством Союза воинствующих безбожников. Поэтому формы и методы антирелигиозной работы, и проблемы в развертывании движения были одинаковыми [9].
    В антирелигиозной пропаганде Общество безбожников использовало разнообразные виды работы с населением: лекции, беседы, спектакли, концерты, маскарады и т.д. Для привлечения населения был открыт антирелигиозный музей, поступала специальная антирелигиозная литература. Несомненной заслугой СВБ является его просветительская деятельность. В прессе давались азы санитарных, агрономических, географических знаний. Лозунги безбожников: «Вместо церкви – народный дом», «побольше школ – поменьше костёлов!» вполне соответствовали требованиям времени [10]. Члены Союза должны были
    «громить» церкви, устраивать антирелигиозные парады, комсомольские
    «пасхи» и «рождества», жечь иконы от имени общественности, а не государства.
    Постановление ВЦИК и СНК СССР «О религиозных объединениях»
    от 8 апреля 1929 г. развивало и уточняло положения декрета «Об отделении государства от церкви и церкви от школ» от 23 января 1918 г. [11]. Религиозным объединениям запрещалось заниматься благотворительностью, организовывать паломничество верующих к святым местам и т. д. Деятельность служителей культа была ограничена территорией их прихода. Вне церковных стен духовенство имело право посещать больных и умирающих, на всё другое требовалось специальное разрешение местного Совета.
    Согласно Постановлению, было узаконено существование двух видов религиозных объединений: религиозное общество (20 чел. и более) и религиозная группа (менее 20 человек). Они обладали равными
    обязанностями, но разными правами. Устанавливался месячный срок для регистрации или отказа в ней местными органами с момента получения заявления верующих. Все действовавшие на территории РСФСР религиозные объединения были обязаны зарегистрироваться в течение года. Местные власти имели право отказать в регистрации, контролировать состав «двадцаток», отвергать неугодных должностных лиц. Допускалось
    «мотивированное» изъятие молитвенного здания для других надобностей. Верующие могли обжаловать действия местных властей, в этом случае окончательное решение принимал Президиум ВЦИК. Постановление было дополнено инструкцией НКВД от 1 октября 1929 г. «О правах и обязанностях религиозных объединений» [12].
    В мае 1929 г. на XIV Всероссийском съезде Советов была произведена редакция ст. 4 Конституции РСФСР. Теперь вместо «свободы
    религиозной и антирелигиозной пропаганды» признавалась «свобода религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды» [13], что ставило верующих в неравноправное положение.
    Таким образом, обзор исторических источников показывает, что антирелигиозная агитация и пропаганда в Тюменском регионе в 1920-е гг. распространилась не только вширь, но и вглубь. Однако в содержании, форме, методах этой работы продолжали оставаться серьёзные недостатки. Антирелигиозная агитация и пропаганда проводились не систематически, в основном временными кампаниями, отсутствовали необходимые квалифицированные кадры; отсутствие координации в данной сфере деятельности местных партийных организаций, советских, профсоюзных и комсомольских организаций и культурно-просветительских учреждений.
    Примечания

    1. Конституция РСФСР 1918 г. // Известия. 1918. 3 июля.

    2. Коммунистическая партия и Советское правительство о религии и церкви. М., 1959.

    С. 45–50.

    3. Там же. С. 68, 76.

    4. Там же. С. 75.

    5. ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 12. Л. 96–97.

    6. Безбожник. 1922. 11 марта.

    7. ГАСПИТО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 480. Л. 39.

    8. Там же. Л.137–138.

    9. Там же. Д. 839. Л. 66–68.

    10. Безбожник. 1923. 21 декабря.

    11. Русская православная церковь и коммунистическое государство 1917–1941.

    Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 69, 148–154.

    12. Бюллетень НКВД. 1929. №37. С. 1–5.

    13. Постановление XIV Всероссийского съезда Советов от 18 мая 1929 г. «Об изменении и дополнении ст. ст. 1, 4, 12, 13, 15, 16, 17, 20, 21, 22, 25, 27, 29, 32, 35,

    36, 38, 43, 44, 45, 49, 50, 51, 52, 54, 57, 58, 59, 61, 62, 64, 65, 66, 67, 69, 84 и 89

    Конституции (Основного закона) РСФСР» [Электронный ресурс; режим доступа]:

    http://www.pravoteka.ru/pst/124/61712.html.

    Д.А. Егорова (Тюмень) ТЮМЕНЬ И ТЮМЕНЦЫ В УСЛОВИЯХ

    ФРАГМЕНТАРНОЙ УРБАНИЗАЦИИ (1964–1970 гг.)

    К середине 1960-х гг. Тюмень являлась типичной «провинциальной столицей», в которой урбанистические формы развития соседствовали с традиционными. Неотъемлемыми чертами городской среды являлись преобладание одноэтажной деревянной застройки, рутинное состояние городского хозяйства. В плачевном состоянии находились улицы города, две трети которых не были асфальтированы и не имели пешеходных дорожек. Тюменский провинциализм ярко проявлялся в незавершенности
    «раскрестьянивания» больших групп населения, сохранявшихся элементах деревенского образа жизни и быта: в 1964 г. тюменцы держали около
    тысячи голов скота, у многих были огороды. Массовым явлением была посадка картофеля на отведенных за городом участках.
    1964–1970 гг. – это время, когда началось промышленное освоение нефтегазовых месторождений на севере Тюменской области. В новых условиях в городе размещаются органы управления крупнейшим топливно-энергетическим комплексом страны, открываются научно- исследовательские и проектные институты. В эти годы Тюмень стремительно приобретала черты индустриального города. По темпам развития она существенно приближалась к крупнейшим городам страны.
    Возрастание роли Тюмени в экономической жизни государства сопровождалось быстрым ростом численности населения: с 209 тыс. жителей в 1966 г. до 268,5 тыс. в 1970 г., т. е. на 28 %, что почти в два раза превысило уровень демографического взрыва. Одновременно расширились
    границы города. В середине 1960-х гг. в его черту были включены деревни Букино, Юрты, поселки Мыс, Войновка. Началось мощное жилищное строительство в 1–3 микрорайонах, в районе Дома обороны.
    Все эти процессы остро поставили вопрос о превращении Тюмени в зону устойчивого жизненного уклада горожан, их удовлетворенности жизнью. Проделанные расчеты показывают, что во второй половине 1960- х гг. инновационные процессы оказали заметное влияние на социально- бытовую инфраструктуру города. За эти годы на 41 % возросла сеть предприятий общественного питания, на 44 % увеличился жилищный фонд, на 40 % – количество коек в больницах. В некоторых точках города появились вполне комфортабельные жилые комплексы. Лучший из них располагался в квартале улиц Хохрякова–Советская и Профсоюзная– Орджоникидзе, из-за специфического состава своих жителей (в основном это были партийные и советские функционеры) получивший прозвище
    «Дворянское гнездо».
    В то же время многие проблемы городской жизни решались медленно. Одна из них – это проблема благоустройства, которая проявлялась повсеместно, но особо на окраинах Тюмени и в кварталах новостроек, отразив трудности процесса урбанизации «нефтяной столицы» и сохранявшиеся традиционные элементы городской среды. Обычным явлением городского облика к началу 1970-х гг. оставались грунтовые дороги, отсутствие тротуаров, зеленых насаждений, детских площадок.
    Обыденными были и коллективные жалобы тюменцев в городской Совет, в редакции газет и журналов как местных, так и центральных. Так, жители поселка Букино жаловались редакции журнала «Крокодил» на отсутствие телефонной связи, плохую работу радиотрансляционной сети,
    на плохое обеспечение питьевой водой. Рабочие поселка ДОК «Красный Октябрь» обращали внимание на захламленность улиц, отсутствие уличного освещения и т. п.
    За благоустройство Тюмени отвечали различные учреждения: контора «Горсвет» следила за состоянием электрического освещения, дорожно-эксплуатационный участок ведал строительством дорог. За общим санитарным состоянием города должны были следить санэпидеостанция и даже городской отдел милиции. Более широкий круг обязанностей имели Тюменский городской комитет коммунального хозяйства, городские жилищные управления. Кроме того, практиковалась деятельность квартальных комитетов, которые состояли из горожан и осуществляли контроль над благоустройством закрепленной за ними территории. Уход за территориями, прилегающими к учреждениям и предприятиям, возлагался на управленческие структуры этих организаций. Проблема благоустройства постоянно обсуждалась на заседаниях городского Совета, его сессиях, в партийных органах. Не составляет труда рассчитать, что в общей сложности за эти вопросы отвечали сотни, если не тысячи управленцев.
    Масштабными были и финансовые вливания в сферу благоустройства – 31 % расходной части городского бюджета.
    В то же время эффективность использования этих средств была крайне низкой. Так, с целью озеленения в городе ежегодно высаживалось около 300 тыс. саженцев, проводились «месячники озеленения» или
    «месячники сада», в которых участвовали целые коллективы предприятий, учебных заведений, учреждений. Однако значительная часть новых посадок вскоре погибала из-за нарушения агротехнических требований, отсутствия ухода или банального хулиганства.
    Несмотря на трехкратное увеличение водопроводных сетей, в городе сохранялась проблема обеспечения населения питьевой водой. Частым явлением было отсутствие подачи воды на верхние этажи первых тюменских «хрущевок»; зимой качество воды резко ухудшалось из-за большого содержания в ней хлорки и железа. Особенно остро стояла проблема водоснабжения на окраинах города. Там воду брали из р. Туры и колодцев, скважин или колонок, которые обычно содержались в неудовлетворительном состоянии. В результате из-за плохого качества воды в поселках Тура, ДОКа «Красный Октябрь» и других наблюдались вспышки кишечных инфекций.
    Вместе с тем во второй половине 1960-х гг. в городе появились и новые элементы благоустройства, связанные с процессом урбанизации. Одним из них стал первый тюменский подземный гараж для частных автомобилей, построенный во дворе дома по ул. Ленина, 63. Стоимость места в таком гараже составляла 900–1200 руб., и при тогдашних доходах
    тюменцев казалась недоступной даже местной «элите»: место в гараже, к примеру, не смог приобрести один из известных жильцов названного дома
    – Г.П. Богомяков, в то время заведующий отделом нефтяной и газовой промышленности Тюменского обкома КПСС, а затем его первый секретарь. Впрочем, в то время у него не было и собственного автомобиля.
    Таким образом, несмотря на существенные изменения городской среды, Тюмень середины и второй половины 1960-х гг. сохраняла основные черты предшествовавшей эпохи, а процесс урбанизации носил фрагментарный характер.

    О.П. Еланцева (Тюмень), О.В. Афонасьева (Ишим) РОЛЬ ЛИЧНОГО ПОДСОБНОГО ХОЗЯЙСТВА В

    СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОМ ПРОИЗВОДСТВЕ ТЮМЕНСКОЙ ОБЛАСТИ (1965–1985 годы)

    Личное подсобное хозяйство (ЛПХ) возникло из крестьянского хозяйства, получившего новый социально-экономический статус в период
    коллективизации как временная переходная форма становления социалистических отношений в деревне. Основной причиной сохранения и развития ЛПХ явилась экономическая необходимость, так как организованные колхозы имели слабую материально-техническую базу и не могли удовлетворить потребности крестьян и городского населения в продуктах питания.
    Подсобные хозяйства населения вносили существенную долю в валовое производство сельскохозяйственной продукции, решали проблему самообеспечения продуктами питания сельского населения и таким образом, дополняя собой общественное производство.
    В середине 1960-х гг. происходит перестройка в структуре ведения
    приусадебного хозяйства, суть которой состояла в перенесении центра тяжести с трудоемких отраслей на более легкие, не требующие больших затрат труда и материальных средств, рассчитанные лишь на собственное потребление.
    Такие перемены сложились под целым рядом факторов. Расширение и увеличение сельскохозяйственного производства в общественном секторе сократило время на ведение собственного хозяйства. Обеспечение продуктами питания из общественных фондов рабочих и служащих совхозов позволило сельскому населению отказаться от ведения собственного мясомолочного производства. К тому же рост доходов сельского населения от общественного хозяйства ослабил действие одного из самых главных стимулов ведения личного подсобного хозяйства – получения денежных доходов.
    Изменение в ведении личного подсобного хозяйства поменяло его долю в сельскохозяйственном производстве. Если в VII пятилетки доля продукции ЛПХ составляла ─ 37 % от валовой продукции сельского хозяйства Тюменской области, то в VIII пятилетки ─ 33 %, в IX ─ 29 %, в X ─ 25 %, в XI ─ 25 процентов [1].
    В 1965 г. размер посевной площади личных подсобных хозяйств в области составляла 28,2 тыс. га. Больше всего под приусадебное хозяйство было занято земли в Тюменском и Ишимском районах ─ 2483 га и 2197 га соответственно. В северных районах посевная площадь была значительно ниже и составляла в Ханты-Мансийском округе ─ 1753 га, в Ямало- Ненецком ─ 17 га.[2]
    В середине 1980-х гг. численность приусадебных хозяйств достигла до 270,3 тыс. Это было на 60,7 тыс. больше, чем в 1965 г. В основном
    увеличение произошло в городах и поселках городского типа Ханты- Мансийского и Ямало-Ненецкого округов, что мотивировалось главным образом плохим снабжением продуктами питания. Однако в целом по области площадь, занятая под ЛПХ сократилась на 5 процентов [3].
    Главными культурами в приусадебном земледелии Тюменской
    области были картофель и овощи. На протяжении двадцати лет посевы картофеля составляли 90–96 % от общей площади земельного участка [4]. Картофель является интенсивной культурой, и особых преимуществ его возделывание на больших полях не имело места, поскольку уборка приходилась на дождливое время и выполнялась в основном вручную. Хранилась значительная часть картофеля в личных погребах, что давало экономию на транспортных расходах. Поэтому на "сотках" выращивалось от 65 % до 70 % картофеля и только 33 % овощей от общего объема производства [5]. Это позволяло вовлечь все дополнительные ресурсы рабочей силы семьи и получить существенный доход.
    К середине 1980-х гг. приусадебные земельные участки имели практически все семьи колхозников, 66 % рабочих и служащих совхозов и других предприятий, проживающих в сельской местности (в том числе 81
    % в южных районах) 21 % семей рабочих и служащих в городах [6]. Средний размер обрабатываемого участка семьи рабочего и служащего совхоза составлял 11–15 соток, тогда как семья колхозника имела участок в 16–20 соток. Почти такая же разница в размере приусадебного участка сохранялась у вышедших на пенсию по возрасту рабочих и служащих
    совхозов и колхозников. Значительным отличием в ведении пенсионерами ЛПХ было содержание скота. Из общей численности пенсионеров скот содержали только 23 % рабочих и служащих совхозов и 54 % колхозников [7]. Для вышедших на пенсию колхозников приусадебное хозяйство было связано не только с получением продуктов питания для внутреннего потребления семьи, но и получением дополнительных финансовых средств, от реализации сельскохозяйственной продукции на городских рынках.
    Для личного подсобного хозяйства важнейшей отраслью являлось животноводство. В стоимости всей валовой продукции, получаемой с приусадебных участков, примерно 2/3 приходилось на продукцию животноводства.
    Однако с 1965 г. по 1985 гг. численность крупного рогатого скота в
    ЛПХ сократилась с 205 тыс. до 165,4 тыс. голов, в том числе коров – с
    130,1 до 83 тыс. голов [8].
    Сокращение крупного рогатого скота и коров в основном было связано с тем, что мясомолочное направление животноводства было наиболее трудоемким. Большинство владельцев подсобного хозяйства переходили на выращивание скота, не требующего больших затрат труда и материальных средств. В связи с чем, в южных территориях области происходит увеличение численности овец, коз и лошадей. В северных районах, особенно в Ямало-Ненецком округе, значительно увеличивается поголовье оленей. Только за годы VIII пятилетки их численность в личных подсобных хозяйствах увеличивалось на 33 процента [9].
    С сокращением поголовья мясомолочного скота происходит снижение производства основных его продуктов. Так, если в 1965 г. производства говядины и телятины в ЛПХ составляло 25 %, то в 1985 г. оно снизилось до 13 процентов. Такая же ситуация наблюдалась и в производстве молока [10]. В середине 1970-х гг. на одного жителя сельской и городской местности приходилось 15,5 кг мяса скота и птицы и
    120 кг молока, произведенного в личных хозяйствах крестьян. Через десять лет этот объем продуктов уменьшится в два раза [11].
    Снижение уровня производства основных продуктов животноводства не могло не сказаться на государственных закупках. Например, в 11 пятилетке продажа государству скота ЛПХ в сравнении с
    VIII пятилеткой сократилась в 4,7 раза [12].
    Снижение экономической заинтересованности рабочих совхозов и колхозников в ведении приусадебного хозяйства, связывалось так же с повышением квалификации и оплаты труда в общественном производстве. В середине 1970-х─1980-х гг. основной доход рабочих и служащих совхозов составляла заработная плата – 85,6 % и только 6,3 % от ведения личного подсобного хозяйства [13].
    Ведение подсобного хозяйства было более значимо для пенсионеров. Ежемесячный доход от продажи продуктов и скота с подворья составлял в среднем 65 руб. у вышедших на пенсию колхозников и 20 руб. у пенсионеров совхозов [14].
    Полученные деньги от продажи продуктов и скота обычно расходовались на приобретение товаров длительного пользования. К середине 1980-х гг. почти 94 % пенсионеров, проживающих в сельской местности имели телевизоры, 40 % холодильники, 30 % стиральные машины [15]. Основная масса товаров приобреталась на доходы, полученные от личных подсобных хозяйств.
    Таким образом, в 1965–1985 гг. приусадебное хозяйство претерпело значительные изменения. В это время произошло «распределение ролей» между колхозом, совхозом и личным подсобным хозяйством. Из
    универсального производства подворья колхозников, рабочих и служащих ведущее место стало занимать растениеводство, тогда как общественное производство взяло на себя наиболее трудоемкую отрасль животноводства
    – мясомолочное производство. Хотя доля ЛПХ в валовой продукции сельского хозяйства значительно сократилась, она сохранила за собой ¼ часть всего сельскохозяйственного производства.
    Примечания

    1. Валовая продукция и производительность труда в сельском хозяйстве. Стат. сборник. Тюмень, 1984. С. 14─17.

    2. О развитии сельского хозяйства Тюменской области за 1958–1965 гг. Стат. сборник. Тюмень, 1966. С. 1; Основные показатели развития отраслей АПК за годы 11 пятилетки. Стат. сборник. Тюмень, 1986. С. 53; Развитие подсобных хозяйств граждан

    1982–1987 гг. Тюмень, 1987. С. 10–12.

    3. ГАТО. Ф. 1112. Оп. 11. Д. 18. Л. 3, 6, 39, 42, 75, 78; Д. 84. Л. 11, 14, 71, 74, 131, 134; О развитии сельского хозяйства Тюменской области за 1958–1965 гг. Стат. сборник. Тюмень, 1966. С. 1; Развитие подсобных хозяйств граждан. 1982–1987 гг. С. 1.

    4. Развитие подсобных хозяйств граждан. 1982–1987 гг. С. 10─12.

    5. Тюменская область в цифрах. 1975–1980 гг. Свердловск, 1981. С. 43; Развитие подсобных хозяйств граждан. 1982–1987 гг. С. 17.

    6. О производстве сельскохозяйственной продукции в личных подсобных хозяйствах граждан. Тюмень, 1983. С. 1.

    7. ГАТО. Ф. 1112. Оп. 2. Д. 722. Л. 98–107.

    8. О развитии сельского хозяйства Тюменской области за 1958–1965 гг. Стат. сборник. С. 85–88; Тюменская область в цифрах за годы 11 пятилетки. 1981–1985 гг. Тюмень,

    1986. С. 90; Сельское хозяйство (основные итоги за 1965–1990 гг.) Тюмень, 1990. С. 14.

    9. О развитии оленеводства в области за годы 8 пятилетки (1966–1970 гг.). Тюмень,

    1971. С. 3.

    10. Тюменская область в цифрах 1981–1985 гг. Свердловск, 1986. С. 38–39.

    11. Развитие подсобных хозяйств граждан. 1982–1987 гг. С. 35.

    12. Народное хозяйство Тюменской области за 1945─1980 гг. Тюмень, 1981. С.

    229─231; Основные показатели развития сельского хозяйства за годы одиннадцатой пятилетки (1981─1985 гг.) Тюмень, 1986. С. 169.

    13. ГАТО. Ф. 1112. Оп. 1. Д. 6855. Л. 28, 29.

    14. Там же. Оп. 2. Д. 722. Л. 98.

    15. Там же. Л. 184.

    Г.Р. Змановский (Красноярск)

    НЕКОТОРЫЕ ПОДХОДЫ К РАЗРАБОТКЕ ТЕКТОЛОГИЧЕСКО МОДЕЛИ ИССЛЕДОВАНИЯ

    РЕГИОНАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА

    Проект модернизации России реализуется в условиях глубоких организационных изменений как в ее внутреннем устройстве, так и во внешней среде. Требуют своего решения организационные задачи в новом виде – не как специализированные, а как интегральные.
    Период радикального перехода от централизованной политики контроля над всеми общественными процессами в стране к автономизации социальных субъектов и стимулирования на этой основе их частной инициативы, активности в реализации целей жизнеустройства выявил потребность в разработке принципиально нового подхода к организации и функционированию системы государственного управления. Наступило осознание того, что попытки заимствования западного (в данном случае германского опыта) социального управления не приносят успеха, поскольку этот опыт является результатом самобытного становления с уникальными по источникам и механизмам системных социально- экономических процессов стран запада.
    Анализ результатов пяти лет реализации муниципальной реформы, выявил, что планирование регионального пространства, до сих пор, остается в тени вопросов разграничения полномочий между районами и поселениями.
    В Федеральном законе №131 «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации», в самом название которого «...о принципах...» лишь декларирована по сути концепция перехода к жесткой юридической фиксации разграничения полномочий между уровнями и органами власти, не определен и юридически не оформлен механизм действительной административной децентрализации и деконцентрации.
    Становится очевидным, что современное социальное управление должно исходить из принципиально новых парадигмальных оснований. Это следует понимать так, что формы и методы управления при этом не должны зависеть от субъективных воззрений и настроений представителей властных структур, а строиться, исходя из анализа реального процесса эволюции общественных трансформаций, исследования на новых методологических основаниях регионального пространства, учитывать особенности социально-культурного наследия, и национальной самобытности страны.
    Одним из таких оснований, безусловно, является тектологический, организационный подход, который мы представляем не как абсолютный и универсальный набор инструментов социального конструирования, а как особый тип мышления.
    Целью статьи является демонстрация некоторых положений, разработанной А.А. Богдановым теории организации к социально- экономической системе (СЭС) для определенной территории субъекта РФ.
    «…Сам ход жизни все настоятельнее и неуклоннее выдвигает организационные задачи в новом виде – не как специализированные, а как интегральные.

    Легко видеть, насколько новая задача несоизмерима со всеми, какие до сих пор ставились и разрешались. Всю сумму рабочих сил общества – десятки и сотни миллионов разнообразно дифференцированных единиц – придется стройно связать в один коллектив и точно координировать со всей наличной суммой средств производства – совокупность вещей, находящихся в распоряжении общества; причем в соответствии с этой исполинской системой должна находиться и сумма идей, господствующих в социальной среде, иначе целое оказалось бы неустойчивым, механическое единение перешло бы во внутреннюю борьбу».

    Так формулировал задачу исследования закономерностей общественной трансформации в начале прошлого века А.А. Богданов (Малиновский) — автор «Тектологии (Всеобщей организационной
    науки)».
    Предметом тектологического, организационного направления исследования социальных систем является влияние организационных структур на характер процесса общественного развития, социального управления и отличается от «мыслительной деятельности по аналогии»- традиционного «экономического академизма».
    Суть традиционного «экономического академизма», основанного на
    «мыслительной деятельности по аналогии», А.А. Богданов определил отвечая на критику своих противников, «…технологически дело сводится к тому, чтобы брать слова и фразы и противопоставлять им другие слова и фразы – это будет «возражение»; оно подкрепляется при помощи наличных в памяти ассоциаций еще иными словами и фразами, которые представляют некоторую, внутреннюю или хотя бы внешнюю, связь с первыми; это будет «рассуждение»; а поскольку сюда присоединяются слова и фразы, заимствованные из авторитетных источников, получится и

    «аппарат научности» или «цитатное обоснование». Конечно, требуется, чтобы все это было сцеплено в гладкой последовательности и не заключало видимых нелепостей, – вопрос стилистического упражнения и

    некоторой осторожности в выборе словосочетаний.
    Наконец, «экономический академист» не стеснен в ссылках на авторитеты, воззрения которых, например, уже устарели, не соответствуют современному состоянию общества или которые, были авторитетны в каких – нибудь иных условиях.
    Рассмотрим «Тектологию» как методологию для решения социальных задач и сформулируем тектологический, организационный подход. Определяя его структуру как метода, своего рода алгоритма их решения, мы исходим из того, что возможность и вероятность решения задач возрастают при их постановке в обобщенной форме. Принимая обобщение как упрощение, решение задачи сводится к минимальному числу наиболее повторяющихся элементов; далее из нее выделяются и отбрасываются многочисленные осложняющие моменты, понятно, что решение этим отличается; а раз оно получено в такой форме, переход к более частной задаче совершается путем обратного включения устраненных конкретных данных.
    С тектологической точки зрения методология исследования регионального пространства должна охватывать все реальные и возможные задачи – и познавательные, и практические. Здесь лежит одно
    из различий с прежними точками зрения.
    Усложнение социально-экономических отношений, в том числе неравномерность и ограниченность ресурсов территорий, заставляет исследовать территориальное пространство, исходя не только из идеи организации хозяйственной деятельности людей, производства и
    распределения благ, но и сохранения идентичности, целостности и дальнейшего саморазвития СЭС в организованном, определенным образом, территориальном пространстве.
    Сохранение системной целостности при организации территориального пространства влечет трансформацию как самого организуемого пространства, так и необходимость изменения окружающей среды.

    Но при этом важно правильно и точно понять, что такое «среда». С тектологической точки зрения среда есть совокупность внешних воздействий, под которыми находится система, но взятых именно по отношению к ней. Поэтому другая система – другая среда.

    При организации территориального планирования особое методологическое значение приобретают положения «Тектологии» о формах централистических и скелетных, эгрессия и дегрессия.
    Определения понятий:

    Централистическая организационная форма - это такой тип организационной формы, который более всего концентрирует активности, создает возможности максимального их накопления в одной системе.

    «Эгрессия» – т. е., по буквальному смыслу латинского слова,

    «выхождением из ряда», концентрация активностей системы, ведущая к ее централизации.

    Пусть имеется организованная система, состоящая из нескольких комплексов A, B, C, D... Система изменяется, сохраняя свою связь, развивается в ту или другую сторону, путем взаимодействия со средой благоприятной или неблагоприятной, т.е. при условиях подбора положительного или отрицательного. Ее комплексы изменяются во взаимной зависимости, поскольку они остаются частями одного целого. Но степень этой взаимной зависимости, сила влияния одного комплекса на другой бывает различна, и притом неравномерна: со стороны, напр., комплекса А на В влияние больше, чем обратно, один член группы другому

    «подчиняется», или хотя бы чаще ему подражает и следует за ним, чем тот этому, и т. под. Связь такого рода и называется «эгрессией». Если выше организованный комплекс А и ниже организованные части той же системы K, L, M, N... находятся в одинаковой для всех них среде, то разница в их взаимном влиянии, «эгрессивная разность», не остается на одном уровне, а возрастает.

    Следовательно, при положительном подборе он быстрее, чем остальные, обогащается активностями, усиливается за счет среды, при отрицательном, медленнее беднеет активностями, отстает в процессе ослабления. Очевидно, что в обоих случаях эгрессивное различие между ним и остальными комплексами возрастает. Может даже случиться так,
    что комплекс A, по своей высшей организованности, «сильнее» среды, больше берет из нее, чем она у него отнимает, тогда как прочие, K, L, M...
    «слабее» той же среды: для него подбор положительный, для них отрицательный. Тем быстрее тогда растет эгрессивная разность.
    Развитие эгрессии может идти в одном или в другом направлении, и это зависит от характера среды по отношению к различным частям системы. В сущности, среда никогда и не может быть одинаковой для центра и для периферических комплексов: поскольку они различаются структурно, постольку и различно, так сказать, «воспринимают» ее действия, при прочих равных условиях.

    Среда - есть совокупность внешних воздействий, под которыми

    находится система, но взятых именно по отношению к ней. Поэтому другая система - другая среда. Среда - это сумма внешних отношений комплекса, и что, следовательно, в одном и том же месте, в одно и то же время для несходных между собою комплексов среда может быть весьма различна - для одних консервативна, для других изменчива, поскольку они сами разно к ней относятся.

    Дегрессия - образование относительно устойчивых форм охраны пластичного содержания системы (комплекса) от внешних воздействий и внутренней нестабильности, новый термин, для обозначения «скелетные формы». Дегрессия, по-латыни – «схождение вниз», но не в отрицательном смысла, какой вкладывают в родственные слова

    «деградация» (упадок), «регресс» (движение назад).

    Дегрессия, напротив, есть организационная форма огромного положительного значения: только она делает возможным высшее развитие пластичных форм, фиксируя, закрепляя их активности, охраняя нежные комбинации от грубой их среды.
    Всякая жизнь вообще, и особенно социальная, с тектологической точки зрения, есть сложный комплекс различных специфических активностей. Условия, особенно благоприятные для развития одних из этих активностей, могут быть вовсе не благоприятны для других. При
    организации территориального пространства необходим баланс между двумя главными группами социальных активностей это, с одной стороны, те, которые направляются на производство, с другой – те, которые относятся к потреблению.
    Для «комплексов периферии», т. е. в нашем случае муниципальных образований, условия среды, (административно-территориальное пространство) как будто благоприятны в смысле муниципального развития. Но это только его одна сторона их «среды». Другая ее сторона – это «центральные комплексы», т. е. в нашем примере территория (субъект федерации).
    Если при этом нарушается баланс усилий, направляемых на
    производство и потребление, организуя при этом территориальное пространство только для создания «инвестиционной привлекательности» территории, то существующий собственный потенциал и все приобретаемое муниципальными образованиями может быть утрачено.
    Территория увлекается привлечением средств для создания
    «потенциального» капитала, муниципалитеты вязнут в тяжелой обстановке выживания и исполнения необеспеченных полномочий: в результате- разбалансирование управленческой вертикали, утрата способности оказать населению традиционный набор услуг, нарастание социального недовольства, сужение возможности местных инициатив, итог общая дискредитация власти.
    Выход, применение тектологического подхода при организации территориального пространства - «в единой организации вещей, людей и идей, где связываются динамически-гармонично элементы каждого ряда и одновременно все три ряда между собой».
    При организации территориального пространства необходимо учитывать, что социально-экономические системы сегодня - это реальная социальная сила, концентрирующая управленческий и организационный опыт людей, материальные и технологические ресурсы, регулирующая социальную и экономическую жизнь людей.
    Организованность СЭС достигается постольку, поскольку совпадает объективное направление усилий федерального центра, адекватное восприятие «входящих сигналов» территорией с оперативной способностью местных сообществ использовать адаптированые к местным
    реалиям условия и возможности территориального развития.
    Речь идет именно об объективном направлении усилий, так как субъективное представление о выполняемых задачах может отличаться у представителей разных уровней власти. При этом ясно, что чем больше у представителей властных структур будут совпадать субъективные представления о поставленных задачах, тем больше будет совпадать и объективная направленность усилий федерального центра.
    Решая задачу организованности в рамках тектологии А.А. Богданов, еще в 1925 году пришел к выводу, что идеальной организованности в природе не бывает. Рядом с организованностью всегда присутствует, в той или иной мере, дезорганизация (неопределенность), а системы устойчивы лишь при полярности объединяемых ими элементов.
    Важным, при организации территориального пространства, наш взгляд, необходимо понимание того, что, с одной стороны, для объединения сил и ресурсов СЭС должна быть хорошо управляема (централизована), а с другой – способна к саморазвитию через самоорганизацию, которая представляет собой реакцию приспособления системы к изменению окружающей среды. Иначе говоря, система не
    должна слишком жестко регулироваться.
    Элемент неопределенности (децентрализации) позволяет использовать инициативы местного сообщества для развития СЭС региона, за счет процессов самоорганизации. Важной, системной проблемой является проблема определения баланса (оптимума) между централизацией и децентрализацией. Оптимум (баланс) централизации и децентрализации - это не абстрактная величина: он зависит от ресурсно-климатических показателей территории, колличества структурных компанентов в СЭС, структуры населения, социокультурного-пространства, производительности труда и др.
    Другое методологическое положение тектологического подхода,
    применение при организации территориального пространства организационных принципов единого хозяйственного плана.
    Сущность данного положения может быть сведена к следующему пониманию:
    1. Всякое организованное целое есть система активностей, развертывающихся в определенной среде в непрерывном взаимодействии с нею. Так, общество представляет систему человеческих активностей в природной среде в борьбе с ее сопротивлениями.
    2.Каждая часть организованной системы находится в определенном функциональном отношении к целому. Так, в обществе каждая отрасль его хозяйства, каждое предприятие, каждый работник выполняют свою определенную функцию.
    Таковы два основных момента тектологической точки зрения, учет
    которых необходим при исследованиях регионального пространства, относящихся к вопросам организационного равновесия и развития.
    Равновесие общественного хозяйства возможно тогда, когда каждый его элемент путем распределения получает все необходимые средства для выполнения своей социально – производственной функции.
    С тектологической точки зрения, отрасли производства функционально связаны между собой цепной связью. Из цепной связи прямо вытекает определенная пропорциональность отраслей как необходимое условие равновесия хозяйственной системы: все они должны быть взаимно достаточны, иначе равновесие нарушается и происходит в той или иной мере дезорганизация целого. Перед нами единый цепной механизм, первое звено которого – производство основных средств производства, а последнее – производство предметов потребления, поддерживающих жизнь и трудовую энергию общества. Вследствие такой зависимости, расширение хозяйственного процесса в целом, подчиняется закону наименьших; расширение хозяйственного целого зависит от наиболее отстающих частей.
    Для распределения производительных сил требуется, прежде всего,
    научно – статистический расчет пропорций разных звеньев экономического целого, который соответствовал бы его равновесию.
    Вывод: если цель общественного хозяйства есть в первую очередь удовлетворение человеческих потребностей (а затем их развитие), то исходным пунктом расчета должны явиться именно эти потребности – конечное звено цепного механизма, к которому должны приспособляться все прочие звенья.
    Иными словами исследование регионального пространства необходимо проводить с учетом организации социально-экономической системы, сбалансированной с учетом возможных пределов социальной терпимости людей, регулируемой своевременным и адекватным
    удовлетворением их потребностей.
    А.А. Богданов ставит вопрос о целостности политической, народнохозяйственной и других общественных систем, ослабляемой или разрываемой в отдельных пунктах чрезмерным возрастанием или, напротив, уменьшением роли, влияния власти, ответственности и т. п. отдельных органов власти, неисполнением ими по разным причинам той функции, которую они должны исполнять в данной системе.
    С этим связана и проблема равновесия (соответствия, пропорциональности и т. п.) между элементами организации. А.А. Богданов различает системы уравновешенные и неуравновешенные, пишет о возможностях их перехода из одного состояния в другое. Он рассматривает равновесное состояние системы не как раз и навсегда данное, а как динамическое равновесие. Система, находящаяся в равновесии, в процессе развития постепенно утрачивает это качество и переживает это состояние как «кризис», а, преодолевая его, приходит к новому равновесию на новом уровне своего развития. Таковы некоторые подходы к формированию тектологической модели рациональной организации социально-экономических систем и регионального пространства.
    Тектологическая модель рациональной организации социально- экономических систем позволяет преодолеть методологический кризис теории и практики управления, связанный с изменением парадигмы организационного строительства.
    Формат данной статьи не позволяет раскрыть в полном объеме значение тектологии А.А. Богданова как методологической основы для исследования регионального пространства, определить особенности
    тектологического, организационного подхода; продемонстрировать тектологическую модель и показать пути использования тектологических принципов рациональной организации социально-экономических систем в теории и практике территориального планирования.

    О.Я. Зорина (Тюмень)

    ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА В СФЕРЕ РАЗВИТИЯ ТЕЛЕРАДИОВЕЩАНИЯ ТЮМЕНСКОЙ ОБЛАСТИ: ПРИОРИТЕТЫ И ФОРМЫ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ (1946–1991 гг.)

    Вторая половина XX века стала периодом масштабных изменений в истории телерадиовещания. Значительное влияние на этот процесс оказала целенаправленная политика государства, определявшего основные приоритеты в развитии телерадиоотрасли и специфику их реализации в отдельных регионах.
    Придавая огромное значение системе информации и пропаганды, государство в первые послевоенные годы наметило комплекс мер, направленных на развитие материально-технической базы электронных средств массовой информации, расширение зоны вещания и организацию их работы в соответствии с заданными идеологическими ориентирами [1].
    В Тюменской области начало телерадиостроительству положили действия региональных органов власти по реализации плана
    послевоенного восстановления радиоинфраструктуры и программы всеобщей радиофикации страны, принятые партийно-государственным руководством СССР в марте 1946 г. и мае 1954 года [2].
    Определив наиболее приоритетными задачами развитие инфраструктуры проводного радио и организацию низовых вещательных структур, деятельность которых должна была дополнять всесоюзное радиовещание, органы власти столкнулись с рядом трудностей, большинство из которых были обусловлены недостатками финансового и кадрового обеспечения, а также особенностями экономического освоения региона. В этой связи пути реализации программы по развитию радиовещания неоднократно пересматривались. Так, до конца 1940-х гг. радиостроительство проводилось преимущественно за счет централизованного государственного финансирования. Позднее основные затраты по организации радио легли на колхозы [3]. Их повсеместное привлечение сначала в «добровольном», а затем в обязательном порядке, увлечение «радиолюбительством» широких слоев населения позволило государству, не прибегая к масштабному увеличению объема централизованного финансирования, значительно ускорить темпы радиостроительства. В результате к середине 1950-х гг. количество радиофицированных населенных пунктов Тюменской области увеличилось до 14,7 %, а к концу 1950-х гг. – до 60,4 % [4]. Вместе с тем, создаваемая в спешке и при минимальных материальных вложениях, радиоинфраструктура характеризовалась низким техническим уровнем и, как следствие, частыми срывами вещания [5].
    В некоторой степени положение улучшилось в результате изменения
    масштабов и порядка финансирования в конце 1950-х годов. В начале
    1960-х гг. была проведена реконструкция практически всех радиостанций и большинства радиоузлов в городах и районных центрах [6]. Существенные изменения в радиоотрасли произошли в сельских районах, где колхозные радиоузлы, признанные нерентабельными, либо передавались на государственное обслуживание, либо закрывались с переключением радиоточек к радиоузлу ближайшего населенного пункта [7].
    Более благоприятным фоном для развития радиоинфраструктуры послужила смена приоритетов в экономике региона – в рамках формирования и развития топливно-энергетического комплекса
    организация проводного радиовещания стала частью государственной программы экономического и культурного освоения Тюменской области в
    1960-е–1970-е годы [8].
    Другим важным компонентом государственной политики со второй половины 1950-х гг. стала программа развития телевизионной инфраструктуры. Решением партийно-государственного руководства СССР организация телевещания на территории Тюменской области должна была осуществляться с середины 1960-х годов [9]. Усилиями региональных органов власти и общественного «радиолюбительского» движения это событие произошло несколько раньше – в 1957 году.
    Организованный силами технической интеллигенции городских предприятий при финансовой поддержке государственных структур,
    «любительский» телецентр в Тюмени просуществовал до сдачи в
    эксплуатацию «типового» телецентра в январе 1965 года [10]. Дальнейшее развитие телевидения осуществлялось двумя путями. Большая часть населения юга региона получила возможность принимать передачи центрального и областного телевидения в первой половине 1970-х гг. с окончанием строительства радиорелейных линий и организацией ретрансляторов. На севере Тюменской области с конца 1960-х гг. использовались новейшие технологии осуществления телевещания через системы спутниковой связи «Орбита» и «Экран» [11].
    Программа интенсивного развития радио и телевидения требовала огромных финансовых затрат, которые удавалось снижать за счет качества инфраструктуры. В значительной мере это обстоятельство отразилось на состоянии материально-технической базы телерадиослужб во второй половине 1970-х–конце 1980-х гг., когда существенная часть
    капиталовложений осваивалась за счет модернизации эксплуатируемого оборудования [12].
    К концу 1980-х гг. сеть телерадиовещания распространялась практически на все районы Тюменской области [13]. В городах программы всесоюзного радио и телевидения могли принимать, соответственно, 95,8
    % и 96 % городского населения, в сельских районах – 95 % и 88,9 %. Областные телепередачи смотрели 92,3 % жителей городов и 79,3 % сельских населенных пунктов [14].
    Отмечая определяющее значение государства в развитии радио и телевидения, стоит отметить, что на некоторых этапах принимались меры, не только не способствующие ускорению их темпов развития, а, наоборот, препятствующие. К действиям партийно-государственного руководства СССР, сдерживавшим развитие радио и телевидения, прежде всего, следует отнести неоднократные административные преобразования, зачастую направленные на создание эффективной системы подчинения телерадиослужб и поиск наиболее экономичной модели управления.
    Как и все сферы общественной жизни, работа телерадиоструктур была подчинена институту цензуры, который, исключая проявление личной инициативы, направлял деятельность журналистов в соответствии с идеологией правящей партии. Имеющиеся в истории радио и телевидения случаи «внутреннего противостояния», по форме напоминающие модель сопротивления существующему политическому режиму, демонстрируют эффективность государственной идеологической системы, не позволявшей единичным импульсам недоверия среди
    «проводников решений партии в общество» вылиться в нечто гораздо большее [15]. Однако, если в отношении идеологического направления государственной политики можно говорить о существовании единой концепции, то анализ развития материально-технической базы телерадиослужб склоняет к выводу об отсутствии у представителей власти
    долгосрочного плана телерадиостроительства, просчитанного с точки зрения экономической целесообразности, учитывающего мировой опыт и условия российской действительности, что сказалось на отрасли в 1990-е годы, когда в результате политических и социально-экономических реформ система централизованного государственного управления была разрушена.
    Примечания

    1. О партийной и советской печати, радиовещании и телевидении. Сб. док. М.,1972. С.

    526–527.

    2. ГАСПИТО. Ф. 124. Оп. 86. Д. 56. Л.7; ГУ ГАТО. Ф. 814. Оп. 1. Д. 745. Л. 10,11; Д.

    1419. Л. 304; Тюменская правда. 1947. 7 мая.

    3. ГУ ГАТО. Ф. 1830. Оп.1. Д. 14. Л. 54, 77. Там же. Ф. 814. Оп. 1. Д. 2633. Л. 23–25.

    4. ГАСПИТО. Ф. 124. Оп. 58. Д. 6. Л. 77–79; Оп. 150. Д. 7. Л.139; ГУ ГАТО. Ф. 1830. Оп.1. Д. 1. Л.1,7.

    5. ГУ ГАТО. Ф. 814. Оп.1. Д. 3336. Л.112.

    6. Там же. Ф. 1830. Оп.1. Д. 3114. Л.9,19; Д. 2469. Л. 194; ГАСПИТО. Ф. 107. Оп. 1. Д.

    1925. Л. 37.

    7. ГУ ГАТО. Ф. 814. Оп.1. Д. 2966. Л. 45; Д. 3744. Л. 199, 200.

    8. ГАСПИТО. Ф. 124. Оп. 191. Д. 35. Л. 11–15; Постановление ЦК КПСС «Об ускорении развитии проводного радиовещания» от 30 января 1967 г. // Справочник

    партийного работника. Вып. 7. М., 1967. С. 288–289; Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по ускоренному развитию нефтедобывающей промышленности Западной Сибири» (январь, 1970 г.) // Правда. 1970. 15 января и др.

    9. ГАРФ. Ф. 6903. Оп.1. Д. 517. Л. 27–32.

    10. ГУ ГАТО. Ф. 814. Оп.1. Д. 3250. Л.13; Ф. 1830. Оп.1. Д. 38. Л. 286; Тюменская правда. 1957. 25 октября.

    11. ГУ ГАТО. Ф. 1830. Оп.1. Д. 1012. Л.101.

    12. Там же. Д. 5251. Л. 11.

    13. Там же. Ф. 814. Д. 7622. Л. 347.

    14. Там же. Л. 353.

    15. ГАСПИТО. Ф. 2816. Оп. 2. Д. 1. Л.13, 20; Ф. 3894. Оп. 2. Д. 40. Л.137.

    О.Н. Ковалев (Тюмень) ГОСУДАРСТВЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРНО-

    ПРОСВЕТИТЕЛЬНЫМИ УЧРЕЖДЕНИЯМИ г. ТЮМЕНИ В

    УСЛОВИЯХ НЭПА

    Интерес к данной проблеме продиктован, прежде всего, возрастающей необходимостью разобраться в процессах, происходивших в непростых для страны условиях новой экономической политики. Развернувшееся после большевистской революции культурное строительство – этим названием обозначался процесс управляемого развития советской культуры – состояло во многом из усвоения культурного наследия, подвергавшегося трансформированию в соответствии с новыми политическими и идеологическими канонами,
    «очищению» от «реакционных» элементов.
    Центральным органом по руководству культурой страны являлся Народный комиссариат просвещения. Культурно-просветительной и политико-воспитательной работой ведал внешкольный отдел комиссариата, на базе которого 12 ноября 1920 г. создается Главный политико-просветительный комитет. Соответствующие комитеты были созданы на местах – вплоть до уездов.
    Одновременно с созданием системы государственных органов управления культурно-просветительной работой формировалась система культурно-просветительных учреждений. Существовавший в Тюмени Текутьевский театр с октября 1919 г. стал именоваться театром имени
    Ленина. Театру вменялось «развитие благородства и чувства красоты среди трудящихся масс путем дачи высших переживаний в творчествах музыкальном, художественном, драматическом, пластическом и т. д. Но после пожара 30 сентября 1922 г. вся театральная работа перемещается в драматические секции клубов города.
    Важнейшим каналом культурно-просветительной работы являлось кино. Кинотеатров в Тюмени в разные годы было несколько. В 1923 г. –
    «Победа», «Художественное кино», «Красная Звезда». Чуть позже работали два – «Ореол» и «Художественное кино». В 1928 г. открылся кинотеатр «Октябрь».
    Центрами политико-просветительной работы являлись клубы – комплексные культурные учреждения, использовавшие доступные им формы массового просвещения: от работы кружков до устройства театральных представлений. Основными рабочими клубами г. Тюмени в
    1920-е гг. считались Центроклуб (Центральный клуб профорганизаций), Заречный, Железнодорожный, клубы водников, металлистов. Главным содержанием работы клубов объявлялось «профпросвещение, производственная пропаганда, рабочее законодательство, социальная
    гигиена, элементарное знакомство с естественными науками, агитпропагандой, основными вопросами марксизма.
    Работа клубов во многих случаях смыкалась с деятельностью библиотек, поскольку многие из них входили в состав клубов. Библиотекам как традиционным культурным учреждениям придавалось большое значение.
    В 1920-е гг., кроме Центральной, в городе функционировало ряд библиотек при рабочих клубах, учреждениях и предприятиях, включая татаро-башкирскую и детскую. Не обошла библиотеки, так называемая чистка библиотечных фондов от «ненужных» книг. Прежде всего, это относилось к литературе антикоммунистической и религиозной направленности.
    С переходом к нэпу произошло сокращение расходов государства
    на культурные нужды. В результате основная масса культурных учреждений была переведена на самоокупаемость. Платными становятся посещение театров, кино.
    Таким образом, учреждения культпросвета внесли вклад в осуществление политических и экономических начинаний новой власти. Но подлинной массовости эта работа не приобрела.

    М.В. Комгорт (Тюмень) РОЛЬ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ В ИНИЦИИРОВАНИИ

    ОСВОЕНИЯ ЗАПАДНОСИБИРСКОЙ НЕФТЕГАЗОНОСНОЙ ПРОВИНЦИИ В НАЧАЛЕ 1960-х гг.

    Открытие в начале 1960-х гг. в Западной Сибири высокодебитных, многопластовых нефтяных месторождений, доказавшее наличие в пределах региона уникальной нефтегазоносной провинции, стало
    «желанным» и в то же время «неожиданным» для руководства СССР [1]. Первое обстоятельство позволяло учитывать ее ресурсный потенциал в
    структурной перестройке топливно-энергетического баланса страны. Однако фактор неожиданности открытия в условиях достаточно инертной планово-директивной экономики, исключавшей подобные «сюрпризы», отодвигал реализацию этой возможности на отдаленную перспективу. Приближение перспективы во многом зависело от активности партийного руководства Тюменской области и заинтересованных ведомств в лоббировании интересов региона в освоении сырьевой базы провинции и подготовке к промышленной эксплуатации открытых нефтяных месторождений.
    Следует заметить, что и в предшествующий период руководство области предпринимало попытки повысить ее индустриальный статус за
    счет вовлечения в разработку минерально-сырьевых ресурсов региона. С момента создания Тюменской области в 1944 г. и до начала 1960-х гг. в ней сменилось четыре партийных руководителя: Ф.М. Чубаров (1944–1949 гг.), И.И. Афонов (1949–1951 гг.), Ф.С. Горячев (1951–1956 гг.), В.В. Косов (1955–1961 гг.) и три председателя облисполкома: К.Ф. Кошелев (1944–
    1950 гг.), Д.Н. Крюков (1950–1960 гг.) и А.К. Протозанов (1960–1962 гг.). В фондах Государственного архива социально-политической истории Тюменской области (ГАСПИТО) сохранились многочисленные свидетельства их обращений в вышестоящие партийные инстанции, плановые органы и научные учреждения страны с конкретными предложениями по активизации геологоразведочных работ. В этой связи нам кажутся спорными утверждения ряда историков об отсутствии подобных документов. Правда, в одном случае не удалось обнаружить
    «следов участия в решении проблем геологоразведчиков только секретаря обкома В.В. Косова» [2]. А во втором – «свидетельств активности в решении вопроса о развитии геологоразведочных работ» и других секретарей Тюменского обкома партии, занимавших этот пост в 1944–1961 гг., за исключением Горячева [3].
    В мае 1961 г. первым секретарем Тюменской областной партийной организации стал Б.Е. Щербина, остававшийся на этом посту до 1973 г. Исключение составил период 1963–1964 гг., когда, после разделения областной партийной организации, он возглавлял сельскохозяйственный обком партии. Смена партийного руководителя не была обычной кадровой рокировкой. До этого Борис Евдокимович Щербина в течение десяти лет проработал секретарем Иркутского обкома партии и прибыл в Тюмень с репутацией человека, имевшего опыт руководства строительством крупной гидроэлектростанции (Иркутской ГЭС. – М.К.) в сложных климатических и природных условиях. При назначении рассчитывали, что он сможет использовать приобретенный опыт при реализации проекта возведения Нижнеобской ГЭС в Тюменской области. Следует признать, что эти расчеты не оправдались, поскольку спустя короткое время
    Щербина стал одним из самых ярых противников осуществления этого проекта [4].
    Ознакомившись с положением дел в области, уже в декабре 1961 г. Б.Е. Щербина обратился с запиской в ЦК КПСС, в которой убеждал высшее партийное руководство страны в том, что открытие в Тюменской области нефтегазоносной провинции с большими потенциальными запасами нефти и газа ставит в повестку дня вопрос «о значительном увеличении объемов геологоразведочных работ для организации в ближайшие годы нефтедобывающей и газовой промышленности» [5]. Информация Тюменского обкома КПСС не осталась без внимания ЦК КПСС, обязавшего Госплан СССР и соответствующие министерства представить в Совет Министров СССР конкретные предложения по записке обкома партии. «После долгих споров и тщательных экспертиз» эти предложения легли в основу постановления Совета Министров СССР от 19 мая 1962 г. «О мерах по усилению геологоразведочных работ на нефть и газ в районах Западной Сибири» [6].
    К появлению данного документа и предваряющей его записки областного комитета партии имели самое непосредственное отношение
    тюменские геологи. До утверждения на правительственном уровне проект постановления был рассмотрен на бюро Тюменского обкома КПСС в октябре 1961 г. с приглашением заместителя директора Тюменского филиала Сибирского научно-исследовательского института геологии, геофизики и минерального сырья (СНИИГГиМСа) по науке Н.Н. Ростовцева и начальника Тюменского территориального геологического управления (ТТГУ) Ю.Г. Эрвье. Согласившись с мнением специалистов, бюро признало необходимым «значительное увеличение объемов геофизических работ и глубокого бурения в целях быстрейшего выявления новых нефтяных месторождений и подготовки их к промышленной эксплуатации» [7].
    Важную роль в ускорении решения вопроса о начале разработки нефтяных месторождений сыграл и Александр Константинович Протозанов, являвшийся в 1963–1964 гг. первым секретарем Тюменского промышленного обкома КПСС. Стоит заметить, что при всей неоднозначности эксперимента по разделению обкомов на промышленные и сельскохозяйственные, в условиях Тюменской области хозяйственная специализация партийных органов позволила сконцентрировать усилия и добиться положительных результатов, как в аграрном, так и в индустриальном развитии региона. Этому в немалой степени способствовало наличие у А.К. Протозанова геологического образования, а также его «неуемный» характер и невероятная работоспособность, признаваемые многими, кто близко с ним общался.
    Во многом благодаря этим качествам А.К. Протозанову удалось
    добиться определенного перелома в настроениях планирующих органов и соответствующих ведомств, в силу разных причин не заинтересованных в скорейшем освоении новой нефтегазоносной провинции. Свидетельством этому явилось принятое 4 декабря 1963 г. постановление Совета Министров СССР «Об организации подготовительных работ по промышленному освоению открытых нефтяных и газовых месторождений и о дальнейшем развитии геологоразведочных работ в Тюменской области» [8]. Как и в случае с постановлением 1962 г., его принятию предшествовала всесторонняя проработка вопроса на пленуме Тюменского промышленного обкома КПСС в марте 1963 г. Основываясь на информации начальника Тюменского территориального геологического комитета Ю.Г. Эрвье, пленум решил представить в ЦК КПСС и Совет Министров СССР предложения об ускорении промышленного освоения нефтяных и газовых месторождений области. По расчетам геологов, вновь открытые месторождения позволяли планировать в 1970 г. добычу 10 млн. тонн нефти и 14 млрд. куб. метров газа, что в 2 и 1,4 раза превышало показатели, определенные постановлением Совета Министров СССР от 19 мая 1962 г. [9].
    Необходимость появления нового правительственного документа, кроме реализации непосредственной постановочной задачи, была обусловлена еще как минимум двумя причинами. Во-первых, неудовлетворительным выполнением рядом ведомств постановления 1962 г. по подготовке новых месторождений к промышленному освоению и развитию нефтегазодобывающей промышленности в Тюменской области [10]. «Работники Госплана и Министерства геологии явно не понимают значения постановления, а некоторые вышестоящие органы не считаются с постановлением и не хотят его выполнять», – признавался Ю.Г. Эрвье в выступлении на I конференции Тюменского промышленного обкома КПСС [11]. До этого аналогичные выводы сделала и специальная комиссия Госкомитета по топливной промышленности, Министерства геологии и охраны недр СССР и Главгаза СССР, направленная в октябре 1962 г. на нефтяные и газовые месторождения Тюменской области [12].
    Во-вторых, изменившимися обстоятельствами, определившими необходимость уточнения плановых показателей добычи нефти и газа, определенных постановлением 1962 г. Корректировка была обусловлена открытием в 1962–1963 гг. на территории Тюменской и Томской областей целого ряда новых месторождений: Западно-Сургутского, Соснинского,
    Мортымьинского, Каменного и Тетеревского нефтяных, Пунгинского, Похромского, Горного, Тазовского газовых месторождений. Прогнозные запасы вновь открытых месторождений позволяли ставить вопрос об увеличении добычи нефти и газа в регионе.
    Несмотря на начавшуюся пробную, а затем и промышленную
    добычу нефти, на протяжении 1960-х гг. освоение месторождений Западной Сибири не являлось приоритетным направлением в энергетической стратегии страны. Кроме неопределенности прогнозных запасов новой нефтегазоносной провинции это объяснялось наличием у нее серьезных конкурентов, а также влиятельных противников создания новой доминирующей провинции в суровых условиях Сибири. Именно по этой причине и правительственные постановления 1962 и 1963 гг. предусматривали в первую очередь «усиление» и «дальнейшее развитие геологоразведочных работ» для подтверждения потенциальных возможностей ресурсной базы региона. Заметим, что косвенным свидетельством значимости принятых документов является тот факт, что они имели уровень правительственных, а не партийно-правительственных постановлений.
    Примечания

    1. Карпов В.П. О стратегии создания Западно-Сибирского нефтегазового комплекса (исторический аспект) // Нефть и газ. Известия высших учебных заведений. 2006. № 6. С. 102.

    2. Он же. Геологоразведочные работы в Ямало-Ненецком национальном округе в 1950–

    60-е гг. // Горные ведомости. Тюменский научный журнал. 2007. № 9. С. 85.

    3. Панарин С.М. Создатели нефтяной промышленности Югры: социально- политический анализ // В.И. Муравленко в истории становления и развития нефтегазового комплекса Западной Сибири: Материалы науч.-практ. конф. Сургут,

    2007. С. 45.

    4. Комгорт М.В., Колева Г.Ю. Проблема повышения уровня индустриального развития Западной Сибири и проект строительства Нижнеобской ГЭС // Вестник Томского государственного университета. 2008. № 308. С. 86.

    10. Нефть и газ Тюмени в документах. 1901–1965. Т. 1. Свердловск, 1971. С. 23.

    11. Комгорт М.В. Документ в контексте времени (история принятия постановления Совета Министров СССР от 19 мая 1962 г.) // Документ в контексте универсальных практик. Тюмень, 2007. С. 128.

    7. ГАСПИТО. Ф. 124. Оп. 151. Д. 60. Л. 6–8.

    8. ГАТО. Ф. 814. Оп. 5. Д. 1280. Л. 11 об.–14.

    9. ГАСПИТО. Ф. 2010. Оп. 1. Д. 5. Л. 12.

    10. ГАТО. Ф. 814. Оп. 5. Д. 1280. Л. 11 об.

    11. ГАСПИТО. Ф. 2010. Оп. 1. Д. 1 . Л. 118–119.

    12. ГАТО. Ф. 2146. Оп. 1. Д. 9. Л. 9.

    А.А. Кононенко (Тюмень) РЕГИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

    В ПЕРВЫЕ ГОДЫ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ (1919–1921 гг.).

    НА ПРИМЕРЕ ТЮМЕНИ

    Летом 1919 г. на Восточном фронте Гражданской войны обозначился явный перелом в пользу Красной армии. 8 августа 1919 г. Красная армия
    вступила на улицы Тюмени. С первого дня пребывания большевиков в городе началось формирование новых органов власти. Как правило, основные кадры тюменскому муниципалитету поставлял политотдел 51-й дивизии 3 армии Восточного фронта. Активную роль в становлении советской власти в Тюмени сыграли С. Стариков, 9 августа 1919 г. возглавивший временный Тюменский ВРК, и некто Катаев, ставший председателем переходного ВРК. 18 августа 1919 г. был сформирован постоянный состав ВРК, председателем которого стал А.Д. Макаров, помощник военного комиссара 454 полка. Ему помогали Зерновский, И.И. Зыков, а также Лившиц и В.М. Кармашов, ставшие редакторами Известий Тюменского ревкома и руководителями городской организации РКП (б). Тюменской губчека осенью 1919 г. руководил С.А. Комольцев, губвоенкомом стал латыш Ян Пече, а гарнизон города непродолжительное время возглавлял В.К. Блюхер.
    В середине октября 1919 г. председатель губревкома А.Д. Макаров был отозван в распоряжение политотдела 3-й армии и направлен в Тобольск. С 14 октября 1919 г. председателем Тюменского губревкома был назначен Б.З. Шумяцкий (Андрей Червонный) который работал в этой
    должности до февраля 1920 года. 25 апреля 1920 г. его сменил уроженец Вятской губернии, С.А. Новоселов, возглавивший Тюменский губернский революционный комитет, а затем ставший Председателем Исполкома Тюменского губернского Совета.
    Тюменский Военно-революционный комитет состоял из 15 отделов, включавших в себя: революционный комитет, отдел управления, транспорта, продовольствия, городского хозяйства, жилищный, здравоохранения, земельный, советской милиции, социального обеспечения, народного образования, отдел переработки кожи и отдел водного транспорта. С первых дней восстановления власти большевиков ощущался острый дефицит кадров. Большинство отделов было укомплектовано некомпетентными управленцами, не имеющих практического опыта муниципальной и государственной службы. Как правило, основанием для утверждения в должности служили пролетарское происхождение и активное участие в борьбе с врагами советской власти. Часто аппарат управления комплектовался за счет назначенцев присланных из других губерний. Наладив работу ревкома и подобрав управленческие кадры, работники политотделов перебрасывались на новые места. ВРК задумывались как временные структуры, при удалении линии фронта они должны быть заменены вновь организованными Советами.
    Постоянная нехватка людей обладающих опытом организаторской и пропагандистской работы в освобожденных от колчаковцев областях привела к засорению советского и партийного аппарата случайными и
    некомпетентными людьми, основной целью которых стала проблема собственной выживаемости. Будучи назначенными, эти термидорианцы не чувствовали никакой ответственности перед населением и отчитывались только перед вышестоящими инстанциями. Вследствие такого положения, практически все тюменские властные структуры – горком РКП (б), губернская ЧК, губернский ревтрибунал, губернский уголовный розыск, городская организация РКСМ оказались разложившимися и коррумпированными структурами, нарушавшими даже не писанные правила революционного правосознания. Тюменская городская организация РКП (б) 17 февраля 1920 г. была распущена [1]. В нее проникли «шкурники, отдельные лица с уголовным прошлым, бывшие служащие царской полиции, а также мелкобуржуазные элементы, стремящиеся превратить РКП в обывательское собрание» [2].
    Еще хуже было положение с другими властными структурами – судом и милицией. Низкий правовой уровень сотрудников административных органов, полуголодное существование, задержки с выдачей продуктов определяли высокую текучесть кадров. Многие сотрудники, пригодные к работе в судебных органах, устраивались в
    другие учреждения, лучше обеспечивающие их существование. Положение с милицейскими кадрами было более удручающим: к ним предъявлялось меньше требований, а материальное обеспечение было хуже [3]. По сведениям И.К. Шабановой, «возглавивший Тюменский губернский уголовный розыск 1 апреля 1921 г. Иван Брыляков, выходец из Вятской губернии, создал за короткий срок организованное преступное сообщество с широкими полномочиями, безнаказанно действовавшее в Тюмени и окрестностях до 9 марта 1922 г.»
    Тюменской губернии явно не везло на начальников Губ ЧК. Первый из них – С.А. Комольцев, всего через два месяца своей службы был признан разложившимся, погрязшим в поборах и злоупотреблениях элементом. От расстрела его спасла временная отмена смертной казни в советской республике. Сменивший его Ф.С. Степной возглавил Губ ЧК в
    декабре 1919 г., а летом 1920 г. «его пришлось устранять с должности якобы по болезни». Как отмечал в своих статьях один из лидеров большевиков Тюмени Н. Анапский, Председатель Губ ЧК оказался хроническим алкоголиком. Часто брал из запасников виноградное вино, спирт, икру, масло и уезжал кутить в Тобольск к начальнику тамошней ЧК В. Шишкову. Председатель Губ ЧК не стеснялся появляться перед подчиненными в пьяном состоянии, требовал спирт – якобы подлечиться [4]. Не отставали от своего начальника практически все работники губернской ЧК.
    Власть, прибегавшая к методам террора, нуждалась в многочисленных врагах и заговорах, как для устрашения всех нелояльных,
    так и для поддержания в обществе атмосферы ненависти к врагам пролетариата. В свою очередь, карательные органы, исходя из ведомственных интересов и демонстрируя свою эффективность, поставляли властям как можно более внушительные цифры разоблаченных врагов. Органы ВЧК вели интенсивную агентурно-оперативную работу против нелояльных лиц, периодически применяя против них репрессии.
    Отрицательная селекция, характерная для победившей партии, с ее отбором послушных, серых и безынициативных в ущерб талантливым и самостоятельно мыслящим в ВЧК была представлена в максимальной степени. В органах госбезопасности оказывались люди не только с чистыми руками, но и приспособленцы, осознающие временность своего
    бытия. Они пытались обеспечить себе безбедное существование с таким размахом, как будто предчувствовали свою скорую гибель. Хищения, присвоение чужого имущества, повальное пьянство, расстрелы подозрительных, и в соответствии с этим явное нарушение психики отличало несколько поколений чекистов Гражданской войны.
    Не лучше была ситуация в другом административном ведомстве – губернском ревтрибунале. Возглавивший его в 1921 г. И.Н. Перетягин погряз в пьянстве с ответственными сотрудниками губернского розыска, вступил в конфликт с губернским отделом юстиции. Столь открытый правовой беспредел подрывал доверие к советской власти. С новой силой возродились самосуды. Волна возмущений заставила власти спохватиться и начать исправлять ситуацию. Председатель ревтрибунала Перетягин был исключен из РКП (б) и отдан под суд. 31 сотрудник губернского уголовного розыска во главе с И.Е. Брыляковым был арестован, 8 из них расстреляно.
    Еще одним показателем сложной общественно-политической ситуации, как в городе, так и в регионе в целом, являются данные, относящиеся к комсомолу. Впервые комсомольская организация в Тюмени под названием «Коммунистический Союз пролетарской молодежи» возникла 12 мая 1918 года. Тогда ее возглавлял А.А. Неверов – сын
    заместителя Председателя губисполкома А.В. Неверова. После свержения так называемой «Первой советской власти» и разгрома Колчака, комсомольская организация в Тюмени была восстановлена 22 августа 1919 года. Длительное время новая организация авторитетом не пользовалась, а в период с 6 по 10 мая 1920 г. постановлением Губкома РКП (б) и Губревкома вообще была распущена [5]. Cамо поведение первых комсомольцев вызывало неприятие к ним со стороны горожан. Это малограмотность членов РКСМ, агрессивное отношение их к церкви и религии, пьянство, сексуальная распущенность. Низкий уровень культуры комсомольцев снижал привлекательность новой организации в глазах молодежи и являлся значительным барьером в ее деятельности.
    По мере вытеснения конкурентов с политической сцены большевистская партия превратилась в своеобразный трамплин карьеристских побуждений. Поступление на государственную службу и вступление в большевистскую партию стало важным элементом приспособленчества. Искренняя преданность Коммунистической партии, ее идеям, пожалуй, была характерна только для ее дореволюционных членов. Нельзя, безусловно, отрицать личный героизм отдельных членов РКП (б), но для большинства коммунистов членство в правящей партии стало лишь одним из этапов «партийной карьеры». Чаще встречались случаи вступления в партию в 1918 г., выход из нее и сотрудничество с антисоветскими режимами в 1919 г., а затем вновь вступление в ряды правящей партии. В ходе проведения партийных чисток вскрывались вопиющие преступления, такие как сотрудничество с белогвардейцами или преступления по должности. Причем, речь идет не об единичных случаях, а о системе.
    В 1919–1921 гг. на местах сформировались клановые партийные центры, отличительной чертой которых стала относительная автономность от ЦК РКП (б), собственное понимание текущего момента, своеобразная
    интерпретация партийных директив с учетом местной специфики и опыта. Значительное место в региональной политической жизни играли семейные, родственные и дружеские связи, а партийно-советский аппарат представлял исключительно коррумпированные учреждения. Во многом, именно этим объяснялось стремление аппарата ЦК РКП (б) нивелировать местных партийно-советских лидеров, привести их к смирению и однообразию, разобщить партийные кланы, перебрасывая руководящих работников военно-революционных комитетов в другие регионы. Учитывая стоящие перед ними задачи, эти региональные партийные активисты часто прибегали к казням и экзекуциям, использовали психологические рычаги, такие как жажда власти, зависть, доля при разделе добычи. Преданность делу революции (точнее новому государству) зачастую сочеталась с неразвитым политическим и культурным сознанием, карьеризмом и такими традиционными властными чертами поведения, как грубость с подчиненными, алкоголизм, фаворитизм, сплочение в камарильи, создание семейных кланов.
    Важнейшим элементом в структуре новой власти являлся городской Совет – орган, отвечающий за городское коммунальное хозяйство. Сами большевики признавали, что за год работы Тюменского городского Совета,
    это учреждение «было малоподвижно и оставалось все время в тени. Напряженность Гражданской войны на Западе и Юге России, хозяйственная разруха в губернии и городе, голод и холод, продовольственные и лесные заготовки все это невольно отвлекало наших товарищей от непосредственной работы в горсовете» [6].
    С целью реанимировать работу Совета, подменяемого ранее узкой группой ответственных товарищей, осенью 1920 г. в Тюмени была развернута агитационная компания по выборам его нового состава. Она проводились по трудовым коллективам под жестким прессингом РКП (б).
    22 октября 1920 г. состоялись выборы в Тюменский горсовет. В условиях информационного контроля коммунистам удалось провести 75 % своих кандидатов, 25 % – были представлены беспартийными. Впрочем, итоги избирательной компании 1920 г., оказалась для большевиков далеко не утешительными. На профсоюзном собрании кожевенных рабочих Тюмени список коммунистов был провален. За него проголосовали – 40 рабочих, против – 90, остальные воздержались. Провалив список коммунистов, группа кустарей своего списка не выставила. В печати заговорили о
    «кожевенной контрреволюции». Их стыдили и призывали переголосовать. Кустари – кожевенники оказались одной из немногих групп тюменцев, враждебно настроенных к экономическим мероприятиям коммунистов. На бывшей фабрике Логинова сложилась такая же ситуация. Лишь благодаря агитации лучшего коммунистического оратора Тюмени – Н. Анапского, большевики смогли получить голосов больше, чем их получил список
    профсоюза химиков. Естественно большевиков очень беспокоило настроение в рабочих коллективах. Там где коммунисты уступали в своем влиянии, они объясняли это происками кустарей – одиночек, и других не сознательных и не развитых элементов. Постоянные митинги и пропагандистские спектакли, организуемые коммунистами, должны были отвлечь тюменских пролетариев от злободневных проблем и сделать их надежной опорой советской власти. На деле все эти мероприятия раскололи рабочий класс на «миропомазанных» и «менее развитых рабочих» [7], позволив большевикам утвердить свое господство.
    Основное недовольство тюменцев по-прежнему было связано с трудовой и гужевой повинностью, тяжким бременем распространенной на все трудоспособное население. Но, пожалуй, главной причиной
    «контрреволюционных разговоров, сплетен и домыслов» стали
    несогласованные действия органов самой советской власти. То, что вчера считалось буквой революционного закона, сегодня аннулировалось. То, что сегодня считалось белым, завтра коммунистами называлось черным. Узость кругозора руководителей, еще вчера сидевших на каторге или поселении, а сегодня вознесенных до руководства городом и губернией, отсутствие у них, хоть какого опыта созидательной работы приводил к практике проб и ошибок. Бросающиеся в глаза ошибки коммунистических управленцев своей очевидностью привели к появлению так называемых
    «желтых». Так, в отличие от «белых» и «зеленых» стали называть группы городских обывателей, со скептицизмом относящихся к мероприятиям советской власти. Учитывая, что все антисоветские партии в городе были
    ликвидированы, а «белые банды» рассеялись на просторах Восточной Сибири, тюменские коммунисты приклеили местным маловерам, общественно инертным людям, представителям «старого мира» – ярлык
    «желтые». Характеризуя «желтых», чекистские информаторы отмечали, что «тем свойственна черносотенная обывательская окраска, а побудительные импульсы их эксцессов связаны с религиозными вопросами. Религиозный фетишизм, антисемитизм, противопоставление коммунистов и большевиков, темнота и неграмотность – вот отличительная черта желтых» [8].
    Амбициозная попытка большевиков возвести новый мир в святыню с помощью привилегий, предоставляемых рабочим, стала источником
    героического повествования о революционном настоящем, которое отражало новую социальную иерархию и формы власти и которое помогло придумать советские традиции. Так, советская власть отмечала победы над белыми не как веселый праздник для масс, а как празднование победителей. Экономическая разруха заставила большевиков мобилизовать население на «экономический фронт». В результате все праздники начали сопровождаться субботниками. Отсутствие энтузиазма у рабочих вынуждало партию применять силу, чтобы заставить их принимать участие в этих мероприятиях. Создавая собственную историю революции, коммунисты были уверены, что имеют право на террор. Особенно очевидно действия коммунистов проявились при организации праздников, которые стали прикрытием страшной реальности. Они были призваны укрепить существующую систему посредством популистских приемов: организация незамысловатых развлечений в сочетании с бесплатными угощениями, а то и с амнистией дезертиров и уголовников. Собственно и рабочий класс был поставлен в достаточно жесткие рамки. Ему адресовалось множество лекций, митингов, от него требовалось участие в субботниках и другие демонстрации нового классового сознания. Иными словами, рабочему классу позволялось проявлять себя в общественной жизни, но только в рамках партийных предписаний. В итоге, общественно – политическая ситуация в городе была не стабильной, отягощенной нейтрально – враждебным окружением сибирского крестьянства.
    Примечания

    1. По мнению А.Г. Теплякова, поводом для роспуска Тюменской организации РКП (б) послужило скандальное убийство чекистами 26 января 1920 г. двух молодых коммунистов – Яценко и Димитриева. Их обвинили в близости к преступному миру и ликвидировали. В целом, по данном губчека, в ходе проведенной в Тюмени партийной недели вступили в ряды РКП (б) 130 уголовных элементов. Три недели спустя всю Тюменскую парторганизацию верхушка губкома обвинила в обывательщине и травле руководящих партийных работников, после чего приказала ее распустить, а губчека – арестовать самых явных критиков из числа коммунистов. См.: Тепляков А.Г.

    «Непроницаемые недра» ВЧК-ОГПУ в Сибири 1918–1929 гг. М., 2007. С. 93.

    2. ГАСПИТО. Ф. 4012. Оп. 2. Д. 7. Л.12.

    3. Цит. по: Шабанова И.К. Правовой произвол начала 1920-х гг. в Тюменской губернии

    // Сибирский исторический журнал. Тюмень, 2006. С. 106.

    4. Известия Тюменского губкома РКП (б) и губернского военно-революционного комитета. 1920. 10 августа.

    5. Известия Тюменско–Тобольского губкома РКП (б) и губернского военно- революционного комитета. 1920. 4 мая.

    6. Известия (Тюмень). 1920. 19 октября.

    7. Выражение Д. Рейли. См.: Рейли Д. Антибольшевистские волнения в Саратове и Саратовской губернии в конце Гражданской войны // Проблемы духовной жизни Российского общества. Саратов, 2001. С. 35.

    8. ГАТО. Ф. 2. Оп. 5. Д. 3. Л. 18–20.

    Т.В. Коржикова (Тюмень) ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА И МАТЕРИАЛЬНО-

    ТЕХНИЧЕСКИЕ РЕСУРСЫ КОЛХОЗОВ ТЮМЕНСКОГО РАЙОНА В УСЛОВИЯХ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

    И НАКАНУНЕ ПЕРЕХОДА К МИРУ

    Сельское хозяйство относится к числу тех отраслей экономики, которые в наибольшей степени ощутили на себе разрушительное воздействие войны, поскольку оно должно было обеспечивать страну продовольствием и сырьем и, кроме того, одновременно служило источником материальных и людских резервов.
    Среднее Зауралье традиционно являлось сельскохозяйственным регионом с абсолютным преобладанием крестьянского населения, поэтому его продовольственное значение в военные годы резко возросло.
    Одним из основных факторов, наиболее повлиявшим на развитие сельскохозяйственного производства в условиях военного времени являлось состояние механизации.
    Тракторный парк МТС Тюменского района на три четверти состоял из колесных тракторов средней мощности СТЗ и ХТЗ и прокатных малой мощности У-2. Небольшую долю составляли гусеничные тракторы СХТЗ- НАТИ, ХТЗ-Т2Г и мощные машины ЧТЗ-С-60, ЧТЗ-С-65.
    Основная часть машин была сильно изношена, техника была устаревшей не только физически, но и морально. Производство колесных тракторов СХТЗ было прекращено еще в 1937г., гусеничных тракторов с
    лигроиновым двигателем С-60 – в 1935г., тракторов «Универсал» в 1940г., а газогенераторных тракторов ХТЗ-Т2Г – в 1941г.
    Перед войной все наиболее трудоемкие сельскохозяйственные работы были механизированы, но доля колхозов в обработке тоже оставалась немалая. Так, в таких важнейших операциях как весновспашка,
    боронование, посев и уборка зерновых колхозы должны были самостоятельно выполнять от 15 % до 40 % всех работ.
    Военные условия потребовали максимально полного использования техники на сельскохозяйственных работах: «Выжить из техники все, что она может дать – вот задача, стоящая перед работниками МТС нашего района», – писала районная газета.
    Тем не менее, повышенной нагрузки старые машины не выдерживали, с первых же лет войны огромной проблемой стал ремонт. Серьезно осложняло ситуацию то обстоятельство, что в Сибири не было хорошей ремонтно-технической базы. В 1935–1940 гг. запчасти завозились в Сибирь исключительно в централизованном порядке с заводов союзной
    промышленности. В целом же по стране в военное время производство запчастей сократилось в 5 раз, а по многим основным деталям в 10–15 раз. Это обстоятельство ставило МТС в очень тяжелое положение.
    Некоторую помощь районам оказывали шефы – промышленные предприятия Тюмени. Так завод «Рекорд» взял шефство над МТС Тюменского района – направляли рабочих-ремонтников, передавали станки и оборудование, собирали и ремонтировали детали для сельхозмашин. Но понятно, что эта помощь не могла быть значительной, поскольку все ресурсы предприятий были задействованы на производство оборонной продукции.
    С первых дней войны исключительно остро встала проблема топлива для сельскохозяйственной техники. Перед войной в деревню уходило 66
    % керосина, 82 % лигроина, 70 % дизельного топлива, 33 % бензина, 69 %
    атолла. Естественно, что в годы войны топливо приобретает стратегическое значение, и его поставки резко уменьшились. Уже в период уборки 1941 г. директор Тюменской МТС приказывал для комбайнов использовать не чистый бензин, а смешанный наполовину с керосином. В случае работы комбайна на чистом бензине комбайнер должен был выплачивать его стоимость в 5-кратном размере, а отпуск бензина должен был быть прекращен.
    По данным земельных органов, на 10 апреля 1942 г. МТС Западной Сибири были обеспечены керосином на 44 %, лигроином на 25 %, бензином на 56 %. Наркомзем СССР 22 июня 1942 г. издал специальный приказ «Об экономии и ликвидации разбазаривания горючего в МТС». Наркомзем запретил директорам МТС расходовать горючее, предназначенное для выполнения сельскохозяйственных работ, на другие цели. Также в приказе говорилось, что сверх установленного лимита горючее отпускаться не будет.
    Между тем еще более осложняли топливную проблему малоквалифицированные трактористы, которые в силу недостатка опыта регулярно допускали пережог горючего. К примеру, на весеннем севе 1943
    г. трактористы Тюменской МТС с 30 апреля по 26 мая вспахали только 861 га (по 2 га в сутки), при этом пережог горючего составил 3000 л.
    Основная масса механизаторов ввиду перебоев с горючим, плохим состоянием техники минимума технических знаний о машинах использовала их неудовлетворительно. Урон, которое сельское хозяйство несло из-за простоев машинно-тракторного парка, был более ощутим, чем тот, что был вызван отвлечением техники для фронта.
    Между тем положение МТС ухудшалось с каждым военным годом. В условиях напряженного весеннего сева 1942 г. по колхозам работало 139 тракторов, в то время как 57 стояли по причине плохого ремонта и недостатка технического ухода.
    Предельно напряженная ситуация с ремонтом техники в МТС
    сложилась в 1943 г., когда план капитального ремонта был выполнен на 39
    %, а текущего на 40 %, что означало значительное сокращение доли механизаторских работ по колхозам района и не могло не отразиться на уровне производства.
    Некоторое улучшение проявилось только с 1944 г., когда реально стала заметна активность государства в области обеспечения сельского хозяйства техникой и запчастями. В это время выпуск машин для села начали Владимирский, Липецкий, Сталинградский заводы. По сравнению с
    1943 г. производство тракторов в СССР возросло втрое.
    В Тюменском районе с 1944 г. улучшилось положение с запасными деталями. Начиная с 1943 г. было опубликовано ряд постановлений СНК СССР и ЦК ВКП(б), направленных на улучшение материально- технического снабжения МТС. В начале 1944 г. в промышленности ССССР развернулось социалистическое соревнование за усиление помощи колхозному крестьянству. Тюменские заводы получили задание в плановом порядке обеспечить МТС запчастями, для чего на каждом предприятии создавались отдельные цеха и участки. Как рапортовала районная газета, это задание было выполнено досрочно.
    Даже эти скромные меры дали положительный результаты: хотя и не
    намного, увеличилось количество отремонтированных тракторов – план ремонта в 1945 г. был выполнен на 46 %. На весеннем севе 1945 г. запланированный объем тракторных работ впервые за много лет был перевыполнен.

    В.М. Кружинов (Тюмень)

    ОБ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ЛОЗУНГА МНОГОПАРТИЙНОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ В 1917 году

    1917 год был переломным в истории России. Многочисленные противоречия, назревавшие в течение десятилетий и до предела обострившиеся после трех лет мировой войны, поставили страну на грань национальной катастрофы и привели к резкой поляризации общественных настроений. В условиях углубляющегося раскола общества все большую популярность среди рабочих и солдат завоевывал большевистский лозунг
    «Вся власть Советам!», ориентированный на радикальное изменение всей политической системы снизу доверху и привлекавший массы возможностью удовлетворить социальные нужды, обычно понимаемые как простое уравнительное перераспределение жизненных благ.
    Радикализация масс создавала новую расстановку сил на политическом поле России. Наряду с усилением позиций большевиков, представших перед рабочими и солдатами в качестве главных борцов за
    «народную власть» и выразителей их самых глубоких чаяний, ускорилось размежевание в рядах меньшевистской и эсеровской партий, левые течения которых (в первую очередь меньшевики-интернационалисты, меньшевистская группа «новая жизнь» и левые эсеры) выступили против коалиции с либералами, предлагая создать широкий революционный фронт социалистических партий с участием большевиков. Свое конкретное выражение этот призыв получил в идее многопартийного социалистического правительства (в терминологии тех дней –
    «однородного социалистического правительства»), инициатива образования которого, как предлагал в мае 1917 г. меньшевик- новожизненец Н.Н. Суханов, должна была исходить от Советов после их завоевания «пролетарскими и примкнувшими к ним последовательно демократическими элементами» и изоляции «соглашателей», «бежавших
    от власти как черт от ладана» [1].
    В такое правительство, считал Н. Н. Суханов, должны будут войти представители всех основных социалистических группировок, поскольку ни одна из них в отдельности не сможет организовать нормальное управление страной и проводить реформы, не учитывая позиции других.
    «Не подлежало сомнению, – рассуждал он по этому поводу позднее, – что против коалиции (т. е. блока либералов и умеренных социалистов. – В. К.) демократия (т. е. умеренные социалисты. – В. К.) и Совет должны были выступить только единым фронтом. Демократия и Совет … без малейшего труда могли взять власть и нести ее бремя. Они легко могли справиться с буржуазией и с коалицией. Но часть демократии и Совета, –

    меньшинство их не могло справиться ни с властью, ни с коалицией, ибо ему пришлось бы иметь против себя не буржуазию, а прочный советско- буржуазный блок» [2].

    Такой взгляд на происхождение и задачи многопартийной социалистической власти, хотя и не был идентичен большевистскому лозунгу «Вся власть Советам!», так как не ставил вопрос о замене старого аппарата управления новым, советским, но и не противоречил ему, выдвигая Советы (хотя бы до созыва Учредительного собрания) на роль главного арбитра, определяющего судьбы России. В этом контексте он разделялся и представителями умеренного крыла в РСДРП(б) (Л.Б. Каменев, Г.Е. Зиновьев, А.И. Рыков и др.), рассматривавших Советы как один из альтернативных органов будущей власти наряду с Учредительным собранием. Непременным