Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    АГЕНТЫ БЕРИИ В РУКОВОДСТВЕ ГЕСТАПО
    В. Е. ШАМБАРОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • От автора Пролог перед занавесом
  • Детство под барабаны
  • Доброволец имперской авиации
  • Первый взлет и Версальское крушение
  • Республики Веймарская и Советская
  • Гитлер в союзе с Троцким
  • «Веселая» Германия
  • Великая депрессия
  • Мюллер меняет хозяев
  • Игрища внешней политики
  • Революционная ситуация 1934-го
  • Мюллер возглавляет гестапо
  • Агент «Фермер» и другие
  • Спецслужбы бьют «по своим»
  • Закат Европы
  • Дипломаты, спецслужбы и начало Второй мировой
  • Рождение РСХА
  • «Странная война»
  • Сталин и Гитлер
  • Мюллер накануне 22 июня
  • Катастрофа 1941-го
  • «Красная капелла»
  • Чаши весов колеблются
  • Сражения на тайных фронтах
  • «Приглашение к танцу»
  • Руки по локоть
  • Зондеркоманда вызывает Москву
  • Мюллер и армия Власова
  • Гестапо громит Абвер
  • Операция «Валькирия»
  • Дело идет к развязке
  • Падение «Крепости Европа»
  • Семнадцать мгновений Мюллера
  • Финал: В Рейхсканцелярии и в Альпах
  • После занавеса…
  • Библиография


    От автора
    Пролог перед занавесом

    Говорят, что «театр начинается с вешалки». Впрочем, это не совсем точно. Ведь в летнее время для большинства публики вешалка не требуется. А по-настоящему театр начинается, наверное, с программки, которую зритель берет у билетерши в фойе или на входе в зал. Занавес еще закрыт, а люди рассаживаются по своим местам, с тихим шорохом листают эти программки и уже начинают углубляться в атмосферу предстоящего спектакля. По именам, титулам действующих лиц представляют колорит эпохи, которая вскоре возникнет на сцене. Могут догадываться о фабуле сюжета. Если знают исполнителей, могут примерно ожидать, как станет вести себя тот или иной персонаж… Что ж, перед нами пройдет драма не театральная, а историческая, вполне реальная и документальная. Тем не менее я приглашаю и вас устраиваться поудобнее. А программку пусть вам заменит предисловие, которое вы сейчас читаете. Итак…

    Главным героем этой драмы будет ГЕНРИХ МЮЛЛЕР. Тот самый. Начальник гестапо, группенфюрер СС, чье имя было в нашей стране малоизвестно до 1970-х гг., но стало чрезвычайно популярным после выхода в свет романа Юлиана Семенова и фильма «Семнадцать мгновений весны». Мы с вами проследим его непростую (и, смею вас заверить, очень нелегкую) жизнь, его взлеты и падения, попытаемся оценить, как складывались и изменялись его политические взгляды, принципы, характер, профессиональное мастерство.

    Конечно же, на страницах книги будут действовать и его начальники — Генрих Гиммлер, Рейнхардт Гейдрих, Эрнст Кальтенбруннер, да и прочие лидеры Третьего рейха: Гитлер, Геринг, Гесс, Борман, Геббельс, Кейтель, с которыми так или иначе оказалась связана судьба главного персонажа. Будут действовать и коллеги Мюллера — руководитель абвера адмирал Канарис, начальники других управлений имперской службы безопасности Бест, Небе, Шелленберг, Олендорф, Йост, Хансен. По ходу сюжета мы познакомимся и с рядом колоритных подчиненных начальника гестапо — штандартенфюрером Майзингером, Карлом Гирингом, Вилли Бергом, Хайнцем Паннвицем и т. п.

    Уже из самого перечня действующих лиц читателю нетрудно догадаться, что кульминацией сюжета неизбежно должен стать смертельный поединок нацистских и советских спецслужб в годы Второй мировой войны. Да, в книге будет представлена и противоположная сторона. Например, выдающийся руководитель советской разведки Лаврентий Павлович Берия (нет, я не оговорился, именно выдающийся руководитель — потому что за принятыми в нашей литературе традициями окарикатуривания этого деятеля, за наслоениями обвинений, иногда справедливых, а в значительной мере клеветнических, оказались скрыты его реальные и очень даже весомые заслуги). В данной работе перед нами также пройдут непревзойденные мастера наших спецслужб Павел Судоплатов, Александр Коротков, Мария Полякова и др. Героями книги будут и агенты разведывательных групп «Красная капелла» Леопольда Треппера, «Красная тройка» Шандора Радо, структур Рихарда Зорге, Ольги Чеховой, Шульце-Бойзена, Вилли Лемана…

    Добавьте в список действующих лиц еще и западных политиков, военных, дипломатов, разведчиков и контрразведчиков, «массовку» из многих сотрудников гестапо, СД, чекистов, мелких чиновников и простых граждан различных государств… Ивсе это оказывается связанным очень сложными хитросплетениями политических игр, разведывательных операций, порой образуя столь запутанные и противоречивые клубки, что на первый взгляд они способны показаться невероятными.

    Так, например, Вальтер Шелленберг в своих мемуарах упоминает, что Мюллер на заключительном этапе войны переметнулся к работе на русских. Правда, здесь есть одно большое «но». Шелленберг являлся заклятым соперником и личным врагом Мюллера, а свидетельства врага сами по себе недорого стоят. Да и его мемуарам следует доверять с очень большой осторожностью. Начальник внешней разведки СД начинал их писать в британской тюрьме в годы «холодной войны». Завершал на воле, но все равно старался обелить себя и подольститься к новым хозяевам. Неточностей и явной лжи в его книге предостаточно. А утверждения об измене Мюллера голословны. Они либо совсем не подкрепляются доказательствами, либо, допустим, цитируются отрывки бесед, происходивших без свидетелей, с глазу на глаз. Хотя если даже подобные беседы имели место, ни малейшим доказательством они являться не могут — Мюллер по своему исключительному служебному положению мог говорить все что угодно (скажем, провоцируя партнера).

    Впоследствии данной сенсационной темы касались некоторые наши периодические издания и телепередачи. Что тоже нетрудно понять. Уж очень симпатичным получился «киношный» Мюллер в исполнении Броневого, ну как тут не захотеть, чтобы он вдруг оказался «нашим»? Однако и упомянутые публикации, передачи строили свои сюжеты на одной-единственной фактической опоре — на высказываниях Шелленберга весьма сомнительной достоверности.

    Но, если уж разобраться в вопросе более внимательно и объективно, данная версия вовсе не выглядит чем-то парадоксальным и невозможным. Потому что на различных этапах войны изменниками стали… все начальники спецслужб Третьего рейха. Абсолютно все, без исключения! Канарис вовсю наводил контакты с англичанами. Небе и Хансен примкнули к антигитлеровскому заговору. Гиммлер и Шелленберг искали связи с американцами. То же самое, но менее умело, пытался делать недалекий Кальтенбруннер… И это, кстати, вовсе не случайно. В любой стране глава государства получает многократно просеянную, отлакированную и отретушированную информацию, которая часто отражает не истинное состояние дел, а ту картину, каковую сочли нужным преподнести ему подчиненные. Или, что тоже бывает, картину, которую он хотел бы видеть сам. В нацистской Германии подобная специфика была выражена очень сильно. Поэтому руководители ее спецслужб гораздо лучше, чем политическое руководство, представляли себе реальное положение страны, гораздо раньше увидели грядущий исход войны и принимались искать выход.

    Стоит ли удивляться, что Мюллер, один из самых информированных людей рейха, не был исключением? И если для его коллег-«интеллектуалов» в критической ситуации было логично искать покровительства у западных держав, то для него, человека «от сохи», оказались ближе русские. Прямых подтверждений этому нет, и, может быть, не появится никогда. Операции разведок всегда окутаны тайной. Но и тайны бывают разного уровня. Одни вскрываются через годы, другие через много лет, третьи обречены быть похороненными без следа… Тем не менее совершенно «без следа» не проходит ничто. И из сопоставления фактов, из косвенных данных, различных документов, можно сделать достаточно обоснованный вывод, что Генрих Мюллер с 1943 г. перешел на сторону противника и начал действовать в контакте с советскими спецслужбами. Причем любопытно, что некоторые его дела были потом приписаны Юлианом Семеновым… Исаеву-Штирлицу.

    Но, пожалуй, тут мы уже забежали далеко вперед. Ведь пока мы с вами только еще «читаем программку». А чтобы понять, как, почему, под влиянием каких факторов происходили главные события в жизни Мюллера, целесообразно проследить его биографию с самого начала. А значит, будем считать, что прозвучал третий звонок. И пошел занавес…


    Детство под барабаны

    Будущий начальник гестапо родился 28 апреля 1900 г. в бедной крестьянской семье под Мюнхеном. Как и большинство простонародья Баварии, семья была католической. Разумеется, младенец был окрещен по католическому обряду и получил имя Генрих. Сведений о его детских годах мало. Сперва он был слишком незначительной фигурой, чтобы кому-то понадобилось ворошить его прошлое. А когда возглавил тайную государственную полицию Третьего рейха, желающих интересоваться этим прошлым и подавно не стало. Сам же он был человеком крайне скрытным и о своем детстве не распространялся. Впрочем, сведения-то, конечно, есть. Последующие германские историки даже защищали диссертации, поднимали документы, метрические книги, школьные ведомости. Но только вряд ли это представляет интерес для широкого читателя.

    Ведь когда начинают «под лупой» исследовать первые жизненные шаги человека, завоевавшего ту или иную известность, это обычно выглядит довольно нудно, вспомните хотя бы истории из советских учебников для младших классов про пай-мальчика Володю Ульянова. А особенно глупыми получаются попытки на основании случаев из детства делать далеко идущие выводы. Вот, дескать, человек в раннем возрасте стекла из рогаток бил и кошек мучил, и стал злодеем. Или наоборот — стекла бил, но потом за ум взялся и вырос гением…

    Но маленький Генрих Мюллер стекол не бил. Для баварского мальчика это считалось бы просто дикостью — стекла денег стоят. А немецкие крестьяне всегда умели считать пфенниги. Разве позволительно за здорово живешь разрушать материальные ценности? И разве можно нарушать закон? И гением он не был. Хотя, ясное дело, учился. Это также подразумевалось само собой: долг каждого немецкого мальчика — учиться как можно лучше, чтобы впоследствии принести пользу и стране, и своим родным, и самому занять приличное место в жизни. Судя по ведомостям Мюллера, где трудно, со скрипом, перемежаются удовлетворительные и хорошие оценки, он и учился по-крестьянски, брал не способностями, но цепкостью и усидчивостью. Есть работа — значит, надо ее сделать…

    Однако для нашей темы гораздо полезнее рассмотреть ту обстановку, в которой рос Мюллер. Все его детство прошло, так сказать, «под барабаны». Германия интенсивно готовилась к большой войне. Она и образовалась-то всего за тридцать лет до его рождения, Германия. Образовалась под гром пушек, поскольку объединение множества немецких королевств, мелких княжеств и вольных городов стало возможным лишь в итоге трех победоносных войн. Локальной — с Данией, и двух больших, с разгромом претендовавшей на первенство в германском мире Австро-Венгрии, а потом и Франции. Но в результате возникла не только новая Германская империя. Успехи вскружили головы немецким политикам, военным, обывателям, и побочным результатом объединения явились мечты о дальнейшей экспансии.

    Строились проекты не более ни менее как европейской (а тогда это значило и мировой) гегемонии. Для чего главным препятствием была Россия. И уже в 1871 г. начальник генштаба Мольтке разработал первый план войны против нее. В 1875 г. — второй. В 1879 г. — третий. В 1882 г. создается нацеленный против России и Франции Тройственный союз с Австро-Венгрией и Италией. А когда в 1888 г. на трон взошел агрессивный и обуянный болезненными комплексами кайзер Вильгельм И, общеевропейская война стала практически неизбежной. В 1905 г. генштаб разрабатывает окончательный вариант «плана Шлиффена», учитывавшего разницу сроков мобилизации и хорошую пропускную способность германских железных дорог. Пока Россия будет сосредотачивать войска, львиная доля немецких сил должна была двинуться на запад, стремительным «блицкригом» сою крушить Францию, а затем быстро перебрасывалась на восток против русских.

    Кстати, почему-то принято считать, что программы мировой экспансии и расовые теории возобладали в Германии при нацистах и каким-то непонятным образом, вот так вдруг, сразу, охватили умы немецкого народа. Ничего подобного. Все эти теории родились и стали популярными ох как задолго до Гитлера! И Второй рейх уже очень и очень многими чертами смахивал на Третий. Облик, дух и политика Германии определялись тремя составляющими — пангерманизмом, культом кайзера и культом армии. Пангерманизм, по сути, перенял идеи социал-дарвинизма, но довел их до «логического» завершения. Если английские и французские колонизаторы говорили о превосходстве «цивилизованных народов» над «дикарями», то пангерманисты проводили градацию уже внутри «цивилизованных народов», делая вывод о превосходстве германской нации над остальными. Ведь она являлась самой образованной, самой дисциплинированной и самой развитой, раз смогла легко одолеть соперников и в короткий срок достичь впечатляющих успехов в экономике.

    А раз так, то ей по праву должно было принадлежать не просто «достойное», а ведущее место в мире. Ну а война становилась всего-навсего аналогом естественного отбора в человеческой среде. Способом народа получить свое «место под солнцем». Возникали и пропагандировались планы «Великой Германии» или «Срединной Европы», в которую должны были войти Австро-Венгрия, Балканы, Малая Азия, Прибалтика, «родственная» Скандинавия, Бельгия, Голландия, часть Франции. Все это соединялось с «Германской Центральной Африкой» — ее предполагалось образовать за счет присоединения португальских, бельгийских, французских, части британских колоний. Предусматривалось создание обширных владений в Китае, распространение влияния на Южную Америку — в противовес США. Одна за другой выходили книги идеологов пангерманизма: профессора Г. Дельбрюка — «Наследство Бисмарка», генерала П. Рорбаха — «Немецкая идея в мире», «Война и германская политика», Т. фон Бернгарди — «Германия и следующая война». А надо отметить, что в кайзеровской Германии подобного рода пропаганда могла быть только официальной. Массированное и легальное распространение идей, противоречащих взглядам государственной верхушки, в милитаризованной и очень дисциплинированной стране было просто невозможно. Содержимое таких изданий было весьма впечатляющим. Например, Дельбрюк доказывал, что от Северного и Балтийского морей до Персидского залива и Красного моря должен простираться будущий «район приложения немецких экономических сил».

    А книга Бернгарди, вышедшая в 1911 г., стала настоящим бестселлером и неоднократно переиздавалась огромными тиражами. Кстати, и сам он был лицом вполне официальным — возглавлял военно-исторический отдел генштаба. Он писал: «Война является биологической необходимостью, это выполнение в среде человечества естественного закона, на котором покоятся все остальные законы природы, а именно закона борьбы за существование. Нации должны прогрессировать или загнивать. Германия в социально-политических аспектах стоит во главе всего культурного прогресса», но «зажата в узких, неестественных границах». Откуда вытекали следствия — не надо избегать войны, а наоборот, надо готовиться к ней, чтобы доказать свое право на победу в «естественном отборе». Характерны даже названия глав: «Право вести войну», «Долг вести войну», «Мировая держава или падение»…

    А вот некоторые выдержки из его труда: «Мы должны обеспечить германской нации и германскому духу на всем земном шаре то высокое уважение, которое он заслуживает… и которого он был лишен до сих пор». Каким способом? Разумеется, военным. «Мы должны сражаться за то, чего мы сейчас хотим достигнуть»… «завоевание, таким образом, становится законом необходимости». За что сражаться? Он и это указывал: «В штормах прошлого Германская империя претерпела отторжение от нее огромных территорий. Германия сегодня в географическом смысле — это только торс старых владений императоров. Большое число германских соотечествеников оказалось инкорпорированным в другие государства или превратилось в независимую национальность, как голландцы, которые в свете своего языка и национальных обычаев не могут отрицать своего германского первородства. У Германии украли ее естественные границы; даже исток и устье наиболее характерного германского потока, прославленного Рейна, оказались за пределами германской территории. На восточных границах, там, где мощь Германской империи росла в столетиях войн против славян, владения Германии ныне находятся под угрозой. Волны славянства все ожесточеннее бьются о берег германизма».

    Поэтому «требуется раздел мирового владычества с Англией. С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и привела бы ее к окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом». «Славяне становятся огромной силой. Большие территории, которые прежде были под германским влиянием, ныне снова подчиняются славянам и кажутся навсегда потерянными нами. Нынешние русские балтийские провинции были прежде процветающими очагами германской культуры. Германские элементы в Австрии, нашей союзнице, находятся под жесткой угрозой славян… Только слабые меры предпринимаются, чтобы остановить этот поток славянства. Но остановить его требуют не только обязательства перед нашими предками, но и интересы нашего самосохранения, интересы европейской цивилизации». При этом автор призывал не ограничивать «германскую свободу действий предрассудками международного права». «Мы должны постоянно сознавать, что ни при каких обстоятельствах не должны избегать войны за наше положение мировой державы, и что задача состоит не в том, чтобы отодвинуть ее как можно дальше, а, напротив, в том, чтобы начать ее при наиболее благоприятных условиях». «На нас лежит обязанность, действуя наступательно, нанести первый удар».

    Последователей у подобных идей было множество. Другой идеолог пангерманизма, Гибихенфельд, утверждал: «Без войны не может существовать общественная закономерность и какое-либо сильное государство». Профессор Фукс в своей газете «Ди пост» вопрошал: «Кто же возвышается и прославляется в национальной истории? Кому отдана глубочайшая любовь немца? Может быть, Гете, Шиллеру, Вагнеру, Марксу? О, нет… Барбароссе, Фридриху Великому, Бюхнеру, Мольтке, Бисмарку…, ибо они в свое время сделали то, что мы должны сделать сегодня». Фельдмаршал фон дер Гольц (тоже пребывавший на действительной службе) в книге «Нация с оружием» доказывал: «Мы завоевали наше положение благодаря остроте наших мечей, а не умов». А в 1912 г. на заседании «Пангерманского союза» в Эрфурте один из его руководителей генерал-лейтенант фон Врохем провозглашал: «Оружие надо постоянно держать в готовом состоянии и неустанно испытывать разящую силу германского клинка… Теперь же мы обязаны подготовить нашу молодежь к военным походам, к будням великих испытаний, когда судьба Германии будет решаться на полях брани». Годом позже он же говорил: «Нации, которая быстрее развивается и мчится вперед, подобно нации немцев, нужны новые территории, и если их невозможно приобрести мирным путем, остается один лишь выход — война». В берлинских магазинах пользовались большим спросом фотографии кронпринца с его изречением: «Только полагаясь на меч, мы можем добиться места под солнцем. Места, принадлежащего нам по праву, но добровольно нам не уступленного».

    В итоге пангерманизм начала XX в. сводился к формуле: «Пруссия под руководством короля, Германия под руководством Пруссии, мир под руководством Германии». По всей стране создавались соответствующие общественные организации — «Пангерманский союз», «Военный союз», «Немецкое колониальное товарищество», «Флотское товарищество», «Морская лига», «Союз обороны», ведущие пропаганду этих идей. Министр образования Пруссии в 1891 г. давал указания вести процесс обучения таким образом, чтобы «сердца молодых людей могли облагораживаться энтузиазмом за германский народ и за величие германского гения». И под теми же лозунгами возникали студенческие, молодежные, даже детские организации. Например, движение «Wandervogel». В 1910 г. по указу кайзера возник «Югендвер» («юношеская армия»), затем появился еще и «Юнгдойчланд бунд», призванный сочетать усиленную физическую подготовку с пропагандистскими задачами. В воззваниях этой организации детям внушалось: «Война прекрасна… Мы должны встречать ее мужественно, это прекрасно и замечательно, жить среди героев в церковных военных хрониках, чем умереть на пустой постели безвестным». И песня «Дойче, Дойче юбер аллее!» уже существовала, это был официальный кайзеровский гимн, очень популярный среди студентов.

    Сплошь и рядом повторялись высказывание Мольтке: «Вечный мир — некрасивая мечта», ходовые выражения вроде «кровь и железо», «сверкающая броня». Провозглашалось, что на немцах лежит «историческая миссия обновления дряхлой Европы» и утверждалось «превосходство высшей расы». Да-да, еще тогда. В работах Бернгарди, Рорбаха, в газетных статьях Франция объявлялась «умирающей», а славяне — «этническим материалом» и «историческим врагом». И Мольтке (действующий начальник генштаба!) писал: «Латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более внести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом. Славянские народы, Россия в особенности, все еще слишком отсталые в культурном отношении, чтобы быть способными взять на себя руководство человечеством. Под правлением кнута Европа обратилась бы вспять, в состояние духовного варварства. Британия преследует только материальные интересы. Одна лишь Германия может помочь человечеству развиваться в правильном направлении. Именно поэтому Германия не может быть сокрушена в этой борьбе, которая определит развитие человечества на несколько столетий». «Европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами. Долгом всех государств является поддержка знамени германской духовной культуры в деле подготовки к этому конфликту».

    Как нетрудно увидеть, антирусская направленность пангерманизма вообще была преобладающей. Сам кайзер заявлял австрийскому представителю: «Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Но я не могу не ненавидеть их». В 1912 г. он писал: «Глава вторая Великого Переселения народов закончена. Наступает глава третья, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция не сможет ослабить значения этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы». Идеолог К. Кранц требовал расстаться с «наивным наследием Бисмарка» и послать войска на Варшаву, Ригу и Вильно. А пангерманист В. Хен утверждал, что «русские — это китайцы Запада», их души пропитал «вековой деспотизм», у них «нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся… Они не в состоянии сложить дважды два… ни один русский не может даже стать паровозным машинистом… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы. У них нет традиций, корней, культуры, на которую они могли бы опереться». Поэтому «без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов».

    Была популярна идея Бернгарди: «Мы организуем великое насильственное выселение низших народов». А в период Балканских войн германская пресса начала кричать о «резком оживлении расового инстинкта» у славян, требовала «всех славян выкупать в грязной луже позора и бессилия» и доказывала, что грядущая война будет расовой, станет «последним сражением между славянами и германцами». Ну а Рорбах в своей книге «Война и политика» призывал поднять на эту битву все антироссийские силы и рассуждал: «Русское колоссальное государство со 170 миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности, ибо русская политика в течение продолжительного времени служит угрозой миру и существованию двух центральных европейских держав, Германии и Австро-Венгрии».

    Очень благоприятным считался и союз с Турцией. Рорбах, Грейнфельд и другие пангерманисты полагали вполне реальным отторжение от России Кавказа, видели его выгодным объектом колонизации, а видный экономист Г. Гроте указывал: «Овладение Арменией даст нам большое преимущество для овладения Месопотамией… для господства даже над всем Ближним Востоком». Адмирал Лобей утверждал, что «Черное море должно стать немецким озером», а для этого следовало захватить «мост» на Кавказ через Украину. Другой идеолог, Де Лагард, был вполне с ним согласен и призывал очистить от русских Польшу, Прибалтику и Черноморское побережье. Дескать, это «миссия Германии», и ради этого немцы «имеют право применить силу». Граница, по его разумению, должна была установиться по линии Нарва — Псков — Витебск, но, кроме того, к рейху надо присоединить Украину, Крым и район Саратова, где проживают «этнические немцы».

    Нет, конечно, не все немцы были пангерманистами. В стране были очень сильны и позиции социалистов, на выборах в 1913 г. им досталась треть мест в рейхстаге. Однако и германская социал-демократия брала на вооружение те стороны марксистского учения, которые, как казалось, подходили к требованиям текущего момента. А Маркс еще в 1870 г. горячо поддержал Франко-прусскую войну как «прогрессивную». Вдобавок Маркс и Энгельс были ярыми русофобами и главным препятствием для победы социализма в Европе считали «реакционную» Россию. А потому полагали, что любая война против нее заслуживает безусловной поддержки. Во времена Крымской кампании Энгельс доказывал, что даже режим султанской Турции в данном случае не имеет значения, так как «субъективно реакционная сила может во внешней политике выполнять объективно революционную миссию». И лидеры социал-демократии А. Бебель, В. Либкнехт тоже выступали за то, чтобы «встать на защиту европейской цивилизации от разложения ее примитивной Россией». А левые провозглашали Германию… лидером «мировой революции против плутократического Запада».

    Так что стремление к войне в начале XX в. в Германии стало в полном смысле слова общенародным. И даже будущий великий гуманист Т. Манн в то время считал, что война должна быть «очищением, освобождением, великой надеждой. Победа Германии будет победой души. Германская душа противоположна пацифистскому идеалу цивилизации, поскольку не является ли мир элементом, разрушающим общество?» Вероятно, при другом раскладе сил в государственном руководстве подобные настроения не получили бы столь широкого развития и остались достоянием узкого круга прожектеров. Но во главе Германии стоял Вильгельм II со своей невыдержанностью и склонностью к аффектации. Юридически — будучи конституционным монархом, а фактически — неограниченным. И как раз такие теории соответствовали его личным взглядам. Но, с другой стороны — и сам он со всеми крайностями своей натуры попадал в струю «общественных чаяний», так что воинствующий пангерманизм и культ кайзера оказывались двумя сторонами одной медали.

    Генерал Вальдерзее сравнивал Вильгельма с его отцом: «Я считал кайзера Фридриха крайне тщеславным государем — он любил драпироваться и позировать; но нынешний государь превзошел его во много раз. Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как «ура» ревущей толпы… так как он чрезвычайно высокого мнения о своих способностях». Да, о себе он был очень высокого мнения. Еще будучи ребенком, удивлял всех высказываниями, вроде: «Горе тем, кому я буду приказывать». А став императором, заявлял: «Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел». К министрам мог порой обратиться — «старые ослы», адмиралам сказать: «Вы все ни черта не знаете. Что-то знаю только я, и решаю здесь только я». В путешествиях на яхте заставлял «старых перечниц» генералов делать зарядку, подбадривая тумаками. Тем не менее перед ним пресмыкались и слушались его беспрекословно.

    В парламенте «правые» и «левые» могли как угодно ругаться между собой, но стоило высказать мнение кайзеру, и вопрос решался почти единогласно. Культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Монарх красовался на портретах не только в общественных местах, но и в каждой «приличной» немецкой семье, изображался в статуях, аллегориях, о нем слагались стихи и песни. Художники, поэты, музыканты соревновались в самой низкопробной лести. Известный ученый Дейсен провозглашал, что «кайзер поведет нас от Гете к Гомеру и Софоклу, от Канта к Платону». Историк Лампрехт в одном из трактатов утверждал, что Вильгельм — это «глубокая и самобытная индивидуальность с могучей волей и решающим влиянием, перед которым… раскрывается все обилие ощущений и переживаний художника». А выдающийся физик Слаби выводил доказательства, что не было случая, когда бы кайзер ошибся. И о натуре Вильгельма можно судить хотя бы по тому, что с доводами Слаби он вполне согласился, заявив: «Да, это правда, моим подданным вообще следовало бы попросту делать то, что я им говорю; но они желают думать самостоятельно, и от этого происходят все затруднения». Перед войной вышла и книга «Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества», где в предисловии указывалось, что император — это «источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние».

    А все это дополнялось культом военной силы. Еще в начале своего правления Вильгельм провозглашал: «Солдат и армия, а не парламентские большинства и их решения объединили империю. Я надеюсь на армию». Военные имели в империи высочайший статус. И школьники, и студенты оценивали сами себя главным образом с единственной точки зрения: насколько они способны стать военными. Сталелитейные магнаты, фирмы Тиссена, Круппа, Сименса вкладывали огромные средства в пропаганду армии и флота. В дела армии не позволялось вмешиваться никому, военнослужащие были неподсудны для гражданских властей. Все ключевые решения принимал сам Вильгельм, и начальник генштаба имел к нему прямой доступ в любой час дня и ночи.

    Но и армию он воспитывал по-своему. Еще во Франкопрусской войне немцы отличились чрезмерной по тому времени жестокостью. Эти качества культивировались и позже. В 1891 г. в речи перед новобранцами кайзер поучал: «Может случиться так, что я отдам вам приказ стрелять в своих родственников, братьев, знакомых, и даже тогда вы должны выполнять мои приказы безропотно». Когда случилась забастовка трамвайщиков, он выразил пожелание частям, направленным подавлять беспорядки: «Я рассчитываю, что при вмешательстве войск будет убито не менее 500 человек». А в 1900 г., отправляя в Китай экспедиционный корпус, призвал солдат вести себя «как гунны»: «Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет к вам в руки, в вашей власти». И они приучались действовать именно так. В 1904–1907 гг. произошло восстание племен гереро в ЮгоЗападной Африке. Германские войска под командованием Лотера фон Тротта «подавили» их настолько круто, что из 200 тысяч человек, составлявших народ гереро, в живых осталось около 15 тысяч, да и тех загнали в малопригодные для обитания пустыни Намибии… Да, нацизма еще не было, а это уже было. Только протестов еще не вызывало, так как, по «цивилизованным» понятиям начала XX века, «дикари» за людей не считались.

    Наложили ли отпечаток «военные барабаны» на душу Генриха Мюллера? Наверняка. Конечно, как все дети, он тоже играл в «войнушку» — тем более что в Германии в то время ни во что другое дети и не играли. И о военных подвигах все дети мечтали… Но Генриху, судя по всему, долго играть не пришлось. И его мечты, если и сохранялись, то в глубине сознания. Не до того было. Он и образование сумел получить только начальное. Семья была бедной, малоземельной. Правда, отцу повезло, он считался толковым, деловым и трезвым работником, и его взяли управляющим в чужое имение. Однако баварские поместья были не чета огромным восточнопрусским латифундиям, тут хозяева сами порой еле сводили концы с концами. Тем не менее оклад управляющего был большим подспорьем.

    Но надо ведь было и свое хозяйство вести, собственный земельный участочек обрабатывать, за скотиной ходить. Да и отцу в делах управляющего помочь — не ровен час, что-то не доглядит. А дальнейшее образование — оно денег стоило. И, закончив обязательные в Германии классы начальной школы, мальчик Генрих оставил учебу. Включился в нелегкие крестьянские труды…

    А кроме обычных юношеских чаяний героизма, в среде баварских бедняков обычно вынашивались другие мечты относительно детей. Более скромные, но основательные. Чтобы сын стал государственным чиновником. Чтобы со временем, под старость, выслужил твердую пенсию. Очень престижной, например, считалась должность учителя в государственной школе. Это — уже величина, «в люди» вышел! Но для достижения подобной вершины требовалось высшее образование. Куда уж тут с начальным? Иное дело — если устроиться мелким служащим куда-нибудь на таможню. Или в полицию… Полицейский в Германии тоже считался «величиной», его уважали, его замечания беспрекословно исполнялись.

    Такие установки, конечно, внушались и Генриху. Имел ли он еще в детстве интерес к полицейской службе, мы не знаем. В этот период, кстати, как раз завоевали популярность детективы, выходили все новые книжки о похождениях Шерлока Холмса, Ната Пинкертона… Но неизвестно, читал ли их Мюллер. Правда, впоследствии он очень любил «полицейские» произведения Чапека. Но это было уже много лет спустя, когда стали другими и время, и социальное положение Мюллера, да и сам он в значительной мере изменился. А в детстве — кто знает, было ли у него время читать книги? И деньги на них?


    Доброволец имперской авиации

    Война могла вспыхнуть намного раньше, чем это случилось. Вильгельм II провоцировал ее, пойдя на сближение с Турцией и объявив себя покровителем мусульман всего мира. Провоцировал в 1905 г., потребовав своей доли при разделе Марокко. И в 1911 г., направив в Марокко канонерскую лодку «Пантера». Провоцировал и в 1912 г., чуть не вмешавшись в Балканские войны. Избежать столкновения не могли ни Франция, ни Россия. Решали не они, а Германия. А она давно нацелилась нанести удары по обеим «соседкам». Попытки Николая II создать механизм мирного урегулирования конфликтов через Гаагский конгресс поднимались кайзером на смех, а уступки на Балканах воспринимались лишь в качестве доказательства слабости России. И если бы царь даже совсем бросил на растерзание Сербию и отказался от союза с Францией, это привело бы только лишь к тому, что вариант «пакта Молотова — Риббентропа» реализовался бы на четверть века раньше. Разгромив западных союзников, немцы все равно напали бы на Россию, и ей пришлось бы вести борьбу даже не один на один, а против мощной коалиции из Германии, Австро-Венгрии и Турции, к коим при таком раскладе почти наверняка примкнули бы Румыния, Италия, с большой долей вероятности Швеция и Япония.

    Останавливали Вильгельма не уступки, а программа строительства собственного большого флота. Он опасался, что если сокрушит Францию, ее колонии достанутся не немцам, а англичанам. Ну а наращивание флота, в свою очередь, неизбежно втягивало в грядущий конфликт Великобританию.

    8 декабря 1912 г., в период Балканского кризиса, Вильгельм созвал совещание военного руководства. Тема совещания была сформулирована как «Наилучшее время и метод развертывания войны». По мнению кайзера, начинать надо было немедленно. Мольтке соглашался, что «большая война неизбежна, и чем раньше она начнется, тем лучше». Но указывал, что надо провести пропагандистскую подготовку: «Следует лучше обеспечить народный характер войны против России». И лишь гросс-адмирал Тирпиц возразил, что моряки еще не совсем готовы: «Военно-морской флот был бы заинтересован в том, чтобы передвинуть начало крупномасштабных военных действий на полтора года». С его мнением согласились. А через полтора года — получалось лето 1914-го.

    Как раз перед этим, в 1911–1912 гг., были приняты законы о чрезвычайном военном налоге, увеличении армии и программа модернизации вооружений. Рассчитана она была на 5 лет, до 1916 г. Но после данного совещания решили, что программа должна быть выполнена раньше — к весне 1914 г. И добавили к пакету еще несколько законов — о повышении расходов на вооружения путем введения налога на доходы и об очередном увеличении набора в армию.

    Соседи отреагировали адекватно. Франция приняла закон о трехлетней военной службе— и к 1916 г. ее армия должна была увеличиться в полтора раза. А в марте 1914 г. программу перевооружения приняла Россия. И Мольтке писал, что «после 1917 г. мощь России окажется неодолимой», она будет «доминирующей силой в Европе», а, следовательно, «всякое промедление ослабляет шансы на успех». Была еще одна важная причина поскорее начинать войну. Как подсчитал профессор Лондонского университета Джолл: «Стоимость вооружений и экономическое напряжение германского общества были так велики, что только война, при которой все правила ортодоксального финансирования останавливались, спасла германское государство от банкротства». И начаться война должна была именно на Балканах, чтобы союзная Австро-Венгрия не вильнула в сторону. Кайзер указывал канцлеру Бетман-Гольвегу, что для этого требуется «хорошая провокация», и «при нашей более или менее ловкой дипломатии и ловко направляемой прессе таковую можно сконструировать».

    Но от «конструирования» провокации немцев избавили сербские заговорщики. Когда прозвучали выстрелы в Сараеве, Вильгельм находился в Киле на праздновании «Недели флота». И на полях доклада о теракте он обрадованно начертал: «Jetzt oder niemals» («Теперь или никогда»). А банкир Варбург, тоже приглашенный на праздник, был крайне удивлен, когда кайзер, узнав об убийстве сербами эрцгерцога Франца Фердинанда, заговорил вдруг о «предупредительной» войне… против Франции.

    В германском обществе объявление войны вызвало единодушный восторженный порыв. Рейхстаг почти единогласно проголосовал за военные кредиты. По всей стране прокатились шовинистические манифестации и «факельцуги». Взахлеб повторялось выражение кронпринца Вильгельма «frischfrolich Krieg», что можно перевести, как «освежающая веселая война». Многие вступали в армию добровольцами. Одним из них, кстати, стал австриец Адольф Гитлер. От призыва в многонациональную австро-венгерскую армию он уклонился, поскольку сражаться за разношерстную империю Габсбургов, зараженную «славянством» и «еврейством», не желал. Но войну считал необходимой и писал, что «само существование германской нации было под вопросом». Перебравшись в Мюнхен, он 3 августа 1914 г. подал петицию с просьбой принять его волонтером на имя короля Баварии Людвига III (в Германии наряду с императором еще сохранялись престолы королей и герцогов отдельных земель, хотя власть их была уже чисто номинальной). Прошение уважили, и Гитлер был призван добровольцем в запасной полк, вскоре направленный в Бельгию.

    Но первые жертвы и «пленные» появились не на фронте. Если Россия позволила свободно выехать всем подданным враждующих государств, очутившимся на ее территории к началу войны, а Франция и Англия интернировали их, то в Германии дело обстояло иначе. Было лето, многие россияне приехали сюда отдохнуть на немецких курортах, подлечиться в здешних клиниках, ехали поступать в германские университеты. В одном лишь Берлине оказалось свыше 50 тысяч русских. А в Восточную Пруссию прибыли десятки тысяч сезонников из Русской Польши, Литвы, Белоруссии. И в Германии началась дикая русофобская истерия.

    Из клиник вышвыривали на улицы послеоперационных больных. Озверевшие толпы ловили и избивали «шпионов», некоторых до смерти. Очевидцы описывают факты, как одну женщину буквально растерзали, другую, студентку — не успели, с нее только сорвали всю одежду и в таком виде сдали подоспевшей полиции. Русских арестовывали всюду, полицейских участков не хватало, и людей свозили в казармы воинских частей. Мужчин призывного возраста объявляли даже не интернированными, а сразу военнопленными. Били, глумились. Свидетель пишет, что в казармах драгунского полка под Берлином офицеры «обыскивали только женщин, и притом наиболее молодых. Один из лейтенантов так увлекся обыском молодой барышни, что ее отец не вытерпел, подбежал к офицеру и дал ему пощечину. Несчастного отца командир полка приказал схватить, и тут же, на глазах русских пассажиров его расстреляли».

    При посредничестве нейтральных государств женщинам, детям и старикам все же позволили выехать. Станиславский, очутившийся в Германии со своим театром, описывает, как массу людей, измученных и голодных, гоняли с поезда на поезд, высаживали на станциях. При этом лупили, подгоняли пинками, заставляли ходить строем. Конвоиры, сопровождающие их до границы Швейцарии, не уставали издеваться. Офицеры и тут периодически развлекались обысками женщин, требуя от них при этом раздеваться догола.

    А солдаты с винтовками сопровождали дам в уборную, не разрешая закрывать за собой дверь. Жене Станиславского актрисе Лилиной, пытавшейся противиться, когда ей приказали обнажиться для «обыска», офицер разбил лицо рукояткой револьвера. А ехавшей с ними московской старушке-баронессе офицерам очень понравилось давать пощечины. И она кричала: «Что вы делаете? Я же приехала к вам лечиться, а вы меня избиваете…» С массами рабочих-сезонников обошлись еще проще, чем с «культурной публикой». Всех обобрали, мужчин объявили пленными, а женщин отправили на работы в те же прусские поместья, но уже на рабских условиях. Тех, кто пробовал протестовать и требовать отправки в Россию, расстреливали на месте…

    Что ж, если кайзер уже во многом выглядел как бы «эскизом» фюрера, то и поведение германской армии и администрации в Первую мировую войну стало как бы «репетицией» того, что будет во Второй мировой. Масштабы пока были поменьше, еще отбрасывались не все «условности», но черты «белокурой бестии», которая зальет кровью Европу, уже просматривались. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне «теорию устрашения». Писал, что «нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия». Он доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны — тогда оно будет воздействовать на правительство, чтобы поскорее запросило мира. Шлиффен дополнил эти мысли «доктриной устрашения». И в 1902 г. германский генштаб издал «Kriegsbrauch im Andkriege» — официальный кодекс ведения войны. В нем разделялись принципы «Kriegsraison» — военной необходимости, и «Kriegsmanier» — законы и обычаи военных действий, причем подчеркивалось, что первые всегда должны стоять выше вторых.

    По планам «блицкрига» оставлять крупные силы в тылу для поддержания порядка было нельзя. А значит, требовалось сразу же так запугать местное население, чтоб и пикнуть не смело. Никакого партизанского движения еще и в помине не существовало, но везде, куда вступали германские войска, на людей обрушивался «превентивный террор». Так было, например, в оставленном русскими частями Зависленском крае — Ченстохове, Калише и др. С городов взимали контрибуции, брали и расстреливали заложников, грабили. Взрослых мужчин объявляли военнопленными и угоняли в Германию. Мирный Калиш бомбардировали из орудий, перебив сотни жителей.

    В Бельгии за «враждебные акции» или просто за «нелояльность» приказами ставки и командующих армиями Клюка, Бюлова и Хаузена прямо предписывались «жестокие и непреклонные меры», «расстрел отдельных лиц и сжигание домов». Во исполнение этих приказов шли казни заложников в Варсаже, Визе, Баттисе, Вавре. Сперва брали трех заложников с населенного пункта, потом стали брать по одному с улицы, потом по десять с улицы. В Аэршоте расстреляли 150 человек, в Анденне — 110, в Белгстуне — 211, в Сейле — 50, в Тилине — 384, в Динане — 612 от стариков и старух до трехнедельного младенца Феликса Феве. Город Лувэн сожгли полностью, перебив поголовно население вплоть до женщин и детей. Во Франции аналогичные расправы над мирными жителями шли в Бразейле, Санлисе, Монмеди, Этене, Конфлане, Реймсе, Номени.

    Кстати, в подобных акциях получали свой первый «опыт» обращения с населением оккупированных территорий будущие нацистские военачальники. Например, ротмистр фон Клейст, который, по свидетельству его подчиненного Блома, приказывал брать в каждом населенном пункте «от каждого двора… по мужчине, а если мужчин не было — то женщин». Если чудились какие-то враждебные акции, «заложников казнили». Отметился и будущий фельдмаршал Манштейн (Левински) — он служил адъютантом в гвардейском резервном полку, устроившем бойню в Намюре, где расстреляли по 10 человек с каждой улицы. Поучаствовал в терроре и командир роты полка кронпринца Вильгельма лейтенант Геринг… «Культурная» нация в 1914 г. вытворяла и другие неприглядные вещи. Так, в Лотарингии (в немецкой ее части, на своей территории) разрыли могилы предков французского президента Пуанкаре, и офицеры (да, офицеры!) испражнялись на их останки. В отместку за поражение на Марне по приказу фон Бюлова подвергли жестокой артиллерийской бомбардировке г. Реймс (находившийся в германском тылу и оккупированный), разрушили знаменитый Реймский собор, место коронации королей Франции.

    Еще в те годы, задолго до нацизма, вырабатывался и опыт «особого» обращения с русскими пленными. Содержание их было жутким. На день полагалось 100 г. эрзац-хлеба с массой примесей и жиденькая баланда из картофельной шелухи и кормовой брюквы, изредка давали тухлые селедочные головы. Бараки не отапливали, людей размещали вповалку на голой земле, выдавая один трухлявый соломенный матрац на троих. Санитарного и медицинского обслуживания не было, и первые умершие пленные зафиксированы в сентябре 14-го в Виттенбергском лагере (50 км от Берлина). За побег переводили в штрафные лагеря, за неподчинение приказам лагерного начальства расстреливали. А вдобавок направляли на тяжелые работы, в том числе и запрещенные международным правом — на военные заводы, строительство укреплений. Причем таким было обращение только с русскими. Англичане и французы жили в куда более человеческих условиях, работ для них не предусматривалось, они могли получать цисьма и продовольственные посылки через Красный Крест. Русским посылки тоже отправлялись, но не доходили никогда. Их употребляли сами немцы, а пленным внушали, будто родина от них отказалась, и при возвращении домой их ждет только Сибирь.

    Вот только германские планы войны с самого начала пошли насмарку. События Первой мировой в истории получили очень искаженное и одностороннее освещение. Все западные авторы писали свои труды о русском фронте сугубо на основании немецких данных, а они зачастую были лишь пропагандой военного времени — столь же далекой от истины, как и любая другая пропаганда. Советская литература по понятным причинам тоже поддерживала легенду об «отсталости царизма» и неудачах русской армии. Да и эмигрантам-либералам требовалось оправдаться, зачем же они все-таки свергали Николая II. Вот и создалась иллюзия «объективности». И получается, что читателю хорошо известно лишь о русских поражениях, хотя побед было гораздо больше.

    Допустим, каждый знает о разгроме двух корпусов Самсонова в Восточной Пруссии. Но замалчивается, что предшествовала этому блестящая победа Ренненкампфа под Гумбинненом, в результате которой германскому командованию пришлось снимать из Франции 2,5 корпуса и задержать отправку туда резервов. А в итоге немцев попятили на Марне, и рухнул весь план Шлиффена. Замалчивается, что в том же 1914 г. русские войска в пух и прах разбили несколько австро-венгерских и турецких армий, да и Гинденбурга основательно потрепали на Висле и под Лодзью… В 1915 г. германское руководство решило перенести главный удар на Россию, перебросив на восток львиную долю своих сил. В условиях катастрофического дефицита боеприпасов и отсутствия помощи союзников наши войска понесли очень большие потери, им пришлось оставить значительную территорию — Польшу, Литву, Галицию, часть Латвии и Белоруссии. Но план окружить и уничтожить царские армии и вывести Россию из войны все же сорвался. Отход был осуществлен в относительном порядке, была сохранена целостность фронта и боеспособность, и враг выдохся, получая отпор на новых рубежах.

    И на Западном, и на Восточном фронтах установилась позиционная война. Война на истощение, по сути, гибельная для блока Центральных держав, поскольку людские и материальные ресурсы Антанты значительно превосходили их. И как раз тогда германское командование и правительство сделали ставку на внутреннее разрушение противоборствующих государств. Оказывади поддержку ирландским сепаратистам, инициируя их восстание против англичан. Подкармливали французских оппозиционеров и пацифистов. Но главные усилия были направлены на расшатывание России. Возглавил эту деятельность Израиль Лазаревич Парвус (Гельфанд), бывший российский революционер, служивший финансовым экспертом турецкого правительства.

    Он составил для германских высших кругов меморандум, где указывалось: «Русская демократия может реализовать свои цели только посредством полного сокрушения царизма и расчленения России на малые государства. Германия, со своей стороны, не добьется успеха, если не сумеет возбудить крупномасштабную революцию в России. Русская опасность будет, однако, существовать даже после войны, до тех пор, пока русская империя не будет расколота на свои компоненты. Интересы германского правительства совпадают с интересами русских революционеров». Его идеи понравились в Берлине, их поддержали канцлер Бетман-Гольвег, министр иностранных дел Ягов, генералы Фалькенгайн, Гинденбург, Людендорф, одобрил и сам кайзер. Парвусу сразу же было выделено 2 млн. марок на работу по разрушению России, потом еще 20 млн., а осенью 1915 г. еще 40 млн.

    Парвус централизовал деятельность всех антироссийских сил: большевиков, части меньшевиков, националистов, сепаратистов. Для координации их акций возник штаб в Копенгагене, налаживались каналы финансирования. Однако и эти меры поначалу приносили скромные результаты. Потому что подавляющее большинство населения России было настроено патриотически. Антивоенная пропаганда успеха не имела, и тем же большевикам если и удавалось возбуждать массы, то только под патриотическими лозунгами — мол, царь и правительство «продались немцам».

    Впрочем, и методы, которые использовались в войне Центральными державами, пропаганде интернационализма никак не способствовали. Османская империя учинила чудовищный геноцид христиан, вырезав 2 миллиона армян, айсоров, сирийцев. Австрийцы, вернувшие Галицию после отступления царской армии, зверствовали над местными жителями, хорошо встретившими русских. Для расстрела и виселицы было достаточно одного доноса. Истреблялось православное духовенство. А всю галицийскую интеллигенцию за исключением националистов-«мазепинцев» объявили «русофильской» и ссылали в страшный концлагерь Телергоф. Газовых камер там еще не было, но были голод, побои, болезни, изнурительный труд. Были поверки с многочасовым стоянием на «аппельплаце» под зноем, дождем, на холоде. Был быстрый суд, выносивший смертные приговоры за любую мелочь. Были карцеры с кандалами, порками, подвешиванием за руки и ноги в горизонтальном положении, бастонадой по пяткам. Были садисты-надзиратели, забивавшие людей насмерть. Словом, только техника пока «отставала», но из Телергофа мало кто возвращался.

    В оккупированной Сербии австрийцы учинили массовый террор. Военно-полевые суды казнили людей сотнями, считая это местью за Франца-Фердинанда. Объявлялось, что каждый серб — бандит или родственник бандита. Когда американский корреспондент Шепперт, ставший свидетелем этих зверств, обратился к офицерам штаба генерала Потиорека с вопросом, зачем же казнят мирных женщин, ему, не особо подумавши, ляпнули: дескать, ничего подобного, из мирного населения уничтожают только мужчин. И скабрезно шутили, что женщинам можно найти другое применение. В российском Луцке австрийцы тоже первым делом возвели в городском саду шеренгу виселиц — они в армии строились профессионально, саперами. И не пустовали никогда. Были дни, когда вешали по 40 человек.

    Безобразия творились и в германских зонах оккупации. По-прежнему казнили заложников, грабили. Даже Людендорф признавал, что «у населения отбирали лошадей, скот, продовольствие, брали все что придется». Германские соединения, отводимые в тыл для отдыха, оттягивались так круто, что превращали любой город в большой бордель. Солдатня безобразничала, била стекла и витрины, а всех французских или польских женщин считала бесплатным «персоналом заведения», предоставленным в их полное распоряжение. Хватали первых попавшихся дам и девушек на улицах, врывались в дома. Начальник французской разведки Нюдан, демонстрируя генералу Игнатьеву донесения агентуры об этих оргиях, отмечал: «Без пьянства и разврата немцы не могут воевать». Российское правительство образовало чрезвычайную следственную комиссию по расследованию зверств оккупантов, и в 1916 г. она выпустила обзор собранных материалов, где приводились многочисленные факты убийств и истязаний гражданских лиц и пленных, использования мирных жителей в качестве «живого щита».

    А германские политики и военные уже начинали «делить пирог». Министр иностранных дел фон Ягов, представил кайзеру меморандум, где писалось: «До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой как кошмар. Несмотря на влияние западной цивилизации, открытое для нее Петром Великим и германской династией, которая последовала за ним, ее фундаментальная византийско-восточная культура отделяет ее от латинской культуры Запада. Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной германо-латинским народам Запада…» Как видим, терминология уже очень смахивала на грядущие труды доктора Геббельса.

    Рекомендовалось отделить от России национальные окраины и создать из них марионеточные государства, управляемые Германией «на римский манер». А Литву, Курляндию, часть Польши сделать объектами прямой «германизации». Тайный советник МИД М. Серинг в своем докладе отмечал, что в Курляндии это будет легко, 10 % немецкого населения, уже имевшихся там, «будет достаточно для германизации крестьян, рабочих и интеллигенции. Экономические меры и германские средние школы сделают свое дело». А из Литвы предполагалось депортировать поляков, сделать «немцами» «наиболее производительных крестьян».

    Предусматривалось и переселение в «германизируемые» области колонистов из Германии и «фольксдойче» из внутренней России.

    Практическая реализация данных планов была временно возложена на командование Обер-Ост во главе с Гинденбургом и Людендорфом. И Людендорф писал: «Я был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия. Население, представляющее собой такую смесь рас, не может создать собственную культуру, оно подвергнется польскому доминированию». По воспоминаниям современников, Людендорф в своем штабе «изучал демографическую статистику, как боевые сводки». А началась «цивилизаторская работа» с назначения генерал-интенданта оккупированных земель Эрнста фон Айзенхарта-Роте, повсеместного внедрения военно-полевых судов и… разрушения системы образования. Согласно приказам германского командования, отныне учителями могли быть только немцы, а преподавание разрешалось только на немецком языке. Все прочие учебные заведения закрывались — русские, польские, литовские, латышские. В том числе и польский университет в Вильно, учрежденный Александром I. Немецкий язык был объявлен и единственным официальным языком в оккупированных областях — на нем должны были писать все вывески, говорить в местных административных и хозяйственных учреждениях. Соответственно, и руководящие посты могли занимать только немцы или лица, свободно владеющие этим языком.

    Но пока берлинские политики, возбужденные успехами, перекраивали границы Европы, а генералы слали победные реляции о захваченных огромных территориях, внутреннее положение Германии ухудшалось. На затяжную войну не рассчитывало ни одно государство, и в первую очередь это коснулось Германии и Австро-Венгрии, очутившихся в условиях, близких к блокаде. В 1915 г. стратегические запасы продовольствия и сырья, заготовленные на время конфликта, стали иссякать. В связи с призывами в армию и огромными потерями ощущался острый дефицит рабочих рук, особенно в сельском хозяйстве. Нехватку трудовых ресурсов пытались восполнить угонами людей с оккупированных территорий. Гинденбург и Людендорф в приказах войскам особо требовали: «Берите пленных». Специально для использования на полях и на заводах. Почтальонами, кондукторами, железнодорожными служащими, делопроизводителями, курьерами стали работать женщины (что прежде было немыслимо).

    Германия первой из воюющих держав, уже в феврале 1915 г., ввела хлебные карточки. По ним полагалось 225 г муки в день на взрослого человека, а детям старше года — 100 г. Хлеб начали выпекать суррогатный, смешивая с картофелем. Яйца стали предметом роскоши. А газеты по правительственным подсказкам писали о вреде сливок и расхваливали «тощий сыр» из снятого молока. Людей призывали к экономии. Пресса рекомендовала не чистить картошку, поскольку при этом теряется 15 % веса. Граждан уговаривали не крахмалить воротнички и манжеты, отложить до победы переклеивание обоев — на клейстер расходовался питательный крахмал. Советовали не стирать часто белье — на изготовление мыла нужны жиры. А лаборатория профессора Эльцбахера публиковала результаты своих исследований, что резервы еще можно изыскать, поскольку каждый немец ежедневно выбрасывает в отходы до 20 г жиров при мойке посуды. И чем дальше, тем труднее становилось германскому обывателю.

    А Россия очень быстро оправилась от ударов. Преодолела кризис с вооружением и боеприпасами. В 1915–1916 гг. она совершила гигантский промышленный рывок, по масштабам своего времени сопоставимый с рывком 1941–1943 гг. По подсчетам академика Струмилина, производственный потенциал России в период Первой мировой вырос на 40 %. Производство машинного оборудования всех типов возросло более чем втрое, а химической промышленности — вдвое. По выпуску артиллерии Россия обогнала и Англию, и Францию, производство орудий увеличилось в 10 раз, снарядов в 20 раз, винтовок в 11 раз. Возникло 3 тыс. новых заводов и фабрик, проложено более 5 тыс. км железнодорожных магистралей, был построен новый незамерзающий порт Мурманск. Летом 1916 г. генерал Брусилов нанес сокрушительное поражение врагу на Юго-Западном фронте. Юденич наголову разгромил турок, заняв территории, превышающие все российское Закавказье. А на западе немцы ввязались в такие кровопролитные многомесячные «мясорубки», как сражения у Вердена и на Сомме…

    Росли потери. Кстати, данные о потерях русской армии в литературе часто приводятся неточные, основанные на слухах и германской пропаганде. В действительности же на февраль 1917 г. Россия потеряла на всех фронтах убитыми и умершими от ран около 600 тысяч солдат и офицеров (ЦГВИА СССР, ф. 2003, on. 1, д. 186, л. 98). Во Франции на тот же период погибло 850 тысяч, в Германии — 1 миллион 50 тысяч, по Австро-Венгрии и Турции точные данные отсутствуют, но и у них повыбило немало. В связи с катастрофической ситуацией кайзер осенью 1916 г. снял начальника генштаба Фалькенгайна, назначив на его место популярного Гинденбурга. Впрочем, сам Гинденбург мало занимался делами, он был, скорее, лишь авторитетной «вывеской». Реально же при нем в полной мере распоряжался энергичный и талантливый Людендорф. Оба они поставили условие своего назначения — диктатура. И Вильгельм II фактически отошел от дел. В руках Гинденбурга и Людендорфа сконцентрировалось руководство как фронтом, так и тылом.

    Был выдвинут лозунг «durchalten» — продержаться. Держаться и выиграть время в надежде, что какие-нибудь перемены откроют для Германии благоприятный выход из катастрофической ситуации. Была принята «программа Гинденбурга» — «Закон о конфискациях и реквизициях в военное время», практически перечеркивавший право собственности, «Закон об отечественной вспомогательной службе» — все мужчины, не призванные в армию, от 16 до 60 лет, считались мобилизованными, их разрешалось без ограничений привлекать на любые работы, и никаких протестов и забастовок не допускалось. Теперь каждый немец был обязан жить и умирать «только на службе отечеству». В армию призывали уже лиц от 17 до 45 лет, а на производстве их заменяли рабами с оккупированных территорий, из одной лишь Бельгии пригнали 700 тысяч рабочих.

    Но ресурсы Германии были исчерпаны. Для производства снарядов и патронов не хватало меди — германские женщины по призывам правительства сдавали даже медную посуду. Упала добыча угля — его некому стало добывать. Все, что удавалось выжать из шахт, шло на военные заводы, жилые дома не отапливались. Из-за нехватки рабочих рук, тягловой силы, удобрений, урожайность снизилась до 60–40 % довоенной. И при этом урожай еще и не могли собрать. В 1916 г. в дополнение к хлебным карточкам появились карточки на масло, жиры, картофель, мясо, одежду. Для крестьян, фермеров, помещиков была введена полная сдача сельхозпродуктов государству.

    Как писали современники, «к концу 1916 г. жизнь для большинства граждан стала временем, когда прием пищи уже не насыщал, жизнь протекала в нетопленных жилищах, одежду было трудно найти, а ботинки текли. День начинался и кончался эрзацем». Зимой 1916–1917 гг. в Германии не стало даже картофеля. Его заменяли брюквой, и эту зиму прозвали «брюквенной». А к весне было произведено очередное урезание карточек, по ним теперь полагалось 179 г муки в день или 1,6 кг суррогатного хлеба на неделю. Недоедание вызывало падение производительности труда. Ослабленные люди болели, подскочила смертность. И становилось ясно, что если даже выдержит фронт, то следующую военную зиму Германия вряд ли вытянет. Людендорф писал: «Виды на будущее были чрезвычайно серьезны», а «наше положение — чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным».

    Нарастали усталость и общее уныние. В победу больше не верили. Возникали и внутренние трения. Так, Бавария и другие южные земли возмущались, что много продовольствия вывозится на север страны. В баварских деревнях с населением 300–400 человек насчитывалось по 20–30 погибших на фронте.

    Генрих Мюллер все эти тяготы не только видел, но и испытал на себе. Правда, баварские крестьяне все же не голодали — несмотря на принудительную сдачу скота и всего урожая, «на земле», при своем хозяйстве можно было подкормиться. Но все равно приходилось затягивать пояса, ужиматься во всем. Тем не менее юный горячий патриотизм Мюллера отнюдь не угас. Может быть, как раз со времен войны он стал презирать интеллигенцию — которая сперва легко загорелась «на подвиг», а потом, обжегшись и разочаровавшись, ударилась в пацифизм и оппозицию властям. С подачи В. Шелленберга и ряда исследователей, например, Ж. Деларю, почему-то принято представлять Мюллера эдаким ограниченным, низменным человеком, чьи помыслы не шли дальше угождения начальству и примитивных житейских благ. Вот уж нет. При изучении его биографии нетрудно увидеть совершенно иное. Оказывается, он умел мечтать. И еще как мечтать!

    Точно так же, как во Вторую мировую кумирами публики становились разведчики, в Первую мировую ими были летчики. Военная авиация была совершенно новым видом войск. Ее тактика, искусство ведения боев только-только нарождались, большинство пилотов еще имели о них смутное понятие. Зато те, кто первым освоил это мастерство, почитались настоящими героями. На всю Германию гремели имена братьев Рихтгофен, Фосса и других асов, десятками сбивавших самолеты врага. О них взахлеб писали газеты, их фотографии бережно вырезали и вешали на стены, о них грезила ребятня и вздыхали женщины. О них ходили легенды.

    Например, как за голову Рихтгофена-старшего англичане назначили вознаграждение. А он сбросил им письмо — мол, чтобы легче было меня найти, я выкрашу свой аэроплан в красный цвет. Но на следующий день покрасила красной краской самолеты вся его эскадрилья — один за всех и все за одного. Или история, как Рихтгофен сошелся в жестокой схватке с британским асом. В критический момент у одного из них заклинило пулемет (у кого именно, в разной передаче различается), и противник, поняв это, тоже не стал стрелять, помахал рукой и ушел — встретимся в другой раз. Казалось, в лице летчиков возрождается дух древнего рыцарства…

    И Мюллер, недоучившийся крестьянский мальчишка, вознамерился тоже стать пилотом! По закону, введенному Гинденбургом и Людендорфом, в армию брали семнадцатилетних, хотя в большинстве их направляли на тыловую и охранную службу. Но Мюллер, едва ему стукнула семнадцать, подал прошение о зачислении его добровольцем в авиационную группу. Подал и… ему повезло. Причем, может быть, повезло чисто случайно. Потому что фактический диктатор Людендорф, высоко оценивая значение авиации, как раз в это время поставил перед промышленностью задачу повысить выпуск самолетов до 300 в месяц. Но для резкого наращивания авиации требовались не только аэропланы, для них требовались летчики. Подготовку авиационных кадров также было решено значительно расширить, производились дополнительные наборы. И 17 июня 1917 г. Генриха Мюллера приняли в учебный отряд.

    Уж конечно же, ему пришлось очень тяжело. Предстояло освоить сложную технику— о которой он прежде не имел ни малейшего представления. Мало того, наверняка должны были наложиться психологические проблемы. Ведь авиация в Германии считалась «аристократическим» видом войск. В нее шли отпрыски родовитых фамилий, «золотая» молодежь. Порой переквалифицировались в летчиков пехотные, кавалерийские офицеры — уже понюхавшие порозе ху, имеющие награды. В таком обществе зеленый баварский пацан, грубоватый и малокультурный, неизбежно выглядел «белой вороной» — угловатый, с «квадратной» головой, с непропорционально большими натруженными ладонями и толстыми пальцами…

    Очевидно, были и насмешки, и унижения, и оскорбления. Но Мюллер выдержал. Преодолевал эти унижения. Точнее — умел таить в себе. Он был человеком злопамятным. Хотя в то время было не до злопамятности. Главное было выучиться. Выйти в небо. А значит — ив «люди». И он старался. Ухаживал за своей учебной машиной так же тщательно, как за лошадью или за свиньями. А его большие руки брали рукоятку управления так же твердо и уверенно, как привычную рукоять лопаты… И Генрих добился своего. Пусть не сразу. Пусть через упорство, через огромный труд. Но труда он не боялся никогда. И добился. Мощный бомбардировщик покорился мальчишке.


    Первый взлет и Версальское крушение

    Очень многие «действующие лица» Второй мировой войны вышли из Первой мировой. На ее фронтах впервые блестяще проявили себя унтер-офицер Георгий Жуков, штабс-капитаны Василевский и Толбухин, ефрейторы Малиновский, Батов, Красовский, рядовой Рыбалко, унтер-офицеры Рокоссовский, Тюленев, Тимошенко, Конев, полковник Шапошников, подпоручик Баграмян, вахмистр Буденный. Водили в атаку эсминцы будущие адмиралы Галлер и Исаков. Храбро дрались будущие командармы Сафонов, Болдин, Кузнецов, Белов, Богданов. А в конце 1916 г. был призван в состав 15-го Сибирского запасного полка рядовой И. В. Джугашвили…

    В составе Чехословацкой бригады участвовал в Брусиловском прорыве и заслужил два Георгиевских креста командир взвода Л. Свобода, будущий командир Чехословацкого корпуса и президент страны. В российском Польском легионе воевал М. Жимерский, будущий главнокомандующий Войска Польского. Во Франции после ухода с поста Первого лорда адмиралтейства толково командовал солдатами У. Черчилль, проявил себя талантливым офицером молодой Монтгомери. Под Верденом попал в плен де Голль, после нескольких попыток побега был брошен в тюрьму — и может быть, как раз из этого опыта вынес твердое убеждение на будущее, что сдаваться немцам нельзя.

    В штабе 2-й румынской армии выделялся в лучшую сторону деловитостью и энергией (и в худшую — прогерманскими симпатиями) капитан Йон Антонеску. На Итальянском фронте бывший редактор левой газеты Бенито Муссолини дослужился до капрала и был ранен. А поскольку флот Австро-Венгрии всю войну проторчал без дела, то ничем не смог отличиться капитан I ранга Миклош Хорти. Ну а в Германии школу Первой мировой прошли фактически все военачальники войны грядущей — Браухич, Рунштедт, Манштейн, Клейст, Лееб, Клюге, Кюхлер, Гальдер, Паулюс, Редер, Рихтгофен, Геринг, Шперле, Шернер, Вейхс, Бок, Кейтель, Фалькенхорст, Томас, Гудериан, Рейхенау, Рейнхардт, Лист, Вицлебен, Мильх, Кессельринг, Хубе, Штеммерман и т. д. и т. п.

    Неплохо воевал и Гитлер. В армии ему вообще понравилось. Один из офицеров потом вспоминал, что полк стал для него «словно дом родной». А сам он писал: «Я оглядываюсь на эти дни с гордостью и тоской по ним». Он заслужил репутацию образцового солдата, выполнял обязанности связного и был известен способностью доставить по назначению донесение даже под самым жестоким огнем, за что был награжден Железным крестом II степени. Гитлер считался «везунчиком». Ведь на войне нередко бывает, что одних убивает или ранит в первых же обстрелах и атаках, а другие приспосабливаются, становятся опытными бойцами и подолгу остаются в строю. И в то время как на Западном фронте солдат выкашивало целыми ротами и батальонами, Гитлер два года провоевал без единой царапины. Лишь в октябре 1916-го его ранило в ногу. После излечения в госпитале он получил отпуск, посетил Берлин и Мюнхен. Но тыловые города произвели на него ужасное впечатление царившими там пораженческими настроениями. Гитлер отнес это на счет евреев и вражеской пропаганды. И именно тогда ему пришла мысль после войны заняться политикой.

    Как ни парадоксально, выручили немцев западные союзники России. Центральные державы вот-вот должны были сломаться. В войну готовилась вступить Америка. Победа Антанты виделась не позже осени 1917 г. Но англичане и французы сочли, что при грядущем переделе мира им будет удобнее вести дела не с царским, а с либеральным правительством. Добавили свою лепту США, видевшие в усилившейся России своего главного конкурента. Америка вынашивала собственные планы, вела собственные игры. В окружении президента Вильсона впервые стали вырабатываться планы достижения мирового лидерства. Государства Европы были ослаблены и разорены войной, а США, напротив, разбогатели на поставках в период нейтралитета, добились колоссального экономического подъема. Теперь, чтобы продиктовать свои условия мира, им требовалось вступить в схватку, оказаться в лагере победителей. Но… исключить из числа победителей Россию. При активной поддержке Запада, при участии американо-британских спецслужб развернулась массированная легальная, думская пропаганда против царя. Причем направленность этой агитации совпала и с нелегальной, прогерманской. И грянула Февральская революция. Последствия ее были катастрофическими. Временное правительство, подобно всем «перестроечникам» хорошо умевшее болтать, но не способное ни к каким действиям, своими горе-реформами мгновенно развалило и страну, и армию.

    Вот тогда-то и пришла пора реализации подрывных программ, намечавшихся германским руководством, и в российский хаос и неразбериху был брошен идеологический десант во главе с Лениным (этой операцией лично руководил начальник германской разведки полковник Николаи). Многие видные большевики были кадровыми немецкими шпионами — Коллонтай, Радек, Раковский, Ганецкий и др. Усилилось финансирование, осуществлявшееся через Швецию и Норвегию при посредничестве Парвуса.

    Обстановка теперь вполне способствовала успехам большевиков — митинговщина, упадок промышленности и хозяйства, паралич правоохранительных органов, разгул преступности. А на фронтах пошло такое разложение и бестолковщина, что подобная война была уже совершенно непонятна и не нужна никому. И это, в свою очередь, создало прекрасную почву для лозунгов «Штык в землю!». Меньше чем за год сменяющиеся кабинеты Временного правительства утратили всякую поддержку народа, и большевики смогли захватить власть. За что расплатились с Германией Брестским миром. По условиям позорного договора от России были отделены Украина, Польша, Прибалтика, Финляндия, Закавказье. Германии и Австро-Венгрии возвращалось более 2 миллионов пленных, отходили огромные запасы оружия и боеприпасов в прифронтовых складах. Советская Россия заключала с немцами кабальный торговый договор, обязуясь поставлять сырье и продовольствие…

    Все это позволило Центральным державам продержаться еще год, одержать ряд побед. Весной 1918 г. германское командование наметило мощнейшее наступление во Франции. Это была решающая битва, последний шанс немцев одержать победу — разгромить англичан и французов, взять Париж и принудить противников к капитуляции до того, как в Европу прибудут значительные американские контингенты. Подготовка к удару велась очень тщательно. На французском фронте сосредотачивались все германские силы. Пополнялись части, потрепанные в прошлых боях, стягивались вновь созданные соединения, перебрасывались войска, высвободившиеся в России.

    В апреле 1918 г. прибыл на фронт и Мюллер — перед наступлением Людендорф собрал на западе все сформированные авиагруппы. И, как описывают участники этого сражения, оно началось настоящей мешаниной в воздухе. Трещали моторами сотни самолетов — «ньюпоры», «сопвичи», «вуазены», «фокке-вульфы», «месершмитты», «альбатросы», «спады», «бристоль-файтеры», «юнкерсы». Бросали бомбы, резали друг друга пулеметными очередями. Но битва развернулась не только в прифронтовой полосе. Новейшие германские тяжелые бомбардировщики «гигант» нанесли удары по глубоким тылам, в том числе по неприятельским столицам, Лондону и Парижу. Как раз на этих самолетах довелось летать Мюллеру.

    Родоначальницей бомбардировочной авиации являлась Россия. К началу Первой мировой войны во всех западных странах — Англии, Франции, Германии, бытовало мнение, что выгоднее строить легкие многоцелевые самолеты, которые могут использоваться для разведки, связи, корректировки артиллерии, ну а попутно брать небольшие бомбы (их пилот бросал вручную). А функции дальних бомбардировщиков в Германии возлагались на цепеллины (дирижабли). В России в то время бомбардировщики уже имелись — четырехмоторные машины Сикорского «Илья Муромец». Они были способны нести 1,5–1,7 т полезной нагрузки, могли лететь до 5 часов на высоте 3000 м со скоростью 100–115 км/час, имели сильное бортовое вооружение: 5–8 пулеметов. Однако и русское командование, глядя на Запад, относилось к их применению скептически.

    Энтузиастом, способствовавшим их внедрению, стал штабс-капитан Георгий Горшков. Он добился, чтобы на фронт отправили эскадру бомбардировщиков, и 28 февраля 1915 г. они нанесли первый удар по врагу — три часа утюжили немецкие батареи. Применение таких самолетов доказало их высокую эффективность, их производство стало расширяться. Но на успехи русских бомбардировщиков обратили внимание и немцы. Тем более что их цепеллины при налетах на глубокие тылы противников несли огромные потери. Их очень даже легко сбивали французские и британские летчики, уже появилась специализированная зенитная артиллерия. А дирижаблю много ли надо? И к 1917 г. Германия пошла по иному пути, создала и запустила в серийное производство свой тяжелый бомбардировщик «гигант».

    А Мюллер, получивший боевое крещение в рейдах «гигантов», оказался блестящим пилотом. «Гадкий утенок» превратился — нет, не в лебедя, а в орла. Сильного и уверенного в себе хищника. Хотя эти операции были крайне опасными. Авиатехника была еще несовершенной, нередко выходила из строя. В таких условиях дальний полет на несколько сот километров сам по себе был подвигом. А вдобавок французы и англичане уже вовсю разворачивали систему ПВО. После предшествующих налетов цепеллинов их столицы и крупные центры прикрывались истребителями, зенитными батареями и пулеметами. Или обычные трехдюймовые пушки устанавливались на специальные станки и били в небо шрапнелью, ставя на пути атакующих смертоносное заграждение. Большие тихоходные машины, летевшие со скоростью 100–120 километров в час, были прекрасными мишенями. И на свои аэродромы возвращались далеко не все.

    Но в авиационной службе, пожалуй, проявились и сыграли важную роль главные качества Мюллера. Проявилась его дотошность и основательность, эдакое неутомимое «крестьянское» трудолюбие. Он не брезговал сам вместе с механиками проверять мотор, вооружение и другие системы. Несмотря ни на какую усталость от прошлых боев сам тщательно готовил машину к новым вылетам. И в то время как его сослуживцы из «золотой» молодежи погибали из-за мелких отказов двигателя или поломки пулемета, он продолжал летать. Проявилась обманчивость его натуры и хитрость. Он мог заставить пилота вражеского истребителя поверить, что перед ним туповатый медлительный увалень — а потом неожиданно сделать какой-нибудь замысловатый маневр, которого от него никак не ожидали.

    Проявилось и его баварское упорство и упрямство. Та самая бульдожья хватка, которой он будет позже известен в полиции. Ведь прицельные приспособления были еще крайне примитивными. Для точного бомбометания требовалось снизиться, подставляясь тем самым под вражеский огонь. Нередко бывало, что пилоты спешили освободиться от груза абы как, лишь бы побыстрее. Но не Мюллер. Он очень тщательно выбирал цель. А уж «вцепившись» в нее, не выпускал. Встав на боевой курс, не обращал внимание ни на очереди с земли, ни на разрывы зенитных снарядов — пока его бомбы не накрывали выбранный объект. А если не накрывали, шел на второй заход. Привозил дыры в плоскостях, осколки в фюзеляже, но задание выполнял всегда.

    Впрочем, в этих операциях проявилось еще одно немаловажное качество Мюллера. Потому что рейды бомбардировщиков «гигант» на Париж и Лондон имели цель не военную, а психологическую. Вызвать панику среди населения, активизировать оппозицию, подтолкнуть неприятельские правительства к переговорам о мире. И удары следовали в основном не по военным заводам или тыловым базам противника, а по улицам, площадям, жилым кварталам. Но до тех времен, когда бомбардировки мирных городов Югославии и других стран станут считаться вполне нормальным средством «утверждения демократии», было еще далеко. В Первую мировую такие деяния по всем нормам международного права квалифицировались как военные преступления. Поэтому летчики самолетов, сбитых над Францией, рисковали попасть под военно-полевой суд и расстрел. А экипажи бомбардировщиков и цепеллинов, упавших в море, британские моряки вообще не спасали — предоставляли тонуть или добивали из пулеметов.

    Так что для подобных полетов требовалась особая смелость. И не только смелость, а еще и известная «толстокожесть». Мюллер ею обладал. Ему не было никакого дела до тех конкретных людей, на головы которым сыпались его бомбы. Главное было — выполнить задание и отличиться самому. Отличиться, чтобы выдвинуться и возвыситься.

    И он выдвигался. Старательного и умелого юношу начальство заметило. Потери в личном составе были значительными. Одних сбивали, другие возвращались ранеными.

    И уже вскоре 18-летний Мюллер повышается в должности, из второго пилота становится командиром экипажа. И получает Железный крест II класса. А еще через несколько месяцев за отчаянные и самоотверженные бомбардировки Парижа его награждают Железным крестом I класса! «Нижним чинам» такой орден давали очень редко, при исключительных отличиях. Крест I класса по рангу считался офицерской наградой. И тех, кто сумел ее заслужить, обычно производили в офицеры или направляли в офицерские училища. Но… у Мюллера было только начальное образование. Поэтому он был произведен в звание вице-фельдфебеля.

    Однако в мечтах и надеждах наверняка он уже возносился выше. В восемнадцать лет — вице-фельдфебель, кавалер высочайших наград. Такого и после войны наверняка оставят на службе. А значит, и будущее определилось — авиация. Что же касается образования, так кто ему помешает потом подучиться? И крестьянский паренек станет блестящим офицером-летчиком. То-то будут гордиться родители, качать головами бывшие учителя и одноклассники, заглядываться девушки…

    В жесточайших боях, которые кипели в 1918 г. на полях Франции, снова сумел отличиться и Адольф Гитлер. После ранения он, по свидетельству современников, вернулся в полк с радостью, «как в родную семью». Вскоре он был удостоен грамоты за храбрость, а в августе его тоже наградили Железным крестом I класса. Причем ему-то для дальнейшей карьеры образования вполне хватало. Но, по иронии судьбы, начальство сочло, что ему «не хватает командирских качеств», и он, в отличие от Мюллера, не поднялся выше ефрейтора. Позже Гитлер попал под обстрел химическими снарядами и ослеп. Едва сумели вылечить…

    Однако, несмотря на героизм солдат и офицеров, на решительный натиск, на применение новейшей техники, Германия так и не смогла переломить ход войны в свою пользу. Из-за начавшегося в России партизанского движения немцам и австрийцам пришлось держать 50 дивизий на востоке. А прибывающие из России пополнения, вчерашние пленные, были далеко не лучшего качества. Они уже привыкли в лагерях к мысли, что война для них кончилась, что им повезло — уцелели, и вторично лезть в пекло они не стремились. Трусили, дезертировали. Многие бывшие пленные были заражены большевизмом. А советские представительства в Германии и Австро-Венгрии стали «крышами» для распространения революционной пропаганды и организации коммунистических «пятых колонн». В общем, Центральные державы получила обратно свой «подарок» русским. И их тылы стали разрушаться, нарастали волнения, антиправительственные выступления.

    На фронте войска продолжали заливать землю своей кровью и устилать ее своими трупами. Казалось, победа близка, надо дожать еще чуть-чуть. Ценой огромных потерь и усилий германские соединения смогли было прорваться к Парижу. Но дорогу им преградили Марокканская дивизия и Русский легион — из отправленных на помощь союзникам еще раньше, при царе, российских солдат. От этих частей мало что осталось, но они остановили и перемололи шестикратно превосходящего врага. А когда германское командование израсходовало все резервы, когда были повыбиты лучшие силы, армии Антанты перешли в контрнаступление, в сентябре прорвали «линию Гинденбурга».

    В это же время был нанесен удар на Балканах. И, как ранее предсказывало русское командование, этот удар оказался решающим. Англо-французские войска прорвали Салоникский фронт, выходя на подступы к Стамбулу и границам Болгарии. И пошла цепная реакция. 29 сентября капитулировала Болгария. Разорвала союз с немцами и перекинулась на сторону Антанты Румыния. 30 октября сдалась Турция. В итоге у Австро-Венгрии оказалась оголенной вся восточная граница, прикрыть которую было уже нечем. 3 ноября она тоже капитулировала. Кайзер Вильгельм II пытался предпринимать лихорадочные усилия, чтобы выправить положение. Даровал Германии конституционное правление, создал коалиционное правительство с участием социал-демократов. Но стабилизации это не принесло. Наоборот, усилило раскачку страны. Выступления против власти нарастали, а как только пришли известия о капитуляции последней союзницы, Австро-Венгрии, Германия будто взорвалась изнутри. 3 ноября взбунтовались матросы в Киле. 7 ноября вспыхнуло восстание в Мюнхене, свергшее баварского короля Людвига III. Митинги и манифестации покатились в Берлине, Гамбурге, Бремене. Любеке.

    9 ноября кайзер Вильгельм быстренько отрекся и в тот же день сбежал в Голландию — повторять судьбу русского царя ему, ясное дело, не хотелось. А руководители последнего правительства Второго рейха, принц Макс Баденский, канцлер Эберт и министр Эрцбергер обратились к державам Антанты с просьбой начать переговоры о перемирии. При этом германские деловые и политические круги наивно сочли, что западные страны более снисходительно отнесутся к демократическому правительству, и социал-демократ Шейдеман с балкона рейхстага провозгласил республику. 11 ноября 1918 г. в Компьене было подписано перемирие, согласно которому Германия демобилизовывала армию, выдавала победителям свой флот, оставляла Эльзас и Лотарингию.

    Но начавшаяся в Германии заваруха успокоилась не скоро. Точно так же, как в России, падение монархии открыло дорогу дальнейшему раздраю, борьбе между различными партиями и лидерами, между умеренными и радикалами, между централистами и сепаратистами. Нашлись силы, жаждущие углублять революцию, причем они активно подпитывались из Советской России. Большевики сразу разорвали Брестский договор, в Германию и Австро-Венгрию хлынули идеологические десанты, коммунистические активисты из числа бывших пленных и эмигрантов. Несмотря на нищету и разруху в самой России, за счет награбленных у «буржуев» ценностей пошло финансирование «спартакидов» и других левых течений. В Германию были направлены высокопоставленные эмиссары во главе с Радеком. Карл Либкнехт 21 ноября объявил себя большевиком и проговорился, что он обладает «неограниченными средствами». Большевики готовились поддержать своих ставленников и штыками. Ленин писал: «Армия в три миллиона должна у нас быть к весне для помощи международному рабочему движению».

    Правда, немецкие умеренные социал-демократы оказались более организованными и дееспособными, чем российские соратники Керенского, да и основная масса народа не поддержала экстремистов. Январское восстание «спартакидов» в Берлине быстро было разгромлено. Их лидеров Карла Либкнехта и Розу Люксембург нашли в канаве убитыми. Радека 2 февраля 1919 г. арестовали и упрятали в Моабитскую тюрьму. Тем не менее ситуация оставалась напряженной. В марте в Москве прошел I Учредительный съезд Коминтерна. В Германии «спартакиды» подняли второе восстание, возникла советская республика в Бремене. Вспыхнула революция в Венгрии, тоже провозгласившей советскую республику. И Ленин с Троцким бросили войска на запад, чтобы пробиться к этим очагам революции.

    А в апреле полыхнуло в Баварии. Социал-демократическое правительство этой земли во главе с Гофманом бежало в Бамберг, а в Мюнхене была провозглашена Баварская советская республика. Но долго существовать ей не пришлось. Центральное правительство Эберта — Шейдемана — Носке быстро разделалось с Бременской советской республикой и нацелило верные части на Баварскую. Гофман в Бамберге тоже собирал силы, формировал добровольческие части «фрайкора». Уже 1 мая 1919 г. на Мюнхен с нескольких сторон двинулись войска под командованием генералов фон Эппа и фон Лоссова. После трехдневных боев «баварская красная армия» во главе с моряком Рудольфом Эгльхофером была разгромлена, несколько сот человек было убито или расстреляно, и порядок восстановлен. С помощью румынских и чешских войск удалось подавить и восстание в Венгрии. Ну а российская Красная Армия прорваться в Центральную Европу так и не смогла, поскольку львиную долю сил вынуждена была отвлечь против Колчака и Деникина…

    Казалось бы, весенние рецидивы революций в Центральных державах благополучно ликвидированы, обошлись без тяжелых последствий… Но нет, было не совсем так. Большевикам-то в Германии и Австро-Венгрии и впрямь ничего не обломилось, зато раздраем в этих странах очень лихо воспользовались… державы Антанты. С побежденными они обошлись, скажем так, не очень-то честно. При подписании капитуляции в ноябре 1918 г. молчаливо подразумевалось, что на последующей мирной конференции речь пойдет лишь о юридическом оформлении условий, выдвинутых в Компьене, и уточнении разных частностей. Но когда эта конференция собралась в Версале, победители предъявили уже другие условия, гораздо более жесткие. Немцы, австрийцы, венгры взвыли, однако деваться им теперь было некуда — они уже разоружились, сдали пограничные крепости, перевели флот на британские базы. И оказались настолько взбаламучены и ослаблены внутренними потрясениями, что об отказе от предъявленных требований, о возобновлении сопротивления даже думать не приходилось.

    Болгарию по Нейискому договору круто обкорнали, наложили огромные репарации, лишили армии. По Севрскому договору расчленялась Османская империя, а по Сен-Жерменскому и Трианонскому договорам — империя Габсбургов. Вместо нее появились Австрия, Венгрия, Чехословакия, часть территорий отошла к Польше, Югославии, Румынии, Италии, причем границы были нарезаны так произвольно, что это заложило повод ко многим будущим конфликтам. УЧерчилль писал: «Другой важнейшей трагедией был полный развал Австро-Венгерской империи в результате заключения Сен-Жерменского и Трианонского договоров… Каждый народ, каждая провинция из тех, что составляли когда-то империю Габсбургов, заплатили за свою независимость такими мучениями, которые у древних поэтов и богословов считались уделом лишь обреченных на вечное проклятие».

    А Германия по Версальскому договору, подписанному 28 июня 1919 года, теряла восьмую часть своих территорий. Эльзас и Лотарингия отходили к Франции (хотя исторически эти земли были немецкими, французы их захватили в XVII в.), часть Силезии передавалась Чехословакии, несколько районов уступались Бельгии, часть Пруссии и Померании — Польше, выделялись вольные города Данциг (Гданьск) и Мемель (Клайпеда). Кроме того, у немцев отбирались все колонии — их, в основном, прибрала Англия. Германская армия ограничивалась численностью в 100 тыс. человек и должна была стать сугубо профессиональной — чтобы ее нельзя было увеличить за счет подготовленных резервистов (как видим, профессиональная армия, о которой столь восторженно разглагольствуют нынешние российские либералы, вполне справедливо считалась не шагом к повышению обороноспособности страны, а, напротив, к ее снижению, навязывалась в качестве наказания). Для Германии вводились жесткие ограничения по флоту, ей запрещалось иметь танковые, химические войска, военные академии и высшие училища.

    Область вдоль Рейна объявлялась демилитаризованной — там вообще не должно было находиться никаких войск, а Саарская область передавалась под управление Лиги Наций (фактически — Франции). Немцев обязывали выплатить гигантские репарации в 132 млрд. золотых марок. Такая сумма для послевоенной Германии была заведомо нереальной, но французы лелеяли надежду, что за неуплату можно будет в дополнение к Эльзасу и Лотарингии прибрать к рукам Саар и Рур. В общем, договор выглядел не наказанием агрессора, а просто грабежом по праву сильного. И немцы были не дураками, они это хорошо поняли.

    А вдобавок ко всему (точно так же, как в ситуации с постсоветской Россией) панацеей от всех бед, политических и экономических, западные державы объявили «демократизацию» побежденных государств и принялись насаждать в них модели управления по собственным образцам. На чужую почву? Без учета местных условий? Ну и что из того! Как известно, господа европейские и американские демократы до сих пор упорно возводят свои принципы в ранг абсолютных ценностей и внедряют их всеми методами вплоть до применения военной силы, хотя исторический опыт показывает, что ни одной стране Азии, Африки и Латинской Америки западные модели не принесли ничего, кроме бедствий и развала…

    Так было и в Германии. Под давлением победителей в августе 1919 г. здесь была принята демократическая Веймарская конституция. Откуда и пошло название государственного режима — Веймарская республика. Слабенькая, рыхлая, аморфная. Наряду с другими ограничениями вооруженных сил, иметь военную авиацию Веймарской республике тоже запрещалось. Соответственно, все планы и мечты Генриха Мюллера рухнули. Рухнули из-за условий, продиктованных англичанами, французами, американцами. Такое не могло не оставить болезненную зарубку в памяти. И, надо полагать, во многом определило его будущее отношение к западным державам.


    Республики Веймарская и Советская

    Германские вооруженные силы восприняли Версаль очень болезненно. Немецкий флот был уже интернирован на британской базе в Скапа-Флоу. Но когда его командующий адмирал фон Ройтер узнал, как западные державы обманули немцев и какие условия мира предъявили, он в отчаянии приказал морякам затопить свои корабли. Подобные эксцессы имели место и в авиации — некоторые пилоты, подняв в воздух машины, направляли их вертикально в землю… Болезненной была и демобилизация. Во взбаламученную, ослабленную, надорвавшуюся в годы войны Германию разом выплескивались миллионы мужчин. Безработных.

    Пристраивались, кто как может. Например, Генриху Гиммлеру после демобилизации довелось жить «альфонсом» на содержании берлинской проститутки Фриды Вагнер, которая была намного старше его. Потом пришлось идти на поклон к отцу, с которым Гиммлер был в ссоре, и тот устроил его управляющим на птицеводческую ферму. Герман Геринг, сумевший сохранить боевой самолет, показывал воздушное искусство на праздниках и ярмарках, катал публику. Некоторые пополняли ряды преступного мира. Другие спивались, кончали с собой. Третьи пошли в политику. Вступали в ряды красных. Или наоборот, в отряды боровшегося с красными добровольческого «фрайкора». А когда эта борьба угасла, потянулись к различным общественным движениям и течениям. Политическая жизнь в постреволюционной Германии бурлила. Возникали многочисленные микроскопические партии, о большинстве из которых никто не знал за пределами «своей» пивной. Впрочем, как возникали, так и исчезали, едва успев провозгласить свои «программы». Тут были и националисты, и демократы, и коммунисты, и сепаратисты (напомним, что с объединения Германии тогда прошло всего полвека).

    Адольф Гитлер после выписки из госпиталя оказался в трудном положении. На некоторое время устроился конвойным в лагерь военнопленных в Траунштейтене. Но в марте 1919 г. этот лагерь ликвидировали, пленных распустили по домам. И безработный ефрейтор, не зная куда приткнуться, вернулся в Мюнхен, в опустевшие казармы своего родного 2-го баварского полка, где и поселился с разрешения офицеров. Участие в его судьбе принял капитан Эрнст Рем, являвшийся в это время доверенным лицом баварского командующего фон Эппа.

    В армии все было вверх дном — шли сокращения, демобилизации, реорганизация от всеобщей воинской повинности к профессиональному рейхсверу. И многие офицеры сами по себе, частным порядком, строили собственные прожекты на будущее — а как бы это увильнуть от версальских условий? А нельзя ли создать некую «скрытую» армию? В рамках подобных проектов по инициативе Рема возникли курсы «бильдунгсофициров» — «офицеров-воспитателей», что-то вроде пропагандистов (но слово «офицер» в названии было условным, офицерских званий курсы не давали). На эти курсы Рем и направил ефрейтора Гитлера, проявившего столь похвальную привязанность к армии.

    По окончании курсов Гитлер отирался при политическом отделе баварского рейхсвера. Без должности, без оплаты, но хоть кормили по солдатской норме и сохраняли за ним крышу над головой и койку в казарме. Функции политического отдела были совершенно неопределенными, и офицеры сами выдумывали, чем бы им заняться. И 12 сентября непосредственный начальник Гитлера капитан Майр послал его в пивную «Штернекерброй», где происходило собрание Немецкой рабочей партии Дрекслера. Просто разузнать, что это за организация, кто за ней стоит, каков ее вес, имеет ли смысл с ней связываться.

    И на самом-то деле в тот момент можно было ответить — не имеет. Она являлась одной из ничего не значащих маргинальных партий, а Дрекслер был известен только тем, что накропал и сумел издать брошюру «Мое политическое пробуждение», потом в соавторстве с инженером Федером выпустил еще одну — «Как сбросить ростовщичество?» И присутствовало на собрании всего 46 человек. Но когда один из ораторов заговорил об отделении и суверенитете Баварии, Гитлера это задело, он выступил с горячей отповедью. И его первая в жизни публичная речь Дрекслеру понравилась. Он подарил ефрейтору свою брошюру, а через несколько дней прислал открытку, что тот принят в партию (что характерно, даже не спрашивая согласия принимаемого). Однако Гитлер согласился. Он уже понял, что в политическом отделе перспективы у него вообще нулевые.

    Рем поддержал его. И Гитлер вдруг очутился «в своей среде». Ведь масса германских партий почти не отличалась друг от друга: все немцы протестовали против Версаля, и на этом все строилось. А мелкие частные различия и масса лидеров лишь дробили политический мир на недееспособные группки. Да в общем-то кто их читал, партийные программы? Гитлер же совершенно неожиданно выдвинулся в качестве талантливого оратора. А это привлекало. В октябре 1919 г. в пивной «Хофбройхаузкеллер» его слушало 100 человек, потом — 180, потом — 200, а к февралю 1920 г. он снимает для митинга уже самый большой зал этой пивной, и собирает 2000 человек.

    Прежние лидеры партии — Дрекслер, Федер, Харрер, постепенно отходят в тень. А сама «микропартия» растет. И растет за счет приверженцев Гитлера, от 86 членов до 3 тысяч. Сказывалось и то, что через Гитлера — Рема партия получила поддержку рейхсвера. Точнее, Баварского военного министерства и штаба Четвертого (баварского) военного округа. Личные связи Рема позволили получать некоторое финансирование. Так, из фондов рейхсвера Гитлеру удалось получить 60 тыс. марок, когда Немецкая рабочая партия решила купить разорившуюся газету «Фелькишер беобахтер» — остальное собирали по подписным листам. Ну а офицеры рейхсвера во главе с Ремом через партию получили возможность воплотить свою идею о создании «скрытой армии», как бы «общественной», а не государственной. И возникают штурмовые отряды — СА. Рем сумел их даже обеспечить униформой. Нет, еще не коричневой, а серо-зеленой. Пошить собственную форму для партии в то время было абсолютно не по карману. Но на военных складах осталось множество комплектов формы старой армии, их все равно девать было некуда.

    А форма сама по себе привлекала, обращала на себя внимание, выделяла партию из других. В это же время в Германии возникали многочисленные организации, в той или иной мере близкие гитлеровской. Организовывались разные «союзы», «боевые группы», «вольные стрелки», общество ветеранов войны «Стальной шлем», крестьянское молодежное движение «Артоманс». В Нюрнберге Штрейхер создал близкородственную Немецкую социалистическую партию, в Мюнхене капитан Хейсс собрал организацию «Рейхскригфлагге» — одним из ее активистов стал Гиммлер.

    Со складов рейхсвера подобные группировки нередко доставали оружие — не по указаниям правительства и командования, а через личные связи. Все равно по условиям Версаля излишки вооружения требовалось выдать победителям. И офицеры, заведовавшие складами, когда к ним обращались бывшие сослуживцы, махали рукой — не лучше ли «своим» отдать? А Немецкая рабочая партия в это время наводила контакты со всеми близкими ей группами, партиями, организациями. Так что нацисты на первых порах своего существования были собственно не «партией», а «движением». Впрочем, именно так они себя и называли.

    Безрадостный процесс принудительных демобилизаций напрямую коснулся и Генриха Мюллера. В период массовых сокращений вооруженных сил некоторым офицерам удавалось остаться или задержаться в армии — они использовали связи и знакомства, переводились в воинские части и штабы, которые не должны были расформировываться. У Мюллера, несмотря на его боевые отличия и летное мастерство, таких шансов не было. Но и в отчаяние он не впал. И в политику не полез — это было слишком зыбко, ненадежно. Мы не знаем, что он переживал, сдавая на слом свой заслуженный бомбардировщик. Но после этого Мюллер мобилизовал все свое упорство, весь свой «капитал», и пошел искать работу. А его «капиталом» были молодость, выносливость, трудолюбие, прекрасные характеристики, чин вицефельдфебеля и высокие награды.

    Очевидно, это и выделило его из массы других безработных. 1 декабря 1919 года он был принят на службу в баварскую полицию. В описываемое время получить такую работу было редкостной, поистине чрезвычайной удачей. Ведь и для других отставных военных полиция являлась очень привлекательным местом трудоустройства. Для вчерашних офицеров, унтер-офицеров это было самое подходящее поле приложения сил, так что конкурс был ой-ей-ей какой. Но Мюллер сумел показать себя и зацепиться на полицейском поприще. Естественно, взяли его всего лишь рядовым агентом. Куда же еще без образования, без опыта? То есть пришлось участвовать в облавах по грязным притонам. Пришлось возиться с найденными трупами, сбивать ноги и отмеривать километры в слежках, мерзнуть и мокнуть в засадах, по приказу комиссара обходить улицы и дома в поисках свидетелей преступлений… Но Мюллер не роптал, не кочевряжился, выполнял все задания с обычным своим старанием и трудолюбием. Теперь у него была работа, был твердый заработок и уверенность в будущем. Полиция — она всегда потребуется, всегда нужна будет, при любых правительствах!

    Не исключено, кстати, что Мюллер тоже успел «познакомиться» с капитаном Ремом. Хотя и со своей, полицейской стороны. Поскольку правоохранительные органы держали под надзором злачные места Мюнхена, а Рем был постоянным клиентом клуба «Эльдорадо», где собирались гомосексуалисты. Но данный притон считался заведением «высокого класса», публика там тусовалась только «избранная», поэтому облав там не проводилось, и до конфликтов с полицией дело у Рема никогда не доходило.

    Но оставим на время нашего героя, проходящего нелегкую полицейскую науку, перенимающего у ветеранов правоохранительных органов ее тонкости и хитрости. И коснемся еще одного вопроса, немаловажного для нашей темы. Уже после Второй мировой войны в массовом сознании (и исторической литературе) сложился довольно нелепый стереотип постоянного антагонизма между СССР и Германией, нацизмом и коммунизмом. И в свете таких представлений, например, последующий пакт Молотова — Риббентропа или сотрудничество Мюллера с советской разведкой выглядят дико и неожиданно. На самом же деле все обстояло как раз наоборот. Сотрудничество большевиков с немцами было не отклонением от правила, а постоянной тенденцией. Они и к власти-то пришли при поддержке германских спецслужб, на деньги, переводимые через германские банки.

    И если в конце 1918-го— начале 1919 г. «дружба» нарушилась попыткой Советского правительства раздуть и поддержать революцию в Германии, то уже вскоре ситуация изменилась. После того как Антанта ошарашила немцев условиями Версальского мира, многие германские влиятельные круги стали видеть в Советской России потенциального друга и союзника, снова начали прощупывать пути к сближению. Это проявилось даже в ситуации с арестованным Карлом Радеком. Поначалу его держали в Моабите в строгой изоляции, подвергали допросам. Но сразу после Версаля условия его заключения резко улучшились. Он получил хорошую камеру, стал принимать посетителей. Причем не абы каких посетителей, его камеру называли «политическим салоном Радека», поскольку к нему заглядывали и представители политических партий, и деловых кругов, и рейхсвера. А потом его и вовсе выпустили.

    Правда, в начавшемся «потеплении» отношений как советская, так и германская сторона были отнюдь не бескорыстны. Каждая преследовала собственные цели. Немцы надеялись за счет России в какой-то мере компенсировать материальные убытки, политические и геополитические потери, понесенные в результате поражения. Рассчитывали внедриться в разрушенную Гражданской войной советскую экономику, а если получится, то и подмять ее под себя, получить рынки сбыта, торговые выгоды. А людские и сырьевые ресурсы русских делали их ценными союзниками на будущее, в случае нового конфликта со странами Антанты.

    Для большевиков Германия тоже выглядела естественным партнером, чтобы можно было противостоять западным державам. При помощи немцев Советское правительство рассчитывало восстановить свое разваленное хозяйство. Но при этом и коммунистические руководители сохраняли увесистый «камень за пазухой». Стоит напомнить, что тогдашние советские лидеры, как Ленин, так и Троцкий, рассматривали свою победу в России лишь в качестве завоевания первого плацдарма для грядущей мировой революции. Согласно тогдашним марксистско-ленинским теориям победа в одной стране могла быть только временной. А упрочиться, получить постоянную основу она должна была в международном масштабе. И именно Германия считалась потенциальным эпицентром следующей революционной вспышки, будущим союзником в войне с «мировым империализмом».

    Те же самые теории марксизма, доработанные Лениным, учили, что настоящий, полноценный социализм возникнет на базе развитого капиталистического производства, многочисленного и организованного рабочего класса. А концентрация капитала и промышленности в руках монополий признавалась предпосылками для создания общества «нового типа» — для революционеров достаточно будет захватить власть, взять в свои руки руководство монополиями, и они станут готовыми структурами социалистического производства. То есть в какой-нибудь отсталой Индии или Румынии социализм еще предстояло строить и строить из «феодальных пережитков», подобные страны могли служить разве что человеческим резервом, могли своими восстаниями привести к косвенному ослаблению главных империалистических держав, но в материальном и идеологическом плане СССР пришлось бы тащить их «на буксире», как Монголию или республики Средней Азии. Иное дело — Германия, где все теоретические предпосылки были налицо.

    Кстати, если уж разобраться, то при любом развитии событий эти планы были авантюрой. Ведь теория быстрого перехода к социализму путем захвата власти и использования готовых государственных и производственных структур уже показала несостоятельность в самой России. Наша страна до революции ничуть не отставала от Германии и успешно конкурировала с ней на мировом рынке. И только хаос Гражданской войны да радикальные революционные реформы, разрушившие экономику, отбросили Россию далеко назад. Но Ленин почему-то полагал, что в Германии все будет не так, что там его теории реализуются в полной мере, и страна перейдет под коммунистическую власть эдаким спелым яблоком с нетронутой мощной промышленностью и научно-технической базой.

    Может быть, это объяснялось тем, что сам Ленин питал очень теплые чувства к немцам. Многими исследователями уже отмечалось, что он благоговел перед германской дисциплиной, организованностью, аккуратностью, ученостью. Например, А. Г. Латышев приводит богатую подборку документов, где вождь прямо противопоставляет достоинства этой нации «русским дуракам», «русским дикарям», а то и «паршивой российской коммунистической обломовщине», которую призывает «брать в учителя немцев» («Рассекреченный Ленин», М., 1996). Не исключено, что данный пунктик давал Ленину объяснение, почему в России внедрение его моделей вызывает негативное действие, а в Германии такового быть не должно.

    Но как бы то ни было, планы «мировой революции» сохранялись, а начавшееся политическое и экономическое сближение с немцами создавало благоприятную почву для деятельности в данном направлении. В сентябре 1919 г. было принято решение создать в Берлине постоянную резидентуру Коминтерна. Ее руководителем был назначен Яков Самуэлович Рейх. Как он вспоминал впоследствии, задачу ему ставил сам Ленин: «Вы должны ехать в Германию… Ставить работу Коминтерна надо именно на Западе, и прежде всего в Германии».

    И вторая попытка экспорта революции в Европу не заставила себя ждать. Весной 1920 г. панская Польша, государство молодое, дерзкое, агрессивное, пользуясь поддержкой французов и англичан, решила округлить свои владения и отхватить у ослабленной Советской республики ее западные области. Но поляки просчитались, на полях Украины и в лесах Белоруссии они понесли жестокие поражения и, преследуя разбитого врага, красные армии неудержимо ринулись на запад. Цели наступления даже не скрывались. И Польшей большевики ограничиваться не собирались. Тухачевский в своих приказах прямо указывал: «Вперед, на Варшаву! На Берлин!»

    Эти события привели к резкому изменению политической ситуации вокруг Германии. Черчилль и другие дальновидные политики Запада предлагали срочно пересмотреть свои отношения с немцами — уменьшить репарации, отказаться от дискриминационной политики, ущемляющей германские национальные интересы, смягчить позицию по вооруженным силам, то есть сделать из Германии своего союзника, способного стать барьером на пути советского вторжения. С немцами начались переговоры о возрождении и усилении их армии, отмене ряда пунктов Версальского договора.

    Между прочим, столь резкие повороты европейской и германской политики косвенно отразились и на карьере скромного, еще незаметного мюнхенского полицейского Генриха Мюллера. Естественно, планы советских вождей распространить революцию «на штыках» своих войск не могли не озаботить Берлин. Наметившееся было сотрудничество рухнуло, отношения ухудшились. Да еще бы не ухудшиться, если в связи с советским наступлением активизировались коммунистические группировки в самой Германии — те самые, которые создавались и подкармливались Радеком, Рейхом и другими резидентами. И в полиции было решено создать специальные структуры для наблюдения за такими организациями и борьбы с ними. В частности, при управлении полиции Мюнхена для этого стала формироваться так называемая служба безопасности. В новое подразделение набирали лучших сотрудников, среди которых был и Мюллера. 16 октября 1920 г. его перевели в службу безопасности. Начальником Мюллера стал В. Фрик — будущий министр внутренних дел в правительстве Гитлера. Впрочем, его во все времена характеризовали как фигуру «бесцветную».

    Вероятно, как раз тогда Мюллер впервые познакомился с коммунистическими доктринами, литературой, оценил сущность и человеческие качества тогдашних германских большевиков. Но в целом результаты деятельности службы безопасности оказались более чем скромными. Точнее, взялась она за порученное дело грамотно, профессионально. Собирала ценную информацию, обзавелась агентурой в революционных кругах. Но серьезной борьбе даже с откровенно подрывными левыми группировками препятствовала беззубая сверхдемократичная конституция Веймарской республики. Попробуй-ка арестуй каких-нибудь революционеров и привлеки к ответственности, если это невозможно «за отсутствием законодательной базы»? И представляется характерным один случай. Когда журналисты как-то спросили полицай-президента Мюнхена Пеннера, знает ли он, что в Баварии существуют террористические группы, готовящие убийства левых лидеров, он грустно вздохнул: «Да, существуют, но их еще слишком мало…» Словом, даже полицай-президент осознавал, что законными методами разделаться с антигосударственными структурами нереально.

    Ну а потом все попытки борьбы с революционерами и вовсе были парализованы — потому что политическая ситуация снова резко изменилась. В Польше красные войска были разгромлены, прорыв на запад захлебнулся. Но едва исчезла эта опасность, в правительствах держав Антанты опять возобладала элементарная мелочность и жадность. Они уже не видели причин, почему нужно отказывать себе в ограблении немцев подчистую и в удовольствии по любым предлогам возить их физиономией по столу. Мало-мальски уважительный тон в обращении с Германией мгновенно исчез. На всех международных встречах, конференциях, в Лиге Наций ее по-прежнему держали на положении государства «второго сорта», поминутно унижая и оскорбляя.

    В общем, немцев поманили надеждами на смягчение их положения, но тут же эти надежды и отняли, Берлин снова оказался в фактической международной изоляции. А раз так, то Германия снова стала налаживать контакты с Советской Россией. И охлаждение отношений сменилось… да, опять сближением. В условиях национального оскорбления, кризиса экономики и беззастенчивого диктата победителей немцы потянулись к единственному реальному союзнику, видя в этом шансы на возрождение своей державы… Вот и как смогли бы полицейские разгромить коммунистические организации, арестовать их руководителей, если они были напрямую связаны с дипломатами дружественной Советской России? Только тронь — и тебя самого в порошок сотрут.

    Заинтересованность в восстановлении и поддержке дружбы с русскими была слишком уж большой. И всеобщей. Это требовалось и германскому правительству, и политикам, и дипломатам, и банкирам, и крупным промышленникам, и армии. Только налаживание взаимоотношений с русскими открывало пути к новому утверждению Германии, к реанимации ее экономики. И к восстановлению военной мощи. Причем в данном плане интерес оказывался взаимным. Как уже отмечалось, лидерам Советской России Германия виделась потенциальной союзницей в случае войны с державами Антанты. А союзницу желательно иметь действительно сильную. В советском руководстве сторонниками прямого союза с Германией были Ленин, Фрунзе, Дзержинский, Сталин, Радек, Чичерин, Красин, Крестинский, Куйбышев, Ворошилов, Тухачевский, Егоров, Уборевич, Корк, Уншлихт, Якир, Берзин и др. Но и в немецком руководстве хватало сторонников союза с Москвой — фон Сект, Вирт, Брокдорф-Ранцау, Ратенау, фон Хассе, фон Гаммерштейн-Экворд, Гренер, фон Бломберг.

    Уже в 1921 г. Советская республика заключила с Германией торговое соглашение. И в том же году в рейхсвере для взаимодействия с Красной Армией была создана специальная группа во главе с майором Фишером. Важной стороной сотрудничества стала для немцев возможность обойти некоторые пункты Версальского договора — в обмен на услуги по совершенствованию материально-технической базы советских войск. Для решения подобных вопросов под фиктивным коммерческим флагом была создана совместная фирма ГЕФУ («Гезельшафт фюр Фердерунг Геверблихер Унтернемунген» — «Общество по развитию промышленных предприятий»).

    11 августа 1922 г. было подписано временное соглашение о сотрудничестве рейхсвера и Красной Армии. Немцы получали право создавать на советской территории объекты для проведения испытаний техники, накопления тактического опыта и обучения личного состава тех родов войск, которые были им запрещены — танковых, авиационных, химических. Советская сторона получала за это материальное вознаграждение и право участия в испытаниях и разработках. Обойти запрет иметь высшие военно-учебные заведения Москва тоже помогла Германии, широко распахнув для офицеров рейхсвера двери советских училищ и академий. Для взаимодействия с РККА в Москве было открыто неофициальное представительство рейхсвера, так называемый «Московский центр» во главе с полковником фон Нидермайером.

    В общем, дружба установилась самая закадычная. Рассматривались даже проекты о переселении в Россию полумиллиона немцев с выделением им земли (в тех районах, где жители вымерли от голода 1921–1922 гг.), что позволяло бы Германии решить проблему безработицы, а Советской власти — проблему восстановления сельского хозяйства. В обмен на германские научно-технические патенты Москва предлагала немцам наладить на советской территории выпуск любого вооружения и техники в обход международных санкций. Велись переговоры о совместном производстве самолетов с заводами «Альбатрос» и подводных лодок — с промышленниками Бломом и Фоссом, о строительстве завода боеприпасов с Круппом. Ему же предлагались в концессию крупнейшие оборонные заводы Петрограда — Путиловский и Охтинский.

    15 марта 1922 г. был подписан договор с фирмой «Юнкере» на поставку самолетов и строительство военных предприятий в СССР — эти предприятия должны были служить и для производства вооружения для рейхсвера, поэтому в проекте участвовало германское правительство, выделившее «Юнкерсу» 600 млн. марок. В рамках данного проекта началось оборудование авиационных заводов в Филях и Харькове. На подобных условиях было достигнуто и соглашение о строительстве совместного предприятия по производству боевых отравляющих веществ, и в г. Иващенково планировалось создание завода «Берсоль» с производительностью до 6 тонн иприта в день.

    Впрочем, в начале 1920-х гг. международная обстановка для большевиков сложилась вообще благоприятно. Несмотря на их проекты «мировой революции», несмотря на зверства «красного террора», западные державы решили свернуть антисоветскую подитику и пропаганду. Поскольку сочли, что Россия серьезно ослаблена Гражданской войной и в качестве конкурента больше не представляет для них опасности. Зато Европу лихорадили послевоенные экономические кризисы, переходящие и в политические — то в одной, то в другой стране правительственные кабинеты вынуждены были подавать в отставку или висели на волоске. А налаживание связей с Советским правительством давало надежду на улучшение ситуации — и, соответственно, на спасение своих портфелей. Мало того, в создавшихся условиях возникала надежда поставить Россию под свой контроль и прибрать ее под западное влияние мирными, экономическими методами.

    Торговые соглашения с Москвой заключили англичане, итальянцы, республики Прибалтики. Европейские средства массовой информации очень даже заметно сменили тон. Прекратили изображать большевиков карикатурными убийцами-комиссарами и принялись внушать читателям, что некоторые из этих комиссаров, оказывается, имеют высшее образование, знают иностранные языки, умеют остроумно пошутить — то есть в принципе, люди-то «культурные»… И стоило большевикам в ноябре 1921 г. поманить Запад одной лишь «возможностью» признания долгов царского правительства, выгодами освоения своего огромного рынка сырья и сбыта в обмен на признание Советского правительства, как все претензии, международные нормы и вопросы «прав человека» были забыты и отброшены окончательно. В январе 1922 г., состоялась Каннская конференция Верховного Совета Антанты, принявшая решения «о взаимном признании различных систем собственности и различных политических форм, существующих в настоящее время в разных странах». И о созыве Генуэзской общеевропейской конференции по экономическим и финансовым вопросам — с участием Советской России.

    На этом форуме коммунисты обставили европейских политиков, как детей. Конференцию, задуманную как чисто экономическую, они быстро превратили в свою политическую трибуну. И били западных дипломатов на их поле их же традиционным оружием — юридическим крючкотворством, требуя пунктуального выполнения международных законов и правил. Раз Верховный Совет Антанты уже признал «различные системы собственности» и «различные политические формы», то иностранная поддержка белогвардейцам и другим антибольшевистским силам оказывалась ничем не спровоцированной агрессией. А вместо возврата царских долгов ошеломленные «партнеры» получили внушительный ответный счет за ущерб, нанесенный иностранной интервенцией.

    И уж совсем позорно обделалась западноевропейская дипломатия, вздумав пресечь складывающиеся советско-германские связи. Немцы прибыли на конференцию в надежде добиться смягчения наложенных на их страну экономических требований. Но не тут-то было — державы Антанты на уступки не шли, да еще и всемерно демонстрировали унизительное отношение к германской делегации, разбив все иллюзии о нормализации отношений. Зато Советскую Россию французы и англичане готовы были даже включить в число стран-победительниц и предложили за признание дореволюционных долгов уделить ей «законную» долю немецких репараций.

    Авторам этого плана он казался чрезвычайно хитрым. Во-первых, торпедировалось сближение между Москвой и Берлином. А во-вторых, к 1922 г. уже становилось ясно, что получить такую огромную сумму репараций с Германии вряд ли получится. Так что более надежным выглядело сорвать куш с России, а она уж пусть сама у немцев вытрясет, если сможет. Да только советская делегация на столь примитивную приманку не клюнула. Вместо этого Чичерин, воспользовавшись грубой ошибкой держав Антанты, открыл их предложения представителям Германии. Вот, мол, глядите, как под вас копают. И в результате уговорил немцев в ночь на 16 апреля 1922 г. подписать Раппальский договор о взаимном отказе от претензий и восстановлении в полном объеме дипломатических отношений и торгово-экономических связей. Пораженные таким сюрпризом страны-победительницы не нашли ничего лучшего, как отреагировать новыми оскорблениями и угрозами в адрес Германии. И тем самым, как нетрудно понять, дали дополнительный толчок ее сближению с Москвой.


    Гитлер в союзе с Троцким

    Тот факт, что Веймарская республика пала в 1933 г., абсолютно не удивляет. Куда более удивительно, что она смогла просуществовать до 1933 г. Потому что это аморфное образование все время балансировало на грани «правых» и «левых» переворотов. В марте 1920 г. «Национальное объединение» Пабста предъявило ультиматум правительству Эберта, на Берлин двинулись отряды, сформированные Пабстом, Лютвицем и Эрхардом. Правительство бежало, и военные установили свою власть во главе с Каппом. Но в ответ коммунисты и социал-демократы начали в стране всеобщую забастовку, и Капп подал в отставку. Однако после правых, в том же году, левые подняли восстание в Руре. А в 1921 г. учинили серьезные волнения и беспорядки в Средней Германии.

    Очень активно вели себя и националисты, национал-социалисты и т. п. 8 августа 1921 г. Немецкая рабочая партия Дрекслера объединилась с Немецкой национальной социалистической партией Юнга и Немецкой социалистической партией Шлейхера — возникла Национал-социалистская немецкая рабочая партия, НСДАП. Признанным ее лидером стал Гитлер. В рядах новой партии было 3 тыс. членов, появился уже партийный значок, партийный флаг — свастика в белом круге на красном поле. Появилась программа, составленная Дрекслером, Гитлером и Федером, — «двадцать пять пунктов». И эта программа тоже носила весьма радикальный, революционный характер.

    Но революциями тогда вообще пахло по всей Европе. Она переживала последствия военного перенапряжения: финансовые и экономические кризисы, массовую безработицу, политический разброд, да еще и результаты Версальских решений и переделов. После революционной вспышки никак не могла успокоиться Венгрия. В Австрии шли запрещаемые победителями стихийные плебисциты — после расчленения империи Габсбургов многие австрийцы желали воссоединиться с соседней Германией. В только что возникшей Югославии накалялись межнациональные противоречия — силовым решением Антанты в одно государство были объединены совершенно разные народы, православные, католические, мусульманские, с совершенно разными традициями и историческими путями развития.

    Территориальные потери, репарации и «демократизация» создали революционную ситуацию в Болгарии. В Румынии волновались крестьяне. А Турция подала пример, что унизительных условий мира можно и не соблюдать, если противопоставить им силу. Попытка расчленения страны по Севрскому договору была воспринята как национальное оскорбление, народ сплотился вокруг Мустафы Кемаля, греческие оккупационные войска были разгромлены, французские и английские интервенты позорно бежали, и Антанта предпочла заключить с турками другой договор, Лозаннский, «возвратив» им территории, уже возвращенные кемалистами. Другая революция, фашистская, произошла в Италии. Бенито Муссолини в 1922 г. начал свой знаменитый марш «чернорубашечников» на Рим и победил. Принял титул «дуче» итальянского народа, ввел диктатуру и на первых порах добился заметных успехов. Навел порядок в стране, преодолел кризис, даже сумел искоренить мафию — большинству ее членов пришлось эмигрировать в США.

    В таких условиях российские большевики снова разрабатывали планы «мировой революции». Относительно нее существовали две теории — «индустриальная» и «аграрная». Согласно первой, самым подходящим объектом для следующего взрыва признавалась Германия. Сторонники второй теории оперировали понятиями «слабого звена» и считали, что легче организовать революции в слабо развитых, аграрных странах. В 1921–1922 гг. этот вариант казался более вероятным, и самым подходящим государством для инициирования революции выглядела Болгария. Там сложилась ситуация, очень напоминающая Россию 1917-го. Из-за продиктованных победителями «демократических реформ» фигура царя получилась чисто номинальной, а правящей партией стал Болгарский земледельческий союз — что-то вроде российских эсеров. Слабенькое правительство Стамболийского заняло соглашательскую позицию, постоянно шло на уступки ультралевым.

    Вовсю орудовала коминтерновская «пятая колонна», финансируемая из Москвы, в качестве полномочных эмиссаров в Болгарию были присланы X. Боев и Б. Шпак, приезжали видные коммунистические руководители Пятницкий и Комиссаров. Вся страна была опутана большевистской агентурой — вплоть до начальника жандармерии Мустанова и софийского градоначальника Трифонова. Из Одессы перебрасывалось оружие и боевые отряды. А поскольку Болгария очутилась среди проигравших войну, по условиям мира ее вооруженные силы были распущены. Так что и подавить готовящееся восстание было бы некому — в то время как на помощь революции готовилась прийти Красная Армия. Этот взрыв должен был сомкнуться с очагом гражданской войны в Турции, перехлестнуть в Румынию, Венгрию, Югославию, Италию, а уж дальше, с востока и юго-востока, «поджечь» Австрию и Германию. Но выявилось одно неучтенное препятствие — по договоренности правительства Стамболийского и генерала Врангеля в Болгарии разместились русские белогвардейские части. И восстание пришлось отложить. Коммунисты решили сперва развернуть «антибелогвардейскую» кампанию, в результате которой эти части были разоружены, расформированы, а их командование выслано за рубеж.

    А между тем в 1923 г. стремительно начала обостряться обстановка в Германии. Тут огромные репарации, конверсия экономики с перестройкой промышленности с военной на мирную продукцию, конвертация валюты, курс которой в войну поддерживался искусственно, и прочие подобные явления вызвали чудовищный хозяйственно-экономический и финансовый кризис. Марка обвалилась. Произошел беспрецедентный скачок инфляции — за шесть недель курс марки упал в тысячу раз. Состояния и накопления улетучивались мгновенно, рынок оказался парализованным, фирмы прогорали, а заводы останавливались.

    Когда же германское правительство приостановило выплату репараций победителям, Франция сочла это хорошим предлогом, чтобы хапнуть немецкие земли. Беспардонно оккупировала Рурскую область и попыталась окончательно закрепить за собой Саар, переданный на 15 лет под управление Лиги Наций. Конечно же, это возмутило всех немцев. В Руре даже начали возникать партизанские отряды и террористические группы для борьбы с французами. Оккупанты отвечали репрессиями, пойманных боевиков расстреливали. Но социал-демократическое правительство Веймарской республики на эти безобразия, на убийства своих граждан не реагировало никак. Оно провозгласило политику «пассивного сопротивления» — проще говоря, поджало хвост и помалкивало в тряпочку, позволяя победителям вытворять что угодно. Такая линия властей усилила всеобщее недовольство. Все более открыто проявлялись сепаратистские тенденции, особенно заметные в Баварии. Ее правительство начало себя вести фактически независимо от Берлина. Раз центральное правительство не желает защищать интересы страны, то чего ж с ним считаться?

    И в Москве решили, что революция в Германии назрела. Начались переговоры Исполкома Коминтерна, ЦК РКП(б) и руководства компартии Германии. 23 августа 1923 г. состоялось заседание Политбюро по данному вопросу. Присутствовали Сталин, Каменев, Зиновьев, Троцкий, Радек, Бухарин, Цюрупа, Пятаков. Радек как член Исполкома Коминтерна сделал доклад о революционной ситуации в Германии. Троцкий горячо отстаивал необходимость использовать столь благоприятную возможность и доказывал, что пришел момент поставить на карту все — то бишь само Советское государство. Дескать, международные империалисты не допустят победы революции у немцев, обрушатся на них своими военными силами. Ну а СССР поможет «германскому пролетариату» — вот тут-то и произойдет решающая схватка. Сталин, Зиновьев и Каменев, высказывались более осторожно. В принципе не возражали — возражать против «мировой революции» в ту пору по коммунистическим доктринам не полагалось. Но призывали все взвесить, оценить, чтобы не ввязаться в гибельную авантюру.

    В итоге была создана комиссия ЦК в составе Радека, заместителя председателя ВСНХ Пятакова, заместителя председателя ГПУ Уншлихта и наркома труда Шмидта, немца по национальности. Все они отправились в Германию. Радеку вменялось руководство германской компартией, Шмидту — организация революционных ячеек в профсоюзах, чтобы после переворота превратить их в Советы, Пятакову — общая координация работы и связь с Москвой, Уншлихту — снабжение оружием, организация боевых отрядов, местного ЧК и кампании «красного террора» после победы (это тоже было запланировано заранее). Позже в комиссию был кооптирован и советский полпред (т. е. посол) в Германии Крестинский — для финансирования революции из коммерческих фондов Госбанка, депозированных в Берлине.

    Кроме них для подготовки и руководства восстанием были откомандированы в Германию Ларин, Берзин, Тухачевский, Крылов (Соболевский), Ягода (Иегуди), направлялись выпускники и слушатели спецфакультета академии РККА для закладки баз с оружием и формирования красногвардейских отрядов. Было мобилизовано для переброски за границу около 20 тысяч коммунистов, владеющих немецким языком. А Троцкий возглавил подготовку к внешнему вторжению. Для грядущей революции было решено также выделить зерно, продовольствие, и подтянуть эти запасы к границе. Деньги выделялись практически без счета. И расходовались тоже без счета — секретарша берлинского резидента Рейха при последующем разбирательстве давала показания, что чемоданы, сумки и коробки с деньгами валялись у них повсюду, мешали проходу, загромождали столы и стулья, путались под ногами.

    В сентябре состоялось еще одно заседание Политбюро, на котором была определена дата восстания — 9 ноября, в пятую годовщину германской революции. Сценарий предполагался такой: 7 ноября, в годовщину российской революции, предписывалось организовать манифестации. При их проведении «красные сотни» Уншлихта должны были спровоцировать беспорядки и вызвать полицию на столкновения, чтобы пролилась кровь. Ну а потом следовало раздуть «народное возмущение» по этому поводу и нанести главный удар.

    Красные части, в основном — кавалерийские, начали выдвижение к западным границам. Советский эмиссар Копп вел в Варшаве тайные переговоры о пропуске войск через польскую территорию. За это Польше обещали отдать Восточную Пруссию, а также обеспечить беспошлинный транзит ее товаров через Советскую Россию. Так что за 16 лет до того, как Риббентроп и Молотов поделили Польшу, полякам тоже предлагали поделить Германию. При этом в коммунистическом руководстве строились умозаключения, что Восточная Пруссия — юнкерская и крестьянская область, в период революции здесь может образоваться мощный центр сопротивления, так же как в России — на Дону. Вот пусть поляки и возятся с немецкими «беляками». А очутившись между Советской Россией и советской Германией, сама Польша от большевиков никуда уже не денется.

    Впрочем, варшавским политикам, участвующим в переговорах, предлагаемые условия казались очень заманчивыми. К территориальным приобретениям они вообще были неравнодушны, а тут, шутка ли — вон какую огромную область можно прибрать к рукам! И все же, несмотря на соблазн, завершить тайные переговоры не удавалось. Мешало одно маленькое «но» — поляки не доверяли большевикам… И имели для этого все основания. Потому что массированную подготовку к «мировой революции» разные советские ведомства вели кто во что горазд, и «правая рука не знала, что делает левая». Если по линии Наркоминдела шли переговоры с Варшавой, то Разведуправление РККА в это же время активизировало своих «партизан» в Польше. А руководство ГПУ решило, что раз в Германии намечается переворот, то и Польша должна «подтянуться» к революционной ситуации. А развернулось это «подтягивание» с помощью терроризма.

    Взрывы бомб загремели то в помещении правой партии, то левой, чтобы внести дезорганизацию и дать свободу домыслам и взаимным обвинениям. Осуществляла теракты боевая организация под руководством польских офицеров-коммунистов Багинского и Вечоркевича, действовавших под контролем чекистов Логановского и Уншлихта. Несколько раз организовывались покушения на Пилсудского. Мощный взрыв готовился при открытии памятника Понятовскому, на котором должны были присутствовать правительство и иностранные делегации, в том числе французский маршал Фош. Но произошла утечка информации, и теракт пришлось отменить.

    Несогласованность действий в Польше была не единственной накладкой. В сентябре наконец-то поступила команда на революцию в Болгарии — хотя это направление становилось теперь второстепенным. Но время здесь было упущено. Пока возились с белогвардейцами, правые силы сумели сорганизоваться и устроили свой переворот, свергли соглашательское правительство Земледельческого союза. Причем коммунисты получили приказ ни в коем случае не поддерживать социал-демократов, а сохранять боевой потенциал для собственного восстания. Когда же они сами выступили, то власть была уже посильнее, чем при Стамболийском, и революционеров разгромили без особого труда.

    Однако на неудачу в Болгарии махнули рукой. Главное было — Германия. Карл Радек, проезжая со своей женой Ларисой Рейснер через Варшаву, устроил инструктаж для сотрудников советского полпредства. Как вспоминал дипломат Беседовский, Радек разъяснил, что после победы революции немцы тут же разорвут Версальский договор и начнут войну с Францией. А посему следует ориентироваться на сотрудничество не только с коммунистическими, но и националистическими кругами. По данному поводу Радек поучал: «Немецкая социал-демократия гораздо опаснее для нас, чем националисты. Она отнимает у нас рабочие массы, без которых мы не можем раскачать революционного движения в Германии. Националисты сыграют положительную роль. Они мобилизуют большие массы и бросят их на Рейн против французского империализма вместе с первыми красногвардейскими отрядами немецкого пролетариата».

    В рамках этой программы в Германии большевики устанавливали контакты с националистическими организациями, чтобы выступить вместе. И с нацистами тоже. В частности, в этом направлении работал Рихард Зорге. Так что первый случай союза Гитлера с коммунистами имел место не в 1939 г., а в 1923-м.

    А вот с компартией Германии вышла еще одна накладка. В ней шли фракционные раздоры между так называемой «группой Брандлера», представлявшей официальное руководство, и группой «Маслова — Рут Фишер», державшейся особняком от Коминтерна. В преддверии надвигающихся событий конфликт решили срочно устранить. Лидерам второй группировки угрожали, что Уншлихт их ликвидирует, предлагали взять отступного и уехать за границу. Но они оказались «идейными» и не соглашались ни в какую. Однако попутно выяснилось, что руководство КПГ в качестве «боевого штаба» вообще никуда не годится, и уровень его работы оставляет желать много лучшего. Поэтому было признано, что «компартия не подготовлена к быстрым и решительным действиям». И из ЦК КПГ центр подготовки восстания переместился в советское полпредство — на аппарат берлинского представительства во главе с Крестинским легли теперь и закупка оружия, и его транспортировка, и оргработа.

    А тут еще и с финансами вышла накладка — значительная часть тех сумм, которые поступали по разным каналам на нужды революции, испарилась в результате безудержной германской инфляции. Поскольку не все удавалось обратить в твердую валюту. Впрочем, на самом-то деле ситуация обстояла гораздо проще — ленинский доверенный Рейх проворовался, только и всего. Сколько он прикарманил, пользуясь такой исключительной возможностью, навсегда осталось тайной. Ну а какую-то часть денег оставил в жертву инфляции, чтобы потом уже никто и никогда не разобрался, что и по каким причинам пропало. В дальнейшем было назначено расследование, благодаря покровительству «старых ленинцев» вроде Крупской и Радека Рейх сумел выкрутиться. Но сразу после оправдания удрал в США, где и зажил весьма состоятельным человеком.

    Хотя подготовка восстания и его дата считались строжайшей тайной, но при таком размахе секреты то и дело просачивались наружу. Германское правительство встревожилось переговорами Коппа в Польше, слало запросы. Немецкий посол в Москве Брокдорф-Ранцау требовал от Чичерина немедленного отзыва Радека из Германии, угрожая разрывом дипломатических отношений. При угрозе нового взрыва в самом центре Европы всполошились и державы Антанты. Французская контрразведка стала оказывать помощь Берлину, снабжая его информацией из своих источников. Приводились в боевую готовность французские войска. Англия начала дипломатические демарши против СССР.

    Получая поддержку Запада, и германское правительство Штреземана наконец-то повело себя более решительно. В конце сентября оно ввело на всей территории государства чрезвычайное положение. Обратило оно внимание и на деятельность нацистов в Баварии. И потребовало от баварского министра-президента Густава фон Кара «нормализации» положения. Приказало арестовать руководителей добровольческого «фрайкора» капитана Хейса, лейтенанта Росбаха, капитана Эрхарда, закрыть нацистскую газету «Фолькишер беобахтер».

    Не тут-то было! Баварский сепаратизм показал зубы. Кар закусил удила и выполнять требования Берлина отказался. Квалифицировал их как наступление Берлина на права Баварии — и, в свою очередь объявил на ее территории «осадное положение». Во главе земли встал «чрезвычайный триумвират» из Кара, командующего военным округом генерала фон Лоссова и начальника полиции полковника фон Зайссера. Командующий рейхсвером фон Сект отстранил Лоссова от должности, но триумвират не подчинился. И заставил войска округа принести новую присягу — не берлинскому, а баварскому правительству. То есть фактически эта земля брала курс на отделение от Германии. Фон Сект грозил послать на Мюнхен части рейхсвера, но «триумвират» по-прежнему саботировал распоряжения из столицы.

    А коммунисты по своим каналам продолжали «активизировать» революцию. В Польше 12 октября мощный взрыв разнес склады боеприпасов и воинской амуниции в Варшавской цитадели. Он был такой силы, что роту солдат, стоявших на плацу за 500 метров от крепости, подняло в воздух и бросило в Вислу. Пострадали сотни людей. Осуществил операцию чекист Казимир Баранский (Кобецкий), числившийся вторым секретарем советского полпредства. Впоследствии его вычислили, но, обладая дипломатической неприкосновенностью, он был лишь объявлен персоной нон грата, а в Москве получил орден Красного Знамени. Другим руководителям террористов, Багинскому и Вечоркевичу, так легко отделаться не удалось. Правда, после ареста их решили обменять на содержавшихся в СССР польских шпионов, но конвоиры, возмущенные тем, что убийцы уйдут безнаказанными, прикончили их по дороге к границе.

    Чем ближе была дата готовящейся революции, тем интенсивнее разворачивались действия. Произошли инспирированные Коминтерном волнения в Литве и Эстонии. А в начале ноября вспыхнуло восстание в Кракове, вылившееся в баррикадные бои. Мятежники разбили уланский полк, разоружили краковский гарнизон. В полпредство СССР в Варшаве посыпались телеграммы от Троцкого и Уншлихта, требующие немедленно взять руководство восстанием в свои руки, создавать отряды красной гвардии и начинать польскую революцию. Но в эти же самые дни, 5–8 ноября, коммунисты устроили всеобщую забастовку железнодорожников! И агитаторы из Варшавы не смогли попасть в Краков… Они прибыли туда уже слишком поздно, когда депутаты сейма Марек и Бобровский сумели уговорить восставших разоружиться.

    В Прибалтике тоже ничего не получилось. Большевикам удалось здесь поднять лишь несколько сот люмпенов и чернорабочих, и войска сразу их разогнали. А в Германии меры, предпринятые Штреземаном и фон Сектом, дали свои результаты, да и большинство рядовых немцев сообразило, что дело пахнет очередной смутой, от участий в массовых акциях стало уклоняться. И ситуация во многих районах нормализовалась. В общем «мировая революция» запуталась и потонула в неразберихе.

    Чему, надо сказать, имелись весомые причины. И не только в Германии, но и в Москве. В самом советском руководстве не было единства. Ленин находился в Горках в безнадежном состоянии, было уже ясно, что ему не выкарабкаться. И в верхах разворачивалась борьба за власть между Троцким с одной стороны — и триумвиратом Сталин — Зиновьев — Каменев с другой. А в отличие от космополита Троцкого, отводившего российскому народу лишь роль «охапки хвороста» для разжигания «мировой революции», Сталин был «государственником». Считал главной задачей хозяйственное восстановление и усиление России. Советской — но России. И безоглядно бросать ее в катастрофу новой мировой войны ради призрачных идеологических целей он не считал нужным. Зиновьев и Каменев особым патриотизмом не отличались, но экспорт революции в Германию и большая война автоматически выдвигали на первое место в руководстве Троцкого. В чем эти деятели никак не были заинтересованы.

    Просто отменить и запретить начинание, выгодное для конкурента, Сталин и его временные союзники в 1923 г. еще не могли, «мировая революция» была краеугольным камнем марксизма-ленинизма. Но они догадались пустить дело на самотек, чтобы само развалилось из-за ведомственной несогласованности и дезорганизации. После чего, накануне решающих событий, собралось Политбюро и констатировало, что «революционная волна» спадает, подготовку закончить не успели, а англичане и французы явно готовы вмешаться. Значит, шансов на успех нет. И было решено отложить восстание до лучших времен. Разгорелась ссора. Троцкий катил бочки на Зиновьева, Каменева и Сталина, что они затянули подготовку, а в критический момент просто «сдрейфили». Кричал, что надо было отдать приказ на восстание, и дело само пошло бы как надо. Они, в свою очередь, обвинили Троцкого, что он «переоценил» революционную ситуацию в Германии. А в Коминтерне всю вину свалили на «группу Брандлера», объявили ее «правой» и исключили из компартии. И решено было делать отныне ставку на «группу Маслова — Рут Фишер». (Которая, кстати, продолжала вести себя своевольно, а в 1927 г. вообще откололась и образовала троцкистскую компартию Германии — после чего и выдвинули в вожди Тельмана).

    Ну а общая неразбериха и впрямь царила такая, что дальше некуда. После решения Политбюро об отмене восстания даже команда «отбоя» прошла не пойми как. Куда-то не дошла вообще, куда-то запоздала, где-то ее не послушались, и в нескольких местах все же произошли вооруженные выступления. Три дня гремели уличные бои в Гамбурге. Образовались «советские правительства» в Саксонии и Тюрингии. В Лейпциге возникла даже ЧК во главе с Крыловым и готовила списки для расправы. Части рейхсвера под командованием фон Секта и Меркера были брошены на подавление этих очагов. А в Баварии подняли восстание нацисты — как нетрудно увидеть, оно было четко скоординировано с проектами Троцкого и Радека и произошло именно в те дни, на которое назначили революцию коммунисты.

    Хотя гитлеровцы при этом действовали отдельно, по своим планам. Примеры борьбы турок против навязанных им условий мира и похода Муссолини на Рим были свежими. И предполагалось организовать аналогичный поход на Берлин, чтобы свергнуть «капитулянтское» правительство. 8 ноября, когда баварский министр-президент фон Кар выступал перед промышленниками в пивной «Бюргербройкеллер», ее окружили 600 штурмовиков. Гитлер ворвался в зал с револьвером, вскочил на трибуну и, выпалив в воздух, провозгласил: «Национальная революция началась!» Выходы заняли вооруженные штурмовики, в вестибюль вкатили пулемет. А Гитлер в отдельной комнате принялся уговаривать баварских правителей Кара, Лоссова и Зайссера войти в руководство этой революции. Они мялись, отнекивались, лидер НСДАП грозил револьвером. После долгих споров вырвал согласие. И объявил нацистам, собравшимся в пивной, о создании «временного правительства» и предстоящем походе на Берлин.

    Была организована присяга этому «правительству». Но затем Кар, Лоссов и Зайссер благоразумно удалились — якобы для того, чтобы отдать распоряжения о подготовке похода. Как только они вырвались из-под контроля Гитлера и его молодчиков, «правители» поспешили выехать из Мюнхена в соседний город, где выпустили и принялись распространять прокламации, что их согласие было вынужденным, под дулом пистолета. Объявили распущенными НСДАП, союзы «Оберланд» и «Рейхскригфлагге», а полиции и рейхсверу приказали подавить мятеж. Аналогичный приказ из Берлина прислал воинским частям фон Сект. И парламентеры, направленные Гитлером в казармы мюнхенских полков, были арестованы. Правда, к нацистам примкнул популярный генерал Людендорф, а Рем с отрядом из боевиков «Рейхскригфлагге» захватил штаб военного округа. Но его блокировали солдаты и полицейские.

    Само начало похода намечалось на 9 ноября. Однако силы нацистов оказались разобщенными и разбросанными по городу. Да и не слишком организованными. В НСДАП насчитывалось уже 56 тыс. членов, но к пивной «Бюргер-бройкеллер», на место сбора, прибыло лишь 3 тыс. Оставалась надежда, что к маршу присоединятся сочувствующие, а войска подчинятся Людендорфу, а не приказам своих начальников. И колонна двинулась к центру Мюнхена, чтобы соединиться с отрядом Рема. Во главе шли Гитлер, Геринг, Людендорф, знамя организации «Рейхскригфлагге» нес Гиммлер. Часть штурмовиков была вооружена, на машине везли пулеметы. Мост через Изер был перекрыт полицейскими, но Геринг, выбежав к ним, объявил, что в колонне находятся заложники, баварские министры, пообещав перестрелять их при сопротивлении. Шествие пропустили через мост. Штрейхер в этот день привез нацистов из Нюрнберга и митинговал с ними на площади Мариенплатц. Они влились в шествие.

    К полудню колонна вышла на Резиденцштрассе, которая вела к осажденному штабу округа. Но эту узкую улицу перекрыло около 100 полицейских под командованием майора Хунглингера. Пропускать нацистов он отказался. После недолгих переговоров и переругиваний Людендорф с адъютантом пошел вперед. За ним двинулась было часть колонны. Но раздался чей-то выстрел, то ли Гитлера, то ли Штрейхера, и полиция тут же открыла огонь. Перестрелка длилась всего несколько минут. Погибли трое полицейских и 16 нацистов, и сработал эффект паники. В голове колонны стреляли, кричали раненые, в хвосте не видели, что происходит. Голова подалась назад, напирая на хвост, и люди побежали. Людендорф как шел, так и продолжал идти — полицейские направляли оружие в сторону, чтобы не задеть известного генерала. Прошел сквозь цепь и был арестован. Рем капитулировал через два часа. Гитлера взяли в пригородном поместье, куда его вывезли и лечили — он в давке упал и сломал ключицу. Раненый Геринг и Гесс бежали в Австрию…

    Генрих Мюллер во всех этих событиях тоже участвовал. Разумеется, добросовестно выполняя обязанности полицейского. В схватке на улице Резиденцштрассе его не было. Но потом работы хватило через край — выслеживать и задерживать разбежавшихся штурмовиков, проводить обыски в их штабах, закрывать и опечатывать помещения партии. И хоронить погибших коллег… И коммунистов точно так же ловили, вычисляли их базы, тайные склады оружия и снаряжения. После столь явной попытки переворота правительство все же опомнилось и наконец-то дало своим правоохранительным органам более широкие полномочия по борьбе с экстремистами.

    Впрочем, полиция-то поработала на совесть, сделала все, что от нее зависело, но… суд над участниками мюнхенского «пивного путча» получился вполне «демократичным». То бишь беззубым. Популярного Людендорфа оправдали, остальные руководители получили минимальные сроки, рядовых участников не судили вообще. Гитлер был приговорен к пяти годам условно с испытательным сроком четыре года. А реально пробыл в тюрьме Ландсберга 13 месяцев и 20 дней. Которые с успехом использовал для написания книги «Майн кампф». Какое впечатление могла произвести подобная «демократия» на сотрудников полиции, доблестно сражавшихся, отстоявших конституцию и порядок, потерявших троих товарищей, потративших столько времени и сил для поимки мятежников, представить не так уж трудно…

    Но тут, пожалуй, стоит отметить еще одну черту Мюллера. Дело в том, что все эти годы он не только усердно служил, но и… учился. Хотя работа полицейских в Германии была вовсе не «от и до» — а «вынь да положь». С ненормированным рабочим днем, бессонными ночами — дежурствами, тревогами, операциями. Да и оклады полицейских в бедном послевоенном государстве были очень низкими. А бесплатных вечерних школ, как в Советском Союзе, в Германии не существовало. Хочешь учиться — нанимай в частном порядке преподавателей и плати им. Но Мюллер, оказывается, каким-то образом выкраивал для этого и нужное время — за счет отдыха, и деньги — за счет самого необходимого. Упорно, невзирая на усталость, просиживал за уроками. Упрямо одолевал дисциплины, которые ему не суждено было пройти в детстве. И в том же самом 1923 г., несмотря ни на какие кризисы, инфляцию, политические встряски и мятежи он добился своего. Сумел сдать экзамены и получить аттестат о среднем образовании.


    «Веселая» Германия

    Коминтерновская авантюра не осталась без последствий. После нее российско-германское сближение серьезно затормозилось. В немецком руководстве сформировалось мощное антисоветское крыло во главе с бывшим министром иностранных дел и рейхсканцлером Г. Штреземаном, считавшим, что ориентироваться надо не на СССР, а на Запад. В военной среде сторонниками западной ориентации выступили известные полководцы Первой мировой войны Гофман и Людендорф. Они лучше других знали большевиков — один был начальником штаба Восточного фронта и возглавлял германскую делегацию на переговорах в Бресте, другой фактически командовал Восточным фронтом. А промышленному королю Тиссену удалось повлиять на своего коллегу Круппа, переманив его из «восточного лагеря» в «западный».

    Со своей стороны и западные демократии обеспокоились опасностью революции в Германии. Под давлением Англии французам пришлось вывести оккупационные войска из Рура и Саара. А 16 августа 1924 г. на Лондонской конференции Антанты был принят американский план Дауэса, предусматривающий для облегчения бремени репараций и восстановления экономики Германии предоставить ей займы и кредиты.

    Тем не менее в немецкой верхушке сохранялось и сильное просоветское крыло — министр иностранных дел барон Мальцан, посол в СССР граф Брокдорф-Ранцау. Не прервал отношений с Москвой и рейхсвер. Военный министр фон Сект предпочитал подходить к вопросу сугубо прагматически и считал, например, более важным, что через СССР можно решать проблему обеспечения боеприпасами, поскольку и это тормозилось ограничениями Версаля — ив 1924 г. через подставную фирму «Метахим» советской промышленности был передан заказ на 400 тыс. трехдюймовых снарядов к полевым орудиям, выполненный в течение двух лет. Продолжало развиваться и сотрудничество по достигнутым прежде договоренностям в военно-технической области. В 1924 г. начал функционировать авиационный центр в Липецке для совместных испытаний техники и обучения германских летчиков.

    В пользу «пророссийской партии» сыграл тот фактор, что и в Кремле в это время произошло охлаждение к прежним подрывным проектам. Провал заговора 1923 г. вызвал сомнения в быстрой победе революции в Германии. Не стало уже такого ярого германофила, как Ленин, а вслед за ним был отстранен от активной деятельности Троцкий. И в это же время рост рабочего и забастовочного движения во Франции породил новые теории, что предпосылки к победе социализма сильнее именно в этой стране (а Троцкий, следовательно, ошибся). Ну а дальше взяла верх линия Сталина на построение социализма в одной стране…

    Однако в руководстве Германии в это время возобладали «западники». А стабилизации положения в стране немало способствовали проведенные в 1925 г. президентские выборы, на которые деловые круги выдвинули заведомо выигрышную фигуру фельдмаршала Гинденбурга. Альтернативу ему попытался составить Людендорф, поддержанный Гитлером, но потерпел сокрушительное поражение, набрав всего 1 % голосов. И германская нация на какое-то время объединилась авторитетом популярного президента-фельдмаршала. Ему верили обыватели, с ним связывала надежды на лучшее армия. Политическая нормализация, в свою очередь, привлекла иностранных предпринимателей. Пошли займы по плану Дауэса. Германия преодолела кризис, началось бурное оживление ее экономики, хозяйства, финансов. И середина 1920-х гг. характеризовалась расцветом Веймарской республики. Возникали, как грибы, новые предприятия, фирмы, акционерные общества…

    Хотя на самом-то деле этот расцвет во многом был эфемерным. Да и авторитет Гинденбурга был в действительности всего лишь продуктом беспардонной рекламы, не более того. Он и во время войны особыми талантами не отличался, все победы его войск обеспечил молодой начальник штаба Людендорф. Но в связи с тяготами войны, многочисленными неудачами, потерями, кайзеровское правительство сочло, что народу нужны «герои». Не станешь же объяснять обывателям, что без своего начальника штаба Гинденбург, «победитель при Танненберге» — ноль без палочки. Да и вообще для сентиментальной немецкой публики «добрый дедушка Гинденбург» подходил как нельзя лучше. И была развернута мощная пропагандистская компания по его прославлению — его фронтовые успехи всячески раздувались и преувеличивались, его именем называли улицы, города, его портреты продавались всюду, школьникам задавали сочинения: «Почему я люблю дедушку Гинденбурга».

    Ну а когда он стал президентом, ему уже исполнилось 78 лет. Он впадал в маразм, безвылазно «работал с документами» в своем поместье Нойдек, а дела решались с подачи окруживших и «приватизировавших» его приближенных и советников. Ясное дело, отнюдь не бескорыстных. И «расцвет демократии» стал, по сути, разгулом хищников и спекулянтов, как в России начала 1990-х. Германию захлестнула коррупция. Самыми сомнительными путями наживались скороспелые состояния. И блеск «возрождения страны», воспеваемый демократической прессой, в реальности оказывался лишь блеском огней ресторанов, кафешантанов, варьете и публичных домов.

    Да, Германия стала «веселой». Если в кайзеровские времена она славилась довольно суровой нравственностью, и строгие таможенники даже у путешественников, следующих через немецкую территорию из Франции, вырывали из книг картинки фривольного содержания, то теперь страна превратилась чуть ли не в европейский центр развлечений, переплюнув в этом и Францию. Парижские заведения демонстрировали публике кордебалеты в дюжину полуголых девиц, а на сценах берлинских соответствующих «театров» одновременно сверкали телесами по 100–200 баб в чем мама родила. Потому что здесь это было дешевле, хозяева имели возможность нанять женщин лишь за еду и надежду, что потом их «снимет» кто-то из зрителей. А в более тайных притонах можно было найти такие зрелища и очаги такого разврата, что ни в каких других странах подобное еще и не снилось любителям самых грязных извращений.

    Все это обслуживало тот же мир спекулянтов и нуворишей. И иностранцев, хлынувших осваивать Германию. Перед ними стелились, унижались. Американцы развлекались, швыряя сигареты из окон отеля — глядя, как немцы и немки давятся и дерутся за их «подарки». На улицах манили пальцем понравившихся женщин, даже не поинтересовавшись, являются ли они проститутками. Чиновники и служащие присутственных мест сгибались в поклонах при виде американского либо британского паспорта. Естественно, в такой обстановке круто скакнула вверх преступность.

    Для Мюллера замеченные в нем профессиональные качества и полученное среднее образование открыли дорогу к повышению по служебной лестнице. Он становится инспектором криминальной полиции. Что ж, в атмосфере «веселой» Германии скучать и бездельничать ему не приходилось. Он расследовал убийства, кражи, случаи разборок между преступными группировками, в облавах по притонам задерживал сутенеров, прожженных шмар и юных девиц, впервые попавших в среду городского «дна» ради вожделенной долларовой бумажки.

    Мюллер не был талантливым криминалистом, в отличие, скажем, от своего коллеги Артура Небе. Но обладал другими ценными качествами. Все теми же трудолюбием и упорством. Там, где другой пасовал, Мюллер продолжал «копать» в надежде, что не сегодня, так через месяц найдутся нужные улики. Проявлял он и «бульдожью» хватку. Мюнхенские преступники знали: если уж Мюллер вцепился — пиши пропало, не отстанет. Он обладал превосходной профессиональной памятью. Досконально изучил преступный мир, знал все тонкости и особенности своей профессии. Французский исследователь Ж. Деларю так характеризует его методы: «малоинтеллигентный, но чрезвычайно упорный и упрямый», он «как опытный ремесленник преследовал свою жертву прямолинейно, с упорством сторожевого пса, загоняя ее в круг, из которого не было выхода».

    Что ж, он и впрямь был детективом не «шерлокхолмсовского» типа. Заумных «дедуктивных методов» не применял. Больше он походил на полицейских инспекторов Чапека — романы которого, как уже говорилось, ему нравились. Инспекторов на вид «серых», невзрачных. И расследующих преступления без логических хитросплетений, без эффектных ходов, а по-простому, кропотливо, на основании только лишь собственного опыта. Уже знающих по почерку преступления примерный круг подозреваемых. И где искать этих подозреваемых. Умеющих «дожать» на допросе, чтобы виновный раскололся. Но при этом добивающихся куда более эффективных результатов, чем высокоученые интеллектуалы с их «дедукцией» и «индукцией»… Так же действовал и Мюллер. Не брезговал он и информаторами из преступной среды — там уже знали, что с этим инспектором лучше не ссориться. Иначе может отомстить. А если ладить с ним, что-то подсказать, то и он, глядишь, отблагодарит. Допустим, после очередной кражи «не заметит» тебя и пройдет мимо — если ее расследует не он, а кто-то другой. Или при задержании смягчающие обстоятельства в протоколе учтет…

    На рожон Мюллер не лез никогда. Если нити расследования вели слишком высоко, и «сверху» приказывали прикрыть дело — что ж, прикрывал. Но ведь наверняка имел и свое мнение об окружающей действительности. Возможно, как раз работа в условиях Веймарской республики выработала в нем ненависть к «демократическим ценностям», которые в то время широко пропагандировались. Он-то видел не пропагандистское «лицо», а самую грязную «изнанку». Которая могла вызвать только отвращение к правительственным и парламентским болтунам, к носившейся с этими «ценностями» либеральной интеллигенции, к продажным политикам, нередко связанным все с тем же преступным миром. Полиция об этом знала лучше других. Знала, кто из «столпов демократии» в какой бордель ходит, в каких темных махинациях замешан…

    А в это же время и в том же Мюнхене Гитлер заново создавал свою партию, фактически прекратившую существование после разгрома. Вокруг него формировалось новое окружение. Баварские власти он заверил, что прошлое не повторится, получив разрешение на деятельность партии и на возобновление издания «Фелькишер беобахтер». Гитлер и впрямь сделал серьезные выводы из ошибок. Нацелился на завоевание власти не путем переворота, а постепенно. Через легальные механизмы выборов и парламент.

    Вместо прежнего рыхлого «движения», годного лишь в качестве детонатора революции — инициировать, а там, глядишь, само взорвется, он берет курс на создание партии типа коммунистической. Массовой, организованной, спаянной единой дисциплиной. И на повестку дня как раз и становится задача организации — в этом деле незаменимым помощником Гитлера стал Гесс. Партия мыслилась уже не как баварская, а общегерманская, территория страны была поделена на «гау» и «крайсы» с назначением во главе их опытных функционеров. При посредничестве респектабельного Геринга нашлись состоятельные спонсоры — то, к чему привел разгул «демократии», очень многим было не по душе.

    Гитлер восстанавливает и штурмовые отряды. Поскольку Рему после путча пришлось уехать в Боливию, где он устроился военспецом для формирования местной армии, их временно возглавил фон Эпп. Однако поведение в «пивном путче» разношерстных и мало дисциплинированных штурмовиков оставило у Гитлера неприятное впечатление. И во вторую годовщину этих событий, 9 ноября 1925 года, он решил выделить из СА особую группу для своей личной охраны. Из самых надежных и верных. Так возникли СС — Schutz Staffel («Охранные войска»). Первым командиром этой группы стал Юлиус Штрекк, потом ее подчинили начальнику штаба СА Пфефферу фон Заломону.

    Но в руководстве Веймарской республике об опасности, исходящей от новых нацистских структур, пока даже и не задумывались. Воспринимали как нечто несерьезное, «детские игры». Куда большее значение здесь придавали борьбе между «западниками» и «русофилами». Причем немецкие «демократы» грешили теми же привычками, что российские «правозащитники» образца 1990-х — норовя настучать Западу на соотечественников, виновных, по их мнению, в тех или иных нарушениях. В 1926 г. Штреземан инициировал кампанию скандальных разоблачений в парламенте, высветив контакты рейхсвера с Москвой, в частности упоминавшуюся поставку из СССР 400 тыс. снарядов. И в результате международного скандала о «нарушении санкций Версаля» вынужден был уйти в отставку фон Сект.

    На основании данных разведки Уншлихт докладывал Сталину, что Германия пытается использовать проявленные к ней послабления и через своих представителей ведет переговоры в Англии и Франции, надеясь добиться разрешения на создание собственной военно-технической базы вместо обходных маневров с СССР. Такие переговоры вел крупный промышленник Рехберг, являвшийся политическим советником генерала Гофмана. Предлагался вариант возрождения германской армии для совместной с Антантой борьбы против коммунизма. Гофман вообще считал необходимой оккупацию России «по крайней мере» до Урала. На базе этих предложений Рехберг контактировал с главой французской контрольной комиссии генералом Ноллером, британским генералом Малькольмом, президентом Франции Пуанкаре и маршалом Фошем.

    И опять очень быстро пришло отрезвление. Фош в принципе не возражал против увеличения германской армии до 60 % от французской. Но… при условии, чтобы в штаб каждого соединения и объединения от дивизии и выше включался французский советник. Аналогично и флот можно было бы наращивать — но с условием, чтобы он находился «под взаимным контролем Англии и Франции». То есть Антанта была не против попросту подмять под себя германские вооруженные силы. Чтобы использовать их в качестве собственных «вспомогательных» войск — как в Первую мировую использовала сербов, марокканцев, индусов, вьетнамцев, мальгашей, загребая жар чужими руками. Рейхсверу, конечно, такое совсем не подходило. В «дружбе» с Западом разочаровался Людендорф, снова примкнув к нацистам. А Гофман вскоре умер.

    Начали задумываться и деловые круги. У них тоже нашлись весомые причины для недовольства политикой Запада. В 1926 году был заключен «союз» между немецкой и французской калийной промышленностью, потом представители немецкой, французской, бельгийской и люксембургской тяжелой промышленности образовали «Международное общество сырьевых материалов». Но вскоре стало ясно, что и здесь «партнеры» отводят германским фирмам второстепенное место. Что же касается англо-американских кредитов по «плану Дауэса» и сменившему его «плану Юнга», то отчетливо обрисовалось, что они вовсе не являются панацеей от всех бед. И сами по себе закабаляют страну не хуже репараций, а попутно ставят национальную экономику и финансы в зависимость от США и Великобритании. Американская компания «Дженерал электрик» принялась заглатывать германскую электротехническую промышленность, до войны занимавшую первое место в мире. Британская «Шелл» оккупировала рынок горюче-смазочных материалов. Фирма «Истменкодак» урвала 50 % акций заводов по производству фотопленки «Один-верке», «Интернэшнл телефон энд телеграф корпорейшн» полезла в дела компаний радиопромышленности и производства средств связи…

    Наложился и важный внешнеполитический фактор. В раздираемой внутренними смутами соседней Польше в августе 1926 г. произошел переворот — к власти пришел маршал Пилсудский и установил жесткий режим «санации», то есть «оздоровления» государства, в результате чего Польша быстро стала оживать, превращаясь в довольно сильную и милитаризованную страну. И задиристую, строящую внутреннюю и внешнюю политику на принципах откровенного национального шовинизма. Причем во всех спорных международных вопросах поляки неизменно получали поддержку Франции, делавшей на них ставку. А отношение западных держав к Германии по сути оставалось таким же, как при подписании Версальского мира. Высокомерным, грубым и заведомо предвзятым.

    И усиление Польши превращалось в новое демонстративное орудие диктата и запугивания немцев. А Германия была настолько ослаблена в военном отношении, что даже полякам противостоять не смогла бы. Теоретически создавалась угроза, что если державы Антанты сочтут целесообразным, они Германию попросту разделят. Кстати, в тогдашней ситуации «однополярного мира», угроза была реальной — не постеснялись же позже правительства Англии и Франции разделить Чехословакию.

    Поэтому преемник фон Секта на посту военного министра генерал фон Хайе продолжил курс на дальнейшее сотрудничество с Советским Союзом. Кроме совместного авиационного центра в Липецке, в 1926 г. открылся аналогичный центр для танковых войск под названием «Кама», под Казанью. А в местечке Подосинки был создан центр обучения и полигон для химических войск. Впоследствии этот центр переместился в окрестности г. Вольска Саратовской области, где возникла база «Томка». Все немецкие офицеры, обучаемые в этих заведениях, временно увольнялись из рейхсвера и становились «служащими частных предприятий».

    Но справедливости ради стоит отметить, что многочисленные статьи и труды западных псевдоисториков о том, как Советский Союз вооружил врага всего «цивилизованного мира», очень далеки от истины. Потому что большинство проектов военно-технического сотрудничества, рожденных в эйфории начала 1920-х, так и остались на бумаге или зависли на уровне переговоров. Например, для Круппа предлагавшиеся ему условия концессии ленинградских заводов оказались неприемлемыми. Недалеко продвинулись и планы химического предприятия по производству иприта. Переговоры о совместном производстве самолетов «Альбатрос» и подводных лодок кончились ничем. А строительство заводов «Юнкерса» в Филях и Харькове хотя и началось, не было доведено до конца. Там год за годом накапливались взаимные претензии по срокам, финансированию, качеству работ, разразился грандиозный скандал со взяточничеством советских и германских ответственных лиц, и в 1927 г. Россия расторгла договор. Выплатила «Юнкерсу» 3,5 млн. руб., а превратившиеся в «долгострой» недооборудованные заводы взяла под свое управление.

    Проекты выпускать на советских заводах вооружение и военную технику для Германии в обмен на патенты тоже не были реализованы. В 1920-х, до сталинской индустриализации, Советский Союз был страной, очень отсталой в промышленном отношении. Возможности его заводов не соответствовали уровню производства современного оружия. Поэтому рейхсвер закупал его в Швеции, Бельгии и других западных странах — так что нашумевший заказ трехдюймовых снарядов был единственным в своем роде.

    Но Москва оставалась заинтересованной в налаживании и расширении связей с Германией. Польша выступала вероятным противником не только для немцев, а и для СССР. Ее тогдашние притязания распространялись не только на Данциг и Померанию, но и на Белоруссию с Украиной. И коммунистов Пилсудский преследовал не менее настойчиво, чем немецких националистов. В итоге стремление к возобновлению союзнических отношений было обоюдным. В феврале 1927 г. устаревшая «крыша» для операций в области военно-технического сотрудничества, ГЕФУ, была реорганизована в ВИКО («Виртшафсконтор» — «Экономическая контора»). Ее представителями в СССР стали полковник фон дер Лит-Томсен и доктор Цур-Лойс.

    Так и не найдя взаимопонимания у держав демократического лагеря, опять потянулись к контактам с Россией немецкие промышленники. В апреле 1929 г. с фирмой «Крупп» было достигнуто соглашение «в области специального военного производства». Фирма обязалась предоставить «в распоряжение русской стороны накопленный опыт в лабораториях и на полигонах, во внешней баллистике, в области производства материалов для военного снаряжения, обработки и режима обращения, а также в области взрывчатых веществ и порохов». Предлагалась и консультативная помощь русским заводам специалистами фирмы. За все это Крупп просил 1 млн. 850 тыс. долларов, а также чтобы «опыт, накапливаемый в русских условиях по системам, сконструированным в КБ фирмы, или по системам, в разработке которых принимали участие германские конструкторы в Советском Союзе, взаимно передавались бы фирме «Крупп».

    В том же году был заключен договор с фирмой «Рейнметалл», которая обязалась наладить на советских заводах выпуск некоторых своих разработок — 3-дюймового зенитного орудия, 150-мм миномета, 37-мм противотанковой пушки, 20-мм пулемета, 6-дюймовой гаубицы и 37-мм автоматической зенитной пушки. Фирма гарантировала начало серийного выпуска данных систем в 1931 г., обеспечивая всю необходимую техническую помощь и консультации, запросив за это 1 млн. 125 тыс. долларов. Кроме того, предлагалось в конструкторских бюро «Рейнметалла» производить разработки по советским заказам на сумму 200 тыс. долларов ежегодно. Как нетрудно увидеть из условий сделок, и здесь речь не шла о «вооружении будущего агрессора». Просто фирмам по производству военной техники, оказавшимся в трудном положении из-за отсутствия сбыта, требовались деньги. А вооружалась при этом не германская, а советская сторона, преодолевая постреволюционную отсталость.

    Существовали и контакты спецслужб. Со стороны разведки рейхсвера неофициальные связи с большевиками поддерживал полковник в отставке Николаи — тот самый, который в войну возглавлял разведку кайзеровского генштаба. Но были и связи официальные. До нас дошло принятое в 1929 г. постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О существующих взаимоотношениях с рейхсвером», где один из пунктов был посвящен работе спецслужб. В графе «Слушали»: пункт «в) О контакте разведывательной деятельности РККА и рейхсвера против Польши с целью обмена разведывательными данными о Польше и совместной разработки данных мобилизации и развертывания польской армии». В графе «Постановили»: «Обмен разведывательными данными о Польше и совместное обсуждение развертывания польской армии признать целесообразным. Предложение об установлении совместной организационной работы обеих разведок отклонить». То есть немцы были готовы даже на «организационное» объединение шпионских сетей для проведения совместных операций, хотя советская сторона поостереглась допускать их в свои структуры.

    Впрочем, и без контактов с разведкой рейхсвера «веселая» Германия, где все продавалось и покупалось, была буквально нашпигована агентурой Москвы. В частности, именно по этой причине Берлин был выбран для одной очень важной операции ОГПУ Дело в том, что белая эмиграция имела в Советском Союзе свою разведывательную сеть. И довольно информированную, добывавшую порой даже сверхсекретные материалы из Кремля. Через нее становились известными в Европе некоторые планы Коминтерна, распространялась правда о кампаниях раскулачивания и коллективизации. Одной из организаций, добывавшей такие данные, было частное «Информационное бюро» созданное в Берлине бывшим асом русской контрразведки Орловым. В ходе операции ему через подставное лицо подсунули фальшивку, а после ее публикации привлекли к ответственности.

    Орлова и его коллегу Павлуновского судили за «мошенничество». И для этого германские судебные чиновники были куплены с потрохами. Процесс вообще очень крупно подпитывался, столь плевенькое дело получило вдруг широкое освещение в печати. Обвинение «до кучи» навесило подсудимым несколько скандальных коминтерновских документов, ставших к этому времени известными, но объявленных «фальшивками» (к которым Орлов и Павлуновский не имели никакого отношения). А авторитетный эксперт доктор Фосс перешел от частного случая к обобщениям и выдал заключение, что «от русских эмигрантов нельзя брать никаких сообщений о русских делах». В результате обвиняемые получили по нескольку месяцев тюрьмы, но главное — на Западе было подорвано доверие к белогвардейским источникам.

    Советская разведка успешно внедрилась и в германскую полицию. Самым ценным агентом здесь стал Вилли Леман. По окончании Первой мировой он устроился в контрразведывательный отдел берлинского полицай-президиума и занимал должность начальника канцелярии, в числе прочих своих обязанностей обеспечивая наблюдение за посольствами. В 1927 г., симпатизируя русским, он связался с ними через своего друга, тоже полицейского, а через два года стал постоянным советским агентом (кличка «Брайтенбах»).

    Не оставляли без внимания и нацистов. Одним из тех, кто работал в данном направлении, был Рихард Зорге. Он в 1923–1928 гг. установил тесные контакты с националистами, ультраправыми партиями и НСДАП, завел «дружбу» с высокопоставленным руководителем СА Стинесом, познакомился с Геббельсом, очень близко сошелся с оккультистом и геополитиком профессором Хаусхофером — с которым постоянно консультировались Гесс, Гиммлер, а иногда и Гитлер… В Москве продолжали видеть в нацистах возможных союзников против западных «империалистов», и Сталин в 1929 г. подтвердил указание КПГ считать главным врагом не гитлеровцев, а социал-демократов. Эта линия была утверждена на VI конгрессе Коминтерна, и Тельман дисциплинированно провозглашал: «Нельзя допустить, чтобы за нацистскими деревьями мы не видели социал-демократического леса!» А позже один из руководителей Исполкома Коминтерна Пятницкий, хотя и призывал расширить и закрепить некий «единый фронт, сложившийся в драках с фашистами», но одновременно подчеркивал, что этот «единый фронт» должен быть направлен против социал-демократов и «профбюрократов».

    Нацистская партия в это время добилась первого реального успеха на легальном поприще. На выборах 1928 г. она сумела завоевать 800 тыс. голосов избирателей и 12 мест в рейхстаге, сформировать свою парламентскую группу во главе с Герингом. А в январе 1929 г. в НСДАП произошло еще одно событие, внешне малозаметное, но очень важное. Возглавлять отряд СС был назначен Генрих Гиммлер, прежде являвшийся секретарем у идеолога НСДАП Грегора Штрассера. Гитлер назначил его командиром своей охраны за личную преданность. В отряде СС тогда насчитывалось всего 280 человек. Однако Гиммлер усиленно занялся его реорганизацией. По некоторым данным, эта идея принадлежала Штрассеру — расширить СС и превратить в самостоятельную силу, противовес плохо управляемым и ненадежным формированиям СА. Как бы то ни было — перехватил идею его экс-секретарь или выносил самостоятельно — он взялся воплощать ее.

    При этом Гиммлер внес некоторые особенности в формирование отряда СС. Во-первых, если вожди штурмовиков Эпп и Рем гнались за количеством, вербуя в свои отряды всех желающих, Гиммлер сделал упор на качество. При нем СС становятся отборными, элитными частями партии. Во-вторых, они перестали быть просто охраной. Гиммлер со своей склонностью к мистике и историческим изысканиям превратил СС в некий «рыцарский орден» НСДАП — с соответствующей атрибутикой, ритуалами, духовными установками. Быть членом СС стало престижно. А в-третьих, он умело применил «кадровые методы», проталкивая членов своего ордена на ключевые посты. Или привлекал в СС лиц, занимавших такие посты. И таким образом начал брать под контроль внутрипартийную жизнь. За год численность СС выросла до 2 тыс. человек.


    Великая депрессия

    Разгул спекуляции, коррупции и неприкрытого хищничества был характерен не только для Веймарской Германии, а для всего западного мира в эпоху «промышленного бума» 1920-х. И в первую очередь, для США, где власть подмяли под себя финансово-промышленные олигархи. Нет, не российские Мавроди и Властилины, а вполне солидные Рокфеллеры, Морганы и иже с ними стали основоположниками системы «финансовых пирамид». Первые «пирамиды» возникли как раз в Америке. Широко пропагандировались лозунги строительства «общества равных возможностей» и доказывалось, что путь к этому обществу лежит через покупку акций — в результате чего, мол, все граждане станут предпринимателями. Рекламные кампании акций захлестнули страну, и американские обыватели раскатывали на них губы еще и похлеще Лени Голубкова. Скупкой и перекупкой акций заразился весь народ, в них вкладывались все средства. Чтобы набрать побольше акций, люди закладывали дома и имущество, влезали в долги под жалованье за несколько лет вперед. И биржевые спекуляции приняли такой размах, что даже акции вполне реальных и прибыльных фирм перестали, по сути, отличаться от «билетов МММ» — в ходе этих бесконтрольных спекуляций и перепродаж накручивалась стоимость, намного превышающая реальное обеспечение. А в целом на массе акций, оседающих в частном владении и в сейфах организаций, по мере вздувания их биржевой стоимости накапливался гигантский фиктивный капитал, не обеспеченный ничем.

    Итогом стал «черный вторник» 23 октября 1929 г., когда система дала первую трещину, и мыльный пузырь этого фиктивного капитала сразу лопнул. Катастрофа приняла лавинообразный характер и вылилась в общегосударственный кризис, а затем и мировую Великую депрессию. По немцам она ударила очень больно, поскольку их страна оказалась уже очень тесно связана с американским капиталом, внешний долг Германии достигал 28 млрд. марок. Стали закрываться, вылетать в трубу или сворачивать производство совместные предприятия, крушения покатились по связанным с ним фирмам и фирмочкам. Скакнула безработица — за год число зарегистрированных безработных возросло вдвое, достигнув 1,5 миллионов. И продолжало быстро увеличиваться.

    Все это вело людей к окончательному разочарованию в «демократических ценностях». И, соответственно, усиливались позиции самых радикальных партий, коммунистов и нацистов. Численность НСДАП за тот же год возросла на 70 %, со 108 до 178 тыс. членов.

    Чем же объяснялся стремительный рост ее рейтинга? Не только унижением Версаля и кризисом — ведь на тех же факторах играли и другие партии. Решающую роль сыграли сами теории и пропагандистские лозунги Гитлера. В них объединились три составляющих — пангерманизм, антисемитизм и… социализм. Три теории, совершенно разнородные, но оказавшиеся самыми популярными в Германии. Каждая из них имела многочисленных сторонников, а в итоге каждый имел возможность найти в нацизме что-то свое.

    О пангерманизме уже говорилось в первой главе. Его сходство с учением Гитлера вовсе не случайно. Его установки были переняты нацистами целенаправленно, получили дальнейшее развитие. И точно так же, как довоенный пангерманизм был неразрывно связан с культом кайзера, так и в нацизме он был связан с культом фюрера. Гитлер достигал персональной популярности теми же методами, что Вильгельм II, только делал это более умело и целенаправленно. А все это вместе было очень знакомо германской публике, на этом воспитывалось не одно поколение немцев! Это было в крови, само по себе вызывало ностальгию по прошлому величию страны и пробуждало надежды на возрождение оного. Поэтому рассуждения о том, будто нацизм за 12 лет каким-то загадочным образом сумел «изменить душу» немцев, лишены основания. Он преднамеренно базировался на давних традициях. И не изменил душу, а заведомо пришелся по душе.

    Хотя антисемитизм в прежней Германии не имел прочных позиций. Наоборот, в империях Гогенцоллернов и Габсбургов евреи занимали более прочное и более привилегированное положение, чем в царской России, и в Первую мировую немцы пытались в пропагандистских целях обыгрывать «еврейский вопрос», считая его «третьим по значению после украинского и польского». 17 августа 1914 г. под эгидой правительства был создан «Комитет освобождения евреев России» во главе с профессором Оппенхаймером. Верховное командование германской и австрийской армий выпускало обращения, призывавшие евреев к борьбе против русских и обещавшие «равные гражданские права для всех, свободное отправление религиозных обрядов, свободный выбор места жительства на территории, которую оккупируют в будущем Центральные державы». Сам Гитлер познакомился с теориями антисемитизма, когда жил в Вене — из журналов и брошюр бывшего монаха Георга Ланца.

    Но точно так же, как в России многие евреи симпатизировали в ходе войны немцам и австрийцам, а то и подыгрывали им, так и в Германии в 1917–1918 гг., когда ход боевых действий склонился не в ее пользу, часть евреев заняла пораженческую позицию и принялась исподволь наводить контакты с англичанами, французами и американцами. В период Веймарской республики представители этой нации стали одними из самых горячих сторонников демократии по западным образцам. А разгул спекуляции, коррупции, черного рынка, внедрения иностранного капитала тоже вынес «наверх» часть евреев. Конечно, далеко не всех — но в качестве нуворишей, политиков, депутатов рейхстага они были очень уж заметны. Поэтому и настрой против них стал принимать «национальный» характер.

    Что касается социалистических лозунгов, то нацизм нередко в исторической литературе противопоставляют коммунизму. Объявляют двумя противоположными полюсами тоталитарных систем. На самом деле это не так. Изначально нацисты сами считали себя «продолжателями» дела коммунистов. Что не мешало им враждовать точно так же, как все революционные партии враждовали со своими предшественниками: коммунисты с социалистами, социалисты с либералами. Гитлер, например, рассказывал приближенным: «В молодости, находясь в Мюнхене вскоре после войны, я не боялся общаться с марксистами всех мастей. Я всегда считал, что всякая вещь для чего-нибудь пригодится. И к тому же, у них было много возможностей развернуться по-настоящему. Но они были и остались мелкими людишками. Они не давали ходу выдающимся личностям. Им не нужны были люди, которые, подобно Саулу, были бы на голову выше их среднего роста. Зато у них было много жидишек, занимавшихся догматической казуистикой. И поэтому я решил начать что-то новое. Но ведь из бывшего рабочего движения тоже вполне можно было бы сделать что-то вроде нашего…»

    Суть своей «реформы коммунизма» фюрер изложил в разговоре с гауляйтером Данцига Раушнингом: «Я не просто борюсь с учением Маркса. Я еще и выполняю его заветы. Его истинные желания и все, что есть верного в его учении, если выбросить оттуда всякую еврейскую талмудистскую догматику». А когда собеседник пришел к выводу, что в этом случае получится большевизм российского образца, Гитлер его поправил: «Нет, не совсем. Вы повторяете распространенную ошибку. Разница — в созидательной революционной воле, которая уже не нуждается в идеологических подпорках и сама создает себе аппарат непоколебимой власти, с помощью которого она способна добиться успеха в народе и во всем мире». Таким образом, Гитлер просто постарался довести марксизм-ленинизм до «логического завершения». Отбросил «идеологические подпорки», отмел фразеологическую шелуху, в которой постоянно путались и сами большевики — поскольку в борьбе с конкурентами сегодняшние истины назавтра приходилось объявлять «оппортунизмом» или «уклонизмом». Германский фюрер избавился от всего этого, а оставил лишь главное — борьбу за власть. И методы неограниченной власти.

    Во многих отношениях нацисты были близки коммунистам. Пункт 17 программы НСДАП предусматривал национализацию промышленности и банков, аграрную реформу с безвозмездной экспроприацией собственности. Геббельс в публичных речах неоднократно заявлял о глубоком родстве национал-социализма и большевизма. Причем именно российского большевизма — немецких коммунистов он уличал в отступлении от революционных принципов и предательстве интересов бедноты, а социал-демократов укорял в забвении марксизма. В историческом перечне революционеров, дело которых якобы продолжали нацисты, фигурировал и Ленин.

    Ярко выраженной левой ориентации придерживались такие видные нацисты, как идеологи партии Отто и Грегор Штрассеры, вожди штурмовиков Рем, Хайнес, Эрнст, крупные региональные руководители — Кох, Кубе, Брюкнер, Келер. Да и сам Гитлер преемственности не скрывал. Например, в беседе с Гессом и командиром штурмовиков Линксмайером в 1932 г. он говорил: «Революционное учение — вот секрет новой стратегии. Я учился у большевиков. Я не боюсь говорить об этом. Люди в большинстве своем всегда учатся у собственных врагов. Знакомы ли вы с учением о государственном перевороте? Займитесь этим предметом. Тогда вы будете знать что делать». Известны и другие его высказывания на этот счет: «Я всегда учился у своих противников. Я изучал революционную технику Ленина, Троцкого, прочих марксистов. А у католической церкви, у масонов я приобрел идеи, которых не мог найти ни у кого другого».

    Многие коммунисты в разные времена переходили под знамена Гитлера и, как правило, оказывались там вполне «на месте». Скажем, будущий председатель Народного суда Р. Фрейслер, прославившийся своей кровожадностью, в гражданскую войну был в России и служил в ЧК. И впоследствии фюрер не в шутку, а в качестве похвалы говаривал: «Фрейслер — это наш Вышинский». Ярым большевиком в начале 20-х был и лидер норвежских нацистов Квислинг. К гитлеровцам перешла часть компартии Франции во главе с Ж. Дорио и компартии Швеции во главе с Н. Флюгом.

    Ну а в Германии в ту пору различия между коммунистами и нацистами выявить было не так-то легко. Обе партии использовали одни и те же методы — сочетание легальной агитации и борьбы за голоса избирателей с подготовкой силового переворота. Одни формировали для этого отряды штурмовиков СА, другие — отряды штурмовиков «Рот фронта». Обе партии представляли себя выразителями интересов рабочих. Но главный контингент и для СА, и для «Рот фронта» составляли безработные и городское отребье — люмпены, деклассированные элементы, шпана без определенных занятий.

    В данном случае характерен пример с Хорстом Бесселем, автором нацистского гимна. Он был сутенером, собрал из своих приятелей отряд «Штурм-5» и в результате ряда кровавых потасовок одержал верх в одном из злачных кварталов Берлина, который прежде контролировался коммунистами и считался их «вотчиной». А убит был в феврале 1930 г. в драке с Али Хелером — тоже сутенером, но активистом компартии. На его похоронах Геббельс заявил, что он умер «за Гете, за Шиллера, за Канта, за Баха, за Кельнский собор… Мы вынуждены драться за Гете пивными кружками и ножками стульев, но когда придет час победы, мы снова раскроем объятия и прижмем к сердцу духовные ценности».

    Да, драк хватало. За годы, предшествующие приходу к власти, в столкновениях с разного рода противниками погибло 300 нацистов и 40 тыс. получили увечья и ранения. Против членов НСДАП было заведено 40 тыс. уголовных дел, по которым обвиняемые получили в общей сложности 14 тыс. лет тюрьмы и 1,5 млн. марок штрафов. Одним из тех, кому довелось расследовать эти разборки и прочие преступления, был Мюллер.

    В годы Великой депрессии он тоже отнюдь не оставался без работы. Наоборот, спектр «клиентуры» полиции теперь значительно расширился. Приходилось ловить воров и убийц, совершивших преступление от голода и безработицы. В участки пачками таскали девочек и матерей семейств, пошедших на панель ради куска хлеба. Но Мюллер, в отличие, скажем, от книжного комиссара Мегрэ, сентиментальностью отнюдь не отличался. Наоборот, загрубел на службе среди той грязи, в которую ежедневно окунался. Возможно, имел какое-то собственное мнение. Но внешне для него не было разницы, по каким мотивам совершено преступление — из корысти или чтобы семью накормить. Кто попался — того арестовывал. А душеспасительными беседами заниматься, в психологии копаться — не его дело. Не отличался он и разборчивостью в средствах. Если подозреваемому при задержании или в участке «случайно» намнут бока, ну и что? Главное, чтобы скандалов и неприятностей потом не было. И чтобы вело к нужному результату. Чтобы дела, которые на нем висят, были раскрыты. Чтобы можно было бы в срок отчитаться о проделанной работе.

    И дела Мюллер раскрывал. Начальство это ценило. Он постепенно, ступенька за ступенькой, поднимался по служебной лестнице. Стал старшим инспектором. Потом комиссаром полиции. Потом его профессиональная репутация еще больше упрочилась, и он перешел в политическую полицию. Где точно так же, как и в уголовной, ему пришлось возиться все с теми же нацистами и коммунистами. Ведь, несмотря на «солидные» парламентские методы борьбы за власть, как те, так и другие не упускали случая использовать приемы, запрещенные законом. На политическом поприще Мюллер действовал по своему обыкновению: квалифицированно, основательно. Например, внедрил в НСДАП своего подчиненного инспектора Майзингера, который прикинулся убежденным поклонником Гитлера, информируя шефа о тайных замыслах и закулисных делах в нацистской партии.

    Между тем в условиях углубляющегося кризиса германские власти предпринимали свои меры. И в марте 1930 г. Гинденбург назначил «сильного канцлера», Брюннинга, призванного навести в стране порядок. Но программу жестких антикризисных мер с урезанием расходов на социальную сферу, сокращением окладов государственным служащим, некоторым ограничением политических свобод, разношерстный «демократический» рейхстаг единодушно провалил. Тогда Брюннинг, заручившись согласием президента, объявил чрезвычайное положение и провел эти законы без парламента. А рейхстаг, начавший по данному поводу мутить воду, канцлер разогнал. Новые выборы в сентябре 1930 г. стали триумфом нацистов. Вместо прежних 12 они завоевали 107 мест в рейхстаге! На первое заседание эти 107 депутатов вошли строем в главе с Герингом — в ногу, печатая шаг, в партийной форме.

    Кризис способствовал и дальнейшему сближению Германии с СССР. К Москве наперебой стали обращаться немецкие промышленники в надежде получить заказы для своих предприятий. Развивалось и военное сотрудничество. В своем донесении за 1930 г. британский посол в Берлине Гумбольд сообщал министру иностранных дел Гендерсону: «В минувшем году все выглядело так, как будто сторонники сближения с восточным соседом взяли верх в военной политике Германии. И что политика эта концентрируется вокруг более тесного сотрудничества с Россией. Советские офицеры неоднократно присутствовали на маневрах в различных частях Германии, а генерал фон Бломберг с группой штаб-офицеров отправился с какой-то секретной миссией в Россию… Хотя политические отношения между Германией и Советской Россией в данный момент и не отличаются особой сердечностью, тем не менее, создается впечатление, что военные германские власти намерены поддерживать тесную связь со своим будущим могучим союзником в случае возможного конфликта с Польшей».

    А в докладе преподавателей академии им. Фрунзе, представленном ими после командировки в Германию и направленном начальником академии Эйдеманом на имя Ворошилова, говорилось: «Германский генштаб, по нашим наблюдениям, видит единственную реальную силу, могущую дать прирост его военной мощи, это — дружеские отношения с Советской Республикой. Наличие общего противника — Польши, опасного для Германии вследствие географических условий, еще более толкает германский генштаб на пути тесного сближения с Советской Россией. Средние круги офицеров генштаба, состоящие в министерстве рейхсвера на службе штаба, не скрывают своего враждебного отношения к Франции и Польше и своей искренней симпатии к Красной Армии».

    И если история с «вооружением будущего агрессора» Москвой, как уже отмечалось, на поверку оказывается всего лишь мифом времен холодной войны (хотя и живущим до сих пор), то с подготовкой армейских кадров Советский Союз немцам действительно очень помог. Успешно продолжали функционировать те же учебно-испытательные центры «Липецк», «Кама» и «Томка». В Липецке прошли обучение почти все асы и военачальники будущих Люфтваффе. В «Каме» учился танковому делу Гудериан. В 1931 г. на обучении и стажировке в СССР находился сразу целый букет военачальников грядущей войны — Кейтель, Манштейн, Браухич, Модель, Кестринг, Горн, Крузе, Файге, Кречмер. Германские делегации часто приезжали в рабочие командировки для обмена опытом, приглашались на все учения и маневры Красной Армии. И, например, генерал фон Бломберг, будущий военный министр Гитлера, признавался, что в период сотрудничества стал «почти большевиком». Многим офицерам в ходе таких стажировок и маневров довелось познакомиться с местами, где они впоследствии будут вести сражения. Кейтель и Браухич побывали на учениях Белорусского военного округа, Модель был прикомандирован к советским частям на Дону, Кестринг — в Курске, Гудериан — на Украине.

    Советских военачальников и командиров тоже регулярно приглашали в Германию. В разное время там побывали в командировках Тухачевский, Уборевич, Якир, Триандафиллов, Егоров, Корк, Федько, Белов, Баранов, Меженинов, Катков, Зомберг, Даненберг, Степанов, Венцов, Калмыков, Дубовой, Примаков, Левандовский, Левичев, Лацис, Лонгва, Котов, Германович и другие. Правда, вот им-то полученные знания о Германии и ее вооруженных силах уже не пригодились, поскольку к началу войны никого из них не осталось в живых. Но до войны было еще далеко, и в то время она показалась бы невероятной не только «товарищам по оружию», но и опытным политикам.

    Куда уж было немцам воевать, если кризис лихорадил их все сильнее. В 1931 г. лопнул один из крупнейших германских банков, Дармштадтский национальный (Данат). За этим, как водится, пошла «цепная реакция», и оказалось, что бедствия прошлых лет выглядели лишь «цветочками» по сравнению с новыми. Количество безработных подскочило до 3 миллионов. Только зарегистрированных — а многие уже и перестали обращаться на биржу труда. Правительственные меры и программы не помогали. По-прежнему стремительно рос рейтинг коммунистов и нацистов. Хотя НСДАП раздирали идейные разногласия и персональное соперничество между Гитлером, Ремом, Штрассерами. Несмотря на социалистическую составляющую своих программ, фюрер был все же благоразумнее более радикальных товарищей по партии — понимая, что революция по большевистскому образцу приведет, как и в России, к крушению самого государства, экономики, вооруженных сил. А значит, и реализация задуманных им геополитических проектов станет невозможной.

    Поэтому Гитлер переориентировался на более умеренную линию. Что приносило полезные плоды — связи с германскими банкирами и промышленниками, которые начали спонсировать нацистов в качестве возможной альтернативы коммунистам. По этому поводу фюреру пришлось выдержать жесточайшую борьбу внутри партии. Его обвиняли в «предательстве дела революции», и от НСДАП откололся со своими сторонниками Отто Штрассер, основавший новую организацию «Черный фронт» (и быстро вошедший в контакт с «Красным фронтом»). Зато, с другой стороны, Гитлеру в это же время удалось преодолеть разногласия с популярным Ремом. Вот ему-то на политические программы было плевать — его заботила только возможность личного возвышения. И когда ему уступили, предложили вновь возглавить отряды СА, он охотно согласился, сочтя, что будет отныне контролировать главную силу партии.

    Канцлера Брюннинга усиление революционных партий крайне тревожило, и он повел решительную борьбу как с коммунистами, так и с нацистами. В рамках «чрезвычайного положения» полиции предписывалось строго отслеживать их деятельность. А в случае выявления нарушений закона — не останавливаться перед применением самых жестких мер. И на НСДАП посыпались удары. Особенно эффективными они оказались в Пруссии и Баварии. Мюллер через Майзингера хорошо знал о тайных складах оружия и снаряжения СА и СС, их планах, агентуре, печатании нелегальной литературы. И в результате тщательно спланированной операции фактически разгромил нацистские структуры в Мюнхене.

    В условиях острой борьбы, которую одновременно приходилось вести и с конкурирующими партиями, и с собственной оппозицией, и с полицией, рейхсфюрер СС Гиммлер тоже решил предпринять соответствующие меры. Количество его подчиненных достигло уже 10 тысяч. В полках и батальонах СС Гиммлер приказал назначить по 2–3 человека, ответственных за «обеспечение безопасности», то есть занятых вопросами разведки и контрразведки. Это оказалось малоэффективным, каждый действовал по своему разумению, кто во что горазд. Что ж, тогда рейхсфюрер взялся за дело более основательно. В конце 1931 г. отделил этих людей от остальных подразделений СС и свел их в новую организацию, «службу безопасности» — СД.

    Во главе ее был поставлен Рейнхардт Гейдрих. Бывший лейтенант, служивший в политическом секторе разведки Балтийского флота. Карьеру его оборвали чрезмерные сексуальные аппетиты — в результате скандальной связи с дочерью старшего офицера он попал под суд чести и был исключен со службы. Околачиваясь в Киле без работы, он через приятелей вступил в СС, был замечен Гиммлером, а когда тот задумал создать собственную разведслужбу, вспомнил о профессионале, вызвал в Мюнхен и повысил в звании сразу до штурмбаннфюрера.

    АБрюнинг в начале 1932 г. попал в неприятное положение. С кризисом справиться никак не удавалось. Оппозиция усиливалась. И ко всему прочему, в этом году истекал семилетний президентский срок Гинденбурга! Возникала опасность, что при таком раскладе избиратели его прокатят. И Брюнинг задумал продлить срок полномочий президента на два года под тем предлогом, что Гинденбург уже стар, и треволнения избирательной кампании могут отрицательно сказаться на его здоровье. Но для такого серьезного нарушения конституции следовало заручиться согласием лидеров крупнейших оппозиционных партий. В первую очередь — нацистов. Гитлер ответил твердым отказом. Он уже и сам чувствовал себя настолько уверенно, что намеревался претендовать на президентский пост.

    Да, намеревался. Выставил свою кандидатуру. Выборы состоялись. Фюрер на них проиграл. Но как проиграл! И кому! Самому Гинденбургу! Гитлер набрал 11,5 млн. голосов против 18,5 млн. И вышел вместе с президентом во второй тур. Где за фюрера проголосовало 13,4 млн. — а за Гинденбурга 19,4 млн. Такая популярность нацистов не в шутку озаботила Брюннинга, и он решил попросту разгромить НСДАП. Предыдущие полицейские операции дали многочисленные доказательства ее незаконной деятельности.

    И канцлер добился принятия закона о роспуске СА и СС, запрете ношения членами НСДАП военизированной партийной формы. 13 апреля 1932 г. по всей Германии полиция приступила к грандиозной операции в рамках этого закона. Закрывались базы, штабы, казармы, учебные центры СА и СС, конфисковывалось имущество. И снова отличились начальник политической полиции Берлина Рудольф Дильс, а в Баварии — Генрих Мюллер. Несмотря на то, что после прошлых провалов и обысков места нацистских складов и баз были изменены и содержались в тайне, мюнхенской полиции они оказались известны. А поскольку с СА и СС были неразрывно связаны партийные механизмы, то Мюллер еще раз разгромил всю баварскую организацию НСДАП.

    Как раз тогда впервые проявило себя СД во главе с Гейдрихом. Стало ясно, что полиция имеет информатора в партии, и в поединке спецслужб Гейдрих победил своего будущего подчиненного. Начал расследование и довольно быстро вычислил Майзингера. Прижал его уликами. Очутиться где-нибудь в канаве с проломленным черепом Майзингеру совсем не улыбалось, и он предпочел согласиться на сотрудничество. То есть фиктивно по-прежнему работал на полицию, а на самом деле стал информировать СД о планах и замыслах полиции. Гиммлер высоко оценил успех своей службы безопасности, произвел Гейдриха в штандартенфюреры и поручил ему провести дальнейшую реорганизацию и расширение СД, которая отныне превращалась в единую внутрипартийную службу разведки и контрразведки.

    Впрочем, бороться с правительственными гонениями больше не потребовалось. Потому что песенка Брюннинга была спета. Преодолеть или хотя бы смягчить кризисные явления правительство не смогло, весной 1932 г. количество безработных достигло 6,5 миллионов. А «дамоклов меч» выборов больше не висел над Гинденбургом, он получил полномочия на следующий семилетний срок. И ближайшее окружение президента — его сын Оскар, начальник канцелярии Мейснер, Папен и Шлейхер уговорили его сделать «козлом отпущения» канцлера, пожертвовать им. 30 мая Брюннинг был снят. Его пост занял фон Папен.


    Мюллер меняет хозяев

    На 1932 г. пришелся пик советско-германской «закадычной дружбы». Рука об руку действовали спецслужбы двух стран. В архивах сохранилась записка полпреда в Берлине Хинчука в Москву от 1 марта 1932 г., касающаяся новых германских предложений о совместном ведении разведки против Польши (ЦГАСА, ф. 33 987, оп. З. д.342, л. 180). И Ворошилов дал на это согласие своим письмом от 12 марта (там же, л. 179–180). СССР и Германия действительно считали себя вероятными союзниками. В Генштабе РККА под руководством Тухаческого в том же году был разработан детальный план войны против Польши. Вести ее предполагалось вместе с немцами. Правда, малочисленному и ограниченному в вооружениях рейхсверу отводилась вспомогательная роль, основной удар наносился советской стороной. Но некоторые элементы этого плана впоследствии были использованы германским генштабом — массированные бомбардировки Варшавы, расчленение польской обороны ударами механизированных бригад и корпусов. В приложенной к плану пояснительной записке для Сталина Тухачевский обосновывал, что готовность к реализации «может быть достигнута уже к концу 1932 г». Также указывалось: «В настоящей записке я не касался ни Румынии, ни Латвии. Между прочим, операцию подобного рода очень легко подготовить против Бессарабии».

    Однако Сталин его планы, естественно, похерил. В отличие от чрезмерно увлекающегося Тухачевского, он не был авантюристом. По меркам начала 30-х Польша сама по себе была для СССР серьезным противником, да и западные державы тут уж в стороне никак не остались бы. Механизированных бригад и корпусов, которые в плане Тухачевского лихо громили противника на бумаге, в действительности еще не существовало, их только предлагалось создать. Причем «к концу 1932 г.» это было абсолютно нереально. Мало того, именно в это время в результате коллективизации и раскулачивания разразился голод на Украине, в Белоруссии, Поволжье, Казахстане. То там, то здесь вспыхивали восстания и волнения.

    Поэтому Иосиф Виссарионович был озабочен отнюдь не тем, как бы напасть на Польшу, а наоборот, как бы поляки, пользуясь столь благоприятным моментом, не напали на СССР — вымирающие от голода и загоняемые в колхозы украинские крестьяне стали бы для них лучшими союзниками. Чтобы предотвратить такое развитие событий, на западе размещались дополнительные войска, но и они оказывались малобоеспособными. Г. К. Жуков, назначенный в Белоруссию командовать некогда знаменитой 4-й кавалерийской дивизией вспоминал, что она превратилась в «плохую рабочую команду».

    И потенциальной союзнице, Германии, тоже было не до войны. Она погрязла в политических дрязгах и неразберихе. За 7 лет в стране прошло 30 выборных кампаний! У народа подобная «демократия» уже в печенках сидела, тем более что экономическое положение государства не улучшалось, а только ухудшалось. Углублялся и политический раздрай. Удары Брюннинга по нацистам сыграли на руку коммунистам. Они тоже значительно усилились, за 7 лет их электорат увеличился на 3,3 млн. избирателей, а численность отрядов «Рот фронта» достигла полумиллиона. Вели они себя не лучше штурмовиков СА, нередко красные боевики в открытую кричали о скором захвате власти. Вдобавок разразился скандал — вдруг выяснилось, что коммунисты широко проникли в прусскую полицию, фактически взяв ее под контроль. Значительное влияние они приобрели и в прусском социал-демократическом правительстве Зеверинга.

    И преемник Брюннинга на посту канцлера фон Папен резко сменил курс. 4 июня он распустил рейхстаг. Отменил закон о запрете СА и СС, назначил в обход конституции нового премьер-министра Пруссии Брахта, нового полицай-президента и разогнал прежнее прусское правительство. Очередные парламентские выборы обернулись победой нацистов. За них проголосовало 13,7 млн. человек, они стали крупнейшей фракцией рейхстага, и на пост председателя рейхстага выдвинулся Геринг. Со столь весомой партией нельзя было не считаться. С Гитлером и его приближенными начали консультироваться Папен, Гинденбург, Шлейхер, представители рейхсвера, тузы промышленности. Предлагали составить коалиционное правительство из нацистов и партий центра. Но фюрер требовал себе пост канцлера и еще ряд ключевых портфелей для НСДАП, а ему предлагали только вице-канцлера. Альянс не состоялся. И правительство Папена «зависло в воздухе» — большинство парламента находилось в оппозиции к нему. Канцлер опять распустил рейхстаг, опять назначил выборы.

    Для нацистов это чуть не кончилось плачевно. Одни обвиняли Гитлера в том, что он не взял «синицу в руках», погнавшись за «журавлем в небе». А с другой стороны, «умеренная» политическая линия фюрера, его контакты с промышленниками, финансистами, военными были крайне негативно восприняты «революционной» частью электората. И на ноябрьских выборах в рейхстаг НСДАП потеряла 2 млн. голосов и 34 депутатских мандата. А на региональных выборах в ландтаг Тюрингии нацисты потеряли аж 40 % голосов. Причем значительная доля разочаровавшихся в национал-социалистах голосовала за коммунистов.

    Такие результаты «соглашательства» вызвали взрыв внутри НСДАП. Ей вообще грозил распад. Фюрер оказался в катастрофическом меньшинстве, и само его лидерство повисло на волоске. Сторонники углубления революции всячески клеймили его «оппортунизм». А выигрыш от сотрудничества с высшими государственными и деловыми кругами Германии выглядел сомнительным. «Реакционеры» пока еще отказывались воспринимать Гитлера на равных, отводя ему лишь роль потенциального надсмотрщика и укротителя разгулявшейся черни. И обращались с ним приблизительно как с ассенизатором, которого готовы нанять на сдельную работу.

    По свидетельствам современников, Гитлер в тот момент колебался, не возглавить ли ему самому радикальное крыло своей партии и с лозунгами «новой революции» взять курс на путч. Но и это было уже проблематично — в революционном крыле оказалось «все схвачено», и вряд ли его приняли бы в прежнем качестве лидера. Там уже верховодил и задавал тон Грегор Штрассер, руководитель политической организации НСДАП. Он и по своему имиджу куда больше импонировал крайне левым — эдакий рубаха-парень, строящий из себя типичного работягу, не дурак пожрать и выпить, ввернуть соленое словцо, и по-простому, по-рабочему, поливавший «предательство» Гитлера. И фюрер, несмотря на все трудности и сомнения, удержался на прежней позиции, заявив, что революция — «это вовсе не значит, что следует руководствоваться примером Советской России и ликвидировать частных собственников как класс. Наоборот, надо всячески поощрять их способности в строительстве новой экономики. Я не допущу, чтобы Германия прозябала в нищете и голоде, подобно Советской России».

    Ну а для Папена новый состав рейхстага оказался еще более неприемлемым, чем прежний. Опору среди депутатов он так и не обрел. Выступил с инициативой еще раз распустить парламент, назначить еще одни выборы. Седьмые в одном году! Но тут уж воспротивился Гинденбург и его советники. Выборная чехарда всех достала и грозила окончательной политической раскачкой государства. 17 ноября подал в отставку сам Папен. Пошли консультации и закулисные интриги, и канцлером стал фон Шлейхер. Он тоже вынашивал идею создания коалиционного правительства. Повел переговоры со Штрассером, предлагая ему то, от чего отказался Гитлер — посты вице-канцлера и министра-президента Пруссии.

    Это грозило окончательным расколом в НСДАП. Но и у Штрассера в партии было много врагов: Геринг, Геббельс, Фрик, Рем, Гиммлер. Опираясь на них, фюрер провел партийное решение: запретить идеологу прямые переговоры с канцлером. Рем сделал все, чтобы вывести из-под влияния Штрассера «революционных» штурмовиков. А в декабре на встрече со Штрассером в отеле «Кайзерхоф» Гитлер вдруг закатил совершенно безобразную сцену с истерикой, катанием по полу и кусанием ковра, обвиняя сподвижника в раскольничестве и попытке узурпировать партийное руководство. Тот был шокирован, счел, что с таким «психом» разумный компромисс невозможен, и сгоряча подал в отставку. Что Гитлеру и требовалось. Он отстранил Штрассера от всех постов, а когда недавний главный идеолог уехал отдохнуть и развеяться за границу, его вообще исключили из партии и распропагандировали, что все неудачи объясняются его «предательством».

    Между тем позиции у правительства Шлейхера оказались еще слабее, чем у Папена. Антикризисная программа, обнародованная канцлером, по сути, повторяла программу Брюннинга и вызвала недовольство как рядовых граждан, так и промышленников. Опоры в рейхстаге это правительство тоже не получило, что объяснялось на самом деле кризисом не правительства, а самой Веймарской парламентской системы. И сразу же против Шлейхера начались закулисные интриги в окружении дряхлого президента. Под него усиленно принялся «копать» фон Папен в отместку за собственную отставку. Подключились промышленники, финансисты. А сына Гинденбурга, Оскара ловко нейтрализовал Геринг, вскрывший махинации с «восточной помощью» — правительственной поддержкой разорившимся землевладельцам Восточной Пруссии, на которой хорошо погрел руки Гинденбург-младший.

    28 января 1933 г. президент отправил правительство Шлейхера в отставку, и окружение убедило его, что новый дееспособный кабинет способен возглавить только Гитлер.

    30 января фюрер становится рейхсканцлером. Правда, правительство составилось сперва коалиционное, вместе с Немецкой национальной партией Гутенберга. И большинством в парламенте оно опять не располагало, имея 247 голосов из 608. Но Гитлер распустил рейхстаг, назначив выборы на 5 марта. И в течение месяца, оставшегося до этих выборов, нацисты принялись действовать очень оперативно, не дожидаясь их результатов.

    2 февраля были запрещены митинги и демонстрации компартии. Ход оказался мастерским. Поскольку как раз и спровоцировал красных на открытые выступления. Руководство КПГ восприняло запрет как вызов, и через три дня, когда в Берлине состоялся парад штурмовиков по случаю победы Гитлера, коммунисты устроили массовые ответные акции, вылившиеся в беспорядки и столкновения в Берлине, Бреслау, Лейпциге, Данциге, Дюссельдорфе, Бохуме, Страсфурте с погромами, ранеными и убитыми. После этих событий, 9 февраля, полиция (еще не нацистская, а полученная в наследство от республики) произвела обыски в штаб-квартирах компартии, обнаружив несколько складов оружия и массу компрометирующих документов.

    Одновременно Геринг, назначенный в новом кабинете государственным министром без портфеля и министром внутренних дел Пруссии, начал массовую чистку в самой полиции, освобождая ее от приверженцев республики, евреев, от лиц, сочувствующих коммунистам. Начальник политического отдела прусской полиции Рудольф Дильс, всего год назад отличившийся при разгроме организаций НСДАП, при этом сумел не только сохранить свое место, но и возвыситься. Он еще осенью 1932 г., за несколько месяцев до торжества нацистов, смекнул, куда ветер дует, и стал подстраиваться к будущим победителям. Геринг счел, что столь квалифицированный сотрудник принесет пользу, и сделал его своим помощником. Именно Дильс консультировал его, кого из полицейских стоит оставить в правоохранительных структурах, а кого уволить. А места изгнанных заполняли нацистами.

    22 февраля Геринг подписал декрет, согласно которому СА и союз фронтовиков «Стальной шлем» объявлялись вспомогательными формированиями полиции, получив таким образом государственный статус. Но и коммунисты, в свою очередь, приступили к мобилизации сил. 25 февраля отряды «Рот фронта» и боевые группы так называемой «Антифашистской лиги» были объединены под общим командованием для перехода к активным действиям. А 26 февраля их руководство выступило с воззванием к «широким массам встать на защиту коммунистической партии, прав и свобод рабочего класса», провозглашая «широкое наступление в титанической борьбе против фашистской диктатуры».

    В общем, этого было уже достаточно, чтобы обвинить коммунистов в подготовке переворота. Но для пущего эффекта (и еще — чтобы вернее подействовало на 86-летнего Гинденбурга, подтолкнуло его поставить нужные подписи) в столь накаленной атмосфере была организована провокация. 27 февраля группа штурмовиков подожгла здание рейхстага. Нацисты своего добились. 28 февраля президент подписал «чрезвычайные законы для защиты народа и государства», отменявшие или урезавшие конституционные свободы: свободу прессы, собраний, неприкосновенность жилища, личности, переписки, объявлялись наказуемыми «подстрекательство к вооруженной борьбе против государства» и «подстрекательство ко всеобщей стачке». А как только нацисты получили чрезвычайные законы, последовала «неделя пробудившегося народа» с арестами политических противников.

    Это, разумеется, очень даже благоприятно сказалось на результатах мартовских выборов в рейхстаг. За нацистов проголосовало 17 млн. избирателей. Они получили 288 депутатских мандатов, коммунисты — 81, социалисты — 118, националисты — 52. И 24 марта вновь избранный парламент 441 голосом против 94 принял решение о предоставлении Гитлеру чрезвычайных полномочий на четыре года. (После голосования фюрер крикнул социалистам: «А теперь вы мне больше не нужны!») Засим последовали новые акции. 1 апреля нацисты выдвинули призыв к бойкоту еврейских магазинов и товаров, вылившийся в погромы.

    Правда, столь бурные перемены, начавшиеся в Берлине, поддержала не вся страна. По конституции Германии ее земли обладали значительной самостоятельностью, поэтому правительства и ландтаги некоторых из них попытались протестовать против вводимых порядков. В частности — в Баварии, где были сильны сепаратистские тенденции. Но декретами от 1 и 7 апреля ландтаги всех земель за исключением Пруссии были распущены, вместо них назначались наместники-рейхсштатгальтеры, получившие право отстранять от должностей любых местных чиновников по политическим или расовым мотивам. В Пруссии таким штатгальтером Гитлер назначил себя и делегировал свои полномочия Герингу.

    26 апреля 1933 г. Геринг издал декрет о создании тайной государственной полиции — «гехайме штатсполицай». То есть гестапо. Номинальное руководство ею Геринг оставил за собой, а своим заместителем, фактическим шефом гестапо, назначил Дильса. И гестапо подключилось к расправам с противниками нацистов, которые, порой независимо друг от друга, вели CA, СС, обычная полиция. В этот период различные отряды штурмовиков создавали собственные «дикие» тюрьмы, концлагеря. Первым из них стал лагерь около Штутгарта, потом был открыт лагерь Ораниенбург близ Берлина, лагеря в Вуппертале, Хохштайне, Бредове. Некоторые из тех, кого штурмовики считали своими врагами, и до лагерей не добирались. Их просто находили убитыми на пустырях или в подворотнях. Так погиб, в частности, майор полиции Хунглингер, руководивший подавлением «пивного путча» в 1923 г.

    Возможно, подобная судьба ожидала бы и Мюллера. Но он оставался в Баварии. А в этот ключевой регион, «родину партии», Гитлер счел нужным направить Гиммлера. В марте он стал полицай-президентом Мюнхена, а через месяц — всей Баварии. Тут образовалась «вотчина» не СА, а СС. Эта организация тоже завела собственный концлагерь, в Дахау. А политическую полицию рейхсфюрер СС отделил от общего управления полицией Мюнхена и руководство ею поручил Гейдриху. И вот тут-то Мюллеру пришлось понервничать. На роль правой руки Гейдриха пытался претендовать Майзингер, вроде бы уже проявивший себя, работая на нацистов. Усиленно интриговал против прежнего начальника, надеясь уничтожить его и выдвинуться самому.

    Однако Гиммлер и Гейдрих рассудили иначе. Перевертыша-Майзингера они ставили невысоко. Понимали, что подобный тип столь же легко может изменить снова. А вот Мюллер будет землю рыть и из кожи вон лезть, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами и загладить прошлую вину перед ними. Гиммлер вообще ценил хороших профессионалов. И качества Мюллера тоже оценил — его высокую компетентность, добросовестность, дисциплинированность. Плюс выработавшееся за годы службы весьма условное отношение к совести и прочим моральным барьерам. Поэтому его оставили на службе. И Гейдрих нацелил его на борьбу с нелегальными политическими организациями, в первую очередь — коммунистическими.

    Что ж, расчеты оправдались. Мюллер воспринял доверие нового начальства с радостью (наверняка и с облегчением) и рьяно принялся за дело. Опыт в выявлении подпольных структур он имел немалый. И какая разница, нацистов преследовать или коммунистов? Кого приказано, того и берет. Он быстро добился успехов по поиску и уничтожению групп КПГ. Тем более что компартия, подвергшаяся полному разгрому, пыталась создавать подполье наспех, из людей, в значительной мере случайных, не знающих правил конспирации или пренебрегающих таковыми. А многие члены партии после обрушившихся на нее ударов запаниковали и метались в поисках выхода — как бы суметь «перекраситься» и сменить политическую ориентацию? Среди таких легко было найти осведомителей и провокаторов. Одним из сотрудников, которых Мюллер привлек к этим операциям, стал все тот же Майзингер. О том, что он в прошлом был агентом-«двойником», Мюллер узнал. Как и о том, что Майзингер метил на его место. И затаил против него увесистый «камень за пазухой» — Мюллер зла не забывал. Но внешне продолжал относиться к Майзингеру очень хорошо, не просто как к старому коллеге, а вообще как к близкому другу.

    Переход на позиции нацистов и вступление в их организации не из идейных, а из карьерных или материальных соображений были в 1933 г. характерны не только для Мюллера, но и для очень значительной части немцев. Простонародье охотно записывалось в СА — там было чувство «братства», революционные лозунги, шумные сборища в пивных. Интеллектуалы и аристократы предпочитали СС — им импонировала элегантная черная форма, дух «рыцарского ордена», да и нравы эсэсовцев выглядели менее грубыми, чем у штурмовиков. Таким образом, например, вступил в НСДАП и СС нищий студент Боннского университета Вальтер Шелленберг. Он вел полуголодное существование на содержании жены-портнихи (с которой разведется, как только выбьется в высокие чины), и к нацизму его подтолкнуло желание выхлопотать государственное пособие. А за это первым его заданием в рамках службы в СС стала «осведомительская» работа среди товарищей-студентов.

    Мюллер тоже попытался подстроиться к новым властям и подал заявление о вступлении в партию. Но не тут-то было. Среди баварских функционеров и чиновников НСДАП слишком многие помнили, как он их отлавливал и допрашивал в полиции, и Мюллеру дали от ворот поворот. Хотя в 1933 году в нацистскую партию принимали даже бывших коммунистов. Репрессии коснулись в основном их руководящей верхушки и активистов. Да и то не всех. Тех из них, кто выражал готовность к сотрудничеству, отпускали и привлекали к работе. К гитлеровцам переметнулись, например, Торглер, руководитель коммунистической фракции рейхстага и второе лицо в партии после Тельмана, видные красные деятели Фрей, Карван.

    А уж о рядовых коммунистах и говорить нечего — многие формирования «Рот фронта» вливались в СА в полном составе, целыми отрядами. Для того сброда, который составлял основу и красных, и коричневых штурмовиков, особой разницы не было, кому служить. Те и другие были «за революцию» и «против капиталистов». Сохранялась возможность пофорсить в униформе, она у СА была даже красивее, чем у ротфронтовцев. Сохранялась и возможность подрать глотки на митингах, помаршировать, потешить силушку, да еще получить за участие в шествиях и потасовках несколько марок на пиво — так не все ли равно, из какой кассы их получать, из коминтерновской или нацистской? В одном лишь Берлине таких перевертышей насчитывалось около 300 тысяч, немцы прозвали их «бифштексами» — коричневыми снаружи и красными внутри.

    И Гитлер до поры до времени приветствовал это явление. Он говорил: «Германия не станет большевистской. Скорее большевизм станет чем-то вроде национал-социализма. Впрочем, между нами и большевиками больше сходства, чем различий. Прежде всего — истинный революционный настрой, который еще жив в России, свободный от происков всякой пархатой социал-демократии. Я всегда принимал во внимание это обстоятельство и отдал распоряжение, чтобы бывших коммунистов беспрепятственно принимали в нашу партию. Национал-социалисты никогда не выходят из мелкобуржуазных социал-демократов и профсоюзных деятелей, но превосходно выходят из коммунистов».

    В 1933 г. силы и помыслы фюрера были направлены на строительство государства нового типа. В мае были ликвидированы профсоюзы — их заменили «Комитетом действий в защиту немецких трудящихся» (позже — «Трудовой фронт») под руководством доктора Лея. Затем устранили все конкурирующие политические партии и группировки — одни обвинили во всех грехах и разогнали, как социал-демократов, другие, как Народная партия и Католическая партия центра, вовремя осознали, к чему дело клонится, и предпочли быстренько «самораспуститься». Некоторые вчерашние союзники, вроде «Стального шлема», пробовали возмутиться установлением однопартийного режима — их тоже распустили. И 7 июля был опубликован закон: «Национал-социалистская немецкая рабочая партия является в Германии единственной политической партией. Лицо, оказывающее поддержку какой-либо иной политической организации или пытающееся создать какую-либо новую политическую партию, наказывается каторжными работами на срок до 3 лет или тюремным заключением от 6 месяцев до 3 лет, если иное наказание не предусмотрено в текстах других законоположений».

    Началось и объединение партийной системы с государственной. Германия делилась на 32 области — гау, во главе с гауляйтерами, гау — на районы-крайсы во главе с крайсляйтерами, районы — на группы (ортсгруппен), группа — на ячейки-целлен, ячейка — на блоки. Совершенствовалась репрессивная система. 22 июня была издана инструкция Геринга для государственных чиновников, а 30 июня для рабочих и служащих, в которых предписывалось следить за высказываниями друг друга и сообщать в соответствующие инстанции о критике властей. Деятельность карательных структур фактически была выведена из-под судебной юрисдикции, закон от 2 августа гласил, что правительство могло остановить любое расследование и прервать рассмотрение дела судом на любой стадии.

    Между прочим, и в практике построения нацистского государства Гитлер не скрывал, что перенимает опыт большевиков. Он говорил Раушнингу: «Я многому научился у марксистов. И я признаю это без колебаний. Но я не учился их занудному обществоведению, историческому материализму и всякой там «предельной полезности». Я учился их методам. Я всерьез взглянул на то, за что робко ухватились их мелочные секретарские душонки. И в этом вся суть национал-социализма. Присмотритесь-ка повнимательнее. Рабочие, спортивные союзы, заводские ячейки, массовые шествия, пропагандистские листовки, составленные в доступной для масс форме — все эти новые средства политической борьбы в основном берут свое начало у марксистов. Мне достаточно было взять эти средства и усовершенствовать их, и мы получили то, что нам надо…»

    Социалистические лозунги в нацистских программах остались. Но на «углубление революции» по ленинскому типу фюрер не пошел. В начале июля в Бад-Рейхенгалле он провел совещание высших чинов СА и СС, где впервые объявил, что «национальная революция» в Германии закончена, и теперь пора заняться «мирной работой». Что же касается социалистических установок, то Гитлер придал им иную трактовку и разъяснял: «Мой социализм — это не марксизм. Мой социализм — это не классовая борьба, а Порядок…». Или: «Зачем нам социализировать банки и фабрики? Мы социализируем людей».


    Игрища внешней политики

    Что касается агрессивных планов Гитлера, то и они на первых порах во многом копировали проекты Ленина и Троцкого о «мировой революции». В Германии, ослабленной кризисом и ограничениями Версаля, возможность одолеть соседей чисто силовыми методами казалась еще малореальной. В это никто не поверил бы. И сперва проекты строились на сочетании армейских операций с «революционными методами». Как свидетельствует Раушнинг, Гитлер «и его генералы опирались на опыт взаимоотношений Людендорфа с Россией. Они изучали опыт германского генерального штаба, накопленный при засылке Ленина и Троцкого в Россию, и на основе этого выработали собственную систему и доктрину — стратегию экспансии». Предполагалось, что в любой стране существуют силы, недовольные своим правительством, и надо лишь разбудить их, раскачать и активизировать. А в нужный момент они выступят против «плутократов» и нанесут удар изнутри, подрывая способность государства к сопротивлению. Следовательно, и агрессия должна была разворачиваться под флагом цепочки революций — только не социалистических, а «национальных».

    Любопытно отметить, что после прихода нацистов к власти разрыв между Германией и СССР произошел далеко не автоматически. И не сразу, несмотря на разгром компартии. Впрочем, большевикам это было не впервой. В ходе турецкой революции Мустафа Кемаль Ататюрк компартию в своей стране вообще вырезал, однако его борьба считалась «антиимпериалистической», и Советская Россия продолжала поддерживать с ним дружбу и оказывать помощь.

    Правда, Гитлер допускал и откровенно враждебные выпады, в своей речи 2 марта 1933 г. он заявил: «Я ставлю себе срок в 6–8 лет, чтобы совершенно уничтожить марксизм. Тогда армия будет способна вести активную внешнюю политику, и цель экспансии немецкого народа будет достигнута вооруженной рукой. Этой целью будет, вероятно, Восток». Но сразу же после такого выступления он счел нужным смягчить тон. Разъяснить, что он, вроде бы, вовсе не угрожал, а всего лишь уточнил изменившиеся правила игры. В интервью газете «Ангриф» он выразил убеждение, что «ничто не нарушит дружественных отношений, существующих между обеими странами, если только СССР не будет навязывать коммунистических идей германским гражданам или вести коммунистическую пропаганду в Германии. Всякая попытка к этому немедленно сделает невозможным всякое дальнейшее сотрудничество».

    И Москва тут же ответила передовицей «Известий»: «Советское правительство, оказавшись в состоянии поддерживать в мире и гармонии торговые отношения с фашистской Италией, будет придерживаться такой же политики и в своих отношениях с фашистской Германией. Оно требует только, чтобы гитлеровское правительство воздержалось от враждебных актов по отношении к русским и к русским учреждениям в Германии». Речь шла о том, что советских сотрудников в Германии, в значительной доле связанных с Коминтерном и привыкших к совершенно открытой деятельности в этой стране, нередко арестовывали заодно с немецкими коммунистами. Иногда в качестве предупреждения, чтобы впредь не наглели, а чаще по личной инициативе наиболее ретивых штурмовиков и полицейских, стремящихся продемонстрировать свою бдительность. Всего было 47 таких арестов — но всех задержанных отпустили с извинениями.

    А когда «недоразумения» были улажены, сотрудничество некоторое время еще продолжалось. 10 мая 1933 г. по приглашению Тухачевского в СССР прибыла военно-техническая делегация во главе с начальником вооружений рейхсвера фон Боккельбергом. Ее провезли по стране, показали ЦАГИ, 1-й авиазавод, артиллерийский ремонтный завод в Голутвино, химзавод в Бобриках, Красно-Путиловский завод, полигон и оружейные заводы в Луге, Харьковский тракторный, 29-й моторостроительный завод в Запорожье, орудийный им. Калинина в Москве. На приеме у германского посла Ворошилов говорил о стремлении поддерживать связи между «дружественными армиями», а Тухачевский указывал: «Не забывайте, что нас разделяет наша политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной Армии к рейхсверу. И всегда думайте вот о чем: вы и мы, Германия и СССР, можем диктовать свои условия всему миру, если мы будем вместе».

    Военный атташе в Берлине Левичев в докладе Ворошилову от 12 мая 1933 г. сообщал: «Часто просто недоумеваешь, когда слышишь, как фашистский оркестр наигрывает «Все выше и выше», «Мы кузнецы», «Смело, товарищи, в ногу»… Немцы самым последовательным образом стремятся показать всему свету, что никаких серьезных изменений в советско-германских отношениях не произошло… Со стороны рейхсверовцев встречаю самый теплый прием. Не знаю, что они думают, но говорят только о дружбе, о геополитических и исторических основах этой дружбы, а в последнее время уже говорят о том, что, мол, и социально-политические устремления обоих государств все больше будут родниться: «Вы идете к социализму через марксизм и интернационализм, мы тоже идем к социализму, но через национализм»… И поэтому главной основой дружбы, включительно «до союза», считают все тот же тезис — общий враг Польша».

    Делались попытки сближения и на партийном уровне. В конце мая почва для этого зондировалась через полпреда в Берлине Александровского — в качестве одного из вариантов предлагалось организовать рабочий визит в Москву Геринга. Среди руководителей НСДАП, как и среди генералитета, также существовало сильное просоветское крыло. Целый ряд гауляйтеров считали союз между двумя странами единственно возможным политическим решением, которое позволило бы Германии возродить свою мощь и избежать опасности со стороны Запада. А уж объединение сил против Польши считалось само собой разумеющимся. Гауляйтер Данцига Раушнинг установил хорошие личные отношения с советским полпредом Калиной, напрямую обращаясь к нему за помощью, когда поляки пытались ущемить немецкие интересы в данном регионе. И советская сторона всегда шла навстречу, оказывая на Варшаву требуемое давление. Гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох (будущий палач Украины) шел еще дальше — он разработал грандиозный план создания «транснационального трудового государства» путем полного объединения Германии и СССР. Карты такой союзной державы с детальными расчетами всех выгод и проектами внутреннего устройства демонстрировались в его кабинете, представлялись наверх, пропагандировались в партийном окружении. И его план находил очень много сторонников, особенно среди молодых военных и инженерно-технических работников — уж больно все казалось логичным и выигрышным.

    В июне 1933 г. германский генштаб провел военно-штабную игру. По ее исходным данным предполагалось, что между Берлином и Москвой заключен тайный союз. СССР начинает войну против Польши. Франция, не знающая о существовании союза, вмешивается на стороне поляков. Но в этот момент Германия занимает позицию вооруженного нейтралитета и неожиданно для Запада объявляет всеобщую мобилизацию (заодно перечеркивая тем самым Версальский договор). В результате Франция и ее союзница Чехословакия оказываются в замешательстве, в связи с новой внезапной угрозой не могут оказать Польше реальную помощь, и она подвергается быстрому разгрому со стороны Красной Армии, а ее разбитые войска вынуждены отступать в Восточную Пруссию, где их интернируют.

    А 8 июля на приеме в советском полпредстве военный министр генерал фон Бломберг говорил: «Несмотря на все события последних месяцев, рейхсвер по-прежнему, так же, как и германское правительство, стоит за политическое и военное сотрудничество с СССР». Причем текст его речи был предварительно согласован с Гитлером…

    И только к осени советско-германский альянс распался. Способствовали этому несколько факторов. В Москве Гитлера недооценили. Сочли, что его правительство будет таким же кратковременным, как кабинеты Папена или Шлейхера. Аналогичного мнения в то время придерживались многие, в том числе французские и английские эксперты, а писатель Томас Манн известие о приходе к власти нацистов встретил с широкой улыбкой: «Тем лучше, они не продержатся и восьми месяцев». Советская сторона считала, что нацистское правление лишь будет способствовать дальнейшей раскачке Германии — и откроет путь коммунистам. Американский посол в Берлине Додд докладывал в МИД США: «Россия со своей стороны согласна подождать до быстрого падения Гитлера и видит в германском коммунистическом движении преемника его власти».

    Подобные прогнозы имели под собой основания. Положение в стране оставалось очень нестабильным. Хотя КПГ была разгромлена, но роль «революционной партии» с успехом перехватило… левое крыло самой НСДАП. Прокоммунистические тенденции в партии были очень сильны. Например, президент Верхней Силезии Брюкнер обрушивался на капиталистов вполне по-ленински, утверждая, что сама жизнь их «есть непрерывная провокация». Один из лидеров нацистской Рабочей федерации Келер проповедовал: «Капитализм присвоил себе исключительное право давать трудящимся работу на условиях, которые сам же и устанавливает. Такое преобладание аморально, его нужно сломать». Председатель нацистской фракции ландтага Пруссии Кубе (будущий палач Белоруссии) требовал экспроприации земли: «Национал-социалистское правительство должно заставить крупных помещиков разделить свои земли и передать большую часть их в распоряжение крестьян». А особенно радикально была настроена огромная армия штурмовиков, насчитывавшая 4,5 миллиона человек. Уж они-то, войдя во вкус буйства, останавливать «революцию» никак не желали, охотно подхватывали все экстремистские лозунги. На чем играл Рем. Самого его коммунистические теории мало интересовали, но он (не без основания) полагал, что его обошли при дележке руководящих постов, рвался к власти и охотно поддерживал оппозицию, приняв на себя роль ее лидера.

    Но если позиции Гитлера оставались непрочными, то и фюрер, в свою очередь, считал в это время положение Сталина шатким. В СССР продолжался голод, в городах из-за «затягивания поясов» нарастало недовольство Сталиным, в партии и комсомоле поднималась стихийная оппозиция, а изгнанный Троцкий расписывал в интервью западным газетам, какой поддержкой он пользуется в коммунистических массах и сколько у него в России сторонников. И поскольку нацисты, как и коммунисты, идеализировали свое учение, в Германии возникли даже теории, что в Советском Союзе грядет новая революция, «национальная». В апреле 1933 г. немецкий посол в Москве Дирксен писал Гитлеру: «Большевизм в России не вечен. Процесс развития национального духа, который показывается теперь во всем мире, охватит, в конце концов, и Россию. Большевизм с его нуждой и ошибками сам подготовляет почву для этого». Это донесение было перехвачено советской разведкой и, дойдя до Сталина, сердечному согласию между державами отнюдь не способствовало.

    Впрочем, это было не главным. Для Гитлера в данный момент союз с Россией был бесполезен. Даже вреден! Во-первых, такое сближение вело бы к усилению левого, оппозиционного крыла НСДАП, которое грозило свергнуть фюрера. Во-вторых, союз с СССР стал бы, мягко говоря, неравноправным. Как видно из приведенного выше сценария военно-штабной игры, Германия в 1933 г. могла в нем играть лишь вспомогательную роль. С соответствующим распределением плодов побед. И при существовавшем «весовом неравенстве» возникала опасность, что Москва подомнет под себя «младшего союзника». Поэтому фюрер говорил приближенным: «Я не боюсь разлагающего влияния коммунистической пропаганды. Но в лице коммунистов мы имеем достойного противника, с которым надо держать ухо востро. Германия и Россия удивительным образом дополняют друг друга. Они просто созданы друг для друга. Но именно в этом и заключается опасность для нас: Россия может засосать и растворить наш народ в своих просторах… Что до меня, то я, очевидно, не стану уклоняться от союза с Россией. Этот союз — главный козырь, который я приберегу до конца игры. Возможно, это будет самая решающая игра в моей жизни. Но нельзя начинать ее преждевременно, и ни в коем случае нельзя позволять всяким писакам болтать на эту тему. Однако если я достигну своих целей на Западе — я круто изменю свой курс и нападу на Россию. Никто не сможет удержать меня от этого. Что за святая простота — полагать, что мы будем двигаться все прямо и прямо, никуда не сворачивая!»

    То есть, Гитлер видел возможность сыграть на противоречиях между западными державами и Советским Союзом. Для того чтобы Германия усилилась и могла играть самостоятельную роль в мировой политике, требовалось попустительство Запада, которое позволило бы избавиться от ограничений в военной области. Следовательно, требовалось не союзничать, а, напротив, демонстративно поссориться с Москвой! Чтобы бывшие победители Германии уверились в исключительно антисоветской направленности нацизма.

    И подобные шаги начали предприниматься. В Англию поехали делегации во главе с Герингом, Розенбергом, Гугенбергом. Они заявляли, что из-за кризиса в Советском Союзе возможен его распад, а стало быть, неплохо заранее договориться о разделе «шкуры русского медведя». 4 июля 1933 г. советская военная разведка доложила Ворошилову, что в Британии Розенберг ведет секретные переговоры. «Особый проект предусматривает раздел русского рынка. По мнению германских кругов, следует ожидать скорого изменения политического положения в России и соответственно этому желательно заблаговременно разделить эту громадную область сбыта». Конечно, это тоже было доложено Сталину. Резко изменился и тон немецкой пропаганды. Советское полпредство в Берлине сообщало: «С июля 1933 г. развертывается продолжающаяся до сих пор кампания о так называемом «голоде» в СССР. По размаху и широте эта кампания беспрецедентна в истории антисоветских кампаний. В августе развернулась бешеная персональная травля тов. Литвинова».

    Что ж, Сталин ответил адекватно. Как уже отмечалось, он и сам опасался, что соседи могут воспользоваться катастрофическим положением в СССР Поэтому Польше и Румынии было предложено заключить пакты о ненападении. Поляки согласились с радостью — альянс Москвы и Берлина они считали нешуточной угрозой, теперь же в него вбивался клин. Румыны тоже согласились. А через них пошло демонстративное сближение с Францией — она в любой ситуации не доверяла Германии и продолжала считать ее главным потенциальным противником. В Наркомате иностранных дел Сталин дал «зеленый свет» Литвинову, стороннику «западнической» ориентации, который соперничал с «германофилами» (отсюда, кстати, и нападки германской прессы на Литвинова).

    Военное сотрудничество было резко свернуто. Очередные приглашения советских военных в Германию были отклонены. А относительно набора немецких офицеров в советские училища и академии был дан ответ об «отсутствии возможности». ЦК приняло постановление «О прекращении деятельности всех предприятий, организованных рейхсвером в СССР», в результате чего были ликвидированы все три совместных учебно-испытательных центра: «Томка» — 15 августа, «Кама» — 4 сентября, «Липецк» — 14 сентября. И в том же сентябре был организован пышный прием французской военной делегации во главе с Пьером Котта. Ее, как несколькими месяцами раньше делегацию фон Боккельберга, повезли по всем оборонным заводам, а Тухачевский дал в ее честь грандиозный банкет с тостами, не менее выразительными, чем недавние тосты в честь немцев. Тухачевский и стал основным выразителем новой линии в военных кругах. Он был наименее политизированным из военачальников. По большому счету, ему было без разницы, с кем блокироваться. А при контактах с французами он со своим дворянским воспитанием, образованием и безукоризненным знанием языка, уж конечно же, выходил на первый план по сравнению с рубаками типа Ворошилова.

    Гитлеру все это было на руку. Он получил возможность охладить своих левых товарищей по партии — нацистская пресса принялась вопить о «предательстве» русских, сближающихся с заклятыми противниками немцев, поляками и французами. Дескать, «окружают»! И у самого фюрера теперь оказались развязаны руки для любых контактов и договоренностей с западными державами. Они теперь выглядели естественными маневрами, чтобы разорвать гипотетическое «окружение».

    Дальнейшему ухудшению отношений с СССР способствовал громкий Лейпцигский процесс против «поджигателей рейхстага», проходивший с сентября по декабрь. Обвинялись в этом преступлении даже не немецкие коммунисты, а представители Коминтерна, то есть камень открыто бросался в московский огород. Процесс, как известно, был целиком высосан из пальца, и из-за слишком грубых подтасовок окончился для обвинения позорным провалом. Но… был ли он на самом деле неудачей фюрера? Вот уж нет. Наоборот, принес сплошную выгоду! Ведь явно дутый характер обвинений, то и дело вскрывающаяся ложь были в глазах западных политиков лучшим доказательством непримиримого отношения нацистов к коммунизму. Надо ж, мол, как усердствуют, ни перед чем не останавливаются, только бы русским насолить!

    И лидеры ведущих держав Европы клюнули. Пошли на первые уступки Германии. В октябре, в период процесса, она демонстративно вышла из Лиги Наций — на это посмотрели сквозь пальцы. А в конце 1933 г. было образовано министерство авиации — пока еще вроде бы гражданской, но под данным флагом уже можно было развернуть разработки для воссоздания запрещенных военно-воздушных сил. Но и на это Запад предпочел не реагировать. В начале 1934 г. Гитлер стал устанавливать контакты с Польшей, встретился с Пилсудским и подписал с ним пакт о ненападении. На что англичане и французы тоже посмотрели благосклонно, расценив этот шаг как подтверждение антисоветской направленности германской политики. А уж Польша в результате данных событий сочла, что выиграла больше всех — обрела двух новых «союзников», могла выбирать между ними и в спорных вопросах использовать одного из них против другого…

    Хотя на самом деле пакт был выгоден только для Германии — поскольку ее армия была еще значительно слабее польской. И Гитлер, разумеется, вел свою хитрую игру. Уже много позже, 22 августа 1939 г., на совещании с военачальниками в Оберзальцберге он признавался: «С осени 1933 года… я решил идти вместе со Сталиным…», то есть разрыв «дружбы» с Советским Союзом был одним из стратегических ходов данной игры. А когда после подписания пакта с Пилсудским приближенные поинтересовались у фюрера, собирается ли он теперь объединиться с поляками и напасть на СССР, тот ответил: «Советская Россия — это очень трудно. Вряд ли я смогу с нее начать… Все договоры с Польшей имеют лишь временную ценность. Я вовсе не собираюсь добиваться взаимопонимания с поляками. Мне нет нужды делить власть с кем бы то ни было… В любой момент я могу найти общий язык с Советской Россией. Я могу разделить Польшу в любое удобное для меня время и любым способом…»


    Революционная ситуация 1934-го

    Строительство Третьего рейха сопровождалось расовыми «чистками» и усиленной пропагандой расовых теорий. Для немцев, как уже отмечалось, они были не новы, на них базировалось учение пангерманизма. Теперь же эти теории углублялись, усугублялись и возводились в ранг официальной государственной доктрины. Хотя, если разобраться, представляли собой откровенную чепуху. Ведь ни один народ не может существовать без той или иной степени смешения с другими народами. А уж германская нация подверглась на своем историческом пути особенно сильному смешению. Во-первых, немцы в свое время осуществляли экспансию на земли славянских племен, привлекая их вождей в союзы и постепенно вбирая в себя. Поэтому, например, население Померании и Восточной Пруссии составилось из обращенных в католичество, а потом и германизировавшихся славян. Точно так же, как население Силезии и Австрии.

    А во-вторых, в 1618–1648 годах на территории Германии гремела Тридцатилетняя война. Велась она армиями наемников, оставлявших за собой разграбленные и сожженные города и села и резавших всех подряд. Различные немецкие княжества потеряли тогда от трети до трех четвертей жителей. Заселяли опустошенные территории те же демобилизованные или дезертировавшие наемники всех мастей: финны, швейцарцы, шотландцы, итальянцы, поляки, французы, испанцы. И, как ни парадоксально, евреи, массами бежавшие в это время с Украины и Польши, где их принялись истреблять повстанцы Богдана Хмельницкого. Великий курфюрст Пруссии Фридрих-Вильгельм специально привлекал их для заселения земли разными льготами, и многие, пережив украинский кошмар, предпочитали отказаться от прежней веры, сменить язык и превратиться в немцев.

    Но авторы учений о «нордической расе» в такие «мелочи» не вдавались. Далеко не все верили в их теории. Мог ли в них поверить, скажем, Гейдрих, чья бабка была еврейкой? Но сомнения оставляли в себе, а на словах большинство народа приняло «правила игры». Одни искренне, другие во избежание неприятностей. Впрочем, нацистское руководство умело иногда и смотреть сквозь пальцы на отклонения от своих теорий. Очень многие представители генералитета и офицерства находились, как и Гейдрих, в той или иной степени родства с евреями — когда финансовые дела германских дворянских фамилий шатались, весьма распространенным выходом из положения были браки их отпрысков с дочерьми банкиров и торговцев. Но с рейхсвером Гитлер ссориться не хотел, и «расовую чистку» там провели довольно условно: из армии и флота было исключено всего 7 офицеров, 6 курсантов и 35 унтер-офицеров, солдат и матросов.

    Однако Гиммлер в расовые теории верил свято. И в лице СС видел не только военизированные формирования, но и некий банк элитного арийского генофонда. Отбор велся на строгих расовых принципах, специальными комиссиями, куда кандидат должен был представить данные о своих предках начиная с XVIII века. Кучей формальностей обставлялось и вступление членов СС в брак — они должны были представить аналогичные документы о расовой чистоте невесты. А 102 самых рослых и самых видных бойца, таких, чтобы выглядели настоящими «белокурыми бестиями», рейхсфюрер отобрал лично и сформировал из них роту «Ляйбштандарте» для охраны фюрера и его резиденции. Это было первое подразделение СС, получившее официальное право носить оружие. Всего же численность «ордена» достигла в 1933 г. 52 тысяч.

    А вот в полицейской сфере в это время все еще царило «многовластие». В Пруссии — Геринг, в Баварии — Гиммлер, в остальных землях собственные начальники. И, допустим, в полиции Саксонии все еще господствовало оппозиционное отношение к нацистам, приказы центральной власти там спускали на тормозах или саботировали. Подобное положение вызывало серьезные проблемы. Геринг стал важным партийным и государственным вельможей, ездил за рубеж, сам принимал разные делегации, вращался в среде крупных промышленников, занялся вопросами возрождения авиации. Полицейские дела после разгрома коммунистов отошли для него на второй план, были пущены на самотек. Злоупотреблений в гестапо и без того было множество, а врагов у Дильса хватало — штурмовики помнили его работу против нацистов.

    В сентябре эти злоупотребления постарались вытащить наружу, разразился скандал. Герингу пришлось уволить Дильса и назначить вместо него руководителем гестапо некоего Хинклера, которого подсунул председатель фракции НСДАП в ландтаге Пруссии Кубе. Но Хинклер оказался запойным алкоголиком, за месяц развалил всю работу, и Геринг вернул на прежний пост Дильса. А 30 ноября издал указ, выводящий гестапо из подчинения министерства внутренних дел, отныне оно подчинялось только министру-президенту Пруссии, то бишь лично Герингу.

    Ну а Гиммлер в это же время стал использовать «кадровые методы». Его люди подкатывались к местным властям в тех или иных регионах и доказывали, что им выгоднее отдать правоохранительные органы под власть рейхсфюрера СС. И такая агитация имела успех. Хотя бы из-за того, что альтернативой Гиммлеру были представители буйных СА. Эсэсовцы выглядели куда более благопристойными, организованными и предпочтительными. Гиммлер при этом заручился и поддержкой Гитлера, обратившись к нему с просьбой отдать «продажную старорежимную полицию» под контроль «лучших сыновей народа» — СС, поскольку было бы «справедливо, своевременно и необходимо бороться с врагом общими для всего Рейха методами». В октябре 1933 г. в дополнение к Баварии он стал шефом полиции Гамбурга, в ноябре — Мекленбурга и Любека, в декабре — Тюрингии, Гессена, Бадена, Вюртемберга, Анхальта.

    Мюллер, кстати, сработался с новым начальством далеко не сразу. И даже не из-за того, что ему не доверяли. Просто Гейдрих был по натуре очень жестоким человеком и любил издеваться не только над поверженными врагами, но и над собственными подчиненными. Он любил, чтобы они боялись его, дергались, нервничали. И зависели от него. Позже он будет точно так же издеваться над Шелленбергом. Например, подтолкнув к разводу с женой-портнихой, которая станет ему «не по чину». А когда Шелленберг захочет жениться на польке, испросит для этого разрешения начальства и проверки ее расовой чистоты, Гейдрих разрешит — дескать, женись смело, все в порядке. Зато потом якобы случайно подбросит ему результаты проверки с указанием, что один из родственников его новой супруги — еврей…

    Ну а сперва, в 1933 г., он всласть помурыжил Мюллера. Хотя тот продолжал работать в полиции и всеми силами старался доказать свою лояльность, Гейдрих в период реорганизации баварского аппарата почти полгода держал его за штатом, в «подвешенном» состоянии. Чтобы изводился, переживал. Только в сентябре подписал приказ, узаконивший пребывание Мюллера в политической полиции и только в ноябре утвердил его в должности криминаль-инспектора. Правда, постепенно начал оказывать ему знаки доверия. Ведь такой сотрудник, как Мюллер, не мог переориентироваться на другого нацистского руководителя, он целиком зависел персонально от Гейдриха.

    Способствовали сближению и некоторые привычки начальника СД. Он любил очень крупно оттянуться по злачным местам. А Мюллер знал мюнхенские притоны как никто другой. И начальник стал брать его в компанию, совершая свои знаменитые «вылазки». Начинались они по ресторанам, с выпивки а заканчивались в потаенных заведениях, где женщины готовы были предложить самые экзотические сексуальные изыски. Гейдрих во время таких загулов головы не терял, уже на следующий день бывал вполне работоспособен. И оценил, что Мюллер тоже пить умеет. Проводит куда надо «инкогнито», и язык за зубами будет держать.

    Между тем ситуация в Германии оставалась очень напряженной. Заявления Гитлера, что «революция окончена», штурмовики не приняли. Мало того, подобное заявление их возмутило. Рем выдвинул лозунг: «Не снимайте поясов!» Нацистская «старая гвардия» возмущалась: «Разве о такой революции мы мечтали?» Как свидетельствует Раушнинг, «ни один партийный лидер не встречал у революционно настроенных штурмовиков такого пренебрежения, как Адольф Гитлер». О нем выражались «от мертвого Гитлера больше пользы, чем от живого». Кричали: «Долой паяца!» Были популярными сопоставления с 1917-м годом в России: «Может быть, Гитлер — быстротечный вступительный эпизод настоящей немецкой революции, что-то вроде Керенского, после которого пришел Ленин?» (В. Раушнинг. «Зверь из бездны», М., 1993) А уж в кругу своих единомышленников Рем вообще не считал нужным сдерживаться и поносил фюрера последними словами: «Адольф — подлец, он нас всех предал. Он общается теперь только с реакционерами и выбрал себе в наперсники этих генералов из Восточной Пруссии».

    Словом, положение Гитлера и впрямь было шатким. Реально он мог опереться только на часть партийной верхушки и малочисленные отряды СС. Он не мог популистскими методами угодить широким народным массам, поскольку его социалистическая часть программы так и осталась нереализованной. А вздумай он ее реализовать, подобное «углубление революции» и в самом деле смело бы его, как Керенского, выдвинув на первый план более левых лидеров. Ну а вкусить другие блага его правления — ликвидацию безработицы, выход из кризиса, активизацию экономики, стабилизацию цен, население еще не успело, для их претворения в жизнь требовалось хоть какое-то время. Даже об элементарном порядке на улицах в условиях разгула штурмовиков говорить не приходилось!

    Промышленные и великосветские круги продолжали относиться к Гитлеру презрительно, свысока, все еще считая его «наемником», которого можно будет рассчитать, когда в нем отпадет нужда. Не имел он еще надежной опоры и в армии. Военная верхушка требовала возрождения полноценных вооруженных сил, перевооружения, введения всеобщей воинской повинности. Однако это значило бы бросить вызов западным державам, чего Германия еще не могла себе позволить. Да и те же штурмовики первыми взбунтовались бы против воинской повинности, поскольку готовой «революционной армией» считали себя. И удержаться у власти на первом этапе правления Гитлеру удавалось лишь непрерывным лавированием между всеми этими силами. А также благодаря тому, что верных ему лично партийных функционеров он успел расставить на ключевые государственные посты.

    Попытался он достичь компромисса и с Ремом. В декабре назначил его министром без портфеля. Но тот не удовлетворился и даже счел себя оскорбленным, поскольку в тот же день такое же назначение получил Гесс, чьи заслуги и «вес», по мнению Рема, были неизмеримо меньше. Сам же он считал, что достоин должности военного министра и главнокомандующего. Для чего требовалось разогнать рейхсвер и заменить массовой «народной армией» из СА. На это фюрер пойти не мог. Понимал, что эдакая «армия» в боевом отношении будет близка к нулю. Однако и для Рема компромисс стал уже проблематичен. Тон задавал не он, а революционный настрой штурмовиков. Если бы их лидер пошел на соглашение с Гитлером, его тоже объявили бы «предателем» и нашли себе другого вожака. И Рем, на свою беду, предпочел остаться на гребне волны их чаяний. Авось вынесет куда-нибудь повыше!

    В борьбе против него Геринг и Гиммлер оказались союзниками. В «диких» тюрьмах и концлагерях СА (их было уже более сорока) творились безобразия — пытки, избиения, убийства. Правда, то же самое происходило в гестапо и лагерях СС, но они это делали менее демонстративно и более умело «прятали концы». А относительно штурмовиков оба соратника фюрера встали вдруг на позиции защиты «законности». В судах и в прессе была раскручена кампания разоблачений. Часть лагерей СА Геринг закрыл. А Гиммлер добился, чтобы управление и охрана оставшихся лагерей целиком были переданы в ведение СС. И для этого создал в своей организации полки «Тотенкопф» — «Мертвая голова».

    Рейхсфюрер СС продолжал прибирать к рукам правоохранительные органы. В начале 1934 г. он стал начальником полиции Бремена, Ольденбурга, а потом и Саксонии, где устроил полную перетасовку аппарата, так долго сопротивлявшегося нацистам. 30 января 1934 г. полицейская служба была выведена из-под юрисдикции отдельных германских земель и поставлена под юрисдикцию рейха. А декретом от 8 марта 1934 г. было узаконено «превентивное» заключение в концлагеря.

    Тем не менее у полиции все еще оставались два «хозяина». И Геринг, надо сказать, оказался в затруднении. С одной стороны, став фельдмаршалом и министром авиации, он физически не мог вникать в полицейские вопросы. А при контактах с деловыми кругами и представителями Запада столь грязное поприще деятельности портило его имидж и репутацию. А с другой, полиция была реальной силой, которую не хотелось выпускать из рук. Гиммлер и здесь пробовал применить «кадровые методы», назначив своим представителем в Восточной Германии группенфюрера Курта Далюге — он тогда считался вторым лицом в СС, тоже пользовался персональным покровительством Гитлера. И предполагалось, что через него осуществится переход прусской полиции к Гиммлеру.

    Но Геринг переманил Далюге. Назначил генералом полиции и сделал промежуточным звеном между собой и Дильсом. Да вот только в делах своего ведомства новоиспеченный генерал Далюге совершенно не разбирался, и эти дела по-прежнему шли через пень-колоду. И положение запуталось. Гиммлер снова закидывал удочки фюреру о концентрации управления полицией в своих руках. Далюге вместо союзника стал его конкурентом, полагая, что возглавить политическую полицию Пруссии и рейха должен он. Однако и Геринг пока еще не собирался уступать руководство ею — а Гитлер не хотел его обижать. Разрешилась междоусобица тем, что Далюге неосторожно выбрал в союзники министра внутренних дел Фрика. А с ним Геринг был в отвратительных отношениях. И группенфюрера совместными усилиями двух сторон отпихнули в сторону.

    После чего фюрер принял компромиссное решение. Отдал полицию Пруссии Гиммлеру — но с подчинением его Герингу. Дильс 1 апреля 1934 г. получил отставку — его перевели на должность помощника начальника полиции Кельна. А 20 апреля он сдал свои дела рейхсфюреру СС. Который, став таким образом во главе всей германской полиции, возложил руководство центральной службой гестапо на Гейдриха. Разместилось это заведение по адресу Принц-Альбрехтштрассе, дом 8. Но при реорганизации Гиммлер прихватил и несколько соседних домов — музей фольклора и профессиональную промышленную школу. Из них и сложился изолированный мрачный комплекс зданий берлинского гестапо.

    В биографии и карьере Мюллера переезд его покровителей в Берлин тоже стал важной вехой. Состав гестапо Гиммлеру и Гейдриху достался малонадежный и разношерстный. Тут были и «люди Дильса», и «люди Далюге», многие сотрудники были связаны с СА. Ведь всего год назад штурмовиков объявили вспомогательными силами полиции, и как раз из их среды добирались кадры после нацистских чисток и увольнений. Новым начальникам требовалось укрепить аппарат «своими» людьми. А как раз Мюллеру при данном раскладе можно было доверять безоговорочно — в случае победы Рема штурмовики уж конечно не пощадили бы его, припомнив гонения на них в начале 1930-х. Оставалась еще проблема подчинения Герингу. Но тут помогла запутанность нацистской иерархии. Ведь Гиммлер в дополнение к посту начальника полиции остался рейхсфюрером СС, а Гейдрих — начальником СД. А эти структуры Герингу не подчинялись.

    И столь ценного специалиста, как Мюллер, они взяли с собой в Берлин. Не просто взяли. В тот же самый день, когда рейхсфюрер принял дела по руководству столичной полицией, 20 апреля, Мюллер был принят в СС, получил звание штурмфюрера (лейтенанта) и одновременно зачислен в главное управление СД. То есть официально стал «человеком» Гиммлера и Гейдриха. В гестапо его определили в отдел, занимавшийся борьбой с коммунистами, марксистами, профсоюзами. Но в СД его нацелили на другое направление — назначили в секцию II 1 Н, ответственным за «внутренний» контроль над НСДАП и СА. Для этого он годился как никто лучше — сам в партии не состоял и ни с кем из ее деятелей заведомо не был связан. Фактически Гейдрих сделал его своей «правой рукой» в деятельности против штурмовиков и внутрипартийной оппозиции.

    Еще одним сотрудником, на которого Гейдрих обратил внимание, стал Артур Небе. Это был очень талантливый и высокообразованный криминалист, автор книги о полицейской технике, которая высоко ценилась среди специалистов. В свое время он создал великолепную лабораторию экспертизы, где разрабатывалась новая техника. При Веймарской республике он выдвинулся на должность начальника криминальной полиции Берлина. Но, в отличие от Мюллера, рано примкнул к нацизму, тайно вступил в партию. И после прихода Гитлера к власти стал заместителем Дильса. Гейдрих его тоже обласкал, Небе получил возможность собрать в лабораториях гестапо многих своих старых специалистов, даже из числа уже «вычищенных» из полиции, создать группу квалифицированных экспертов.

    Противостояние Гитлера с Ремом тем временем обострялось. Глава штурмовиков сделал своей главной базой Мюнхен. А после переезда Гиммлера в Берлин захватил там под контроль и полицию, ее возглавил активист СА Шнайдхубер. Рем вел себя вызывающе. Демонстративно окружал себя юношами отборной красоты. По-прежнему позволял себе высказывания одно резче другого. Но уж в Баварии-то у Мюллера было «все схвачено»! И прежние осведомители там остались, и новых привлечь было нетрудно. Каждый шаг Рема, каждое его слово немедленно становились известны Гейдриху. Тем более, что штурмовики особо и не скрытничали. 18 апреля в выступлении перед представителями иностранной прессы Рем заявил: «Революция, которую мы совершили, не является только национальной — это революция национал-социалистская. И мы настаиваем даже на особом подчеркивании второго слова — социалистская». Ему вторил первый помощник Хайнес: «Мы взяли на себя долг революционеров. Мы стоим в начале пути. И отдыхать мы будем тогда, когда германская революция будет завершена». А командир берлинских отрядов СА Эрнст громогласно называл Гитлера «черным иезуитом».

    Продолжались неуправляемые бесчинства штурмовиков — пьяные дебоши, драки, манифестации, угрозы, экстремистские лозунги. Унять их требовали и армия, и деловые круги, и политики. В конце концов, такое положение затрудняло и контакты с западными державами — можно ли всерьез иметь дело со страной, пребывающей на грани революционного взрыва? Чтобы подтолкнуть фюрера к решительным действиям против соратника, Геринг собирал материалы на Рема через институт телефонного подслушивания (который при передаче прусской полиции оставил в собственном ведении), Гиммлер — через гестапо и СД. Эти материалы умело компоновали, сгущая краски. Все преподносилось так, будто переворот уже вовсю готовится, путч уже запланирован и вот-вот начнется…

    Рем, видимо, тоже смекнул, что над ним собираются тучи. И сделал миролюбивый жест — 19 июня опубликовал в «Фелькишер беобахтер», что с 1 июля весь состав СА отправляется на месяц в отпуск. Без права носить в это время форму. Но в целом он чувствовал себя в безопасности, за ним стояло 4,5 миллиона штурмовиков! И чтобы отметить отпуск, пригласил все руководство СА на банкет в баварском курортном городке Бад-Висзее. Но было уже поздно. Гитлер в это время отправился в Вестфалию, в Бад-Годесберг, и 29 июня там, в отеле «Дрезден», произошло совещание с участием Геринга, Геббельса, Гиммлера, Дильса, Лютце и еще нескольких чинов партии и СС.

    Были представлены материалы, «подтверждающие», что под предлогом банкета Рем как раз и начнет путч. И Гитлера убедили. Точнее, он сам принял решение нанести удар, поэтому позволил себя убедить — «доказательства» ему выложили довольно хлипкие. Фюрер с Геббельсом вылетели в Баварию, Геринг и Гиммлер отправились руководить операцией в Берлине. Она была хорошо подготовлена и разработана. Гестапо и СД заранее подготовили списки для арестов и расправ. Причем один список составлялся Герингом, к нему добавился список Гиммлера, а Гейдрих к этим двум приложил еще и третий, свой.

    Силы СС в это время насчитывали 200 тысяч человек. Всего ничего по сравнению с численностью СА. Но СС были хорошо организованы, дисциплинированны и обучены. А рейхсвер, хотя и предпочел остаться в стороне от кровавой акции, был на всякий случай приведен в боевую готовность и снабдил СС оружием. Рано утром 30 июня, арестовав руководителей СА в Мюнхене, Гитлер в сопровождении колонны машин с эсэсовцами, агентами гестапо и военными нагрянул в Бад-Висзее. В отеле «Гензльбауэр» Рема и его окружение захватили «тепленькими». Не думая ни о каком путче, они отсыпались после вчерашней попойки и гомосексуальных удовольствий. Хайнеса и нескольких смазливых «адъютантов», вытащенных нагишом из постелей, Гитлер брезгливо приказал расстрелять тут же. Остальных отвезли в Мюнхен, в тюрьме рассортировали, и верхушку во главе с Ремом тоже перебили.

    В Берлине расправы приняли куда более широкий размах. В течение двух дней шли аресты по спискам, схваченных свозили в тюрьму гестапо в Колумбиа-хауз и в казарму «Ляйбштандарте». Заседал «военный трибунал», мгновенно выносивший приговоры, а затем на учебном полигоне СС в Лихтерфельде обреченных расстреливал взвод эсэсовцев. Некоторых никуда не везли, пристреливали сразу, на дому. Всего было перебито более тысячи человек, многие из которых не имели к СА и Рему никакого отношения — просто «заодно» нацистское руководство решило избавиться от ряда неугодных лиц. В их числе были убиты Грегор Штрассер, бывший канцлер Шлейхер, генерал Бредов, не поддержавший «пивной путч» бывший глава баварского правительства фон Кар, префект полиции Магдебурга Шрагмюллер, министр связи Клаузенер и другие.

    Но и «революция» штурмовиков — точнее, революционная ситуация, так и не реализовавшаяся в революцию, была раздавлена. Начальником штаба СА Гитлер назначил Виктора Лютце, численность штурмовиков сократили до 1,5 миллиона — они стали чем-то вроде «военобуча». Приказ фюрера, изданный по данному поводу, бичевал «тех революционеров, отношения которых с государством были поставлены с ног на голову… которые потеряли всякое представление об общественном порядке и, посвятив себя революции, захотели, чтобы она длилась вечно». После этих событий, получивших название «Ночь длинных ножей», вице-канцлер фон Папен, все еще входивший в правительство, подал в отставку — его помощник фон Бозе тоже оказался среди убитых. А дряхлому президенту Гинденбургу, безвылазно сидевшему в своем поместье Нойдек, его окружение внушило, что все было оправданно — он послал Гитлеру телеграмму с выражением «признательности и искренней благодарности».

    В Москве информация о случившемся была более точной. Советский агент Вилли Леман («Брайтенбах»), служивший в полиции Берлина, благополучно пережил все ее чистки. Он был близок к Дильсу, который представил его Герингу. Тот высоко оценил Лемана и при создании гестапо привлек в эту организацию. При последовавшей смене руководства в 1934 г. агент по-прежнему сумел сохранить свои позиции, вступил в НСДАП и СС, получив звание штурм-фюрера, а в событиях «Ночи длинных ножей» участвовал, находясь в свите самого Геринга. Поэтому советскому руководству поступили сведения «из первых рук». И Сталин, надо отметить, действия фюрера одобрил, сказав на этот счет: «Гитлер, какой молодец! Он нам показал, как следует обращаться с политическими противниками». Что ж, приоритет в данной области принадлежит действительно нацистам — в Советском Союзе в 1934 г. бывших соратников по партии еще не расстреливали.

    А Гинденбургу к концу июля стало совсем плохо. Шли споры, кого он назначит своим преемником — поскольку президент был монархистом, называли имена принцев Августа Вильгельма Прусского, Оскара Прусского, толковали, что старый маршал может хотя бы в завещании высказаться за реставрацию монархии. Но чтобы исключить непредсказуемость развития событий, поместье в Нойдеке взял под охрану отряд СС. 1 августа фюрер издал закон о совмещении функций рейхсканцлера и президента — его подписал и военный министр Бломберг, войдя в соглашение с нацистами. А когда 2 августа Гинденбург умер, была организована присяга рейхсвера по новой форме — персональная, на верность Гитлеру: «Я клянусь перед Богом безоговорочно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру Рейха и германского народа, верховному главнокомандующему…»

    12 августа было оглашено завещание Гинденбурга — в литературе чаще всего утверждается, что подложное, но оно вполне могло быть и подлинным: к концу жизни 87-летний военачальник впал в совершенный маразм и мог подписать все, что ему подсунут. И, разумеется, в завещании все надежды на возрождение страны и народа связывались с Гитлером. Но фюрер отнюдь не хотел выглядеть узурпатором и 19 августа провел плебисцит, одобряет ли народ его новые полномочия и концентрацию власти в его руках. 38,4 миллиона голосов было подано «за», 4,3 миллиона «против» при 872 тыс. недействительных бюллетеней. Так что поддержку он получил и впрямь близкую к всенародной. И теперь-то уж всякие «революции» кончились. Начался Третий рейх.


    Мюллер возглавляет гестапо

    «Ночь длинных ножей» значительно укрепила позиции СС и нацистских спецслужб. 20 июля 1934 г., «учитывая выдающиеся заслуги сил СС, особенно во время событий 30 июня», Гитлер возвел СС в ранг самостоятельной организации. Отныне она не являлась составной частью СА, и Гиммлер подчинялся теперь только напрямую фюреру. А СД была превращена в «единственную разведывательную службу партии».

    В это же время произошла первая попытка внешней экспансии нацистов. Как отмечалось в предшествующих главах, по изначальным планам фюрера эта экспансия должна была осуществляться с помощью цепочки «революций». В Австрии, где было очень много сторонников «аншлюса» — воссоединения с Германией, уже создавались отряды СС, и 25 июля 1934 г. они предприняли попытку переворота. Захватили резиденцию канцлера Дольфуса, смертельно ранив его, но были окружены верными правительству частями армии и полиции, а главное, вмешался Муссолини. Он тогда еще смотрел на Гитлера свысока, как на «выскочку», пытающегося копировать итальянские методы. Дуче двинул к австрийской границе 5 дивизий, и этого оказалось достаточно. Германия не посмела поддержать заговорщиков, и они сдались.

    29–30 сентября 1934 г. в Бад-Эйблинге Гитлер провел совещание нацистских руководителей, на котором, в частности, обсуждались итоги недавних событий в Германии и Австрии. И были даны инструкции полиции и разведке по совершенствованию их деятельности. Гиммлер и Гейдрих взялись за усиление и реорганизацию своего хозяйства. Точнее, непосредственно этим занимался Гейдрих. Оба руководителя спецслужб были по своему складу людьми совершенно разными. Гиммлер обладал своеобразным «комплексом несамостоятельности». Он всегда стремился быть не первым, а вторым, следуя в фарватере за более сильными личностями. Сперва за Ремом, потом за Штрассером, потом за Гитлером. Был крайне многословным, витал в мистических учениях. А во взаимоотношениях с подчиненными походил, по воспоминаниям современников, на школьного учителя. С такой же дотошностью проверял представленные ему документы, цепляясь к формальным мелочам. Одним из любимых его приемов было не выражать вслух ни поощрения, ни порицания, чтобы подчиненный помучился в неведении, как же к его работе относится рейхсфюрер? В личной жизни Гиммлер стремился выглядеть «идеалом», был весьма щепетилен в денежных вопросах, ни разу не позволив себе запустить руку в огромные фонды подведомственных организаций. И хотя жену свою он не любил, жил с другой женщиной, имевшей от него детей, но оформить развод не пожелал — считая, что это может стать дурным примером для других.

    Гейдрих был руководителем иного плана. Он всегда стремился быть лидером. Был жестоким, неразборчивым в средствах, циничным. Как уже говорилось, любил, чтобы подчиненные боялись его. Преднамеренно подстраивал им провокации, стравливал между собой. Отличался он и моральной распущенностью. В Берлине продолжил свои периодические «турне» по злачным местам, тут ассортимент подобных развлечений был куда больше, чем в Мюнхене. А «гидом» теперь выступал Небе. Хотя и Мюллера шеф СД нередко прихватывал с собой. Но при всем при том Гейдрих был отличным организатором, обладал завидной энергией и целеустремленностью.

    Юридические взаимоотношения в Третьем рейхе были чрезвычайно запутанными. Так, Геринг в качестве шефа прусской полиции должен был подчиняться министру внутренних дел Фрику. Но поскольку он являлся министром-президентом Пруссии, то Фрик подчинялся ему. Гиммлер в качестве главы полиции был поставлен в подчинение Герингу. Но в качестве рейхсфюрера СС подчинялся напрямую Гитлеру. Все эти противоречия разрешались только в рамках не государственной, а нацистской иерархии. Все знали, что Геринг, «наци номер два», выше Фрика. А Гиммлер в это время только еще начал обходить Фрика, но уступал Герингу.

    Ну а Гейдрих, поскольку СД ни Герингу, ни Фрику не подчинялось, направил значительные усилия как раз на развитие и расширение СД. Для этого он привлек талантливого организатора и администратора доктора Вернера Беста, а тот, в свою очередь, нашел очень ценного и квалифицированного сотрудника доктора Мельхорна. Росли штаты СД, росло и количество «добровольных членов» — что соответствовало советским «сексотам». В Германии их позже переименовали в «доверенных людей» СД, и число их увеличилось до 30 тысяч. Учитывая уроки неудачного путча в Австрии, была создана также служба «СД-аусланд», секретная служба для работы за границей. Через нее началась активная работа с австрийскими нацистами, с судетскими немцами, с прогерманскими «пятыми колоннами» в Польше, Франции, скандинавских странах.

    А учитывая уроки «Ночи длинных ножей», Гейдрих при помощи Мельхорна завел обширную картотеку, куда принялся собирать материалы не только на политических врагов нацизма, но и на высокопоставленных лиц НСДАП, государства, армии. Мало ли кто из них впоследствии может стать «врагом»? Или кого понадобится сделать «врагом»? Гейдрих лично занимался подбором для СД ценных кадров. В частности, принял 27-летнего нациста, приехавшего из Австрии, Адольфа Эйхмана. Начальнику понравились его скрупулезность и трудолюбие. Обратил Гейдрих внимание и на одаренного выпускника университета Вальтера Шелленберга и также взял его на службу к себе.

    Но у СД в то время имелся существенный недостаток. Она была не государственным, а только партийным органом. Не имела исполнительной власти. Не имела, например, права совершать аресты. Это компенсировалось в симбиозе с гестапо. Начальник-то у них был общий. В результате СД собирала информацию о врагах рейха, которая использовалась гестапо для принятия мер против них. Непосредственное руководство тайной полицией Гейдрих передоверил Мюллеру. Хотя формально он был назначен начальником не всего гестапо, а только 2-го отдела этой организации (ведавшего внутриполитическими вопросами). Но при этом Мюллер стал заместителем Гейдриха. Быстро рос он и в чинах СС — за «Ночь длинных ножей» стал гауптштурмфюрером, потом штурмбаннфюрером. Однако очередные попытки Мюллера вступить в партию опять кончились неудачей. Гейдриха такое устраивало — пусть остается «с пятнышком», пусть ощущает свою зависимость от шефа.

    Германия тем временем заметно оживала. Прекращение политических свистоплясок и революционной раскачки принесло стабильность и порядок. Страна вышла из экономического кризиса — он как раз и во всем мире кончился, а успехи гитлеровского режима и его заигрывания с Западом оказались заманчивыми для иностранных инвесторов. Фюрер направил все усилия на развитие германской экономики, привлек к сотрудничеству промышленников и финансистов, предприятия стали получать значительные государственные заказы. Начали реализовываться широкомасштабные строительные программы — например, строительства имперских автобаннов (высококачественных шоссейных дорог). Организовывались «трудовые лагеря» для юношей и девушек, где молодежь участвовала в стройках, сельскохозяйственных работах, а заодно проходила военную подготовку. Безработица быстро сходила на нет.

    И фюрер, укрепив таким образом государство и свою власть, взялся играть по-крупному, чтобы отменить послевоенные ограничения. По условиям Версальского договора Саарская область была на 15 лет передана под управление Лиги Наций, а здешние угольные копи переходили в собственность Франции, которая и пыталась несколько раз закрепить область за собой. Но срок международного контроля завершился. И 13 января 1935 г. в Сааре был организован плебисцит. Потрудились все — и пропаганда Геббельса, и СД. Одни открыто, другие тайно. Да и впечатляющие успехи нацистского режима говорили сами за себя. Поэтому более 90 % населения высказалось за воссоединение с Германией.

    Оно осуществилось 1 марта, вылившись в общенациональный праздник. Впрочем, не для всех. С 1933 г., со времени прихода к власти Гитлера, Саар, сохранявший особый статус и международный режим управления, стал естественным убежищем для немецкой оппозиции, стекавшейся сюда из других германских земель. Через Саар эмигранты пересылали в Германию нелегальную литературу. Все подобные центры были заранее взяты на заметку спецслужбами Гейдриха, составлены списки противников гитлеризма. И после присоединения области гестапо немедленно учинило в ней капитальную «зачистку».

    Ну а фюрер, едва удалось вернуть «залог», удерживаемый победителями прошлой войны, на волне патриотического подъема отбросил и другие версальские условия. 10 марта 1935 г. было объявлено о создании военно-воздушного флота, командование им поручалось Герингу. А 16 марта Гитлер подписал закон о всеобщей воинской обязанности.

    Вместо 100-тысячного рейхсвера, формируемого на профессиональной основе и не имеющего подготовленных резервистов, родился вермахт. С призывом в армию дееспособного мужского населения. Состав вооруженных сил определялся в 36 дивизий — 500 тысяч человек. Правда, это была пока лишь серия «пробных шаров». При энергичном противодействии любому из них со стороны англичан и французов Германии не поздно было пойти на попятную. Но диагноз, поставленный Гитлером западным державам — «близорукость и импотенция», оказался верным, и они ограничились только пустословными дипломатическими протестами.

    История, увы, наука очень политизированная. В наше время оказывается, что даже в истории князя Владимира Красное Солнышко невозможно разобраться без учета современных политических симпатий и антипатий авторов. Что уж говорить о столь недавнем прошлом? Сперва мы изучали, что вооружению Германии способствовал оголтелый антисоветизм империалистического Запада. Потом, в эпоху демократии, нас стали пичкать сенсациями, что среди англо-французских политиков просто возобладал «пацифизм», а вооружал немцев Советский Союз. То и другое, мягко говоря, неверно.

    Антисоветизм не был на Западе самодовлеющей величиной. Допустим, в 1919 г. в Прибалтике англичане усиленно разоружали и вытесняли немцев, противостоявших большевистскому натиску. Главной признавалась «германская опасность», а советская при этом отходила на второй план. Не была оказана достаточная помощь белым армиям — потому что белогвардейцы стояли за возрождение «единой и неделимой» России, а западные антироссийские силы (те же самые, что способствовали свержению царя) сочли, что большевики сами расшатают, ослабят и развалят страну социальными экспериментами. Не пахло антисоветизмом и в 1920-х гг. Наоборот, великие державы наперегонки кинулись устанавливать дипломатические и торговые связи с Москвой, чтобы завладеть огромным российским рынком, получить выгодные концессии. Для этого закрывались глаза и на ужасы «красного террора», и даже на подрывную деятельность Коминтерна.

    Зато в 1930-х ситуация изменилась. Сталину удалось преодолеть внутренний кризис. И начала давать плоды его программа индустриализации. Вот тут-то и реанимировался старый жупел: «Россия усилилась!» Даже не Советский Союз, а именно Россия, поскольку тезис «русской угрозы» возник и вовсю эксплуатировался задолго до большевиков, еще в XVIII–XIX вв. Первой озаботилась Англия. Как раз она до революции чаще всего выступала носительницей антироссийских тенденций, в Британии они доходили до уровня прочной политической традиции. А антисоветизм стал всего лишь дополнительным фактором, поскольку коммунистическая пропаганда в странах Азии угрожала британским колониям и зонам интересов. Германию же английские политики стали рассматривать в качестве противовеса «усилившейся России». Предполагая, что Германия, если ее поддержать, станет младшим партнером Англии, послушной «цепной собакой».

    В одной упряжке с Лондоном действовали США. С приходом к власти Рузвельта Америка изменила прежней политике изоляционизма и пыталась активно включиться в международные дела. Но влияние на мировой арене было уже распределено между более старыми и опытными участниками внешнеполитических игр, и чтобы занять в них достойное место, требовалось приспосабливаться к признанным «первым скрипкам». А обновившаяся Германия представляла нетронутое поле деятельности, где можно было свободно утвердиться и захватить прочную нишу. К тому же американские предприниматели, чьи интересы определяли политику, увидели в гитлеровской милитаризации возможность выгодного вложения капиталов. А раз дело пахло крупными прибылями, то о чем разговор? Теперь в отношениях с Германией точно так же, как в начале 1920-х в отношениях с СССР, закрывались глаза и на террор, и на нарушения прав человека.

    Концлагеря, гестапо, пытки, убийства политических противников никого на Западе не смущали и не шокировали. Если информация о них и попадала в прессу, то мельком, вскользь. А разоблачения со стороны эмигрантов забивались потоками противоположного направления. Скажем, «Дейли мэйл» в 1934 г. писала: «Выдающаяся личность нашего времени — Адольф Гитлер… стоит в ряду тех великих вождей человечества, которые редко появляются в истории». Видный американский политик С. Уоллес в книге «Время для решения» провозглашал: «Экономические круги в каждой отдельной западноевропейской стране и Новом Свете приветствуют гитлеризм».

    В сентябре 1935 г. в Германии были приняты расовые Нюрнбергские законы, лишавшие евреев гражданства, вводившие многочисленные профессиональные ограничения. Но даже это осталось за кадром «общественного мнения» и контактов с англичанами и американцами не омрачило. Концерн «Дженерал моторе» вошел в единый картельный организм с фирмой «Опель». Морган принялся финансировать заводы «Фокке-Вульф». Структуры компании «Стандарт ойл оф Нью-Джерси» были связаны со структурами «ИГ Фарбениндустри» и т. п. Так что современные скандальные сенсации о том, будто Советский Союз вскормил и вооружил германскую агрессию, являются лишь подтасовками фактов. Те совместные советско-германские разработки, которые велись в 1920-х гг., к началу Второй мировой войны давным-давно устарели. А в оснащении современным вооружением и техникой Германии куда больше помог Запад.

    Ну а Франция в данный период в своей политике совершенно запуталась. С одной стороны, ее интересам «усиление России» вроде бы не угрожало, а усиление Германии было очень опасно. Но, с другой стороны, если бы Германия стала коммунистической и вступила в союз с коммунистической Россией, это представлялось полным кошмаром.

    А Гитлер от такого кошмара французов, казалось, избавил. С третьей стороны, Франция испытывала сильное давление Англии, своего главного стратегического партнера, и пыталась держаться с ней в одном строю…

    А Гитлер всем им морочил головы. Чего стоило, например, «морское соглашение» с Британией! Ее премьер-министр Чемберлен, поощряя вражду к СССР, которую демонстрировал фюрер, согласился подписать договор, согласно коему немцам разрешалось строить столько же военных кораблей, сколько будет строить Англия. И считал, что крупно перехитрил Гитлера, привязав его таким щедрым на вид «подарком» к западной коалиции. А на самом деле не дав ничего, потому что равное с англичанами количество крейсеров и линкоров Германия строить все равно не могла. Однако для Гитлера важность соглашения состояла в совершенно другом: в самом факте его подписания! Ведь Англия таким образом собственноручно перечеркнула ограничения Версальского договора, юридически признала отказ от этих ограничений! А строить крейсера с линкорами Гитлер и не собирался. Он намечал строительство подводных лодок без всяких соглашений.

    Беззубость и беспомощность политики Запада фюрер имел возможность изучить не только на собственном опыте, но и на примерах других государств. Так, в 1935 г. Муссолини начал войну против Абиссинии. Случай был вопиющим, и Лига Наций после долгих прений и колебаний все же сочла нужным ввести санкции против Италии. Но санкции оказались очень мягкими, в основных пунктах как бы и «щадящими» — ради галочки. Ведь до какой-то там Абиссинии великим державам дела не было. Отсюда Гитлер сделал справедливый вывод, что на риск серьезного конфликта Англия и Франция идти не хотят. И не захотят до тех пор, пока для них самих не запахнет жареным. Но тогда уже поздно будет…

    Надо отметить, что внешнеполитическим успехам Германии косвенно способствовала и деятельность Мюллера.

    При «чистках» в воссоединенном Сааре обнаружились нити, ведущие к коммунистическому подполью. Да и агентура гестапо не зря хлеб кушала, постепенно набиралась профессионального опыта. В результате удалось выявить крупные подпольные структуры, которые германская компартия смогла воссоздать после своего официального запрета. Их профессионально отследили, обнаружили все связи и ответвления. А потом и взяли — под руководством Мюллера прокатились массовые аресты коммунистов. Их подполье практически прекратило существование. Ну а недалекие западные политики воспринимали это все в том же единственном ключе — как лишнее доказательство антироссийской направленности политики Гитлера.

    Советский Союз, в свою очередь, тоже учитывал враждебную позицию Германии и возможность ее альянса с Западом. Активизировалась наша разведка, достигшая в середине 1930-х очень значительных результатов. Зорге, успевший поработать в Китае, был направлен в Японию. Учитывая его прежние связи с националистами и нацистами, в Токио он поехал через Берлин. Он легко получил аккредитацию от влиятельной «Франкфуртер цайтунг» — любимого детища Геббельса, и от ДНБ — Немецкого Информационного Бюро, представлявшего собой одну из «крыш» СД. И на обед в честь его отъезда в Японию пожаловали даже Геббельс, его заместитель Функ и начальник информационного отдела партии Боле.

    В самой Германии многие разведывательные структуры, так или иначе связанные с коммунистами, оказались разгромленными. И взамен стали создаваться новые. Легальную (то есть действовавшую под дипломатическим прикрытием) резидентуру в Берлине возглавлял один из асов советского шпионажа Б. Гордон, нелегальную — В. Зарубин, действовавший под видом чешского инженера Кочека. Специальную поездку по Германии совершила блестящая разведчица Мария Полякова (она же «Гизела», «Милдред», «Вера», «Мэг»). Их усилиями в 1935–1936 гг. русской разведке удалось завербовать значительное количество агентов, занимавших высокие посты в государстве и армии: обер-лейтенанта генерального штаба Шульце-Бойзена, советника министерства экономики Харнака, первого секретаря министерства иностранных дел фон Шелиа, полковника инженерной службы Беккера…

    Причем члены этой группы, которую возглавил Шульце-Бойзен, были не платными агентами и не просто оппозиционерами-антинацистами. Несмотря на аристократическое происхождение большинства из них, они были убежденными и искренними коммунистами. Не членами КПГ, но коммунистами в душе. А по своему служебному положению имели доступ к информации первостепенной важности. Так, Харнак ведал в министерстве вопросами планирования и распределения сьфья, Беккер занимался разработками новейших боевых самолетов, Шелиа собирал в своей квартире вечеринки дипломатического корпуса.

    Еще одним агентом, внедренным в самые «верхи» нацистского руководства, была Ольга Чехова. Русская эмигрантка, перебравшаяся в Германию. Великолепная актриса, она завоевала огромную популярность, стала кинозвездой первой величины и гордостью немецкого кинематографа. Ее взял под покровительство лично Геббельс, представил ее Гитлеру. И фюреру она тоже чрезвычайно понравилась. С одной стороны, Ольгу считали уже не российской, а немецкой звездой, представляющей на мировом экране Германию и помогающей пропагандировать германскую культуру. А с другой стороны, фюреру импонировало именно то, что она русская, родственница великого писателя А. П. Чехова. В его глазах актриса была наглядным примером, что лучшее из России перетекло к немцам, в германских условиях смогло проявить себя и реализовать свои таланты. И приняло установки нацизма. Близкими подругами Чеховой стали Ева Браун и Магда Геббельс. Ольга вошла в самое близкое окружение фюрера, бывала на вечеринках, праздниках, банкетах нацистского руководства. Прекрасно пела, танцевала, могла поддержать интеллектуальную беседу. От очаровательной, но, как и все актрисы, «недалекой» дамочки не считали нужным таиться, при ней лидеры рейха обменивались мнениями, замечаниями по тем или иным вопросам…

    Хотя она была отличной разведчицей. Операцией по ее внедрению и ее работой руководил ас советского шпионажа Павел Судоплатов. В Советском Союзе у Ольги остался любящий муж. А ее работа в Германии была засекречена сверхстрого. С другими агентурными сетями Чехова никаких связей не имела, а в центральном аппарате ИНО НКВД о ней знали единицы сотрудников. В Берлине под руководством Чеховой была сформирована самостоятельная группа, в которую вошли ее друзья, они же коллеги — князь Радзивилл, чемпион мира по боксу Миклашевский. Оба поляки, но, несмотря на натянутые отношения между Германией и Польшей, они сумели «реабилитировать» свое происхождение. Давно высказывали пронацистские и прогерманские симпатии, жили и адаптировались среди немцев, демонстрируя пренебрежение и равнодушие к судьбам своей родины. То есть, как и Чехова, могли служить живыми доказательствами, что лучшие и «здоровые» силы различных наций тянутся к гитлеровскому режиму. Например, князь Радзивилл был вполне «своим» человеком в кругах «близкой» ему германской аристократии, озвучивал взгляды куда более нацистские, чем немецкая знать. А при этом специализировался на «салонном шпионаже». И тоже добывал для Москвы немало ценной информации.

    Успешно продолжал действовать и Вилли Леман. Он получил звание гауптштурмфюрера СС, устроился в контрразведывательном отделе гестапо и отвечал там за противодействие экономическому шпионажу. А советские спецслужбы получали от него своевременную информацию обо всех контрразведывательных мероприятиях и операциях, которые планировались против них. И в течение 12 лет наша разведка не имела в Берлине ни одного провала. С помощью Лемана в соответствующие органы шло проникновение и других агентов. Таким образом, например, попала под контроль русских контрразведывательная служба в Бреслау.

    Создавались разведывательные сети и в государствах, сопредельных с Германией. Все та же Мария Полякова отправилась в Швейцарию и Францию, где возникли группы Урсулы Хамбургер («Соня»), Генри Робинсона, Рашель Дубендорфер («Сисси»). От них в Третий рейх потянулись новые нити — к группам супругов Мюллер во Фрайбурге, Агнессе Циммерман («Микки») в Мюнхене. Для работы во Франции и Бельгии Москва стала готовить также группу Леопольда Треппера.

    Гитлер же совершил следующий шаг по слому ограничений Версаля. По навязанному немцам Локарнскому договору 1925 г. о неприкосновенности германо-французской и германо-бельгийской границ предусматривалось сохранение демилитаризованной Рейнской зоны, где Германия не имела права располагать свои воинские части. 7 марта 1936 г. фюрер односторонним решением денонсировал этот договор и ввел войска в Рейнскую зону. Это тоже было «пробным шаром», даже можно сказать — брошенной в физиономию перчаткой. Возмутятся или утрутся? И, кстати, на случай возмущения фюрер готов был извиниться. Хотя слово «вермахт» означает в переводе «военная мощь», до «мощи» было еще ох как далеко! Реорганизация и перевооружение армии только начинались, Германия могла выставить всего 30–35 тыс. боеспособных солдат без танков, без самолетов, со слабой артиллерией. Поэтому командирам частей строго-настрого указывалось: если французы двинут на них хоть одну роту, боя ни в коем случае не принимать и отходить обратно на исходные рубежи.

    Однако французы не сочли нужным пальцем о палец ударить. В результате все тех же политических игрищ. Предпочли вспомнить, что гарантом Локарнского договора является Англия. А раз так, пусть она и принимает решения. Ну а о позиции Англии выше уже говорилось. Короче, опять были налицо «близорукость и импотенция». Лишь спустя 13 дней после ввода войск Совет Лиги Наций приступил к голосованию — нарушила ли Германия границы Рейнской зоны? После долгих дебатов все же большинством голосов пришли к выводу, что нарушила. И приняли резолюцию о нарушении статьи 34 Версальского договора и Локарнского соглашения. Но резолюцию совершенно аморфную, лишь констатирующую факт этого нарушения, даже без формального осуждения, не говоря уж о более решительных выводах.

    А Гитлер опять морочил западным политикам головы, убеждая их, что все его мероприятия направлены только против СССР. Одним из таких доказательств стало заключение в 1936 г. «антикоминтерновского пакта» с Японией. В общем-то, в Москве с ним разобрались очень быстро. Секретные приложения к пакту, добытые через Зорге, показали полную неконкретность и декларативность в части антисоветской направленности. Союз немцев с японцами угрожал в первую очередь англо-американским интересам. Дело в том, что в Первую мировую войну германские колонии и концессии в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе захватила Япония, но потом, по решениям Вашингтонской конференции, Великобритания и США крепко ее потеснили, отобрав приобретения. Теперь обе «обиженные» державы объединяли усилия. Сталин впоследствии говорил: «Антикоминтерновский пакт на деле напугал главным образом лондонское Сити и мелких английских лавочников», да и в Берлине ходила шутка: «Сталин еще присоединится к антикоминтерновскому пакту». Зато само слово «антикоминтерновский» совершенно загипнотизировало Запад…

    Но особенно выигрышной оказалась для нацистов начавшаяся в Испании гражданская война. Гитлер вместе с Муссолини, как известно, принялись оказывать всемерную помощь Франко. Эта поддержка выглядела вроде бы чисто «рыцарской», бескорыстной, только из идейных соображений. Фюрер не просил ничего взамен. И на Пиренейском полуострове схватились с одной стороны советские военные советники, самолеты, танки, с другой — германские и итальянские… Однако действия Гитлера, разумеется, не были бескорыстными. Только прибыль он имел «косвенную». Получил возможность уже без всяких ограничений производить и совершенствовать боевую технику — англичане и французы видели, что она направлена совсем не против них, а против «Советов». Фюрер обкатывал свою армию, позволяя ей набраться боевого опыта. А его «бескорыстие» служило новым весомым доказательством ненависти Гитлера к коммунизму. Как раз участие нацистов в испанской войне проложило дорогу грядущему Мюнхену…

    И о нарушениях «демократических свобод» и «прав человека» в Германии западное общественное мнение даже не заикалось. Несмотря на то, что были уже приняты антисемитские Нюрнбергские законы, что существовали Бухенвальд, Равенсбрюк, Дахау, гитлеровским представителям на самых высоких уровнях без колебаний и брезгливости пожимали руки, с ними вовсю велись переговоры, заключались взаимовыгодные (или считавшиеся таковыми) соглашения. В 1936 г. в Германии прошли Олимпийские игры — и ни одна страна не отказалась в них участвовать (в отличие, скажем, от игр 1980 г. в Москве). А французская спортивная делегация, выйдя на стадион Мюнхена, приветствовала зрителей «немецким», то бишь нацистским приветствием. В 1937 г. Франция пригласила немцев принять участие во Всемирной выставке…

    Германские спецслужбы в этот период получили окончательное юридическое и структурное оформление. 2 мая 1935 г. Административный суд Пруссии вынес решение, что тайная полиция не подлежит судебному контролю, и приказ о «превентивном» заключении в концлагерь не может быть опротестован судом. 10 февраля 1936 г. за подписью Геринга и Франка был опубликован закон, получивший название «основого закона гестапо», подтвердивший те же положения и определивший функции тайной полиции: «На гестапо возлагается задача разоблачать все опасные для государства тенденции и бороться против них, собирать и использовать результаты расследований, информировать о них правительство, держать власти в курсе наиболее важных для них дел и давать им рекомендации к действию».

    С подачи Гейдриха в закон был введен и пункт: «Гестапо управляет концлагерями» — Гейдрих понимал, что это может принести большие выгоды, и не хотел упустить их. Но это понял и Гиммлер. Характер и амбиции своего заместителя он знал, по своему обыкновению спорить не стал, однако тут же издал другое распоряжение, передав управление лагерями не гестапо, а административно-хозяйственному управлению СС под руководством Поля.

    Геринг теперь обрел другую реальную силу, Люфтваффе, за полицию, «пачкающую» его имидж на международной арене, цеплялся все меньше, и законом от 17 июня 1936 г. она была окончательно выведена из его подчинения. Закон передавал все полицейские дела из компетенции земель под контроль рейха, формально подчиняя их министру внутренних дел Фрику. Но одновременно тем же законом рейхсфюрер СС превращался в практически независимого «министра полиции» — ему вменялось присутствовать на заседаниях кабинета министров всякий раз, когда обсуждались вопросы, связанные с его ведомством. В руках Гиммлера сосредотачивалась отныне вся германская полиция.

    Своим первым распоряжением от 25 июня он объявил об объединении служб СС и полиции. И ввел новую структуру. Свое ведомство он разделил на две ветви: орпо — «полиция порядка», и зипо — «полиция безопасности». Орпо возглавил обергруппенфюрер Далюге. В ее состав вошли шупо (городская полиция), жандармерия, административная, речная, береговая, железнодорожная полиция, гражданская оборона и пожарники. Во главе зипо был поставлен Гейдрих, сохранивший за собой и руководство СД. А зипо подразделалась на крипо (криминальная полиция) и гестапо (государственная тайная полиция).

    Определялся и статус «врагов государства». Они подразделялись на «1) Лиц, которые в связи со своим физическим или моральным вырождением отрезали себя от народной общины и в своих личных интересах идут на нарушение правил, установленных для зашиты общего интереса. Против этих злоумышленников будет действовать криминальная полиция. 2) Лиц, которые, являясь ставленниками политических врагов национал-социалистского германского народа, хотят разрушить национальное единство и подорвать мощь государства. Против таких злодеев будет не щадя сил бороться гестапо».

    Руководителем крипо был назначен оберфюрер СС Артур Небе, руководителем гестапо — Генрих Мюллер, также получивший звание оберфюрера. В августе 1936 г. Гиммлер издал циркуляр, согласно которому с 1 октября название «гестапо» присваивалось всей политической полиции не только Пруссии, но и других германских земель. А 20 сентября распоряжением министра внутренних дел Фрика все эти региональные службы были подчинены центральной, берлинской. Таким образом, Мюллер стал шефом гестапо всей Германии. Но в партию его все еще не приняли! Любопытная ситуация, правда? Только представьте, если бы у нас заместителю Ежова или Берии отказывали в приеме в партию! Так что Мюллер, даже возглавив гестапо, продолжал чувствовать себя ущемленным. А ведь он был человеком злопамятным…


    Агент «Фермер» и другие

    Весной 1937 г. Мюллеру, как и другим чинам тайной полиции и СД, пришлось участвовать в одной очень необычной операции. Началась она с подачи далеко не обычного агента — белогвардейского генерала Скоблина. Но здесь, наверное, целесообразно сделать отступление, поскольку для читателей может представлять интерес личность самого Скоблина и его деятельность.

    Как известно, в 1920-х гг. развернулась ожесточенная тайная война между ОГПУ и центрами белой эмиграции.

    Чекисты провели целый ряд операций — «Трест», «Синдикат», «Синдикат-2», «Синдикат-3», 4, 5 и других. В результате их в Китае был убит атаман Дутов, удалось заманить в СССР и впоследствии уничтожить генерала Слащева, Савинкова, украинского генерала Тютюнника, британского шпиона Сиднея Рейли, арестовать видного монархиста князя Долгорукова, склонить к возвращению на родину генералов Болдырева, Секретева, похитить атамана Анненкова. В Париже был убит Петлюра и бесследно исчез генерал Монкевиц, ведавший подпольными связями Русского Общевоинского Союза (РОВС) с Россией. Было несколько покушений на Врангеля.

    В 1928 г., после смерти Врангеля, его сменил на посту председателя РОВС талантливый полководец и организатор, генерал от инфантерии Александр Павлович Кутепов, в Гражданскую войну командовавший корпусом и армией. Именно его войска, легендарные «именные» дивизии корниловцев, марковцев, дроздовцев, считались у белогвардейцев лучшими и добивались самых значительных успехов. Кутепов в отношении большевиков взял курс на террор. Но сделать в этом направлении сумел немного. Лишь одна группа, Мономахов и Радкевич смогла добраться до Москвы. Бросили бомбу в бюро пропусков на Лубянке, а затем в перестрелке на Каширском шоссе Радкевич был убит, а Мономахов арестован. Остальные агенты даже и того не добились, проваливались сразу — поскольку ОГПУ уже внедрило своих людей в белые организации и держало их под контролем.

    А 26 января 1930 г. в Париже Кутепов вышел в 10 часов 30 минут из дома, направляясь в церковь Галлиполийского союза. И не вернулся. Французская полиция работала квалифицированно и установила многие обстоятельства дела. Около 11 часов на углу улиц Русселэ и Удино остановились две машины, из которых вышли два человека, один в штатском, другой — в форме полицейского. Когда мимо проходил Кутепов, его втолкнули в автомобиль и тут же рванули на полной скорости. Случайные прохожие не придали инциденту особого значения, решив, что имело место задержание преступника. Один свидетель обратил внимание на какую-то борьбу, происходившую в ехавшем автомобиле. На мосту Альма машины попали в пробку, и из соседних транспортных средств видели, как в серо-зеленом «альфа-ромео» пассажиру прижимали к лицу платок. Из той же машины выскочил полицейский и начал энергично регулировать движение, чтобы вырваться из затора. А на вопрос любопытных граждан он ответил, что его пассажиру только что перебило ноги в аварии, поэтому ему дают дышать эфиром.

    Потом оба автомобиля видели на дорогах, ведущих в Нормандию. А на пустынном пляже между Кабургом и Тувиллем пристроившаяся в дюнах пара влюбленных около 16 часов наблюдала, как к берегу подрулили серо-зеленая «альфа-ромео» и такси. Женщина и трое мужчин, из которых один был в полицейской форме, вытащили длинный предмет, обернутый мешками, перегрузили в поджидавшую моторную лодку — и она понеслась к пароходу, стоявшему на якоре далеко в море. Как выяснилось впоследствии, это было советское судно «Спартак», накануне покинувшее Гавр. Каким образом закончилась жизнь генерала, в точности не известно. А. И. Солженицын утверждал, что Кутепов погиб уже во внутренней тюрьме на Лубянке. А хирург И. А. Алексинский, пациентом которого был председатель РОВС, считал, «что вследствие ранений в грудь во время войны Кутепов не мог выдержать действия наркотиков».

    Когда происходили эти события, многие обратили внимание на странное обстоятельство, хотя и не придали ему должного значения. Сразу после похищения генерала от его жены не отходила знаменитая певица Надежда Васильевна Плевицкая — которая, собственно, никогда не была с Кутеповой в близких отношениях. А тут вдруг всячески выражала сочувствие, не жалея сил и времени взялась поддержать, горячо сопереживала каждому известию, стараясь узнать самые свежие новости расследования… Мужем Плевицкой был генерал-майор Николай Владимирович Скоблин. Типичный выдвиженец Гражданской войны — человек отчаянной храбрости, хладнокровный и решительный. Но одновременно известный и другими своими чертами: жестокостью, крайним честолюбием и неразборчивостью в средствах. Звание генерала он получил в 28 лет, а закончил войну, командуя одним из лучших белогвардейских соединений — Корниловской дивизией.

    В эмиграции Скоблин оказался в привилегированном положении. Большинству его соратников в материальном плане пришлось весьма туго — работали грузчиками, шоферами такси. Перед Скоблиным таких проблем не стояло. В 1919 г. его дивизия захватила фронтовую концертную бригаду, выступавшую перед красными. В ее составе была известная исполнительница народных песен Плевицкая, удостоенная почетного звания Солистки Его Величества. С тех пор она находилась при Скоблине, а в 1921 г. он стал ее третьим по счету мужем. Плевицкую знали далеко за пределами России, и она с успехом гастролировала по разным странам. В США ей даже вызвался аккомпанировать сам Рахманинов. А при ней безбедно существовал и Скоблин в качестве «импресарио».

    Именно Плевицкая первой склонилась к работе на ОГПУ, как только ее слава и доходы пошли на убыль — за границей возникшая было мода на русское искусство быстро прошла, а с ностальгирующих эмигрантов много ли получишь? Женщина малокультурная, не получившая никакого образования (успехом она была обязана лишь природному таланту, проявившемуся еще в деревенском детстве), Плевицкая тем не менее обладала незаурядным практическим умом, расчетливостью и умением приспосабливаться. Это умение тоже было отточено на разных этапах ее артистической карьеры. Поэтому и сотрудничество с советскими спецслужбами рассматривалось ею в первую очередь с точки зрения материальной выгоды — оно сулило деньги, обеспечение хорошими ангажементами. Опять же, открывалась возможность блеснуть своим артистизмом, талантом к театральным перевоплощениям, которым она тоже славилась… Ну а вслед за женой в работу на ОГПУ втянулся Скоблин.

    Ничего удивительного в этом нет. В 1914 г. он попал на фронт совсем молодым офицером, а дальше у него ничего и не было, кроме сплошной войны. Какие-либо идеологические убеждения сформироваться у него так и не успели, а характер лепила только война всеми своими естественными и противоестественными факторами. И стоило ему лишиться единственного дела, которым он жил и которое хорошо знал, стоило потерять ореол своей боевой славы, как он сразу сломался — и целиком попал под влияние житейски опытной, практичной и способной хорошо зарабатывать супруги, которая, к тому же, была на 7 лет старше его. Он стал штатным агентом, которому был присвоен номер ЕЖ/13, и работал под кличкой «Фермер».

    Хотя кто знает — возможно, молодого генерала манила и надежда на новую славу? На тайном фронте он опять попадал в родную стихию войны — и не все ли равно, против кого? Он снова мог в полной мере проявить свои способности. И даже одерживать победы над признанными и заслуженными полководцами!.. Потому что одним из организаторов и исполнителей похищения Кутепова стал его бывший подчиненный Скоблин. Кроме него в операции участвовали чекисты Янович, Пузицкий и Гельфанд (племянник Парвуса). Первые двое были потом расстреляны в период сталинских чисток, а третий благоразумно успел сбежать в США.

    После Кутепова РОВС возглавил генерал от кавалерии Евгений Карлович Миллер. В Гражданскую войну он находился в Архангельске, командуя Северной белой армией, личные качества Скоблина, воевавшего на Юге, знал плохо. И «Фермеру» удалось при Миллере значительно выдвинуться. В 1935 г. он был назначен начальником «внутренней линии» — контрразведки РОВС, занимавшейся не только выявлением советских интриг, но и подбором кадров для нелегальной работы в СССР. Нетрудно понять, какие богатейшие возможности это открывало для чекистов! Правда, вскоре Скоблин на чем-то «засветился». Военная разведка Финляндии, находившаяся в хороших отношениях с Миллером, предупредила его, что подозревает Скоблина в связях с ОГПУ. Это обвинение разбиралось судом чести генералов, однако доказательств обнаружено не было, а по одним лишь косвенным подозрениям возложить такую вину на заслуженного боевого товарища не сочли возможным. Ограничились тем, что в конце 1936 г. отстранили Скоблина от работы во «внутренней линии», а в остальном — даже дружеских отношений не порывали… А между тем, он стал уже «двойником», работая не только на ОГПУ, но и на СД и гестапо.

    Как уже отмечалось, после разрыва с Германией Советский Союз переориентировался на сближение с Францией и Англией. Но очень быстро был разочарован. За несколько лет попытки политических и военных контактов почти не продвинулись, оставшись на декларативном уровне. В отличие от немцев, у которых слово обычно не расходилось с делом, с французами и англичанами шли бесконечные переливания из пустого в порожнее, позиция того или иного должностного лица не значила практически ничего, а любые достигнутые договоренности поминутно могли измениться в зависимости от правительственной, парламентской конъюнктуры и других мелочных соображений.

    Англия вообще не желала идти на сближение, явно делая ставку на Гитлера. Франция колебалась: с одной стороны, ей было заманчиво иметь в лице России противовес Германии, а с другой, она не решалась противоречить англичанам. Французские офицеры и генералы стали вместо немецких появляться в советских дивизиях, проходить стажировку, обмениваться делегациями, но вся «дружба» ограничивалась взаимными любезностями и тостами на банкетах. А французские политики двурушничали, прикидывая, что союз с Россией, конечно выгоден, но еще выгоднее, если, например, эта союзница подерется с немцами одна, без Франции. Последовательной выглядела лишь позиция Чехословакии, которая панически боялась усиливающейся Германии и выступила сторонницей создания «оси» Париж — Москва — Прага. Однако «вес» Чехословакии на международной арене был ничтожным.

    Между тем в советском руководстве сидели далеко не дураки. Видели, как антисоветизм Гитлера способствует попустительству Запада к немцам. Но видели и другое. После ремилитаризации Рейнской области достаточно было взглянуть на карту, чтобы понять: против СССР Германия смогла бы воевать только в союзе с Польшей или Чехословакией — что было весьма сомнительно из-за их антагонизма. Либо в случае, если Запад предаст своих польских и чешских союзников (как оно и случилось). А вот пути для удара на Запад были уже открыты…

    Поступали и данные разведки, что антисоветизм нацистов может иметь не только идейную, но и чисто практическую сторону, нацеленную на обман англичан и французов. И уже в 1935 г. Тухачевский в одной из своих публикаций довольно точно обрисовал ближайшие стратегические цели фюрера: «Гитлер пытается успокоить Францию… Гитлер усыпляет Францию, ибо он не хочет давать повод к росту французских вооружений… Антисоветское острие является удобной ширмой для прикрытия реваншистских планов на западе (Бельгия, Франция) и на юге (Познань, Чехословакия, аншлюс)».

    Но если Тухачевский пытался такими разъяснениями подтолкнуть французов к более активному сотрудничеству — чего не получилось, то Сталин, убедившись в неискренности Запада, сделал другие выводы. И НКВД начал беспрецедентную операцию, которую заодно решили связать с намечавшимися «чистками» в самой советской верхушке. Исполнителем явился агент «Фермер» — Скоблин. Через него к Гейдриху были запущены материалы, что маршал Тухачевский совместно с рядом офицеров германского генштаба составил заговор с целью свержения Сталина.

    Янке, один из лучших экспертов немецкой разведки, сразу отметил, что располагает данными о связях Плевицкой с советскими спецслужбами, а значит, и материал о Тухачевском сфабрикован ими же. Сфабрикован с двоякой целью — либо для того, чтобы вызвать у Гитлера недоверие к своему генштабу, либо — чтобы компромат на Тухачевского поступил в СССР извне. Однако такая оценка вызвал лишь крайнее недовольство Гейдриха, который даже посадил Янке на три месяца под домашний арест. Шеф полиции безопасности и СД счел, что он покрывает закулисные интриги своих генштабовских дружков. Сам же Гейдрих в подлинность материалов Скоблина поверил и доложил о них фюреру.

    Любопытно, что некоторые западные историки до сих пор выражают сомнения, что акция с компроматом на маршала разыгралась по советскому сценарию. Так, И. Пфафф писал: «Если бы Сталин действительно сам хотел устранить Тухачевского, то ему не потребовалось бы выбирать такой сложный и рискованный путь. В условиях нарастания репрессий можно было бы найти материалы для обвинения маршала значительно проще, прямым путем в Советском Союзе, при этом И. В. Сталин весь ход дела держал бы под своим непосредственным контролем». Да, действительно. Большинство обвиняемых, проходивших по одному делу с маршалом, было арестовано еще раньше, в августе 1936 г. А имя Тухачевского уже прозвучало на процессе в январе 1937 г., когда судили Радека.

    Однако сейчас уже нетрудно понять, что тщательно выверенный ход чекистов был многоцелевым. Позволяя не просто уничтожить неугодного маршала, но и… получить при этом важнейшую стратегическую информацию! Компромат стал как бы «лакмусовой бумажкой». Если немцы промолчат о полученных сведениях, тем самым поощряя мифический заговор, или тем паче попробуют поддержать его, выходя на контакты с Тухачевским (что не могло ускользнуть от внимания Лубянки), это означало бы непримиримое и бескомпромиссное отношение Гитлера к сталинизму. А следовательно, первый германский удар будет нанесен на восток. Если же фюрер сочтет за лучшее заложить Тухачевского, значит, он предполагает удар на запад и допускает возможность альянса со Сталиным.

    Впрочем, тут вышла некоторая накладка. Гитлер рассматривал материалы Скоблина под иным углом, нежели авторы плана, и оценивал политические реалии по-другому. Он рассудил, что пассивно или активно поддержать заговор означало бы поощрить удар по политической системе СССР, но одновременно это привело бы к усилению Красной Армии. А выдача Тухачевского вела к удару по армии и усилению политической системы. Но как раз советская политическая система однозначно считалась в германских верхах фактором, ослабляющим Россию — вызывающим недовольство народа и снижающим его волю к сопротивлению! Поэтому решение настучать Сталину выглядело вдвойне выгодным — и с точки зрения временного альянса с Советским Союзом, и с точки зрения будущей войны с ним.

    Правда, по признанию Шелленберга, информация Скоблина обладала важным изъяном: она не содержала никаких фактических доказательств. Но коли уж сам фюрер придал ей такое значение, подкрепить ее расстарались сами немцы. По указанию Гейдриха Мюллер и Небе создали две оперативные группы, в состав которых вошли специалисты гестапо и профессионалы-взломщики из уголовной полиции. Ночью они вскрыли сейфы генштаба и абвера. Выгребли оттуда материалы, способные в умелой подборке прямо или косвенно подтвердить контакты вермахта с руководством Красной Армии. А таких материалов было предостаточно, учитывая тесное сотрудничество германских и русских военных в 20-х и начале 30-х гг. Чтобы замести следы взлома, в нескольких местах устроили пожар. И в поднявшейся суматохе обе группы скрылись.

    За четыре дня было состряпано убедительное досье. Через штандартенфюрера СС Беме был установлен контакт с доверенным лицом президента Чехословакии, и Бенеш перепугался, что в случае переворота в СССР и альянса Тухачевского с немцами Чехословакия останется перед ними беззащитной. Впрочем, решил на всякий случай устроить проверку, но не придумал ничего лучшего, как послать своего начальника тайной полиции Новака в Берлин для встречи и консультации с… Мюллером. И, естественно, начальник гестапо дал самые что ни на есть «весомые» подтверждения.

    Бенеш поспешил довести информацию до Сталина — и личным письмом, и через полпреда в Праге Александровского. Отправил и паническое послание президенту Франции Леону Блюму — об опасности переворота в СССР и установления там военной диктатуры (!). Москва на сигнал отреагировала, и контакты советских и германских спецслужб установились уже напрямую. В Берлин прибыл личный представитель Сталина и Ежова. Немцы настроились преподнести документы в качестве акта доброй воли и были немало удивлены, когда советский уполномоченный сразу поинтересовался, в какую сумму они оценивают досье. Гейдрих сориентировался и с потолка запросил 3 млн. «золотых» рублей — предполагая, что это стартовая цена для торга. Но русские и торговаться не стали, заплатили безоговорочно, не отходя от кассы. Разве что потом почти все эти деньги пришлось уничтожить. Как пишет Шелленберг, они были в крупных купюрах, чекисты переписали номера, и несколько агентов, попытавшихся использовать их в СССР, сразу провалились.

    Кстати, это может свидетельствовать и о том, что недавно созданная политическая разведка СД работала еще совсем по-детски. Если не знала, например, что в Советском Союзе существуют рубли двух типов, «золотые», то бишь конвертируемые, валютные, и «деревянные». И что «золотые» рубли внутри страны хождения не имеют — с ними агент засыпался бы и без переписи номеров. Принимали их только в «Торгсине» (магазинах для торговли с иностранцами), где персонал был напрямую связан с «органами».

    Ну а Тухачевский 11 мая 1937 г. был снят с должности, all июня осужден и расстрелян вместе с «сообщниками» — Якиром, Уборевичем, Корком, Эйдеманом, Медведевым, Путной, Фельдманом, Примаковым. И перед смертью маршал вряд ли подозревал, что к его судьбе имеют какое-то отношение начальник гестапо Мюллер и белый генерал Скоблин. Который в это время уже готовил еще одну операцию. Тоже связанную с началом установления контактов советских и германских спецслужб.

    Небезынтересно отметить, что в белой эмиграции незаурядные детективные способности проявил Антон Иванович Деникин. В отличие от большинства соратников по Белому движению, любая тайна которых оказывалась видной за версту, он показал себя отличным конспиратором. И если мы многое теперь знаем о «врангелевской», «савинковской», «кутеповской» организациях, то о «деникинской» (она же — комитет Мельгунова) сведений почти не сохранилось. Разговоров на темы ее деятельности Деникин никогда не вел, а все записи своевременно уничтожались. Кроме того, на основании косвенных доводов и систематизации фактов он еще в 1926 г. четко определил, что якобы существовавшая в России обширная подпольная организация «Трест», с которой связался Кутепов, является провокацией ОГПУ. А с 1927 г. пришел к выводу, что на советскую разведку работает Скоблин. Правда, неоднократные предупреждения об этом, высказываемые Кутепову, Миллеру и другим деятелям, не дали практических результатов. Прямых доказательств у Деникина не было, а косвенные заключения и логические выводы воспринимались как излишняя подозрительность старого перестраховщика. Однако самому Антону Ивановичу его подозрения спасли жизнь. Плюс — счастливое стечение обстоятельств…

    Семья Деникиных, как и многие тогдашние парижане, проводила лето и начало осени в деревне — не только из соображений отдыха, но и более дешевой жизни. В 1937 г. генерал вернулся в Париж раньше своих близких из-за юбилейных торжеств в честь 20-летия Корниловского полка. А попутно решил к приезду жены и дочери привести в порядок квартиру. На следующий день после празднества, 20 сентября, к нему домой внезапно явился Скоблин и предложил отвезти его в деревню за семьей на своей машине. Деникин отказался от его услуг. Скоблин принялся настаивать, и чем дальше, тем упорнее, уже переходя границы светских приличий.

    Видимо, предусматривался и силовой вариант — как потом выяснилось, в машине Скоблина ждали двое незнакомцев. Но тут неожиданно пришел здоровенный казачина, с которым Деникин договорился о натирании полов и расстановке мебели. И Скоблин поспешил удалиться. В последующие дни он еще дважды подкатывался насчет поездки на автомобиле — готов был в деревню отвезти, зазывал прокатиться в Брюссель на торжества тамошних корниловцев. Но теперь он навязывался в менее опасной обстановке и оба раза получал отказ.

    А 22 сентября около 12 часов генерал Миллер ушел из канцелярии РОВСна деловую встречу— и исчез. В 12.50 один из свидетелей видел его вместе со Скоблиным и неизвестным мужчиной на бульваре Монморанси возле пустого здания, купленного советским посольством под школу для детей своих служащих. Скоблин приглашал Миллера войти в этот дом. Через 10 минут туда подрулил закрытый грузовик с дипломатическими номерами. Около 16 часов та же машина появилась на пристани в Гавре и остановилась возле парохода «Мария Ульянова». На судно погрузили большой деревянный ящик с печатями дипломатической почты, а потом «Мария Ульянова», не успев даже закончить разгрузку, неожиданно для портовых властей вышла в море — капитан сообщил лишь, что получил радиограмму с приказом срочно вернуться в Ленинград.

    Но, как оказалось, Миллер все же опасался подвоха и оставил своему помощнику генералу П. В. Кусонскому запечатанное письмо, которое надлежало вскрыть, если он не возвратится в канцелярию. Оно гласило: «У меня сегодня встреча в половине первого с генералом Скоблиным на углу улицы Жасмен и улицы Раффэ, и он должен пойти со мною на свидание с одним немецким офицером, военным атташе при лимитрофных государствах Штроманом, и с господином Вернером, причисленным к здешнему посольству. Оба они хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по личной инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, и на всякий случай я оставляю эту записку».

    Вот только Кусонский проявил себя далеко не лучшим образом — он забыл про письмо, и вскрыл его лишь в 23 часа, когда жена Миллера хватилась мужа и забила тревогу. А потом он и вызванный им заместитель председателя РОВС адмирал Кедров допустили вторую промашку: решили до поры до времени «не паниковать», не будоражить подчиненных, а сперва выяснить все обстоятельства и переговорить со Скоблйным. За ним послали дежурного офицера — которого тоже о положении вещей не информировали. В час ночи он привез Скоблина в канцелярию. Здесь «Фермер» сначала вообще отрицал факт встречи с Миллером. Когда ему предъявили письмо, он невольно выдал себя, изменившись в лице, но продолжал отказываться. Кусонский и Кедров решили сдать его в полицию. Однако перед этим им понадобилось посовещаться между собой с глазу на глаз. И как только они оставили Скоблина одного, он вышел из кабинета, спокойно миновал приемную, где находились дежурный офицер и жена Кедрова — они были не в курсе дела и не пытались его задержать. Уходит, значит, так надо. И он проследовал на лестницу.

    А когда спохватились, ринулись в погоню — его уже и след простыл. Бегали, искали — вроде далеко уйти он не мог. Скоблин как в воду канул! Что было совершенно не трудно. Квартира этажом выше принадлежала бывшему промышленнику С. Н. Третьякову, который тоже являлся советским агентом. Скоблин у него пересидел суету, и поминай как звали… Как установила полиция, этой ночью Скоблина видели еще дважды. В 4 часа утра с ним разговаривал сторож гаража, где работал муж его сестры. Не застав родственника, он ушел. А в 4.15 в Нейи разбудил жену одного офицера и занял у нее 200 франков «до завтра» под предлогом потери бумажника. И пропал уже окончательно.

    При обыске в доме Скоблина и его супруги было найдено вполне достаточно доказательств для ареста Плевицкой по обвинению в шпионаже — в частности, ключом для шифров служила у них семейная Библия. От НКВД в похищении, по-видимому, участвовали Арнольд и Лидия Грозовские, он — работавший под легальной «крышей» посольства, она — числившаяся секретарем торгпредства. Грозовский сразу после операции выехал в Москву. А его жена оказалась замешанной еще в одной акции, убийстве в Швейцарии невозвращенца Рейсса. Дипломатическим иммунитетом она не обладала и была арестована. У полиции имелись в ее отношении подозрения и по делу Миллера. Но ее выпустили под залог, запретив до окончания следствия покидать Париж. Да только подчиняться этому запрету она не стала. В один прекрасный день выехала в автомобиле прогуляться по городу, добралась до пустынного шоссе и дала газ, а мощный двигатель позволил ей оторваться от сопровождающей полицейской машины и скрыться…

    Собственно, доказательств для дипломатического скандала у французских властей хватало. Но Советский Союз все еще рассматривался как потенциальный союзник против Гитлера, и все спустили на тормозах. Трагедия Миллера разве что спасла жизнь невозвращенцу Бармину и отсрочила убийство невозвращенца Кривицкого. Как раз в это время готовились операции по их устранению, но после похищения генерала в МИД Франции был вызван советский поверенный в делах Гиршфельд, и ему неофициально намекнули, что общественность возмущена, и если на французской территории чекистам вздумается повторять такие вещи, это приведет к разрыву дипломатических отношений. А дело о похищении Миллера свели к персональной вине Скоблина и Плевицкой, которой и пришлось отдуваться за все. Суд, открывшийся 5 декабря 1938 г., полностью доказал вину певицы во многих преступлениях, в том числе и соучастие в похищении Кутепова и Миллера. Она получила 20 лет каторги и вскоре умерла в тюрьме.

    Для эмигрантских исследователей так и осталось загадкой, зачем же чекистам понадобилось тратить колоссальные силы и средства на попытку захвата 65-летнего Деникина и захват 70-летнего Миллера, уже не представлявших реальной угрозы для советской власти? Ответ на этот вопрос напрямую связан с делом Тухачевского. Поскольку в прошлой операции Гитлер сделал выбор, предупредив Сталина, был сделан вывод о возможности контактов. И чтобы повлиять на позицию фюрера, более определенно нацелить ее к удару на запад, а не на восток, советские спецслужбы решили сделать нацистским коллегам «подарок» — превратить в прогерманскую «пятую колонну» во Франции русскую эмиграцию (заодно и нашпигованную собственной агентурой). Но этому мешали, во-первых, позиция Миллера, хоть и прибалтийского немца, но горячего патриота России, а во-вторых, антифашистская деятельность Деникина, который как раз в это время в лекциях и брошюрах активно предостерегал русских изгнанников от сотрудничества с нацистами.

    Но этот план удался лишь отчасти. Как и рассчитывалось, председателем РОВС вместо Миллера стал прогермански ориентированный генерал Ф. Ф. Абрамов, однако вскоре он вынужден был покинуть этот пост из-за крупного скандала — агентом НКВД оказался его сын. А потом РОВС окончательно распался. Впрочем, если бы даже этого не произошло, проект все равно был нереальным, так как сам эмигрантский контингент совершенно не годился для подрывной и террористической работы — насколько никудышными конспираторами и подпольщиками являлись белогвардейцы, нетрудно понять из всего изложенного выше.

    О Скоблине имелись сведения, что он пробрался в Испанию, где шла гражданская война, и объявился в расположении республиканцев. Где и сообщил о себе действовавшим там советским чекистам, понадеявшись на их покровительство и новое применение своим талантам. Но его предпочли сразу же ликвидировать как фигуру уже не нужную и способную скомпрометировать русскую разведку. Правда, нельзя исключать и версию, что он попытался найти убежище у других своих хозяев — немецких. И с тем же конечным результатом. Во всяком случае, известно, что сразу после германской оккупации Парижа гестапо арестовало и расстреляло С. Н. Третьякова, работавшего в контакте со Скоблиным.


    Спецслужбы бьют «по своим»

    Портрет Мюллера в описываемое время приводит Шелленберг: он был «сухим и скупым на слова, которые он произносил к тому же с сильным баварским акцентом», низкорослый, приземистый, «с угловатым крестьянским черепом, узкими, крепко сжатыми губами и насквозь пронизывающими карими глазами, которые почти всегда были полуприкрыты постоянно мигающими веками… особенно неприятно подействовал на меня вид его массивных широких рук с толстыми узловатыми пальцами».

    Вообще же в отношении видных деятелей Третьего рейха можно отметить парадокс. Все они, как водится, старательно прятали свои личные грехи. Пытались творить их подальше от людских глаз, скрытничали, обзаводились для этого загородными виллами и другими убежищами. Тем не менее, о них известно все. Правда всплывала через слежку друг за другом, через секретные досье, копившиеся в СД и гестапо. Поэтому мы знаем, что Геринг прочно сидел на наркотиках, Лей был алкоголиком, Геббельс в своем поместье одну за другой «приходовал» киноактрис, за что получил прозвище «бабельсбергского бычка», что Функ был гомосексуалистом, а Тербовен, став наместником Норвегии, устраивал пьяные оргии, во время которых его секретарши ездили на велосипедах по залу, попутно освобождаясь от обмундирования…

    А вот Мюллер был всегда на виду. Никогда не прягался — почти постоянно на людях. Но о его личной жизни, слабостях, пристрастиях не известно ничегошеньки! Хотя и за ним тщательно наблюдали враги и конкуренты. Этого аспекта никогда не упускал Гейдрих, потом добавился Шелленберг, подслеживал за шефом Майзингер. И — ничего. Все, что мы знаем, не выходило за рамки приличий обычного «среднего» немца. Выпить он любил, но головы при этом не терял и алкоголиком не был. Предпочитал простую водку. Курил дешевые сигареты, иногда баловал себя сигарами, тоже самых дешевых сортов. Оставался старым холостяком. Но не был ни импотентом, ни гомосексуалистом — такое его крестьянской натуре вообще претило. Когда Гейдрих во время «оттягиваний» по злачным местам брал его в качестве компаньона, бывало, что и Мюллер развлекался с кем-нибудь из дамочек. Однако каких-либо постоянных приятельниц он не имел.

    О причинах мы можем только догадываться. То ли за этим стояла какая-то давняя любовная драма. То ли так вышло случайно — сперва не нашлось подходящей женщины, а потом не до того стало. То ли он пришел к выводу, что отсутствие прочных житейских связей делает его менее уязвимым. Может, в глубине души сомневался в прочности нацистского режима и считал, что в таких условиях целесообразно заботиться только о себе, не обременяя себя лишней «обузой»? Истинного ответа на эти вопросы мы не узнаем никогда. А для всех окружающих он всецело связал себя с работой. Нередко дневал и ночевал у себя на Принц-Альбрехтштрассе, и все сослуживцы и начальство привыкли к этому. Его фигуру и не мыслили в отрыве от работы, он получил прозвище «Мюллер-гестапо».

    Как ни удивительно, никто даже не интересовался его боевым прошлым. Хотя летчики были у нацистов в чести. Этим хвастались Геринг, Гесс, а Гейдрих очень гордился, научившись водить самолет. Во время войны он специально ездил в Норвегию, чтобы совершить несколько боевых вылетов и получить причитающуюся награду. За Мюллером подобного не замечалось. Он никогда не хвалился прежними подвигами. И вообще о прошлом не распространялся. Был человеком «в себе». А другим, получалось так, никакого дела не было до его личности. Точнее — его, пожалуй, и не представляли в качестве «личности».

    Наверное, во многом авторы таких оценок ошибались. Ведь о чем-то он думал кроме дел, которые приходилось вести. Какие-то личные планы вынашивал. Какие-то мечты… И многие его высказывания выдают в нем человека довольно начитанного. То есть какой-то досуг у него был и посвящался не только бутылке «кюммеля». Но «крестьянская» внешность и нарочито грубоватые манеры сбивали с толку разных интеллектуалов, вроде Шелленберга. Они побаивались, но и презирали Мюллера. Наверное, даже и не представляли, что этот неотесанный мужлан может о чем-то думать и мечтать. Везет свою грязную работу — ну и везет, большего от таких ожидать не приходится. Примерно так же «тонкая публика» относилась к нему во время его полицейской службы в Мюнхене— грязный «мусор»… Впрочем, он отвечал ей не меньшим презрением. По словам Шелленберга, «хотя он и проложил себе дорогу к вершине власти, он никак не мог забыть своего происхождения. Однажды он сказал мне с присущим ему грубым баварским акцентом: «Всех этих интеллигентов нужно загнать в угольную шахту и взорвать!»

    Если мог, Мюллер мстил тем, кто относился к нему свысока. Например, очень хорошо развлекся, подбросив Гейдриху материал о встрече Шелленберга с его женой. А потом они оба развлеклись. Неизвестно, вправду ли Гейдрих приревновал или просто решил поиздеваться над подчиненным, но он взял Мюллера и пригласил Шелленберга в турне по кабакам. И в одном из них объявил, будто дал ему яд, потребовав во всем признаться, за что обещалось противоядие. Шелленберг так испугался, что даже во время написания мемуаров верил, что яд ему дали всерьез (а потом, в тот же бокал плеснули «противоядие» — мартини). Надо думать, Мюллер при этом потешался от души.

    Сфера деятельности гестапо постепенно расширялась. В «Гитлерюгенде» разразилось несколько скандалов о гомосексуализме, и в ведение гестапо передали «расследование дел, связанных с нарушением норм нравственности». Летом 1937 г. в подчинение Мюллера вошла пограничная стража. Это понадобилось не только для контроля за проникновением «врагов рейха», но и для организации провокаций на границах Австрии, Чехословакии, Польши, засылки туда боевиков, диверсантов, связи с «пятыми колоннами» в соседних странах. А приказом министра внутренних дел Фрика от 25 января 1938 г. гестапо получило право осуществлять «превентивное интернирование» в концлагеря само, без санкции министерства. Разрабатывалась новая техника, создавались лаборатории, технические отделы и институты гестапо и СД.

    Появлялись новые методы разведки и контрразведки, в том числе «экзотические». В частности, по инициативе Гейдриха возник знаменитый «Салон Китти». В некоторых источниках его изображают откровенным публичным домом, но на самом деле «Салон Китти» являлся «домом свиданий». То бишь, по сути, публичным домом, но шикарным и пристойно завуалированным. Через Небе в разных городах Европы сюда навербовали не обычных девиц легкого поведения, а самых дорогих и изысканных куртизанок. И, как пишет Шелленберг, «довольно большое количество женщин из высших кругов германского общества также более чем охотно изъявили желание служить своей родине подобным образом». Бар, ресторан, комнаты свиданий были оборудованы устройствами для звукозаписи и фотосъемки, а слух о «хорошем заведении» распространили среди дипломатов. Сюда захаживал даже Риббентроп, не подозревая, что в этом доме контролируется каждый шаг и каждое слово посетителей. Но Мюллеру в салоне было появляться запрещено. Сочли, что он со своей «грубой натурой» может здесь наломать дров и все испортить. Поэтому организацией и эксплуатацией столь «тонкого» инструмента, как дипломатический бордель, занимались исключительно интеллигенты — Шелленберг и Небе.

    Дело Тухачевского, как уже отмечалось, послужило своего рода «приглашением к танцу» от советских спецслужб — германским. И если пакт Молотова — Риббентропа в августе 1939 г. стал для западных политиков полнейшей неожиданностью, то в действительности первые контакты Москвы и Гитлера начались гораздо раньше. Г. Хильгер, сотрудник германского посольства в Москве, подтверждает в своих записках, что «оба государства шли навстречу друг другу весьма постепенно». Уже в 1937 г., после того, как «лакмусовая бумажка» сработала, в обстановке глубочайшей секретности прошли переговоры, которые вел полпред СССР в Германии К. К. Юренев, его приняли в личной резиденции фюрера Берхтесгадене. Какие-то переговоры велись и через торгпреда в Германии и Швеции Д. В. Канделаки, встречавшегося с нацистским руководством «вне рамок официальных государственных отношений» — в качестве личного посланца Сталина. О чем шла речь на этих встречах, какие договоренности были достигнуты, навсегда осталось тайной. Оба посланца погибли в репрессиях 1938 года.

    Со стороны Советского Союза предпринимались и другие шаги к сближению. Например, в репрессивных кампаниях 1937–1938 гг. были уничтожены все руководители компартии Германии, нашедшие убежище в СССР и продолжавшие по инерции нацеливаться на «борьбу с фашизмом». Гитлеру не могла не импонировать и другая сторона тогдашних чисток в советском руководстве — ведь уничтожалось поколение «старых большевиков», а оно в значительной доле состояло из евреев. Фактически в кремлевском окружении остались только такие представители этой нации, кто готов был демонстративно отказаться от своей этнической принадлежности, вроде Кагановича или Мехлиса, заявлявшего: «Я не еврей, я коммунист». А в сентябре 1937 г. Политбюро вдруг приняло решение, строго запрещавшее своей разведке засылать агентов в Германию и создавать там агентурные сети, причем решение было почти немотивированным, якобы из опасения «провокаций». Была приостановлена и заброска групп, готовившихся к работе в других странах, но нацеленных на разведку против Германии — так была «заморожена» на полгода операция с засылкой в Бельгию Леопольда Треппера.

    А со стороны Германии был сделан ответный «реверанс». Транзитом через ее территорию — во Францию, а оттуда в Испанию, ехало много советских военных специалистов: летчиков, танкистов, командиров других родов войск. Ехали под чужими фамилиями, с вымышленными легендами. Но профессиональными разведчиками они не были, а конспирации учились наскоро. В штатских костюмах европейского покроя люди, привыкшие к сапогам и гимнастеркам, чувствовали себя неуютно, языки знали плохо, и их зачастую было видно за версту. При массовой засылке у некоторых оказались неверно оформленными документы. И несколько десятков таких военных было в 1936–1937 гг. арестовано германской полицией и попало в гестапо. Так что Мюллер в этот период близко познакомился с русскими. Причем не с европейской «интернациональной» агентурой, завербованной русскими, а с самыми настоящими «советскими», с обычными строевыми офицерами. И, судя по всему, они оставили у него благоприятное впечатление. Но в начале 1938 г. в ходе каких-то тайных договоренностей, достигнутых на дипломатическом уровне, гестапо выпустило их, и они были возвращены Советскому Союзу.

    В 1937 г. обозначилось еще одно поле для советско-германских контактов. Дело в том, что игры спецслужб — вещь сложная и неоднозначная, связанная с внешней политикой государств. А она тоже бывает далеко не «линейной», разные державы в различных регионах преследуют свои цели. И если в Испании советская и нацистская разведка активно боролись друг против друга, то в Китае они… стали союзницами. Против… Японии. Узел международных противоречий там вообще завязался сложнейший. Еще раз напомню, что японцы в ходе Первой мировой войны захватили германские колонии и концессии в Китае, в частности — крепость и крупный порт Циндао (его называли то немецким Гонконгом, то немецким Порт-Артуром). Однако США и Англии усиление японского влияния в Китае очень не понравилось, и на Вашингтонской конференции в 1922 г. они провозгласили политику «открытых дверей», лишавшую Токио всех приобретений. Теоретически всем державам предоставлялись равные возможности, но практически Япония конкурировать с американцами на равных не могла.

    В 1924–1925 гг. в Китае началась революция и гражданская война под национальными и «антиимпериалистическими» лозунгами, то есть нацеленная против политики западных держав, превративших страну в свою полуколонию. Сперва СССР поддержал революционную партию Гоминьдан, но после ссоры Чан Кайши с коммунистами объявил его врагом. А Япония подыгрывала противникам Чан Кайши. В 1931 г. она произвела прямое вторжение, захватила Маньчжурию, свергла там своего прежнего ставленника Чжан Сюэляна и организовала марионеточную империю Маньчжоу-го. Причем международная реакция на акт агрессии была более чем сдержанной. По той же причине, по которой мировые державы смотрели сквозь пальцы на вооружение Германии — японцы в Маньчжурии вышли к советским границам, и предполагалось, что они вскоре схлестнутся с русскими. Ну и пусть схлестнутся.

    Однако нацистское понятие реванша включало в себя не только возврат прежних позиций в Европе, а еще и утраченных колоний. И в Берлине прекрасно понимали, что захваченными территориями японцы делиться с немцами не станут. Поэтому Германия стала поддерживать Чан Кайши, слала инструкторов, оружие, технику. Ситуация совсем запуталась в 1937 г. — вопреки прогнозам англичан и американцев, Япония вместо нападения на советский Дальний Восток развернула войну за покорение всего Китая. Но для СССР она и в самом деле представляла угрозу, была соседкой крайне неудобной, на границе то и дело происходили вооруженные провокации. И Кремль решил поддержать ее противников. Через посредничество Москвы в этом году был заключен договор о создании «единого антияпонского фронта» между Гоминьданом и коммунистами, и Советский Союз возобновил помощь Чан Кайши. К нему поехали и наши советники, военные специалисты, направлялось оружие и снаряжение (с условием, чтобы определенная часть этого имущества передавалась коммунистическим соединениям).

    Вот и получился парадокс. Германия и Япония, союзницы по «антикоминтерновскому пакту», на китайском театре боролись друг против друга. И при этом немцы действовали совместно с Коминтерном (по линии которого шла советская поддержка китайцам). Кстати, одним из военных советников у Чан Кайши стал небезызвестный генерал Власов. Там он наверняка должен был познакомиться с германскими коллегами. И, может быть, это тоже сыграло определенную роль в преодолении им психологического барьера для перехода во время войны на сторону немцев. Ну а что касается «парадоксальной» борьбы между союзниками, то ничего удивительного в этом нет. Уж такова специфика спецслужб. Японцы впоследствии платили Германии той же монетой и после оккупации немцами Польши финансировали и поддерживали структуры польского сопротивления, получая за это разведданные как о России, так и о Германии.

    Ну а Мюллеру в данный период русская разведка хлопот не доставляла. Не только из-за наметившегося было «потепления», а в основном из-за того, что в ходе покатившихся репрессий советские спецслужбы принялись ожесточенно громить и уничтожать сами себя. Наложилось несколько факторов. Во-первых, в Советском Союзе существовало несколько разведок — по линиям Разведупра РККА (IV управление), ИНО НКВД, Коминтерна, Наркомата иностранных дел. И еще с 1920-х гг. между ними существовало не менее острое соперничество, чем впоследствии между абвером, гестапо и СД. Известно, скажем, что НКВД порой внедрял шпионов в агентурные сети своей же армейской разведки. Для работы против нее. В условиях «чисток» все конкуренты попали во власть НКВД, что и аукнулось для них огромными потерями. А во-вторых, действовали общие закономерности сталинских репрессий — уже без разницы, к какому ведомству относились разведчики. После расстрела Ягоды начинали вычищать «людей Ягоды», после устранения начальника ИНО НКВД Трилиссера — «людей Трилиссера», после ареста начальника Разведупра РККА Урицкого — «людей Урицкого», после Берзина — «людей Берзина».

    Для заграничных разведывательных сетей результаты оказались жуткими. Берлинский легальный «резидент» Б. Гордон был отозван в Москву и расстрелян. Следом за ним был отозван нелегальный резидент В. Зарубин («инженер Кочек») — он остался в живых, но был снят с должности и загремел за решетку. А ведь через них шла информация от ценнейшей агентуры— группы Шульце-Бойзена, гауптштурмфюрера Лемана. В итоге связь с Шульце-Бойзеном и его товарищами прервалась совсем. А Леман стал поддерживать контакты с Центром только через «почтовый ящик», находившийся на квартире некой Клемане. Естественно, оперативность его информации чрезвычайно снизилась. Да и неизвестно, кого интересовала его информация в такой свистопляске?

    Из Швейцарии была отозвана Мария Полякова. Тоже сумела остаться в живых, но обширная сеть, созданная ею, распалась на отдельные звенья. «Зависли» без связи, без указаний Центра, без денег для агентов группы Рашель Дубендорфер и Урсулы Хамбургер в Швейцарии, Генри Робинсона во Франции. Резидент в Британии Мар, осуществлявший связь с Кимом Филби, был отозван и расстрелян. Та же судьба постигла сменившего его Федора Малого. А сменивший его Александр Орлов, получив вызов в Москву, предпочел сбежать и стать невозвращенцем. И контакты с Филби тоже оборвались. Всего в этой вакханалии было уничтожено 40 одних только резидентов в разных странах — не считая рядовых агентов, связных, курьеров. И великолепно отлаженная — пожалуй, лучшая в мире — сеть советской разведки практически перестала существовать…

    Но и германским спецслужбам в данный момент довелось ударить «по своим». Хотя далеко не так больно и в куда менее скромных масштабах. Гитлер счел, что пора переходить к программам внешней экспансии. В чем не нашел взаимопонимания у части государственного руководства и генералитета. Пока его шаги касались слома версальских ограничений внутри страны, возрождения военной промышленности, армии, флота, его поддерживали. Да и то ремилитаризацию Рейнской области многие считали очень рискованной. Но во всех этих случаях не поздно было остановиться. А вот дальнейшие проекты уже явно пахли войной. Генералы и политики еще хорошо помнили прошлое поражение и откровенно боялись. Полагали, что стоит остановиться на достигнутом.

    Военный министр Бломберг представил отчет, где указывал: «Общая политическая ситуация оправдывает предположение, что Германии не грозит нападение с чьей-либо стороны. Причина тому, помимо отсутствия желания совершить агрессию со стороны почти всех стран, особенно западных держав, заключается в слабой подготовленности к войне многих государств, в том числе и России». Вывод следовал, что раз Германии ничего не угрожает, то и ей не стоит лезть на рожон. Проекты Гитлера вызывали недоверие и считались авантюрными.

    Хотя остановиться на достигнутом он, в общем-то, не мог. Ведь тогда он потерял бы ореол «фюрера», единственного и неповторимого. А стал бы просто одним из выдающихся германских политиков, даже меньше Бисмарка. Подумаешь — из кризиса страну вывел, армию восстановил. Долго ли это будут помнить? А завтра, глядишь, новый кризис, и начнут хаять так же дружно, как благословляли. Кроме того, Гитлер верил, что его ведет само «провидение». Поэтому надо и дальше следовать в его струе — идти против воли «провидения» нельзя, оно жестоко отомстит. Ну а чтобы в дальнейшем не вступать всякий раз в споры и уговаривать сомневающихся (как было перед вводом войск в Рейнскую область), фюрер решил убрать их. Нечего под ногами путаться.

    Но и просто так поснимать их в 1937 г. было еще нельзя. Операцию провернули через гестапо. Вот тут-то и пригодилось, что в эту организацию передели дела по «нарушению норм нравственности». Тайну там хранить умели, а Мюллер был человеком не брезгливым и исполнительным. Раз приказали — сделает. На пути вдовца фон Бломберга вдруг возникла смазливенькая Ева Грун. Совершенно очаровала его и вскружила голову. Дело пошло к браку. Бломберг, как полагалось по расовым законам, попросил проверить прошлое невесты. Справки оказались благоприятными.

    12 января 1938 г. состоялась свадьба, свидетелями выступили сам Гитлер и Геринг. А 22 января всплыло досье на Еву Грун. О том, что ее мать содержала «массажный салон», Находившийся под надзором полиции нравов, дважды была судима. А сама Ева задерживалась за проституцию полицией семи городов, в 1933 г. привлекалась к ответственности за позирование для порнографических фотографий, а еще проходила по делу о краже. Бломбергу после такого скандала пришлось уйти в отставку.

    Вторым лицом в армии был главнокомандующий сухопутными силами фон Фрич. И тогда же, в январе, было извлечено старое дело некоего Шмидта, пребывавшего в тюрьме. Он являлся проституирующим гомосексуалистом и одновременно шантажистом, вымогавшим деньги у высокопоставленных «голубых» под угрозой разоблачения. Среди таких своих клиентов он назвал и Фрича. Правда, обвинение было не доказано и похоронено по распоряжению самого Гитлера, но теперь его снова подняли. Вторично представили фюреру, и оно попало «в струю». Шмидта соответствующим образом обработали, устроили при Гитлере очную ставку с фон Фричем, и мошенник признал: «Это он». 4 февраля генерал был уволен «по состоянию здоровья».

    Хотя в действительности обвинение было шито белыми нитками. Возмущенные военные провели собственное расследование, без особого труда выяснили, что клиентом Шмидта был не Фрич, а капитан в отставке Фриш. На созванном в марте военном совете Геринг допросил свидетеля снова, и тот признал, что «ошибся». Решением совета Фрича реабилитировали, но на службе не восстановили. Как бы «забыли». А крайними оказались Шмидт, которого вскоре расстреляли в тюрьме, и… подручный Мюллера Майзингер. Шеф гестапо при видимом проявлении «старой баварской дружбы» давно имел на него зуб. И как только представилась возможность, отомстил. Понимая, что дело Шмидта — Фрича — Фриша слишком грязно й чревато неприятностями, поручил его именно Майзингеру. Словом, подставил. Майзингер попал в опалу и загремел с понижением на низовую работу.

    Гитлер же после устранения первых лиц в армейской верхушке на пост главнокомандующим сухопутными войсками вместо Фрича назначил фон Браухича. А военное министерство упразднил совсем. Вместо него был создан новый орган, объединивший все службы генерального штаба — Верховное командование вермахта (ОКВ). Во главе его Гитлер поставил известного своим послушанием генерала Кейтеля. Но он становился лишь помощником фюрера, в законе о создании ОКВ Гитлер указал: «Отныне я беру на себя непосредственно и лично командование всеми вооруженными силами».

    Образование ОКВ дало повод к «реорганизации», в ходе которой были отстранены от командования 13 генералов. Еще 44 генерала и значительное количество старших офицеров были перемещены на малозаметные должности или отправлены в отставку. Развернувшаяся кампания отставок коснулась и гражданских лиц. Был уволен министр иностранных дел фон Нейрат — его заменили Риббентропом, министр экономики Шахт — его место занял Функ, убрали и трех послов: Гасселя в Италии, Папена в Австрии и Дирксена в Токио. Таким образом Германия была подготовлена к новому повороту в ее истории.


    Закат Европы

    Операции Германии по захвату Австрии и Чехословакии готовились долго и капитально. И подготовка к той и другой акции шла, кстати, не поочередно, а параллельно, так что о планах Гитлера догадаться было не столь уж сложно. Близ границ с Австрией формировался Австрийский легион, близ чешских — Добровольный корпус, и тот и другой якобы созданные из эмигрантов-добровольцев. В обеих странах росла активность прогитлеровских элементов. В Австрии — местных нацистов и отрядов СС, в Чехословакии — Германской партии Судетов Генлейна. Поскольку граница перешла в ведение гестапо, она с германской стороны стала прозрачной для разного рода партийных эмиссаров, курьеров, агентов спецслужб.

    Начиная с 1936 г. Берлин оказывал на Вену неприкрытое и усиливающееся давление. Канцлера Шушнига Гитлер начал уже вызывать к себе, будто подчиненного, позволял себе кричать на него, сыпать угрозы. И тот шел на уступки — назначал на некоторые административные посты нацистов, допустил ряд их организаций в правящий Патриотический фронт, по требованиям Германии выпустил из тюрем несколько тысяч преступников. Но это лишь подливало масла в огонь. Тон фюрера становился все жестче. А активисты нацистских группировок в открытую бесчинствовали на улицах. Короче, страну просто затерроризировали.

    Для западных демократий такое положение дел отнюдь не было секретом. Например, посол США в Вене Мессершмит доносил: «Перспектива захвата власти нацистами не позволяет властям проводить по отношению к ним эффективные полицейские и судебные действия из боязни репрессий со стороны будущего нацистского правительства против тех, кто, пусть даже правомерно, принял бы против них меры». Но для защиты суверенитета Австрии ни Англия, ни Франция, ни Америка даже пальцем о палец не ударили. И нимало не озаботились этой проблемой, предоставив Гитлеру полную свободу рук. Не последовало ни одного дипломатического демарша (не говоря уж о более серьезных шагах). До поры до времени Вену поддерживал лишь Муссолини, как бы взявший ее под покровительство. Но союзничество в Испании сблизило его с немцами, и постепенно фюрер уломал дуче.

    А тем временем и «плод дозрел». 12 февраля 1938 г. Гитлер вызвал к себе в Берхтесгаден Шушнига и под угрозой немедленного вторжения продиктовал ему условия: назначить министром внутренних дел и главой полиции руководителя австрийских нацистов Зейсс-Инкварта; объявить общую амнистию нацистам, осужденным за те или иные преступления; ввести австрийскую нацистскую партию в Патриотический фронт. Что, по сути, означало капитуляцию. Шушнигу пришлось согласиться, но 9 марта он решил преподнести Германии неприятный сюрприз — назначил на 13 марта плебисцит: хотят ли австрийцы сохранить независимость? Счел, что мировое общественное мнение увидит истинное настроение большинства граждан и вмешается.

    Но Германия и ее ставленники спровоцировали политический кризис, 11 марта Шушниг ушел в отставку. Тем не менее, на требования Гитлера поручить формирование кабинета Зейсс-Инкварту президент Миклас ответил отказом. Последовал новый нажим, и он уступил во всем. И на рассвете 12 марта германские войска вступили в Австрию. Без боя. Одними из первых в Вену прибыли руководители спецслужб — Гиммлер, Гейдрих Мюллер и Шелленберг вылетели самолетами, их сопровождал транспортник с эсэсовцами. В 4 часа утра они были на месте, и сразу, при участии уже находившейся в стране агентуры и местных СС началась «чистка». А 13 марта, вместо назначенного плебисцита, в Вену въехали Гитлер и Кейтель.

    Толпы народа встречали их овациями и цветами. Многие действительно радовались, что они, как до поражения в Мировой войне, оказались не в крошечном государстве, а снова в составе большой и сильной империи. Ну а те, кто думал иначе, благоразумно сидели по домам. Или уже «сидели» в других местах. Было арестовано 80 тысяч человек. И для содержания большого количества заключенных в Австрии тоже создали концлагерь — Маутхаузен. Сформировалось «правительство» во главе с Зейсс-Инквартом. Министром безопасности в нем стал шеф австрийских СС Эрнст Кальтенбруннер. И «не отходя от кассы», 13 марта был принят закон о присоединении Австрии к Германии. Страна получила название Остмарк. А 18 марта министр внутренних дел Третьего рейха Фрик распространил на Австрию юрисдикцию гестапо и прочих служб Гиммлера, предоставив ему право принимать «все меры безопасности, которые он сочтет необходимыми». Для организации гестапо в Вене был оставлен Мюллер. И только когда он отладил карательные структуры, 20 мая, ему разрешили вернуться в Берлин, а в Австрии его сменил Франц Шталекер.

    После «аншлюса» опомнились советские спецслужбы. Разумеется, с ведома Сталина. Весной возобновились операции, замороженные в сентябре 1937 г. И вновь пошла засылка на Запад агентуры — в том числе нацеленной против Германии. Чем объяснялся такой поворот? Тем, что предпринятые Москвой попытки сближения с немцами не нашли должного отклика. Гитлер продолжал заигрывать с Западом. А англичане по-прежнему рассматривали его в качестве ударной силы против России. Сталин об этом знал. То есть направление германской агрессии все еще оставалось неоднозначным. А раз так, то не мешало и подстраховаться. И вообще, куда бы ни ударил фюрер, на запад или на восток, в преддверии надвигающейся войны в Европе желательно было иметь свои «глаза и уши».

    Как раз тогда Разведупр РККА направил в Бельгию для создания агентурной сети Леопольда Треппера («Жильбер»), которому суждено будет сыграть важную роль в событиях, описанных в этой книге. По национальности он был польским евреем, в прошлом — одним из активистов Коминтерна. Являлся опытным конспиратором, выполнял различные задания в Польше, Германии, Палестине. Ну а в Бельгии он привлек к работе нескольких прежних товарищей по коммунистическим организациям и создал в Брюсселе «крышу» новой резидентуры. Ею стала фирма «Форин экселент тренчкоатс компани» (ЭКС) — «экспортное общество», официально занявшееся международной торговлей одеждой. В распоряжение Треппера было передано несколько опытных разведчиков, прежде действовавших в Испании — Виктор Сукулов (он же Гуревич, «Кент»), Михаил Макаров («Аламо»).

    Кроме того, Треппер установил контакты с компартиями Бельгии и Франции, где у него имелись знакомые. Вообще-то это было нарушением практики ГРУ РККА — в целях конспирации разведка всегда дистанцировалась от слишком уж заметных коммунистов. Но в данном случае сроки были поставлены жесткие, события торопили, а в Центре вместо прежних расстрелянных начальников сидели дилетанты и слали приказы создавать организацию как можно шире. И чтобы поскорее навербовать достаточное количество агентуры, использовались партийные связи. Сеть действительно получилась широкой, вскоре «Форин экселент тренчкоатс компани» охватила своими «отделениями» Голландию, Францию, Швецию, Данию, Финляндию.

    Но с другой стороны, в СССР все еще шли репрессии, и на разведке это по-прежнему отражалось отрицательно. Гауптштурмфюрер Леман, как уже отмечалось, поддерживал контакты с Москвой через «почтовый ящик» — госпожу Клемане. А со стороны «легальной резидентуры» при берлинском посольстве связь с этим «ящиком» осуществляли сотрудники разведки Эрвин и Мария. Однако и их тоже отозвали, и они канули в неизвестность. Вместо них связь стал обеспечивать А. И. Агаянц. Но он вдруг заболел и вскоре умер. И связь с Леманом вовсе оборвалась. Отозвали и парижского резидента по кличке «Коля» — свою агентуру в Швейцарии он передал в подчинение мало подготовленному Шандору Радо («Дора»). Готовились отозвать и Зорге из Японии… Словом, если что-то начали вновь создавать, то остальные разведывательные структуры в это же время успешно доламывались.

    А фюрер в данный период, если бы даже захотел, никак не мог пойти на сближение с Москвой. Когда на Запад бежал советский дипломат и разведчик Бармин, французская газета «Пари суар» заказала ему статью, и в мае 1939 г. он написал: «Есть все основания считать, что Сталин уже давно стремится к союзу СССР с германским рейхом. Если до сих пор этот союз не был заключен, то только потому, что этого пока не хочет Гитлер». И еще в мае 1939-го это сочли настолько диким абсурдом, что статью не опубликовали (в августе того же года схватились за головы, вспомнив об упущенной сенсации). Но причина «пока не хотеть» была очевидной. Если бы, скажем, в 1938 г. фюрер переориентировался на Советский Союз, то неужели ему так запросто позволили бы проглотить Австрию?

    И разве стало бы в таком случае возможно Мюнхенское предательство? Причем на такую «щедрость» фюрер сперва даже и не надеялся. Сразу после «аншлюса», 30 мая, он подписал план «Грюн» — военного нападения на Чехословакию. Начальник генштаба Бек ужаснулся, сочтя это катастрофической авантюрой, и подал в отставку. В надежде на коллективную «демонстрацию отставок» со стороны других генералов. Не тут-то было! Остальные цепко держались за свои кресла и эполеты. А фюрер прошение Бека не принял, но вскоре уволил просто так, без прошения. Заменил Гальдером.

    Начали, как и в Австрии, с провокаций и «народного волеизъявления». В Судетской области компактно проживали 3 млн. немцев. Их уже давно нашпиговали агентурой и создали массу пронацистских организаций — таковыми стали спортивные, культурные, музыкальные, профессиональные общества, союзы ветеранов войны. В один голос они подняли хай о предоставлении национальной автономии, о преобразовании Чехословакии в федерацию наподобие швейцарских кантонов. 12 сентября Гитлер на партийном съезде в Нюрнберге обвинил президента Бенеша в ущемлении и даже в намерении истребить судетских немцев. Чехи в ответ на угрозы и буйство арестовали нескольких нацистских активистов. Только этого и ждали в Германии. Гестапо арестовало 150 чешских граждан. А 19 сентября начал действовать Добровольный корпус судетских немцев. Он был разбит на боевые группы по 12 человек, которые принялись с германской территории совершать вылазки в Чехословакию, убивать полицейских и пограничников, захватили и увели 1500 «пленных»… Нацистскими спецслужбами готовился и повод к войне — им должно было стать убийство германского посла в Праге.

    Однако послу повезло. И не только ему, а нацистам вообще. Поскольку план «Грюн» был и в самом деле невыполнимой авантюрой. Той мощной моторизованной армии, которая вскоре начнет громить поляков и французов, у немцев еще не существовало. Танковый корпус был только один, 16-й (Гудериана). Вооруженный слабо бронированными танками Т-I (с пулеметным вооружением) и T-II (с малокалиберной пушкой). Практически это были броневики, а не танки. Если в Германии заводы Круппа только-только перестроились для производства вооружения, то в Чехословакии огромные заводы «Шкода» функционировали вовсю, поставляя оружие и военную технику во многие страны мира (как раз эти заводы во многом помогут созданию немецких бронированных «кулаков»).

    Все вооруженные силы Германии насчитывали 47 дивизий, и из них 8 приходилось на всякий случай оставить на французской границе. А у Чехословакии было 45 дивизий. Лучше вооруженных и лучше обученных, чем германские. К тому же, в Судетах в течение многих лет чехами создавалась мощнейшая полоса укреплений с системами бетонных дотов, казематов, тяжелой артиллерией. Конечно, людские и материальные ресурсы Германии были намного больше. Но ведь и маленькая Финляндия на укреплениях «линии Маннергейма» смогла продержаться против СССР четыре месяца. А прорвать судетские позиции немцы не смогли бы вообще. Потому что, как признавались впоследствии германские генералы, у них и снарядов было накоплено еще недостаточно, их хватило бы лишь на две недели боев.

    Сталин на чехословацкий кризис тоже отреагировал. Привел в боевую готовность несколько округов, выдвинул к границе 30 дивизий, 3 танковых корпуса, 4 авиационных бригады. Было заявлено о готовности прийти на помощь. Почему Сталин от попытки найти взаимопонимание с Гитлером перешел к вооруженной демонстрации, понятно. Сговор западных держав с Германией был налицо. И ситуация становилась опасной для Москвы. Ее официальные французские «союзники» вели себя уклончиво. И немцы на «дружбу» не шли. Возникала угроза, что они объединятся. Да и движение в Чехословакию географически вело на восток, а не на запад. Правда, согласно договору с чехами, Россия могла вмешаться лишь в том случае, если ее официально об этом попросят и если в войну вступит Франция. И общей границы с Чехословакией СССР не имел. Для реального применения силы войска должны были пропустить через свою территорию Польша и Румыния. А их политика целиком зависела от Запада. Но Москва дала понять Бенешу, что готова обойтись и без французов. И проблему с пропуском войск «как-нибудь» решить. Но только при условии, что сама Чехословакия будет защищаться и призовет русских.

    Такие шаги, во-первых, могли подтолкнуть французов к более активному сотрудничеству — и тем самым расколоть предполагаемый альянс западных держав с Гитлером. Во-вторых, напомнить фюреру, что дружить надо бы не с Парижем и Лондоном, а с Москвой. В-третьих остановить его агрессию в том невыгодном для СССР политическом раскладе, который получился в 1938 г. А в-четвертых, в случае конфликта вывести Чехословакию из-под французского влияний — под советское.

    Однако кризис разрешился иначе. Еще с марта в правительственных и военных кругах Англии было решено — когда немцы нацелятся на Чехословакию (а о том, что они вскоре нацелятся, хорошо знали), отдать ее. Проводились встречи и консультации в рамках закулисной дипломатии. И возник так называемый «план Z» — вмешаться с посредничеством, но в самый последний момент. Чтобы щедрыми уступками ошеломить Гитлера, погасить готовую вспыхнуть войну и очутиться в роли «миротворцев». Такой «последний момент» настал 22 сентября, к фюреру примчался «миротворец» Чемберлен. А 29 сентября в Мюнхене открылась конференция, где британский премьер Чемберлен и французский президент Даладье при участии Гитлера и Муссолини решили судьбу Чехословакии даже без участия ее представителей. Просто поставили перед фактом, что их страну расчленяют и Судетскую область отдают немцам. А от Праги при этом потребовали разорвать договор о взаимопомощи с СССР. Между прочим, и следующая жертва нацистов, Польша, тоже поучаствовала в разделе Чехословакии. Ей отстегнули Тешинскую область с богатыми угольными копями и четвертьмиллионным населением, и она не отказалась, взяла.

    Да и чехи, несмотря на упоминавшуюся возможность обороняться, даже не пытались что-то предпринять самостоятельно. Вели себя, как незаслуженно обиженные, но послушные детишки. Раз «старшие дяди», Англия и Франция, сказали — значит все, тут уж ничего не попишешь. Договор с Москвой правительство Чехословакии дисциплинированно расторгло, мобилизацию отменило, войскам отдало приказ сниматься с позиций и оставить западные районы. Бенеш выразил протест только тем, что… ушел в отставку. А германские генералы, осматривая доставшиеся им задарма укрепления в Судетах, задним числом содрогались и вытирали пот — понимая, что тут они точно разбили бы себе лбы. Гитлер это тоже признал, сочтя лишним доказательством, что его ведет «провидение». Чемберлена и Даладье он вполне оценил, назвав «жалкими червями». И уже 21 октября он издал приказ, где определил следующие задачи ОКВ: обеспечить безопасность новых границ; ликвидировать то, что осталось от Чехословакии; оккупировать территорию Мемеля (Клайпеды).

    Все это и впрямь походило на безумный «закат Европы». Лидеры ведущих держав тупо и близоруко позволяли агрессору сожрать одно суверенное государство, потом собственными руками кромсали и скармливали ему другое — в надежде сохранить его «дружбу». Пусть дальше не нас, а других грызет — на востоке. А народы праздновали и ликовали, что их политики в последний момент «спасли мир». И разве есть разница, какой ценой?

    Когда нынче демократические средства массовой информации клеймят пакт Молотова — Риббентропа, без которого не смогла бы начаться Вторая мировая, то стоит вспомнить, что она не смогла бы начаться и без Мюнхена. Ситуация-то была, по сути, элементарной. СССР и Запад не доверяли друг другу, относились друг к другу враждебно. А Гитлер блестяще сыграл на этом, лавируя между ними. И представляется даже непонятным, зачем Горбачев, будучи президентом, скрывал от общественности и стыдливо прятал в своей секретной папке пакт Молотова-Риббентропа? Ведь Мюнхенского соглашения никто не прятал — Чемберлен размахивал им перед толпой, вернувшись в Англию. И справедливости ради стоит отметить, что попустительство в ремилитаризации Рейнской области, «аншлюс» и Мюнхен были раньше, чем пакт Молотова — Риббентропа.

    10 ноября 1938 г. случилось еще одно знаковое событие — «Хрустальная ночь». От законодательного лишения евреев гражданства и административного притеснения нацисты перешли к их физическому уничтожению. Старт этой политике по инициативе Геринга, Геббельса и Гейдриха дала кампания погромов еврейских магазинов и домов. Взаимоотношений с Англией и Францией это также не нарушило, они о «правах человека» и не заикнулись. Самый громкий протест выразили… страховые компании, которым пришлось оплачивать нанесенные нацистами убытки. А из великих держав отреагировали лишь США, отозвав своего посла из Берлина. Но и они фактических связей с Гитлером не прервали. После разрыва дипломатических отношений в Германию продолжали ездить их правительственные делегации. А американские фирмы так и остались связаны с немецкими, их взаимоотношений ничто не омрачило.

    Генрих Мюллер знал о закулисных сторонах «мюнхенской политики» побольше, чем британские или немецкие обыватели. Надо думать, эти впечатления тоже наложили отпечаток на его отношение к Западу… Руководство рейха высоко оценило участие спецслужб в австрийской и чешской операциях. Закон от 14 сентября 1938 г. обязал все организации НСДАП сотрудничать с гестапо. А СД 11 ноября получила статус не только партийной, но и государственной организации.

    Произошла перемена и в советских спецслужбах. В декабре Ежов отправился вслед за своими жертвами, на пост начальника НКВД пришел Берия. И как раз он-то обратил внимание, что накануне надвигающихся грозных событий от советской разведки мало что осталось. Кстати, стоит обратить внимание, что сама личность Лаврентия Павловича в истории оказалась в значительной степени искаженной. В 1950-х гг., когда Хрущев совершил «дворцовый» переворот, коварно убив соперника и захватив власть, официозной пропагандой была создана черная «легенда о Берии». Он обвинялся во всех грехах, объявлялся главным «сталинским палачом», и с тех пор его было принято изображать абсолютным чудовищем. При этом совершенно затушевывались реальные факты. Например, что Берия во главе НКВД пробыл очень недолго, с конца 1938 г. по 1942 г. И, приняв этот пост, не раздувал, а, наоборот, сворачивал разгулявшуюся кампанию террора. Мало того, устранившие Берию коллеги по Политбюро постарались навесить на него собственные преступления. Молотов, Каганович, Маленков и тот же Хрущев руководили массовыми репрессиями, когда они были в самом разгаре, и по праву должны были занимать «достойное» место рядом с Ежовым.

    Лаврентий Павлович, напротив, провел широкомасштабный пересмотр дел, были освобождены сотни тысяч невинно арестованных. Неоспоримы и его заслуги в подготовке государства к войне. Например, были реабилитированы многие военачальники и офицеры, попавшие под гребенку террора и очутившиеся в местах не столь отдаленных. В результате репрессий оказалась фактически парализованной и военная промышленность, за решеткой пребывали Туполев, Мясищев, Петляков, Королев, Томашевич и другие талантливые конструкторы, инженеры, ученые, директора заводов. Их реабилитация и поддержка, оказанная им по отлаживанию работы своих предприятий — тоже на счету Берии. В 1939 г., по указанию Сталина, он в своем ведомстве прекратил преследования по религиозным мотивам, организовал пересмотр приговоров и освободил из заключения более 5 тысяч православных священников и монахов.

    И именно благодаря Берии в предельно сжатые сроки, всего за два года, оставшиеся до войны, смогла возродиться и вернуться на должный уровень разгромленная разведка. Лаврентий Павлович предпринял для этого экстренные и решительные меры. Он вернул к работе мастеров своего дела, таких, как Зарубин, Судоплатов, Коротков, Полякова и др. По заявкам, которые они составили, Берия скопом освободил всех еще уцелевших сотрудников, находящихся в тюрьмах и лагерях. Добился того, чтобы и в Политбюро ему поручили курировать стратегическую разведку. Таким образом, Лаврентий Павлович подчинил себе спецслужбы разных ведомств, централизовал их деятельность под своим общим руководством. И начались энергичные мероприятия по реанимации зарубежных сетей.


    Дипломаты, спецслужбы и начало Второй мировой

    В результате Мюнхена многим стала ясна истинная цена западных союзников. Ведь и Чехословакия считалась союзницей «европейских демократий». Как раз после того, как с ней подло обошлись англичане и французы, начали постепенно переориентироваться на немцев Румыния, Венгрия, Болгария. Для Сталина это тоже стало аргументом, показывающим, что с англичанами и французами дела иметь нельзя — предадут, едва лишь сочтут выгодным. Тем более, что вскоре добавился еще один красноречивый пример.

    В Мюнхене Чемберлен и Даладье пообещали чехам, что остатки их государства будут приняты под «международную гарантию». Но зимой 1938/39 г. через Судеты началась засылка в Чехословакию многочисленной агентуры, в основном из студенческих нацистских организаций. Были также инспирированы волнения словаков. Чешское правительство Гахи шло уже на любые уступки, предоставило Словакии автономию с образованием собственного парламента и кабинета министров. Тогда агенты СД вывезли словацкого премьера Тисо в Берлин, и он там 14 марта 1939 г. провозгласил независимость. А 15 марта без всякого предупреждения на чешскую территорию вступили германские войска. Укрепленной пограничной линии, способной остановить или задержать их, больше не было. Страна была оккупирована мгновенно. А наводнившие ее немецкие агенты сразу заняли все стратегические посты, парализуя любые попытки сорганизоваться и дать отпор. При захвате Чехии Гиммлер впервые применил такое формирование, как айнзацгруппа, — в нее входили представители гестапо, СД, отряд СС. Она двигалась сразу за войсками, в Праге немедленно прибрала к рукам архивы полиции и произвела ряд «чисток».

    Чехию объявили «протекторатом Богемии и Моравии», протектором стал Нейрат, а шефом полиции был назначен группенфюрер СС Франк. В это же время и так же быстро немцы заняли и присоединили к рейху Мемель, получивший по Версальскому договору статус вольного города. И никто ни о каких международных гарантиях и договорах опять не вспомнил. Что можно было объяснить только одним — надеждой Лондона и Парижа подтолкнуть Гитлера к нападению на Россию. Западные политики тоже разбирались в географии и видели, что для нападения на Францию или Польшу у него есть все возможности, а на пути в СССР, к сожалению, лежат другие страны. Так надо ли мешать фюреру туда продвигаться?

    Однако нацисты, разделавшись с одной жертвой, сразу же обозначили следующую! 21 марта Риббентроп вызвал польского посла Липского и выдвинул тяжелые требования о присоединении к Германии Данцига (Гданьска) и экстерриториальных железных и шоссейных дорогах через всю Польшу, которые связали бы Берлин с Восточной Пруссией. То есть полностью повторялась история с Судетской областью Чехословакии. Теперь уже и коню было ясно, что мюнхенскими уступками Гитлер не удовлетворился. Западные державы сочли, что его наглость зашла слишком далеко. 31 марта Великобритания, а за ней и Франция предоставили гарантии военной помощи Польше на случай агрессии. Аналогичные гарантии были даны западными державами Румынии и Греции.

    Фюреру давали понять, что больше дармовых кусков он не получит. А раз так, то дальнейшая игра на сугубо антисоветских лозунгах стала для него ненужной. Требовалось переходить к другой игре — с русскими. И из предшествующих контактов он уже знал, что такая игра у него получится! Откуда это видно? Разработка плана «Вайс» — нападения на Польшу, завершилась 3 апреля 1939 г. И данный план не предусматривал даже гипотетической возможности, что германские войска в ходе операции столкнутся с Красной армией! Кстати, к этому моменту фюрер Сталина очень зауважал. Особенно за репрессии 1937–1938 гг. Впоследствии он не раз говорил, что если бы сам аналогичным образом избавился от слишком возомнивших о себе генералов, оставив только молодых, обязанных всем и преданных лично ему, то и война пошла бы по-другому.

    Что ж, Сталин был готов к диалогу. Он также понял, что в сложившейся ситуации Гитлер уже может отказаться от антисоветизма. 17 апреля произошли сразу два события. В Москве нарком иностранных дел Литвинов вызвал британского посла и вручил ему советские предложения о создании единого фронта с Великобританией и Францией. И в тот же день в Берлине поверенный в делах Астахов посетил статс-секретаря МИДа Вайцзеккера. Предлогом для визита стала необходимость уточнить судьбу военных заказов, размещенных на заводах «Шкода» еще в бытность Чехословакии независимой. Но после разговора по данному поводу Астахов вдруг сделал заявление: «Идеологические разногласия почти не отразились на русско-итальянских отношениях, и они не обязательно должны явиться препятствием также для Германии. Советская Россия не воспользовалась нынешними трениями между западными демократиями и Германией в ущерб последней, и у нее нет такого желания. У России нет причин, по которым она не могла бы поддерживать с Германией нормальные отношения. А нормальные отношения могут делаться все лучше и лучше».

    От своего лица дипломаты таких заявлений не делают. А поскольку одновременно с Астаховым Литвинов вел противоположную линию, разве трудно было понять, что оно сделано «через голову» министра? Следовательно, инициатором мог быть только Сталин. То есть формально «двери» еще оставались открытыми для обеих сторон. Но уровень различался. И судьба двух обращений была различна. Фюрер, похоже, «подачу» принял. 28 апреля он вдруг денонсировал германо-польский пакт о ненападении. Под предлогом того, что англо-польские и франко-польские гарантии, допускающие возможность войны с Германией, противоречат этому пакту. А заодно, в ответ на «политику окружения», как окрестил фюрер данные гарантии, разорвал и морское соглашение с Великобританией. Ранее уже упоминалось, что это соглашение практических выгод немцам не давало, а лишь юридически закрепляло попустительство нарушениям Версальского договора. Но сам факт разрыва значил много — Гитлер продемонстрировал, что в попустительстве уже не нуждается и подстраиваться к западным интересам больше не хочет.

    А в предложении Литвинова к англичанам о «едином фронте» сразу выявился нешуточный камень преткновения. Им стало условие, что государства, которым угрожает нападение Германии, должны принять гарантии о военной помощи не только от Запада, но и от СССР. Следовательно, в случае войны Советский Союз имел бы право ввести войска на их территорию, чтобы не получилось такой же неопределенности, как с Чехословакией. Но это не устраивало ни англичан, ни французов. 3 мая Литвинов, лидер прозападного направления в советской политике, был отстранен от должности. На его место назначили Молотова. А Астахов в Берлине через день заявил высокопоставленному дипломату Ю. Шнурре, что отставка Литвинова, «вызванная его политикой альянса с Францией и Англией», может привести к «новой ситуации» в отношениях между СССР и Германией. Ну а Молотов был свободен от заверений и инициатив предшественника. И, в отличие от Литвинова, не был евреем.

    Германия отреагировала и сделала еще несколько шагов навстречу. По команде Геббельса вся пресса мгновенно сменила тон, прекратив нападки на «большевизм» и обрушившись на «плутодемократию». В партийных изданиях последовали разъяснения, что геополитические установки фюрера некоторыми понимаются неверно: мол, «лебенсраум» (жизненное пространство) на Востоке, о котором он так часто говорил, на самом деле заканчивается на советских границах. И причин для конфликта с СССР у Германии совершенно нет, если только Советы не вступят в «сговор об окружении» с Польшей, Англией и Францией. А посол в Москве Шуленбург, вызванный в Берлин для консультаций, вернулся оттуда с предложениями о выгодных товарных кредитах на долгосрочной основе.

    Отставка Литвинова подтолкнула к действиям и англичан. 8 мая их правительство наконец-то соблаговолило ответить на советские предложения. Но в ответе всего лишь… «приветствовало инициативу» создания единого фронта. И постаралось в округлых фразах обойти вопрос о советских «гарантиях». На следующий день этот ответ был в пух и прах раскритикован в заявлении ТАСС, а потом в «Известиях». 19 мая по данному вопросу состоялись слушания в британском парламенте, с речью выступил премьер-министр Чемберлен, соглашаясь с необходимостью союза с русскими, однако снова не ответив на связанные с этим условия. А 31 мая прозвучало ответное выступление Молотова, расставившего точки над «i». Он указал, что Москва стоит за эффективное сотрудничество, а не сотрудничество на словах. А эффективное сотрудничество возможно только после подписания соответствующего договора с Англией и Францией. И непременным условием должно стать принятие советских гарантий Польшей, Румынией, странами Прибалтики и Финляндией.

    Государства, о которых шла речь, запаниковали. Перепугались, что с ними тоже устроят «Мюнхен», но отдадут не Гитлеру, а Сталину. Поляки кричали, что для них лучше уж немцы, чем русские. Финляндия с Эстонией предупреждали Лигу Наций — дескать, если подобные гарантии будут даны без их согласия, они расценят это как акт агрессии. А разъяснения Молотова вогнали их в такой шок, что в этот же день, 31 мая, Латвия и Эстония поспешили подписать пакты о ненападении с Германией (вот наивные-то!). Немцы же вели себя куда солиднее и основательнее, по-деловому. В архивах германского МИДа обнаружена инструкция, направленная 30 мая послу в Москве: «В противоположность ранее намеченной политике мы теперь решили вступить в конкретные переговоры с Советским Союзом».

    В переговоры, вроде бы, согласились вступить и англичане. 12 июня направили в Москву специального представителя Стрэнга. По рангу — второстепенного чиновника. Что для советской стороны было оскорбительно. И переговоры быстро зашли в тупик. Во-первых, из-за нежелания Польши и Прибалтики, чтобы их «спасали коммунисты». А во-вторых, из-за отсутствия у Стрэнга мало-мальски весомых полномочий. Он норовил лишь «консультироваться». 15 июня Москва прервала бесцельное переливание из пустого в порожнее, предложив перевести переговоры на уровень военного командования. И опять Запад тянул резину… Прошел июнь, июль. Немцы были намного оперативнее и гораздо более заинтересованы в сотрудничестве.

    Да еще бы им не быть заинтересованными! Ведь нападение на Польшу намечалось на 25 августа. Конечно, документы такого ранга, как пакт Молотова — Риббентропа, готовятся не за день — прилетел, показал и подписали. Хотя для военной операции требовалась широкомасштабная подготовка. А ну как Риббентроп не договорился бы со Сталиным? А ну как Сталину что-то в договоре не понравилось бы? И вся операция — насмарку? Потому что к войне против СССР Германия была еще не готова… Но все прошлое поведение англичан и французов лишь подкрепило убежденность Иосифа Виссарионовича, что блокироваться надо не с ними, а с немцами. По данным дипломата и сталинского переводчика В. М. Бережкова, конкретная подготовка пакта началась с 3 августа в Берлине — между Астаховым и Шнурре, и в Москве, между послом Шуленбургом и Молотовым. Однако переговоры шли настолько секретно, что о них не знали даже члены сталинского Политбюро и гитлеровские военачальники.

    Англичане и французы раскачались только 10 августа. Причем Лондон направил адмирала Дрэкса, не имевшего даже письменных полномочий, а французскую миссию возглавил генерал Думенк, начальник не слишком высокого ранга, не способный выходить за узкие рамки данных ему инструкций. Они настолько не спешили, что отправились в Россию не на самолете или поезде, а на корабле… Переговоры с ними все же начались. Во-первых, выяснить, с чем приехали новые гости. Во-вторых, показать миру, по чьей вине сорвались переговоры о едином фронте. А в-третьих, немцев на пушку взять, чтобы были уступчивее.

    Все так и получилось. Когда Ворошилов назвал количество дивизий, которые готов выставить в состав объединенных вооруженных сил Советский Союз, представители Англии и Франции промямлили жалкие, чисто символические цифры. Эффективных военных соглашений с Москвой Лондон и Париж заключать и впрямь не желали, а делегатов слали только для того, чтобы собственную общественность успокоить. Это был не Мюнхен, когда прилетел Чемберлен, и вмиг все решилось. И в ходе переговоров западных и советской военных делегаций нежелание сотрудничества было продемонстрировано очень откровенно.

    Кстати, односторонне обвинять Москву в двурушничестве и закулисной политике вообще неправомочно. Хотя бы по той причине, что и в Лондоне в это же время шли переговоры… с нацистами. Для Гитлера они были отвлекающим маневром, но англичане-то этого не знали. И к возможности антироссийского альянса британские правящие круги отнеслись совершенно недвусмысленно. В Лондон был направлен полномочный представитель Геринга тайный советник Вольтат. Официально — для участия в международной конференции по китобойному промыслу. А на самом деле — встречался и вел переговоры с Горацио Вильсоном, ближайшим советником и «серым кардиналом» Чемберлена. Что самое интересное, переговоры шли по инициативе британской, а не германской стороны. И Вильсон на них представил Вольтату план раздела мира. План, где Германии предлагалась Восточная и Юго-Восточная Европа. Тут уж не Мюнхеном, а «супермюнхеном» дело пахло — берите и владейте. И воюйте с русскими, а мы поможем. Активным сторонником дальнейших уступок Германии и антироссийского альянса с ней выступал и посол США в Лондоне Кеннеди.

    1 августа советник германского посольства в Англии Кордт доносил в Берлин: «Великобритания изъявит готовность заключить с Германией соглашение о разграничении сферы интересов…» Обещает, мол, свободу рук в Восточной и Юго-Восточной Европе и не исключает отказ от гарантий, предоставленных «некоторым государствам в германской сфере интересов». То есть Польше. Кроме того, Англия обещала прекратить переговоры с Москвой и надавить на Францию, чтобы та разорвала союз с СССР. Так стоит ли удивляться, что на переговоры с советским руководством поехала делегация из второстепенных лиц без достаточных полномочий? Через свою агентуру в Лондоне Сталин о ведущихся там переговорах знал. И правомочно ли в таком случае огульно хаять его действия? Он ведь спешил, он стремился переиграть англичан в этом тройственном поединке.

    Как ни крути, линия руководства Англии и Франции была ничуть не менее циничной и беспринципной, чем линия Кремля. А Гитлер этим пользовался, продолжал пудрить мозги Западу. 11 августа, в разгар подготовки к войне и к альянсу с Москвой, он счел нужным встретиться с верховным комиссаром Лиги Наций Буркхардтом и сделал ему заявление: «Все, что я предпринимаю, направлено против России. Мне нужна Украина, чтобы нас не могли морить голодом, как в прошлую войну».

    Тем временем советский пакт с Германией был согласован и утрясен. 19 августа Сталин неожиданно проинформировал Политбюро, что намерен заключить его. А германское радио передало сообщение, что рейх и русские договорились заключить пакт о ненападении 21 августа в 23 часа. Утром 22-го, когда Риббентроп летел в Москву, Гитлер провел в Оберзальцберге совещание с командующими видами вооруженных сил, где сказал: «С самого начала мы должны быть полны решимости сражаться с западными державами.

    Конфликт с Польшей должен произойти рано или поздно. Я уже принял такое решение весной, но думал сначала выступить против Запада, а потом уже против Востока. Нам нет нужды бояться блокады. Восток будет снабжать нас зерном, скотом, углем…» На этом же совещании он говорил и другое: «С осени 1933 года… я решил идти вместе со Сталиным… Сталин и я — единственные, кто смотрит только в будущее… Несчастных червей — Даладье и Чемберлена, я узнал в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы атаковать нас. Они не смогут осуществить блокаду. Наоборот, у нас есть наша автаркия и русское сырье… В общем, господа, с Россией случится то, что я сделал с Польшей. После смерти Сталина, а он тяжелобольной человек, мы разобьем Советскую Россию. Тогда взойдет солнце немецкого мирового господства».

    Нам неизвестно, был ли кем-то Гитлер дезинформирован насчет болезни Сталина или сам верил в то, во что ему хотелось верить (это с ним бывало), или просто очередной раз блефовал перед подчиненными (что за ним тоже водилось). Но отсюда видно, что стратегический план, о коем он говорил еще в 1932–1933 гг., сначала покончить с Западом, а потом напасть на Россию, оставался в силе. По сути, это был вариант старого плана Шлиффена, который немцы пытались использовать в Первую мировую. Но план Шлиффена основывался на разнице сроков мобилизации Германии и России и расчетах пропускной способности железных дорог. Пока русские будут сосредотачивать свои дивизии, быстренько разгромить Францию, а потом быстренько перебросить все силы на восток. Гитлер же основал свой план не на таких технических (и в реальности невыполнимых) тонкостях, а на более надежных методах. Дипломатических.

    Так что сближение с СССР было для фюрера в этот момент жизненно необходимо. Накладывался еще один фактор. Дело в том, что средства для экономического скачка в Германии, чудес «четырехлетнего плана», милитаризации промышленности, создания армии, авиации и флота были добыты нацистскими «финансовыми гениями» за счет грандиозных афер и авантюр. Вся мощь Третьего рейха базировалась на «финансовых пирамидах», которые вот-вот грозили рухнуть. Германия очутилась на грани чудовищного дефолта — он мог обрушить ее обратно в состояние кризиса и похоронить все достигнутое. Поэтому Гитлеру, как в свое время Вильгельму II, требовались уже не только территориальные приобретения, но и война сама по себе, как таковая. Война, которая спишет все долги и перечеркнет все проблемы. «Новый Мюнхен» за счет Польши, если бы таковой и состоялся, был фюреру абсолютно не нужен, даже опасен. Он боялся вмешательства в последний момент каких-нибудь очередных «миротворцев». Стало быть, и надобность в поддержании «дружбы» с Западом отпала. А для войны Гитлер мог найти «друзей» только на Востоке.

    Англо-французская делегация в Москве узнала обо всем последней. Она 22 августа никак не могла разыскать Ворошилова. Советский маршал появился только после обеда и огорошил иностранцев заявлением: «Вопрос о военном сотрудничестве с Францией висит в воздухе уже несколько лет, но так и не был разрешен… Французское и английское правительства теперь слишком затянули политические и военные переговоры. Ввиду этого не исключена возможность некоторых политических событий…» Вечером прилетел Риббентроп, и пакт был подписан. В дополнение к нему были оформлены секретные приложения, отдававшие Советскому Союзу Западную Украину, Западную Белоруссию и Прибалтику.

    В Германии, между прочим, многие восприняли договор с СССР с радостью. Россия показала себя надежным и бескорыстным (внешне) другом немцев в самые тяжелые времена после Версаля, сотрудничество с нею продолжалось полтора десятилетия. А разрыв длился меньше 6 лет. Люди восприняли это как благоразумный возврат к прошлым, проверенным связям. «Догадывались» — вот, мол, какой умница наш фюрер! Подурачил Запад, чтобы добиться усиления Германии и округления ее земель, а потом восстановил прежний альянс.

    Но так думали не все. Как уже говорилось, в верхах государства, а особенно генералитета, сохранялось недоверие к Гитлеру, боязнь, что его политика приведет к катастрофе. Подобная «оппозиция» брала начало еще в 1933–1934 гг., когда в тех же кругах жила уверенность, что удел фюрера — роль «мусорщика» и «ассенизатора» Германии. Призванного, чтобы навести порядок в стране, после чего он должен уйти и уступить власть более «достойным» по происхождению и положению в обществе. Именно здесь лежали корни «генеральской оппозиции». Она активизировалась всякий раз перед очередными внешнеполитическими бросками Гитлера, предрекая, что уж этот шаг точно обернется бедой. Но все сходило гладко, и «оппозиция» успокаивалась. Поскольку рисковать получаемыми от фюрера чинами, должностями, наградами тоже не желала (из-за этого я и беру слово «оппозиция» в кавычки).

    Приближение войны с Польшей стало новым катализатором фронды. И особенно союз со Сталиным. Пророссийское крыло генералитета во главе с Бломбергом уже сошло со сцены. А среди аристократов и интеллигенции, составлявших костяк командования, господствовали прозападные настроения, подкрепленные «мюнхенской политикой». Начали говорить, что Гитлер «опозорил себя», связавшись с большевиками. Собственное «карканье» перед вступлением в Рур, Австрию и Чехословакию эти господа быстро забыли. И теперь, задним числом, им казалось, что прошлые-то шаги были оправданными. Но сейчас фюрер отрезал себе пути для мирного сговора с англичанами и французами, а значит — быть беде.

    Спецслужбы рейха вели подготовку к войне не менее долгую и тщательную, чем дипломаты. Потому что для нападения требовался мало-мальски благовидный повод. Для этого еще в мае была задумана операция «Гиммлер» — по нападению на немецкую радиостанцию в Гляйвице, совершенное якобы поляками. Руководить операцией было поручено Гейдриху, который привлек к ней Небе и Мюллера. От армии по приказу Кейтеля участвовал Канарис. Возглавить непосредственную акцию Гейдрих поручил было своему помощнику по созданию СД, Мельхорну, но тот давно был с шефом в плохих отношениях (он был слишком независимым и самостоятельным работником, а Гейдрих этого не любил). Мельхорн заподозрил, что его подставят, впутав в слишком грязную историю (а потом, глядишь, вообще устранят), и отказался. Что ж, Гейдриха и это удовлетворило — стало хорошим предлогом откомандировать Мельхорна в распоряжение Министерства внутренних дел.

    А исполнителем 10 мая был определен руководитель подсекции внешней разведки СД Науйокс. Он отобрал 6 надежных людей из СД, которые и должны были изображать поляков. На Небе возлагались связи с Канарисом — по приказу Кейтеля абвер выделил нужное количество комплектов настоящего польского обмундирования, оружия и документов. А Мюллер участвовал в операции по двум пунктам. Он отвечал за соответствующее поведение германских пограничников. И должен был поставить «консервы» — осужденных на смерть заключенных, которые тоже будут одеты в польскую форму, и их тела послужат вещественными доказательствами нападения.

    В августе провели последнюю секретную рекогносцировку в Гляйвице. Мюллер доложил, что готов предоставить 12–13 осужденных преступников. Вторжение планировалось 25 августа, но Гитлер перенес его на неделю из-за колебаний Италии. Назначил на 1 сентября. И сценарий провокации в Гляйвице в последний момент тоже подправили — сочли, что хватит не нескольких смертников, а одного трупа. 31 августа Науйокс получил от Гейдриха условный сигнал, позвонил Мюллеру, и гестаповцы поблизости от радиостанции передали ему обреченного — врач, присланный Гейдрихом, уже сделал ему укол яда. Пограничников поблизости, как и предусматривалось, не было. В 20 часов люди Науйокса с пальбой напали на радиостанцию, выкрикнули по-польски в эфир обращение, что «пробил час германо-польской войны», что «сплотившиеся поляки сокрушат всякое сопротивление немцев» — и смылись, оставив труп. 1 сентября Гитлер и Риббентроп обнародовали ноту о «польском нападении», и дивизии вермахта ринулись через границу.

    Гиммлер воспользовался подготовкой к войне в собственных целях — он давно мечтал иметь «свою» армию. И к началу польской кампании добился формирования первых боевых частей СС: пехотных и моторизованных полков, частей противотанковой обороны, пулеметных и разведывательных батальонов, одного артиллерийского полка. И если в Чехословакии следом за вермахтом была направлена айнзатцкоманда, то в Польше — первая айнзатцгруппа, состоящая из нескольких айнзатцкоманд. Задача ей ставилась — капитальная «чистка» занимаемой территории. Предписывалось изолировать или сразу уничтожать евреев, представителей польской аристократии и интеллигенции, влиятельное католическое духовенство. На совещании в Оберзальцберге Гитлер сразу предупредил своих генералов, что в Польше «начнут твориться дела, которые вам могут не понравиться» — но приказал не вмешиваться.

    И в данном случае «генеральская оппозиция» ничего не возразила. Когда же эти самые «дела» начались, несколько обеспокоилась и выдвинула условие, записанное в дневнике Гальдера от 19 сентября: «Требование армии: «чистку» начать после вывода войск и передачи управления постоянной гражданской администрации, то есть в начале декабря». Словом, делайте, что хотите, но не у нас на глазах. Да и это было скорее не требование, а скромное пожелание. Фюрер к нему прислушаться не захотел, ну и ладно, генералы не настаивали.


    Рождение РСХА

    Разумеется, разгрому Польши способствовал не только альянс Гитлера со Сталиным. Но и, в не меньшей степени, попустительство демократических держав. В западных источниках его пристойно объясняют «пацифизмом». Хотя в прошлой главе уже приводились факты, что англичане и французы были не против перенацелить агрессию немцев на восток. И какой уж тут пацифизм, если гремят пушки и бомбы сыплются на города? Однако та же политика продолжалась и с началом войны. Британский посол в Берлине Гендерсон несколько дней носился с идеей очередного предательства младшего союзника. Сообщал в Лондон, что первым условием для «спасения мира» должно стать «объявление маршалом Рыдз-Смиглы о его готовности немедленно прибыть в Берлин в качестве военного и полномочного представителя и обсудить все вопросы с фельдмаршалом Герингом». Да еще и жаловался, что «поляки саботируют мирное решение» — это когда их давили германские танки!

    Чемберлен колебался, лавировал, тянул время. Подтолкнул его к действиям только скандал в палате представителей, поскольку вся его политика «умиротворения» позорно провалилась. Гитлер Лондону в рожу плевал, а ему все еще улыбочки строили. И лидер оппозиции А. Эмери резонно заявлял: «Доколе мы будем заниматься пустой болтовней, когда Британия и все, что ей дорого, и сама цивилизация находятся под угрозой?… Наш долг — выступить вместе с французами». Кабинет Чемберлена повис на волоске, и ему пришлось согласиться, что, конечно же, «вместе с французами» выступить придется.

    Но в том-то и дело, что еще труднее было заставить выступить самих французов. Великобритания на своих островах могла позволить себе бушевать и возмущаться, даже объявлять войны, а непосредственные боевые действия в основном легли бы на долю Франции. И начинать их она совершенно не хотела. Между Парижем и Лондоном пошли долгие споры насчет ультиматума немцам: стоит ли его предъявлять, когда предъявлять, какой срок давать на выполнение требований? В результате Англия и Франция объявили Германии войну лишь 3 сентября, когда вооруженные силы Польши были основательно разгромлены.

    Но и это вызвало в Берлине весьма подавленное настроение. А то и близкое к панике. Хотя Германия успела подготовиться к кампании гораздо лучше, чем против Чехословакии, она была еще далеко не та, что в 1940–1941 гг. Чтобы сокрушить Польшу, Гитлеру пришлось бросить против нее почти все свои силы. На Западе у него осталось всего лишь 23 дивизии. Против 110 французских. Как свидетельствовал Кейтель: «При наступлении французы наткнулись бы лишь на слабую завесу, а не на реальную немецкую оборону».

    Все могло кончиться одним решительным ударом. И Польшу спасли бы, и агрессора уничтожили. Да только удара не последовало. Вместо этого началась «странная война». Франция даже потребовала, чтобы Англия не бомбила военные и промышленные объекты внутри Германии (чего немцы тоже очень боялись в тот момент). Словом, война началась только для того, чтобы политики смогли сохранить лицо. Для галочки. А Польшей пожертвовали запросто — тем более, что за ней лежал уже Советский Союз. Так может, все-таки сцепятся? Не сцепились. 17 сентября, когда разбитая польская армия практически перестала существовать, границу перешли советские дивизии. На следующий день они встретились с немцами, организовывались совместные «парады победы», культурно-массовые и спортивные мероприятия.

    Отношения установились прекрасные. Часть офицерства, служившая еще с догитлеровских времен, воспитывалась в духе дружбы с Россией и издавна считала ее естественным союзником, а произошедшее — торжеством здравого смысла над временными разногласиями. Шло и политическое сближение. Интересно отметить, что на этом поприще нацисты перенимали и коммунистический опыт. Например, при составлении коммюнике по поводу оккупации Польши Сталин указал, что в немецком варианте факты изложены «слишком откровенно». И сформулировал вопрос так: дескать, целью России и Германии является «восстановление мира и порядка в Польше, которые были подорваны развалом польского государства, и оказание помощи польскому народу в установлении новых условий для его политической жизни». Немцы от данной формулировки пришли в восторг.

    Если по первоначальным советско-германским договоренностям после разгрома Польши на ее урезанной территории предполагалось оставить слабенькое марионеточное государство, то 19 сентября Молотов намекнул на другой вариант. Мол, такое государство будет постоянным источником напряженности и разногласий между СССР и Германией, так зачем оно вообще нужно? 25 сентября Шуленбург доложил в Берлин, что Сталин считает ошибочным сохранение Польши на оставшихся после изъятия территориях и предлагает Варшавскую провинцию добавить к немецкой доле, а немцы за это откажутся от Литвы, которая изначально относилась к их сфере интересов. «Если мы согласны, то Советский Союз немедленно возьмется за решение проблемы Прибалтийских государств в соответствии с протоколом от 23 августа и ожидает в этом вопросе безоговорочной поддержки со стороны немецкого правительства. Сталин выразительно указал на Эстонию, Латвию и Литву, но не упомянул Финляндию».

    Немцев подобный дележ устраивал, и 27 сентября в Москву снова примчался Риббентроп. На следующий день был заключен полномасштабный «Советско-германский договор о дружбе и границе», закрепляющий раздел в Восточной Европе. И по возвращении в Берлин Риббентроп восторженно говорил, что чувствовал себя среди сталинского окружения так свободно и вольготно, «словно оказался среди товарищей по партии».

    Параллельно шло дальнейшее совершенствование германских спецслужб. Гиммлер к этому времени в значительной мере отошел от непосредственного руководства ими. У него появилось много других забот. Первые полки СС в Польше отличились, по отзыву Геринга, «образцовой храбростью». И жестокостью тоже образцовой, поскольку их после оккупации привлекли к «чисткам» страны. Рейхсфюреру позволили создавать новые части, их численность возросла до 100 тысяч бойцов.

    Заметно вырос рейтинг Гиммлера и в государственном руководстве. Теперь его начали приглашать на узкие совещания в непосредственном окружении фюрера, он начал выдвигаться из «второго ряда» в число главных лиц рейха. Наконец, он давал волю мистическим увлечениям своей натуры. Еще в 1933 г. он создал под своей эгидой научную группу «Анэнербе» («Наследие предков»), собирая там историков, археологов, оккультистов, геополитиков, антропологов, антропософов. К 1939 г. он сумел развернуть эту группу в крупный институт, придал ему официальный статус и включил в СС. Тут велись и научные, и псевдонаучные разработки, касающиеся «германской расы», появились отделы, занимающиеся медицинскими и техническими направлениями — лишь бы эти направления вызвали интерес рейхсфюрера.

    Озаботился он и воспроизводством «чистых арийцев». Ведь «жизненное пространство», которое будет завоевано, требовалось заселить! Возможно, в Гиммлере проснулись прежние навыки птицевода. И созданные им СС, куда отбирались лучшие нордические экземпляры, он рассматривал в качестве некоего «банка генофонда», а то и племзавода для арийского размножения. Кроме предъявления родословных, были еще введены дополнительные условия для невест эсэсовцев. Перед браком девушки должны были пройти несколько антропологических и медицинских осмотров, физических испытаний, чтобы подтвердить способность к рождению здорового потомства. (На этих осмотрах и испытаниях, где нагих девиц обмеряли, взвешивали, заставляли побегать, попрыгать, продемонстрировать мускулатуру, любил присутствовать сам рейхсфюрер — якобы из научного интереса и профессионального долга. Во всяком случае, разглядывая анатомические подробности нордических подруг, он старательно показывал полную бесстрастность).

    Были учреждены и специальные курсы, которые обязаны были пройти после свадьбы супруги эсэсовцев. Там преподавались политические дисциплины, «идеология, вытекающей из понятия расовой чистоты», домоводство, правила ухода за детьми. Гиммлер начал создавать и систему заведений «лебенсборн» («источники жизни»), где отобранные по нордическим признакам девушки-патриотки занимались с эсэсовцами производством потомства без вступления в брак. Дети, рожденные в этих человекофермах, принадлежали государству и должны были воспитываться в специальных детских домах.

    Ну а поскольку Гиммлер постоянно утопал в огромном спектре подобных вопросов, руководство подчиненными ему спецслужбами фактически подмял под себя Гейдрих. Он провел еще одну реорганизацию и объединил все разнородные структуры и ветви в единый механизм. 27 сентября 1939 г. это было официально оформлено законом о создании РСХА — Главного имперского управления безопасности. Оно трактовалось как «корпус защиты государства», правительственная служба, входящая в министерство внутренних дел, но одновременно и одна из главных служб СС, подчиненная рейхсфюреру. Сотрудники обмундировывались в эсэсовскую форму, а на рукаве носили отличительную ленту СД, даже если принадлежали к гестапо или крипо — это просто был знак, отличающий их от прочих формирований СС.

    Начальником РСХА стал Гейдрих, а в состав Главного управления имперской безопасности входило семь управлений. Первое управление было «службой личного состава», то есть управлением кадров всего РСХА. Второе ведало административно-хозяйственными вопросами. Оба этих управления возглавил доктор Бест. Третье управление охватывало «внутреннюю СД», то есть занималось вопросами безопасности внутри Германии, в его ведении находилась огромная сеть осведомителей. Руководителем стал группенфюрер СС Отто Олендорф. Четвертое управление — гестапо. Его начальником остался Мюллер. Пятое управление — крипо, уголовная полиция. Ее главой остался Небе. Шестое управление — внешняя СД, занималось зарубежной разведкой. Начальником стал Хайнц Йост. Седьмое управление занималось работой с документацией, работой с публикациями и письменными источниками, централизацией архива.

    Каждое управление подразделялось на ряд групп — по конкретным направлениям деятельности. Так, «епархия» Мюллера включала в себя шесть групп. Группа IVA занималась политическими партиями — марксистами, коммунистами, либералами, ведала вопросами саботажа и мерами общей безопасности Германии. Группа IVB — религиозными течениями. Католиками, протестантами, сектантами, масонами, иудеями. Группа IVC занималась интернированием в концлагеря, делами партии и составлением досье, группа IVE являлась контрразведкой, группа IVF ведала пограничной стражей, выдачей паспортов и контролем за иностранцами. Группы, в свою очередь, делились на подгруппы — IVA1, IVА2, IVA3 и т. д.

    Численность и «вес» подразделений были совершенно неоднозначными, в зависимости от важности решаемых задач. Например, подгруппа IVB4 Эйхмана, ведавшая «еврейским вопросом», формально входила в группу IVB гестапо, но считалась настолько важной, что представляла, по сути, самостоятельное учреждение. И хотя Эйхман являлся сотрудником Мюллера, но не только ему, а даже Гейдриху подчинялся чисто номинально. Чаще он свои вопросы докладывал напрямую Гиммлеру.

    А с другой стороны, кроме собственных структур, IV управление сразу же практически поглотило III управление, внутреннюю СД. Оно занималось сбором информации о врагах Германии внутри страны, умонастроениях и поведении населения, то есть было оперативно-разведывательной службой. А гестапо — оперативной службой с исполнительной властью. Теоретически III управление должно было поставлять свою информацию IV управлению, а оно — арестовывать врагов. В реальности это оказалось слишком сложно и надуманно. И оба управления почти слились под руководством более опытного и авторитетного начальника — Мюллера.

    При реорганизации он был повышен в звании, стал бригаденфюрером СС. В 1939 г. Мюллер добился еще одного успеха. Его наконец-то приняли в партию! Помог ему не кто иной, как Мартин Борман. Это был человек весьма своеобразный. В 1920-х гг. он был связан с националистическими группировками, к НСДАП примкнул довольно поздно и никаких особых заслуг перед партией не имел. В лидерах не фигурировал, гауляйтеры и прочая партийная «знать» на него до поры до времени даже внимания не обращали. Борман пристроился скромным чиновником в аппарате начальника партийной канцелярии Гесса. И оказался редкостным интриганом, даже можно сказать — талантливым. Имеющим к этому как призвание, так и чрезвычайные способности. Все его конкуренты и противники с поразительной закономерностью устранялись различными подсидками, подлянками и прочими пакостями.

    А Борман всякий раз оказывался вроде бы и ни при чем. Вроде бы никогда сам не инициировал этих подлянок. Да и вообще на вид не лез, оставался «сереньким» трудягой-бюрократом, пребывающим в тени начальства. В 1930 г. ему удалось взять под свое заведование нацистскую «кассу взаимопомощи» — из нее выплачивались пособия пострадавшим в драках, семьям погибшим и арестованных. Дело, казалось, было хлопотное и малоперспективное, кому с этим интересно возиться? Но «касса взаимопомощи» являлась юридическим лицом, имела банковский счет. И когда на предвыборные кампании нацистов потекли деньги банкиров и промышленников, они тоже пошли через борманскую кассу.

    А когда нацисты пришли к власти, и для германских фирм были введены отчисления на партийные нужды (5 %), то и эти деньги стали проходить через Бормана. Теперь Гесс уже называл его своим «начальником штаба». Ходили слухи, что для упрочения своего положения Борман применил и другой способ, вступив с Гессом в гомосексуальную связь. И повязав его этой общей тайной — ведь Гитлер за «голубизну» не жаловал. В 1939 г. Борман еще не значился в числе партийных бонз рейха, он был всего лишь канцелярской крысой при Гессе. Но уже очень и очень могущественной канцелярской крысой.

    Он узнал о партийных злоключениях начальника гестапо, заявления которого сослуживцы по СС и СД раз за разом заворачивали назад. Конечно, понял, что для дальнейших интриг такой человек— просто клад. Глядишь, в свою очередь поможет. Тем более что гестапо располагало досье на всех заметных лиц в партии и государстве. И Борман выступил в роли покровителя и благодетеля Мюллера. Надавил где нужно, замолвил слово. В результате Мюллер перестал быть «белой вороной» среди младших по чинам, но партийных сотрудников спецслужб. Получил партийный билет № 4 583 199.

    К осени 1939 г. относятся и весьма интенсивные контакты Мюллера с НКВД. Советско-германский протокол от 23 августа (приложение к пакту Молотова — Риббентропа) одним из пунктов предусматривал совместную борьбу против «польской агитации». Поэтому политическая чистка Польши от нежелательных элементов началась общими усилиями гестапо и чекистов. Одних подгребали в советские лагеря, других в немецкие, и кому «повезло» больше, трудно сказать. Обе службы широко обменивались информацией, помогали друг дружке разыскивать людей, которыми интересовались германские или советские «органы», если те укрылись по другую сторону демаркационной линии. НКВД выдавал новым союзникам и немецких антифашистов, ранее эмигрировавших в СССР (многие из которых уже пребывали в системе ГУЛАГа). Всего до лета 1941 г. было передано в руки гестапо около тысячи бывших германских граждан (по другим данным — около 4 тыс.). Стоит отметить, что гестапо в данном отношении вело себя более дальновидно, и русских антикоммунистов на родину не выдавало. А когда они замечались в деятельности, враждебной рейху, карало их само.

    Встречался ли сам Мюллер с сотрудниками НКВД? Очевидно, да. Для того же обмена информацией, координации оперативных мероприятий, договоренностей по экстрадиции должны были иметь место какие-то совещания, переговоры. Существовала и практика контактов спецслужб для обеспечения безопасности высокопоставленных делегаций. Например, при визите Гитлера в Рим туда летали Мюллер и Шелленберг, встречались с руководством итальянской полиции, проверяя мероприятия по охране гостя. Подобное практиковалось и в советско-германских отношениях. В составе делегации Риббентропа в Москву ездил офицер гестапо Берг. Когда в Берлин направлялся Молотов, Шелленберг встречал его в Польше, обеспечивая безопасность следования по оккупированной территории. А Шелленберг в то время был подчиненным Мюллера, служил в группе IVE (контрразведка). Вероятно, мероприятия по охране делегации в Берлине согласовывал с представителями НКВД Мюллер.

    Мы знаем также, что в последующие годы он присутствовал на конференциях и встречах полицейских атташе различных посольств в Германии. В 1939–1941 гг. в таких мероприятиях должны были участвовать и его советские «коллеги». В общем, он имел возможность оценить личные и профессиональные качества сотрудников НКВД и, судя по всему, это впечатление было положительным.

    Спецслужбы обеих стран в данный период контактировали и в Прибалтике. Согласно приложениям к пакту Молотова — Риббентропа и последующему договору о границах, СССР предъявил требования к Эстонии, Латвии и Литве о размещении на их территориях военных баз. И начал там интенсивную подготовку «революционной ситуации». Гитлер дальнейшую судьбу прибалтийских государств прекрасно знал и, согласно тем же договоренностям, получил возможность репатриировать оттуда несколько сот тысяч «фольксдойче» — этнических немцев, о чем в сентябре 1939 г. отдал приказ Риббентропу.

    В Прибалтике было много прогермански ориентированных граждан и организаций, пропитанных нацистской агентурой. Она подыграла советской разведке, помогая оказывать давление на местных политиков и общественных деятелей, распространять слухи и «революционизировать» народ. Конечно, не бескорыстно. При этом немцы постарались под видом «активистов» протолкнуть своих агентов на те или иные посты в будущих советских республиках. Русские в долгу не оставались, внедряя разведчиков в массу репатриантов, едущих в Германию. Но даже и аресты выявленных обеими сторонами шпионов отношений между двумя державами не испортили. Уж такая работа, и в спецслужбах это прекрасно понимали. А кто попался — что ж, сам виноват, все равно теперь не вернешь…

    Да, уж такая специфика. С одной стороны, СССР и Германия старались всемерно укрепить складывающиеся отношения. С другой — использовали сближение в собственных целях. Немцы через едущие в Москву торговые и промышленные делегации, через отданные территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики пытались создавать в Советском Союзе новые резидентуры и сети. А курирующий стратегическую разведку Берия и подконтрольные ему службы ИНО НКВД и ГРУ РККА спешно восстанавливали разваленную разведку в Центральной и Западной Европе.

    После заключения советско-германского пакта в Берлин был направлен новый полпред А. Кобулов, ставленник Берии. И в состав посольства был включен один из лучших разведчиков А. Коротков. Он сумел заново наладить оборвавшиеся контакты с группами Шульце-Бойзена и Харнака. А гауптштурмфюрер Леман-«Брайтенбах» сам напомнил о себе. При реорганизации РСХА он попал в управление Мюллера, в группу контрразведки IVE (в подгруппу IVE2, занимавшуюся противодействием экономическому шпионажу). И подбросил письмо в советское полпредство. Коротков снесся с Москвой, получив подтверждение существования и характеристику «Брайтенбаха». Организовал конспиративную встречу. И Леман включился в активную деятельность. На связи с ним стал работать резидент Б. Н. Журавлев, и Леман передавал информацию высочайшего класса, которая составила 14 томов в архивах Лубянки. Были восстановлены контакты и с другими агентами, действовавшими в Германии.

    Но попытка создать в Берлине еще одну нелегальную резидентуру кончилась провалом. Для этого в потоке прибалтийских репатриантов были направлены Мария, Эгон и Вильгельм Фитингоф (они же Мария Шульц, Эгон Альтманн и Вильгельм Оберрайтер), от них требовалось купить недорогой отель, который и станет «крышей» советской разведки. Подвел их чрезмерный «темперамент» руководительницы, Марии. По легенде она значилась женой «старшего брата», Эгона, но сожительствовала с обоими. И когда Вильгельм по дороге в Германию завязал роман с немкой-попутчицей, грубо разорвала их отношения. Попутчица в порыве ревности заложила странную тройку, где «жена» спит с обоими «братьями». Вильгельма взяли, он раскололся. Следом арестовали Марию с Эгоном.

    Однако и план гестапо через перевербованного Вильгельма подурачить русских и выйти на других агентов потерпел неудачу. Чтобы скрыть арест, объявили, будто Марию скрутил приступ аппендицита, под ее именем в больницу Роберта Коха положили сотрудницу контрразведки. Для чего пришлось хотя бы в минимальном объеме проинформировать двух докторов. Но один из них, старший врач больницы, состоял в группе Шульце-Бойзена, да и Леман позаботился предупредить Центр. Мария, не сказавшая в гестапо ни слова, была казнена. Эгон, сломавшийся на допросах, получил помилование и был заключен в концлагерь. А Вильгельм стал мелким агентом-провокатором гестапо в оккупированных странах.

    Начавшаяся в Европе война вносила свои коррективы в работу по реставрации разведывательных сетей. Советским спецслужбам приходилось спешить, идти на вынужденные меры, что порой оборачивалось просчетами, ошибками. Иногда приходилось допускать и грубые нарушения конспирации — другого выхода не оставалось. Фирма «Форин экселент тренчкоатс компани», созданная в Брюсселе Леопольдом Трейдером, с началом войны приказала долго жить — попросту вылетела в трубу, поскольку границы закрылись или стали фронтами, морские перевозки нарушились и экспортная торговля одеждой стала невозможной. Прервалась связь с группами в скандинавских странах — и Центр переподчинил их резидентуре в Стокгольме. Вдобавок самого Треппера взяла «под колпак» бельгийская полиция. Как уже отмечалось, для быстрого развертывания организации он воспользовался помощью местной компартии. Полиция не могла не знать, что компартия так или иначе связана с СССР. А СССР в данный период стал фактическим союзником Германии. То есть потенциальным противником Бельгии.

    Поэтому Треппер предпочел свернуть дела, для работы на старом месте оставил группы Михаила Макарова и Виктора Сукулова, а сам перебрался в Париж. С французской компартией он также имел контакты, но они не были «засвечены». И во Франции он создал новую «крышу», фирму «Симэкс» по продаже стройматериалов. А чтобы упрочить положение бельгийской агентуры, организовал дочернюю компанию «Симэксо», ее директором стал Сукулов-«Кент». Фирма процветала — французы наращивали укрепления линии Мажино, бельгийцы усиливали пограничную оборону, заказов появилось множество. И информации тоже.

    Правда, как ранее отмечалось, прежнее московское начальство требовало от Треппера вербовки как можно более широкой сети. Теперь же Центр старался разыскать и активизировать осколки прежних, разгромленных структур. И получилось так, что на организацию Треппера, и без того уже громоздкую, замкнули еще и самостоятельную разведгруппу капитана Ефремова. Кроме того, после отзыва Марии Поляковой во Франции осталась группа Генри Робинсона, а в Германии — супруги Мюллер и Агнесса Циммерман. Некоторое время они поддерживали связь с агентами в Швейцарии. Но когда начались боевые действия, это государство закрыло границы, ужесточило контроль на въезде и выезде. И Робинсона также переподчинили Трепперу. Германских агентов передали в ведение берлинской резидентуры.

    Наложился еще один фактор, сказавшийся позже роковым образом. В то время в советской разведке (и не только в разведке, но даже в вооруженных силах) действовала установка, что пользоваться радиосвязью можно лишь в крайнем случае из-за опасности пеленгации. Да оно, вроде бы, и не требовалось. Зачем нужна радиосвязь, если существовали и исправно действовали более надежные каналы передачи информации — системы «почтовых ящиков», цепочки курьеров, ведущие к «легальным резидентурам» в посольствах и торгпредствах. Из-за закрытия границ Швейцарией для обосновавшихся там разведчиков настал тот самый крайний случай. Но настал неожиданно. И группа Шандора Радо, прежде передававшая материалы через парижскую резидентуру, оказалась к этому не готова. Передатчик ей забросить успели, можно было собрать еще несколько — Радо завербовал супругов Хаммель, владельцев радиомастерской. Но не имелось ни шифров, ни специалистов для шифрования и работы на ключе.

    Это как раз и был один из моментов, когда приходилось нарушать конспирацию, чтобы восстановить утраченные контакты. Адрес Радо Центр передал двум агентам, имевшим радиосвязь. Одной из них являлась Урсула Хамбургер («Соня»). Она потеряла мужа-разведчика, арестованного в Америке, жила в Швейцарии с двумя детьми и создала маленькую группу, куда, кроме нее, входили два англичанина, бывших испанских интернационалиста: Леон Бертон («Джон») и Александр Фут («Джим»). За Бертона она вышла замуж, обоих обучила специальности радистов, и к началу Второй мировой ее передатчик оказался единственным действующим в Швейцарии. Получив приказ Центра, она связалась с Радо и принялась вместе со своими подчиненными тренировать чету Хаммелей в работе с передатчиком.

    Координаты Радо были переданы и в Бельгию Сукулову-«Кенту». О его визите щвейцарскую группу предупредили через рацию «Сони». Несмотря на пограничные трудности, «Кент» сумел приехать в Женеву под видом деловой командировки. Привез шифры и провел с Радо несколько уроков по кодированию текстов. Да вот только быстро доставить на Запад новые шифры было затруднительно. А события торопили. Поэтому Сукулов привез свои шифры. И у резидентур Радо и Треппера они оказались общими (кроме передатчика «Сони», у нее остался другой).

    Москве требовалось восстановить и разведсеть в Англии. Поэтому, завершив подготовку новых радистов, Урсула-«Соня» получила предписание выехать туда. Следом за ней отправился муж-англичанин Бертон. Надо отметить, что британскую контрразведку «Соне» удалось провести мастерски. Ведь на заметку она попала еще в юности, будучи очень левой журналисткой и вступив в компартию Германии. Потом вместе с первым мужем Рудольфом работала на советскую разведку в Шанхае. Провалились, чудом сумели бежать порознь. Рудольф загремел в американскую тюрьму… То есть след за ней тянулся «еще тот». Однако она изобразила, будто ее, как убежденную антифашистку, оскорбил пакт Молотова-Риббентропа, что она полностью разочаровалась в Сталине, и именно для того переехала в Англию, чтобы порвать с советской разведкой и мирно жить с мужем и детьми. Все это было разыграно настолько ловко, что британцы, а позже и американцы, поверили. Настолько поверили, что так никогда и не обнаружили ее подключения к активной деятельности…

    Третий член ее группы, Фут-«Джим», вместе с передатчиком остался в Швейцарии и перешел в подчинение Радо. В этой стране существовал еще один осколок старой сети Поляковой — группа Рашель Дубендорфер («Сиси»). И чтобы восстановить связь с ней, оборванную два года назад, Центру снова пришлось идти на нарушение конспирации: передавать Радо по радио ее адрес. Он нашел «Сиси» и присоединил к своей организации. Вот такими способами, часто через пень-колоду, реорганизовывалась погибшая в 1937–1938 гг. советская разведка. Тем не менее Берия эту задачу решил. К приближению решающих событий агентурные сети, хоть и слепленные часто «на живую нитку», снова были боеспособны и готовы к работе.


    «Странная война»

    7 октября 1939 г., сразу после завоевания и раздела Польши, Гиммлер получил еще один высокий пост. Декретом Гитлера, который подписали также Геринг и Кейтель, он был назначен «комиссаром рейха по утверждению германской расы». И именно ему поручалось «германизировать Польшу». Как раз после этого он стал вхож в ближайшее окружение фюрера, оттеснив большинство министров, хотя сам еще не имел министерского портфеля. Ему вменялось в обязанность «устранять пагубное воздействие иностранной части населения, представляющей опасность для рейха и для сообщества германского народа», для чего ему предоставлялся выбор средств и полная свобода действий.

    После назначения Гиммлер издал собственную директиву: «Наш долг состоит не в том, чтобы германизировать Восток в старом значении этого слова, то есть преподавать тамошнему народу немецкий язык и германское право, а в том, чтобы обеспечить заселение Востока только чистокровными германскими народами». Территория Польши была разделена, ее западные области вошли в состав Германии, на остальных было создано «генерал-губернаторство», во главе которого был поставлен Ганс Франк. Ответственным за «германизацию» Гиммлер назначил Гейдриха. И дела начались такие, что перед ними померкло все, что творилось прежде в Германии, Австрии и Чехословакии.

    Из западных польских областей изгонялось 1,5 миллиона крестьян. На освободившиеся земли было переселено 500 тысяч немцев. А изгнанников суровой зимой перегоняли в генерал-губернаторство. Сколько дошло, сколько погибло, не знает никто. Остальных западных поляков отправили в Германию или отдали новым хозяевам, переведя на положение рабов, женщин (500 тыс.) определяли прислугой в немецкие семьи (семьи членов НСДАП имели приоритет в получении рабынь). Инструкции для невольников и их владельцев разрабатывал лично Гиммлер. В них определялась продолжительность рабочего дня, прислуге запрещалось посещать общественные места, вступать в половую связь, хозяевам предоставлялось право (и обязанность) осуществлять телесные наказания за мелкие проступки, а за «саботаж» или даже «вызывающее поведение» требовалось передавать провинившихся в гестапо. Надзирать за соблюдением этих инструкций также вменялось в обязанность гестапо.

    Развернулась и реализация прежних программ по уничтожению интеллигенции и «окончательному решению» еврейского вопроса. Интеллигенция, две партии по 3000 человек, пошла под расстрелы. Для евреев создавались «компактные» гетто. Было решено, что вовсе не нужно везти их в германские лагеря, проще уничтожать на месте. И в Польше был создан свой, самый большой концлагерь, Освенцим. А в дополнение к нему — Майданек и Треблинка.

    На Западе установилось состояние «странной войны». Чему подыгрывал сам Гитлер, усыпляя противников. Еще 25 сентября 1939 г. Гальдер записал в дневнике о «плане фюрера предпринять наступление на Западе». А назавтра Гитлер через шведского бизнесмена Далеруса заявил о готовности к миру. Накануне Далерус встретился с британским послом в Осло Форбсом, сообщившим, что и британское правительство занято поисками мира, и фюрер изображал, будто ничего другого не желает: «Если англичане действительно хотят мира, они могут обрести его через две недели, и без каких-либо унижений». Конечно, это были лишь маневры. 27 сентября, на следующий день после встречи с Далерусом, Гитлер собрал командующих видами вооруженных сил и сообщил о решении «наступать на Западе как можно скорее, поскольку франко-английская армия пока еще не подготовлена». Определялась дата удара — 12 ноября.

    Ну а политиков и народы западных стран Гитлер убаюкивал миролюбивыми декларациями. 1 октября передал таковые через итальянского министра иностранных дел Чиано. 6 октября произнес речь в рейхстаге, рассыпавшись в заверениях, что Германия не имеет к Франции никаких претензий, даже не будет касаться проблемы Эльзаса и Лотарингии. А уж тем более нет причин для нарушения дружбы с Англией. Из-за чего ссориться-то? Смешно сказать, из-за какой-то «мертворожденной» Польши! Хотя ответа от западных держав фюрер не ждал, уже 10 октября он зачитал своим военачальникам длинный меморандум о состоянии войны и вручил им Директиву № 6 на разработку операции против Франции.

    Меморандум же, составленный накануне, 9 октября, четко ставил задачи: не анализировать другие возможности, а руководствоваться «необходимостью продолжения борьбы». «Цель Германии в войне должна… состоять в том, чтобы окончательно разделаться с Западом военным путем, т. е. уничтожить силу и способность западных держав еще раз воспротивиться государственной консолидации и дальнейшему развитию германского народа в Европе».

    Правда, и ответы Даладье и Чемберлена были отрицательными. Гитлеру они уже не верили. Сколько же раз можно на одни и те же грабли наступать? Писали, что нельзя «полагаться на обещания нынешнего правительства Германии», Даладье требовал гарантий «подлинного мира и общей безопасности», Чемберлен тоже, указывая, что если Германия хочет мира, нужны «дела, а не только слова». Что ж, для фюрера это стало хорошим пропагандистским поводом обвинить Запад в эскалации войны. Вот только наступление все же пришлось отложить, но вовсе не из-за поисков мира. Выяснилось, что нужно несколько месяцев для ремонта танков, участвовавших в польской кампании, для накопления запасов горючего, боеприпасов — их имелось в наличии лишь треть боекомплекта.

    Планы очередной войны, против Франции, опять активизировали «генеральскую оппозицию». Опять риск, и если с Польшей сошло с рук, то уж с Францией и Англией — точно кончится позором и новым унижением! Тут уж явно всплывал призрак Первой мировой и Версаля. Но, как совершенно справедливо отметил видный исследователь Второй мировой войны У Ширер, в действительности эта «оппозиция» яйца выеденного не стоила. И не шла дальше кулуарной болтовни и сплетен. Гальдер, Браухич, отставной Бек возмущались, высказывались за то, чтобы сместить Гитлера, даже арестовать его. Однако ни в каких конкретных действиях это не выражалось. Потому что рисковать своими шкурами они желали еще меньше, чем «шкурой» Германии.

    Опять же, генералы теоретически были не против того, чтобы избавиться от фюрера и заключить мир с Западом. Но при этом хотели сохранить все прежние, уже осуществленные завоевания! И сохранить полученные от фюрера чины и награды. Что было проблематично. Доходило до курьезов. «Оппозиция» назначила себе срок 5 ноября. В этот день планировалось предъявить Гитлеру «контрмеморандум», и если он не примет генеральских требований, начать действовать. Ну и что? Предъявили. Фюрер дал им нахлобучку за нерешительные настроения. И генералы принялись резво выполнять его указания. Как пишет Ширер, «каждый раз, когда «заговорщики» излагали условия, при которых, они будут действовать, эти условия выполнялись… Но дальше они ничего не предпринимали».

    Центров реальной оппозиции обозначилось только два. И оба встали на путь контактов с противником, то есть измены. Одним стал статс-секретарь МИД Вайцзекер, который направил в Берн своего эмиссара Кордта для переговоров с британским представителем Корнуэллом-Эвансом. Другим — начальник абвера адмирал Канарис. Он строил прогнозы не на стратегических возможностях германской армии, не на моральных и политических факторах, как Гитлер, а на чисто арифметическом соотношении ресурсов и военного потенциала немцев и западных держав (учитывая и США). Приходил к выводу о неизбежности поражения и решил загодя связаться с англичанами. Точнее, сам Канарис в игре не участвовал, но позволил вести ее своим помощникам Остеру и Донаньи. Через обер-лейтенанта Йозефа Мюллера они установили контакты в Риме с иезуитом доктором Лейбером, доверенным лицом папы Пия XII, и британским послом в Ватикане Осборном.

    В общем-то, ни группировка Канариса, ни ее партнеры по переговорам реальных сил и полномочий не имели. Дело свелось к теоретическому прощупыванию позиций на уровне дипломатов и спецслужб — на каких условиях мог бы быть заключен мир. Сходились на том, что в Германии должно смениться правительство, а немцы при этом настаивали на оставлении за ними уже захваченных территорий и предоставлении им свободы рук в Восточной и Центральной Европе. Осборн соглашался, что англичане могут пойти на оставление Германии Австрии и Судет при условиях отстранения Гитлера и того, что немцы «не предпримут никаких наступательных действий на Западе» (многозначительно умалчивая о действиях на Востоке). Да и папа римский, судя по германским источникам, готов был выступить посредником в заключении мира, который предусматривал бы «урегулирование восточного вопроса в пользу Германии».

    То есть объяснять особенности «странной войны» чистым «пацифизмом», как это делают западные авторы, вряд ли объективно. Если Чемберлену и Даладье после мюнхенского надувательства даже из соображений политического престижа просто нельзя было идти на соглашение с Гитлером, многие влиятельные деятели и военачальники западных держав (во Франции — большинство) были вовсе не против того, чтобы замириться. При условии, если Германия вновь станет «предсказуемой» и (как ей и предназначалось), обратится против СССР. С той же целью президент США направил к Гитлеру в марте 1940 г. своего личного представителя Уэллеса.

    Но фюрер, даже если бы и захотел, не мог в это время повернуть против русских. По той же самой причине, по которой кайзер Вильгельм II не мог в 1914 г. вести войну на один фронт. Наступать на Россию, втянуться в ее огромные пространства, оставив в тылу 110 французских дивизий, было слишком рискованно. Если и не нанесут удар в спину, то могут в подходящий момент вмешаться и под угрозой удара продиктовать условия мира, сведя на нет все усилия и плоды побед. Словом, как уже говорилось, оптимальными представлялось последовательное сокрушение западных и восточных соседей, соответствующее старому плану Шлиффена.

    И в чисто оперативном отношении за основу брался все тот же план Шлиффена. Директива № 6 от 9 октября предписывала: «На северном фланге Западного фронта подготовить наступательные операции через люксембургско-бельгийско-голландскую территорию. Это наступление должно быть проведено как можно более крупными силами…» То есть так же, как у Шлиффена, предусматривалось обойти французские пограничные укрепления путем нарушения нейтралитета стран Бенилюкса, прорвавшись через их границы. И германские генералы добросовестно отработали именно такую операцию, повторившую план 1914 г. — сосредоточение главных сил на северном фланге и прорыв, после чего англо-французские армии окружаются, прижимаются к границам Германии и Швейцарии и уничтожаются.

    А удара со стороны России Гитлеру бояться не приходилось. Хотя Советский Союз не объявлял войну Англии и Франции (впрочем, и Гитлер сперва не хотел настораживать их, даже запретил своим подводным лодкам топить британские корабли, чтобы не нарушить выгодное ему состояние «странной войны»), фактически Сталин стал союзником фюрера. 31 октября 1939 г. на сессии Верховного Совета СССР Молотов обосновывал новую идеологическую линию: «За последние несколько месяцев такие понятия как «агрессор», «агрессия» получили новое конкретное содержание… Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира. Роли, как видите, меняются… Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это — дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом «борьбы за демократию»… Мы всегда были того мнения, что сильная Германия является условием прочного мира в Европе».

    Коминтерн предписал коммунистам всех стран «начать широковещательную кампанию против войны и разоблачать происки Англии». И глава этой организации, прежний обличитель нацизма Димитров, теперь провозглашал: «Легенда о якобы справедливом характере антифашистской войны должна быть разрушена». На полную катушку заработал в данном направлении советский пропагандистский аппарат. Очень важным фактором стало и экономическое сотрудничество. В Германию начались поставки продовольствия, горючего, стратегического сырья. В 1939 г. немцам предоставили товарный кредит на 180 млн. марок, потом еще на 500 млн. Только за 12 месяцев, с февраля 1940 по январь 1941 г., СССР поставил Гитлеру 1 млн. тонн кормовых злаков, 900 тыс. тонн нефтепродуктов, 100 тыс. тонн хлопка, 500 тыс. тонн фосфатов, 100 тыс. тонн хромовой руды, 300 тыс. тонн железа и чугуна, 2400 кг платины, марганцевую руду, металлы, лес. Немцам разрешили пользование Северным морским путем, дозаправку и ремонт судов, в том числе военных, в советских портах.

    Конечно, столь масштабная помощь осуществлялась не бескорыстно. Германия поставляла в ответ новейшие образцы самолетов, станки, морские орудия и другую технику. И подыгрывала планам Сталина по присоединению к СССР бывших национальных окраин Российской империи: республик Прибалтики (письма протестов, с которыми прибалтийские послы в Берлине попытались обратиться к германскому правительству, были им возвращены по указанию Риббентропа), потом Бессарабии — ее вместе с Буковиной румыны отдали России под давлением Берлина.

    Западные державы рассматривали Москву именно в качестве германского союзника. До открытого столкновения не дошло едва-едва. Лорд Горт и генерал Паунелл всерьез разрабатывали фантастический проект удара по Германии… с востока. Дескать, укрепления линии Зигфрида слишком сильны, поэтому целесообразнее наступать из Ирана через Кавказ, попутно разгромить Советский Союз — и атаковать Германию с того направления, где она защищена слабее. А в период войны с Финляндией в Шотландии был сформирован экспедиционный корпус в 57 тыс. человек для отправки на помощь финнам. Правда, Норвегия и Швеция 2 марта 1940 г. заявили об отказе пропустить войска через свою территорию, но руководство западных держав все равно подталкивало Финляндию официально запросить у них помощь. Да только Маннергейм оказался умнее. Он на примере Чехословакии и Польши видел, как англичане и французы «помогают» союзникам, и вместо обращения к ним финны 8 марта направили делегацию в Москву и подписали мирный договор с уступкой требуемых территорий.

    По сути, период «странной войны» превратился в период закулисных политических игрищ. За что западные державы жестоко поплатились. И если мы говорим о «слепоте» Сталина в отношениях с Германией, то слепота и беспечность Англии, Франции, Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии была еще более поразительной. От заговорщиков в абвере во главе с Остером они заблаговременно знали о сроках и планах немецкого наступления. В январе 1940 г., потеряв ориентировку, в Бельгии совершил вынужденную посадку самолет с картами и планами операции. В них однозначно было видно, что нейтралитет будет нарушен. Но, несмотря на это, правительства Бельгии и Голландии решили «не поддаваться на провокации», не обратились к Франции и Англии о заключении союза и приглашении их войск — а обратились к Гитлеру с очередными мирными инициативами.

    Времени для подготовки к отпору было более чем достаточно. Сроки наступления Гитлер переносил трижды. Сперва с ноября на январь — из-за неготовности армии. Потом с января на март — из-за упомянутой посадки самолета. И с марта на май — из-за решения сперва захватить Данию и Норвегию. Эти государства Остер тоже заблаговременно предупредил. Ему не поверили. Не объявили мобилизации, не привели в готовность войска. И все разыгралось позорнейшим для Запада образом. Генерал Химмер, командующий вторжением в Данию, и германский майор, командир десантного батальона, приехали в Копенгаген… поездом. Чтобы посмотреть обстановку и ждать свои войска. 3–7 апреля мимо датского флота и мощных береговых батарей шли германские караваны военных и транспортных судов для высадки десанта в Норвегию. На это не отреагировали. Один из немецких транспортов, «Рио-де-Жанейро», был потоплен британской подводной лодкой. Спасенные десантники показали, что следовали в Норвегию. Это тоже оставили без внимания.

    А 9 апреля в порту Копенгагена причалило судно «Ганзештадт Данциг» — тоже не остановленное ни береговыми батареями, ни флотом. И один-единственный батальон, встреченный своими начальниками, захватил столицу. За сопротивление высказался только датский главнокомандующий генерал Приор. Но король Дании и премьер-министр Торвальд Стаунинг его предложения отклонили. Охрана дворца вступила было в перестрелку, несколько человек было ранено. Однако по заявке генерала Химмера над Копенгагеном пронеслись с ревом несколько бомбардировщиков, и этого оказалось достаточно. Правительство сочло, что лучше принять «политическое решение». То бишь капитулировать.

    Для захвата Норвегии предназначалось всего 5 дивизий. Вдесятеро меньше норвежской армии. Но они нахрапом захватили пять главных портов, в стране пошел хаос и неразбериха. Вскоре на помощь подоспели англичане и имели возможность не только выручить норвежцев, а вообще завершить войну — в Нарвике немецкие части Дитля были разбиты и откатились в горы, к шведской границе. А ведь через Нарвик шли поставки в Германию шведской железной руды, без которой встала бы вся военная промышленность. Но в этот момент началось сражение во Франции. Англичане запаниковали и предали очередного союзника. В спешке начали эвакуировать свои контингенты на главный фронт. А норвежские войска под командованием полковника Руге, брошенные на произвол судьбы и деморализованные бегством англичан, капитулировали.

    Во Франции, как было сказано выше, немцы сперва готовили операцию по разработкам прошлой войны. Но и англо-французское командование готовилось действовать в соответствии с прежним опытом — если неприятель пойдет через Бельгию, бросить главные силы туда. Однако Рунштедт и Манштейн предложили другой вариант. Прорвать позицию в центре, в Арденнах. Окружить и прижать к морю ту самую вражескую группировку, которая ринется отражать предполагаемый удар в Бельгии. Этот план был утвержден еще в феврале. Через Остера он и сроки его реализации также были доведены до западных держав. Тем не менее для англо-французского командования и эти события стали «неожиданными».

    Численного преимущества у немцев не было: каждая сторона сосредоточила на фронте по 135–136 дивизий. А превосходство в технике было у англичан и французов: 3163 танка против 2445 германских, самолетов в 1,5 раза больше. Зато западное командование раскидало технику по всему фронту, а Гитлер сосредоточил на участке прорыва кулак из 7 танковых дивизий. И все разыгралось как по писаному. 10 мая 1940 г. началось наступление — вторжением в Бельгию и Голландию. Противник послушно двинул главные силы туда. А 14 мая при поддержке пикирующих бомбардировщиков танковая лавина прорвалась в Арденнах и начали обходной маневр, окружая 40 британских, французских и бельгийских дивизий. Обладая двойным численным превосходством, эти соединения вполне могли контратаковать под основание клина прорыва и отрезать окружавших, но были настолько потрясены силой удара, что и не подумали о такой возможности.

    От полного уничтожения их спасло лишь «чудо». 24 мая Гитлер вдруг остановил свои танки на подступах к Дюнкерку, что в разных исследованиях трактуется по-разному. Ряд авторов полагает, что фюрер «протягивал руку» Англии, чтобы после победы над французами примириться с ней. Хотя была и другая весомая причина. Судя по высказываниям Гитлера, он все еще руководствовался опытом Первой мировой, заявив генералам: «Второй Марны я не допущу». То есть старался учесть уроки поражения на Марне, когда немецкие войска, точно так же побеждавшие, зарвались в наступлении и получили внезапный контрудар сосредоточенных французами резервов. Фюрер и теперь ожидал аналогичного хода неприятеля. Не зная, что у французского командования резервов… нет. Подготовить и собрать их в глубине страны оно попросту не позаботилось.

    Разгром дополнился политическими кризисами. В Британии на посту премьера Чемберлена сменил Черчилль. 14 мая капитулировала Голландия, 27 мая — Бельгия. Англичане сумели эвакуировать из Дюнкерка 340 тыс. своих и французских солдат, бросив там еще 40 тыс. французов и всю технику. И оставили Францию без авиационной поддержки, оттянув все самолеты для защиты Британии. А немцы, покончив с Дюнкерком, 5 июня повернули на юг. Смяли остатки французского фронта и 14 июня вступили в Париж. Через два дня правительство Рейно, бежавшее из столицы, ушло в отставку, и глава нового кабинета Петэн обратился к Гитлеру с просьбой о перемирии. Фюрер сполна отомстил французам за прошлое унижение. Заставил их подписать капитуляцию в Компьене, в том же вагоне, в котором в 1918 г. принял германскую капитуляцию маршал Фош… Франция была расчленена на оккупированную зону и «свободную», со «столицей» в Виши.

    После столь впечатляющей победы вся «генеральская оппозиция» рассеялась как дым. Тем более что Гитлер, зная натуру своих военачальников, еще и откровенно купил их. Кайзер за всю Первую мировую произвел лишь 5 генералов в фельдмаршалы. Фюрер, сокрушив Францию, в один день сделал фельдмаршалами 12 человек: Браухича, Кейтеля, Рунштедта, Бока, Лееба, Листа, Клюге, Вицлебена, Райхенау, Мильха, Кессельринга и Шперле. И все! Никто больше и не заикался о том, чтобы его свергнуть! А Герингу, чтобы не обидеть старого товарища и не уравнять с прочими военачальниками, фюрер присвоил вновь придуманное персональное звание рейхсмаршала.

    В архивах военного командования и правительств оккупированных стран были обнаружены следы предупреждений, посылавшихся на Запад заговорщиками из абвера. Гейдрих обсудил этот вопрос со своими подчиненными, однако Мюллер сумел уклониться от участия в расследовании, перевалив его на Шелленберга. Вероятно, понял, что дело слишком скользкое и «дохлое». И действительно, Гитлер подключил к следствию Канариса, который постарался все запутать и вывести из-под удара подчиненных. Тем не менее, гестапо собрало много фактов, позволяющих обвинить начальника абвера в измене. Однако Гейдрих вынужден был до поры до времени положить все материалы «под сукно». Поскольку знал, что у Канариса тоже имеется против него мощное оружие. Ведь во время службы на флоте адмирал был его начальником. И знал о его еврейском происхождении. Таким образом, игра закончилась «вничью». Канарис свернул контакты с западными странами (да они и потеряли смысл после взятия Парижа), а Гейдрих оставил собранный компромат «про запас».

    При вторжении во Францию Гиммлера и Гейдриха «обидели». Военные мирились с деятельностью их служб в Польше, но на Западе хотели сохранить «культурное лицо», не замаранное связями с тайной полицией. И потребовали, чтобы здесь вся оккупационная власть была передана армии. Поскольку это происходило при подготовке наступления, Гитлер не хотел раздражать лишний раз и без того сомневавшихся генералов и дал им такое обещание. Однако и руководство РСХА с подобным положением не смирилось. Решило зацепиться в Париже хотя бы чисто символически. Гейдрих послал туда зондеркоманду из 20 человек во главе со штурмбаннфюрером Кнохеном. Она была подобрана в основном из сотрудников VI управления, внешней разведки СД, двух солдат СС. И Мюллер тоже добился хотя бы символического представительства, в состав зондеркоманды вошел единственный сотрудник гестпо, штурмбаннфюрер Бемельбург, старый сослуживец Мюллера по баварской полиции и его доверенный человек.

    Когда военные узнали, что в Париже обосновалось 20 сотрудников СД, они только посмеялись и махнули рукой. А Кнохена вызвали к командованию и строго предупредили, что здесь у него нет никакой власти. Он легко согласился. Но его команда действовала высокопрофессионально и оперативно. Сразу же захватила архивы французской полиции, антигерманских организаций. При этом изображала послушание, за пределы своих полномочий не выходила — для арестов сведения передавались армейской полевой полиции. Военное командование усыплялось демонстративной лояльностью, а силы РСХА во Франции исподволь наращивались. На помощь первой зондеркоманде прибыла еще одна, гауптштурмфюрера Кифера. Потом третья, унтер-штурмфюрера Нозека…

    Впрочем, и армейские оккупационные власти, без всяких гестапо и СД, вели себя во Франции отнюдь не ангельски. Концлагерей не строили и до такого масштаба зверств, как в Польше, не доходили, но начали расстрелы заложников. Из расчета 50–100 человек за убитого немца. Ну и за все прочее — за «саботаж», сопротивление, невыполнение распоряжений комендантов. В этом германские генералы и офицеры не видели ничего зазорного, ведь они такие методы и в Первую мировую применяли. В других странах соотношение жертв было иным. Скажем, в Дании, которая столь «цивилизованно» сама легла под немцев, раскинув ножки, Гитлер распорядился снизить ценз и убивать «всего» по 5 человек за гибель германского солдата и прочие «враждебные акты».

    Особенности взаимоотношений спецслужб и военного командования во Франции Гейдрих использовал в качестве предлога для кадровых перестановок в РСХА. Он давно хотел избавиться от одного из организаторов СД, доктора Беста. Он, как и Мельхорн, вел себя слишком независимо, был умным человеком, подмечал промахи и недостатки начальника. И Гейдрих направил его в Париж — представителем Главного управления имперской безопасности при оккупационной администрации. А на освободившиеся посты начальников I и II управлений РСХА назначил бесцветных, но верных себе людей. I управление возглавил Штрекенбах, «отличившийся» при репрессиях в Польше, II управление — Нокеман.

    Русских большинство немцев продолжало считать надежными и верными союзниками. Когда после разгрома Франции советские дипломаты (и разведчики) получили задание проехать по местам боев и составить для Москвы общее впечатление, германские военные всюду пропускали их машину и встречали с исключительным радушием. Офицеры вермахта и СС искренне поднимали тосты за дружбу и заявляли, что нацизм и коммунизм идут к одной цели, хотя и разными путями. И выражали глубокую признательность: «Если удачи нашего наступления превзошли все ожидания, то это благодаря помощи Советского Союза, который дал нам бензин для наших танков, кожу для наших сапог и заполнил зерном наши закрома». Но эти радужные отношения уже менялись…


    Сталин и Гитлер

    В литературе до сих пор муссируется вопрос: намеревался ли Сталин напасть на Германию и был ли гитлеровский удар на восток «превентивным»? На этот вопрос можно ответить однозначно. Нет. Теорий и построений в данном случае существует множество, одни менее логичные, другие более. Но я приведу не умозаключения, а факты, которые свидетельствуют, что Иосиф Виссарионович, в отличие от Троцкого (и Гитлера) был политиком чрезвычайно осторожным и всегда предпочитал «синицу в руках журавлю в небе».

    Итак — 1923 г.: Сталин провалил попытку Троцкого раздуть общеевропейский пожар. 1925 г.: он ликвидировал военную организацию Коминтерна. 1929 г.: в ходе конфликта на КВЖД Особая Дальневосточная армия Блюхера за несколько дней вдребезги разнесла китайскую армию. Горячие головы предлагали тут же двигаться на Пекин и начинать «мировую революцию». Сталин дал «отбой» и удовлетворился восстановлением прежнего статус-кво на КВЖД. 1932 г.: Сталин похоронил проекты Тухачевского об ударе на Польшу совместно с Германией. 1935 г.: Сталин прекратил финансирование через Коминтерн иностранных компартий. 1939 г.: на Халхин-Голе Жуков наголову разгромил японскую армейскую группировку. Пути в глубь Китая оказались открытыми, снова были предложения наступать и поднимать китайцев на «революцию». Но Сталин отдал приказ границу Монголии не переходить. 1940 г.: после прорыва линии Маннергейма Финляндия осталась такой же беззащитной, как Чехословакия, потерявшая судетские укрепления, и Сталин имел полную возможность оккупировать ее. Но предпочел заключить мир, удовлетворившись несколькими приграничными участками. 1946 г.: коммунисты Болгарии приняли решение о вступлении в СССР, за ними эту идею подхватили коммунистические лидеры других стран Восточной Европы. Сталин их инициативу пресек. 1950–1953 гг.: война в Корее. США направили туда свои войска — Сталин, в отличие от них, от военного вмешательства воздержался, ограничившись посылкой инструкторов и советников…

    Вот и судите сами, насколько он бы склонен к военным захватам. Нет, он был не против приращений. Но без риска, когда само в руки шло. Что же касается теории «превентивного удара», то она эксплуатировалась Германией в качестве повода для агрессии неоднократно: в австро-прусской войне 1867 г., в Первой мировой, в польской кампании. И в преддверии 22 июня. На Нюрнбергском процессе адвокаты германского генералитета как раз и пытались строить защиту на том, что удар по России был лишь упреждающим. Однако факты, опровергавшие подобные аргументы, были столь убедительными (интересующиеся сами могут ознакомиться с материалами процесса), что даже в период холодной войны антисоветская пропаганда теорию «превентивного удара» не использовала — были слишком свежи в памяти и слишком очевидны доказательства обратного.

    И лишь значительно позже, когда сменилось поколение и прежде очевидное стало забываться, в работах различных искателей сенсаций эта версия всплыла снова. Что же касается аргументов, приводимых, например, в работах В. Суворова, то здесь можно отметить следующее. Случается так, что авторы ошибаются, а бывает, когда они лгут сознательно, подтасовывая факты. Надеюсь, читателю понятна разница. От ошибок не застрахован никто. Допустим, ошибся Юлиан Семенов, изобразив Мюллера на 15 лет старше, чем было на самом деле. Ну и что? Книга в целом не стала от этого менее интересной. Каюсь, и вашему покорному слуге приходилось, доверившись тем или иным источникам, излагать версии, которые впоследствии оказывались неверными.

    Ну а В. Суворов доказывает, что Сталин сосредотачивал войска для наступления, но держал это в чрезвычайном секрете, о котором знали лишь Жуков и Тимошенко. И приказ был бы отдан по окончанию сосредоточения, так что Гитлер опередил русских всего на 1–2 недели. Что ж, если бы автором версии был обычный малокомпетентный журналист, я согласился бы, что он ошибся. Журналисту позволительно не знать, что для начала войсковой операции недостаточно приказать «Вперед!». Что операции такого масштаба должна предшествовать подготовка и проработка в течение нескольких месяцев, причем на разных уровнях, от Генштаба до штабов армий, корпусов, дивизий. Иначе масса войск по команде «Вперед!» превратится в неуправляемую толпу, которая не будет знать, что ей делать, и закупорит дороги многокилометровыми «пробками». Но человек с высшим военным образованием, да еще и профессиональный разведчик, такой, как В. Суворов, не знать таких «мелочей» не мог. Следовательно, он вводит читателя в заблуждение преднамеренно. Откуда я для себя делаю вывод о невозможности доверять такому автору и в других вещах — «единожды солгав…». А будете ли доверять вы — это ваше личное дело.

    Если бы Сталин хотел «ударить в спину» Германии, то самым удобным моментом для этого являлась кампания во Франции. Предпринимая наступление на Запад, немцы оставили на Востоке всего 5 дивизий! То есть за свой тыл они были спокойны. Но уже 31 июля 1940 г., сразу после компьенской капитуляции французов, Гитлер поставил генштабу задачу на разработку нападения на СССР с целью «уничтожения жизненной силы России». В тексте директивы ни малейшего указания на «превентивный удар» нет. Срок операции определялся — весна 1941 г. Согласитесь, упреждать «вторжение русских» почти за год — выглядит более чем странно. На самом же деле, просто продолжалась реализация все того же модифицированного плана Шлиффена с двумя последовательными ударами. Франция была сокрушена — следовательно, наступила очередь России.

    Правда, оставалась еще Англия, это отразилось в разработке операции «Зеелеве» («Морской лев») и колебаниях фюрера о ее проведении. Но он быстро пришел к выводу, что разбитая Британия без французов его тылам угрожать не будет. В ближайшем обозримом будущем она высадку на континент осуществить не сможет и не захочет. Ну а после победы над русскими и Англия никуда не денется. Несмотря на то, что гитлеровские генералы впоследствии утверждали, будто бы они были против нападения на СССР, У Ширер очень точно подметил, что именно в этом случае ни о какой «оппозиции» речи не было! Подготовку войны с русскими немецкие военачальники восприняли как нечто само собой разумеющееся.

    Способствовала этому крайне негативная оценка германским командованием боеспособности Красной Армии по результатам финской кампании — четыре месяца тяжелых боев, 67 тыс. убитых против 23 тыс. у финнов. Правда, в общем-то, это нормальное соотношение потерь наступательного боя три к одному, да и неизвестно, как выглядела бы немецкая армия, если бы ей, еще не обстрелянной и недостаточно подготовленной, пришлось штурмовать Судеты.

    Однако это из вида упускалось. Германские военачальники сравнивали финскую кампанию с собственными успехами в Польше, Норвегии, Франции. И за подготовку войны взялись с огромным энтузиазмом — о духе, царившем при этом в генштабе, красноречиво свидетельствует дневник Гальдера.

    Уже 9 августа 1940 г. начальник оперативного управления ОКБ Варлимонт выпустил первую директиву по подготовке удара против СССР под кодовым названием «Строительство на Востоке». 14 августа Геринг проинструктировал заведующего экономическим отделом ОКВ генерала Томаса, что поставки в Россию должны рассматриваться только до весны следующего года. 26 августа начались переброски на восток дивизий из Франции. Вскоре германские контингенты по договоренности с Румынией и Финляндией стали прибывать и в эти государства. В конце августа, в момент кризиса на Балканах, Германия надавила на Румынию, вынудив ее пойти на уступки Венгрии и Болгарии. А за это болгары с мадьярами также перешли в фарватер политики Гитлера.

    Конечно, заключение мира с Англией было все же желательно. Чтобы оставить СССР в изоляции, обезопасить морские перевозки. И Германия несколько раз предпринимала попытки предложить Лондону мир на вроде бы выгодных условиях: британцам оставляют всю их колониальную империю, господство на морях — если они признают господство немцев на континенте. Однако и Черчилль был умным политиком. Он хорошо понимал, что при подобном раскладе задушить Англию не составит труда: владея побережьем Франции, Бельгии и Голландии, Германия со временем может понастроить там базы, произвести и сосредоточить произвольное количество подводных лодок, блокировать острова и диктовать Лондону любые условия. Поэтому мирные инициативы Гитлера Черчилль отвергал и заявлял о готовности сражаться до последнего. А в случае немецкого десанта готов был даже пойти на нарушение конвенций о применении химического оружия и обрушить на места высадки германских войск тонны горчичного газа.

    Черчилль пробовал навести и контакты с СССР, неоднократно обращался с письмами к Сталину, посылал для переговоров в Москву лидера лейбористов Стаффорда Крипса. Но Иосиф Виссарионович данные шаги воспринимал как попытки вбить клин между союзниками (чем они, собственно, и были). Письма Черчилля, как и содержание переговоров с Криппсом Сталин доверительно передал послу Шуленбургу. Впрочем, не все в Англии были такими дальновидными, как их премьер. Имелось и сильное «античерчиллевское» крыло политиков, которое предпочло бы замириться с немцами. Пусть себе спокойно воюют с русскими, а дальше видно будет. И фюрер с Риббентропом налаживали закулисные связи с этим крылом, старались поддержать его в борьбе с премьером.

    Собственную политику вела Япония. Ей хотелось бы обезопасить свои тылы для экспансии на Китай, Индокитай и Тихоокеанский регион. А боевую мощь Красной Армии в Токио, по опыту Халхин-Гола, очень уважали. И летом 1940 г. японцы пришли к выводу, что для раздела и освоения «британского наследства» военные ресурсы СССР пришлись бы очень кстати. На совещании японского руководства — премьера Коноэ, министра иностранных дел Мацуока, Тодзио, Оикава и др., был выдвинут проект привлечь Сталина к союзу против Англии, выделив ему самостоятельный сектор интересов. В августе этот проект был передан германскому послу Отту. В нем предлагалось «попытаться заставить Советский Союз распространить свое влияние в таком направлении, в котором оно будет оказывать самое незначительное непосредственное влияние на интересы Японии, Германии и Италии». А именно — «признать Индию для целей настоящего момента входящей в жизненное пространство Советского Союза».

    В Берлине проект понравился и впоследствии получил в исторической литературе название «план Риббентропа».

    Но здесь его расценили под другим углом. Он предоставлял возможность водить за нос Сталина, готовя нападение. Заставить его двинуть армии подальше, в Среднюю Азию. И столкнуть лбами с Англией, исключив их потенциальный альянс. 27 сентября 1940 г. в рамках предполагаемого передела мира между Германией, Японией и Италией был подписан «тройственный пакт», предусматривающий создание «нового порядка» в Европе и Азии. А Советский Союз пригласили присоединиться к пакту в качестве четвертого члена.

    И Москва в принципе выразила согласие — при условии, что будет в коалиции равноправным партнером. 12 ноября для переговоров по поводу пакта и снятия накопившихся спорных вопросов в Берлин прибыла делегация во главе с Молотовым. С ней приехал и новый полпред Деканозов, личный друг Берии. Секретная директива фюрера, изданная в этот день, сообщала, что «политические переговоры с целью выяснить позицию России на ближайшее время начаты». Но, независимо от результатов, предписывалось продолжать подготовку операции против СССР.

    Молотову были предложены проекты заключения договора с Германией, Японией и Италией сроком на 10 лет, по условиям которого стороны обязывались не присоединяться «ни к какой комбинации держав», направленной против кого-то из них, обещали оказывать друг другу экономическую помощь и всячески «расширять существующее соглашение». К договору прилагался секретный протокол о сферах влияния. Для Японии — Восточная Азия к югу от Японских островов, для Италии — Северная и Северо-Восточная Африка, для Германии — Центральная Африка и кое-что «по мелочам», вроде Индокитая, для СССР — «к югу от национальной территории в направлении Индийского океана». А окончательный территориальный передел Европы откладывался до завершения войны и заключения мира.

    Однако Сталин отнесся к проекту крайне осторожно. По его поручению Молотов передал озабоченность появлением германских войск в Румынии и Финляндии. Относительно договора не ответил ни «да», ни «нет», испросив время для его рассмотрения и изучения. 26 ноября через посла Шуленбурга был передан советский контрпроект соглашения. В нем излагались другие условия: вывод германских войск из Финляндии; сферой интересов Москвы признается Болгария, с ней СССР заключает «пакт о взаимопомощи». На основе долгосрочной аренды Советскому Союзу предоставляется база для сухопутных и военно-морских сил в районе Босфора. Центром советских притязаний признается район к югу от Кавказа, но в направлении не Индии, а Персидского залива. А Япония отказывается от своих прав на нефтяные и угольные месторождения Сахалина.

    Различия очевидны. Если германский вариант нацеливался на сталкивание СССР и Англии, то советский вбивал клинья между Германией и ее союзницами Болгарией, Японией и потенциальной союзницей Турцией. При этом Сталин сохранял возможность маневрировать и избегать большой войны. Скорее всего, запросил он «по максимуму», с возможностью для торга. Но ответа не последовало. Предложения Москвы Гитлера в общем-то уже и не интересовали. В ноябре Паулюс завершил разработку плана вторжения в Россию, Геринг утвердил план развертывания ВВС для предстоящей войны. А фюрер 18 декабря 1940 г. подписал директиву № 21, получившую название «план Отто», а впоследствии переименованную в план «Барбаросса». С февраля пошло основное сосредоточение германских войск на советских границах.

    Знал ли Сталин об этой подготовке? Да, знал. Его разведка работала четко, шла информация и от группы Шульце-Бойзена, и от Зорге, и от Чеховой. Почему же он не реагировал? Однозначно на этот вопрос сейчас уже не может ответить никто. Но допустимо высказать предположение. Историю Сталин тоже хорошо знал. В том числе и историю Первой мировой. Знал, как развязали ее силы «мировой закулисы», натравив друг на друга и столкнув Германскую, Австро-Венгерскую и Российскую империи. Знал Иосиф Виссарионович и о том, как начиналась Первая мировая. Царь тогда объявил мобилизацию, едва лишь понял, что война неизбежна. И именно эта мобилизация стала для немцев поводом к разрыву отношений и началу боевых действий. А Николай II заслужил многочисленные обвинения и в иностранной, и в эмигрантской, и в советской литературе. За то, что Россия ввязалась в «ненужную» ей войну, за то, что ценой огромных потерь несколько раз спасала эгоистичных западных союзников, а в итоге пришла к революционной ситуации и крушению. Многократно высказывались и предположения о том, что царю следовало переориентироваться на союз с Германией — мол, в этом случае он выиграл бы куда больше.

    Поэтому в действиях Сталина можно выделить даже закономерность. В ситуации 1939–1941 гг. он всегда поступал противоположно Николаю И! С точностью до наоборот. Западных союзников, столь же ненадежных, как и в 1914 г., отверг, переориентировался на немцев. Идо последнего старался «не поддаваться на провокации». С января 1941 г. начались переброски германских войск в Албанию и сосредоточение их в Болгарии для операции «Марита», против Греции. Несмотря на то, что Балканы традиционно считались советской «зоной интересов», Сталин с этим смирился. 22 марта 1941 г. последовало секретное распоряжение Гитлера приостановить выполнение советских заказов на заводах Германии. И СССР удовлетворился отговорками, что задержки вызваны трудностями военного времени, а ответные грузы немцам гнал даже с опережением графика, по малейшим устным и телефонным пожеланиям. Генерал Томас писал: «Русские выполняли свои поставки до самого кануна нападения, и в последние дни поставка каучука с Дальнего Востока производилась курьерскими поездами». По поводу участка советско-германской границы от р. Игорка до Балтийского моря долгое время шли споры — но 12 апреля 1941 г. СССР безоговорочно принял немецкий вариант.

    Николай II, как известно, вступился за дружественную Сербию. Советский Союз тоже заключил с Югославией 5 апреля договор о дружбе и ненападении. Но когда на эту страну двинулись германские войска, Сталин, в противоположность царю, безоговорочно уступил ее немцам. А после ее оккупации выслал югославских дипломатов из Москвы. Тогда же, в апреле он озвучил предложение о роспуске Коминтерна. И тогда же советская дипломатия начала забрасывать удочки относительно личной встречи Сталина и Гитлера. Не исключено, что Иосиф Виссарионович считал это способом снять все накопившиеся проблемы. Наверное, он учитывал силу своего воздействия на собеседников — все иностранные дипломаты и политики, которым приходилось встречаться со Сталиным, так или иначе попадали под влияние этой силы. Да и Гитлер к тем, кого почтил званием «персонального друга», впоследствии относился подчеркнуто «по-рыцарски» — так было и с Муссолини, и с Антонеску.

    7 мая 1941 г. генеральный секретарь ЦК Сталин назначил себя по совместительству председателем Совнаркома, то есть главой правительства. Что было расценено многими политиками как демонстрация неизменности внешнего курса. Ведь теоретически в случае отставки какого-либо другого главы кабинета могли сместиться и политические ориентиры, теперь же линия правительства и линия Сталина подчеркнуто отождествлялись. Это отметили и многие немцы. Посол Шуленбург докладывал в Берлин: «Я убежден, что Сталин использует свое новое положение, чтобы лично принять участие в поддержании и развитии хороших отношений между Советами и Германией». А германский военно-морской атташе в Москве прямо заявлял: «Сталин — оплот германо-советского сотрудничества». Пост председателя Совнаркома мог облегчить и организацию предполагаемой встречи с Гитлером: оба они теперь формально были «на равных», лидерами как партий, так и государств.

    Ясное дело, сосредоточение немецких войск на советских границах становилось слишком очевидным. И Сталин тоже начал перебрасывать на запад свои дивизии. Нужно было оставаться совсем глупцом, чтобы не реагировать на угрозу. Но когда в мае у Жукова возникла идея превентивного удара по немцам, и в генштабе Ватутин и Василевский подготовили «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», Сталин даже не стал рассматривать такой проект. То есть проект самый общий, предусматривающий лишь начало разработки плана наступательных действий. Поскольку такая разработка, как уже отмечалось, неизбежно затронула бы более широкий круг людей, различные эшелоны штабов. А утечка информации могла стать той «провокацией», которой воспользуются в Германии сторонники войны.

    Информации о близком нападении и впрямь было сколько угодно. Слухи о нем носились и по Европе, и по Америке. Шли предупреждения разведки, дипломатов. Предупреждали и Рузвельт с Черчиллем на основании своих данных. Но… имел ли основания Сталин верить предупреждениям Англии, которая еще с 1933 г. ориентировала Гитлера на войну против СССР? В описываемое время она вела себя как противница Советского Союза. Британская разведка вынашивала планы диверсий на бакинских нефтепромыслов, а в армии прорабатывался вопрос бомбардировок Баку с территории Ирана. Сталин об этом знал. И уж поссорить «союзников», Россию и Германию, было явно в британских интересах. Да и в целом к наплыву сообщений и слухов — как раз из-за их слишком уж массового количества — Сталин относился подозрительно, считая, что они могут быть плодами широкой кампании дезинформации, развернутой Англией.

    Иосиф Виссарионович знал и о том, что и в германском руководстве с самого начала существовало сильное прозападное крыло, которое подталкивало Гитлера к агрессии не против Франции и Англии, а в союзе с ними против СССР. И рассматривал ситуацию в прежнем ключе, как борьбу двух сторон за выбор Гитлера. Надеялся все же переиграть англичан и немецких «западников» в этой борьбе. И если не избежать войны, то хотя бы отсрочить ее. Отсрочить до 1942 года — к данному времени предполагалось завершить перевооружение армии новыми образцами техники, обучить 800 тыс. только что призванных резервистов, коих пока можно было считать солдатами лишь условно.

    Наконец, стоит учитывать и особенности кампании дезинформации, развернутой Гитлером. Она была «многослойной»! Советской стороне преподносилась версия, будто концентрация войск на востоке — это грандиозный отвлекающий маневр перед вторжением в Британию. Чему и вправду поверить было трудновато. Но во «втором слое», по секрету, немецким командирам сообщалось, что их перебрасывают на восток для обороны от готовящегося нападения русских. Сообщения о «советских военных приготовлениях» появлялись и в германской печати. Причем делалось это очень хитро. Как вспоминает дипломат В. Бережков, сперва такие публикации появлялись в американских газетах (они инспирировались агентурой СД), а немцы их перепечатывали со ссылкой на американские! Сталин считал возможным, что Гитлера вводят в заблуждение. Что «дезу» запускают те же англичане с американцами или прозападные генералы. Вот и прилагались все усилия, дабы развеять это заблуждение.

    Коснемся и донесений разведки. Конечно, картина, которую рисует в своих произведениях, например, исследователь шпионажа в рейхе Льюис Килзер, годится только для наивного американского читателя: будто донесения агента прямехонько несут к Сталину, и он по ним принимает решения. В реальности в Москву стекался огромный поток информации от многочисленной агентуры, рассеянной по всему свету, из дипломатических представительств, консульств, от военных атташе, армейской и пограничной разведки. Все эти данные, многоголосые и нередко противоречивые, просеивались и анализировались группами квалифицированных экспертов, сопоставлялись, сравнивались с другими источниками. Учитывался и «вес» агента — положение, которое он занимает за рубежом, в каких кругах вращается, откуда черпает сведения. Например, к информации Зорге в данное время относились с недоверием и перепроверяли, считая, что он может быть «двойником».

    И в итоге из всей мозаики складывались обобщенные разведсводки, которые и представлялись главе государства или в генштаб. Но в 1941 г. самые ценные и надежные агенты в Берлине, группа Харнака и Шульце-Бойзена, работавшая в центральных учреждениях рейха и имевшая доступ к самой секретной информации, сообщала, что война против СССР и впрямь готовится — однако передавала и другое! Что войне будет предшествовать ультиматум с требованием к России выступить против Англии. А в залог союзнической верности Германия при этом якобы должна была потребовать Западную Украину и Западную Белоруссию с Прибалтикой. И именно в таком виде сообщения о приближающейся войне попали в главные, «сталинские» разведсводки НКГБ (см. Воскресенская 3. «Под псевдонимом Ирина» с коммент. полковника Э. П. Шарапова. М., 1997). Хотя на самом-то деле вариант с ультиматумом в руководстве рейха даже не рассматривался. Очевидно, это был третий, самый глубокий слой дезинформации Гитлера.

    Но Сталин в июне 1941 г. ждал сперва ультиматума! И, кто знает, может, и принял бы его? Ультиматум открывал возможность дальнейших переговоров, которые, глядишь, несколько разрядили бы напряженность. Насчет «залога» можно было и поторговаться. И даже если уступить — западные области достались недавно, почти «даром». В конце концов, выигрывалось время для подготовки к схватке. А отдать приказ о приведении войск в боеготовность, казалось, будет еще не поздно…

    Бесспорно, Сталин допустил грубейший просчет. Впрочем, не более грубый, чем допускали правители Англии и Франции — их ведь тоже предупреждали о наступлении, сроки сообщали. А ошибка советского и западных лидеров была общей. Они два десятилетия строили свою политику на противопоставлении демократии и коммунизма. Привыкли к такому противопоставлению. И преувеличили его значение в глазах Гитлера. Они рассматривали картину мира в двухцветном варианте — либо за тех, либо за этих. А для фюрера одинаково не подходили ни демократия, ни коммунизм. Он вообще подходил к политике в другой плоскости. Не с точки зрения всяких «измов», а с точки зрения собственного господства в Европе и завоевания «жизненного пространства».


    Мюллер накануне 22 июня

    К войне готовились не только военные и дипломаты. Идеолог и будущий министр восточных территорий Розенберг вел консультации с лидерами белой эмиграции, украинскими, кавказскими, среднеазиатскими сепаратистами, советскими невозвращенцами, стараясь выработать основы оккупационной политики. Причем сбежавшие на Запад работник секретариата Сталина Бажанов сразу высказал ему мнение, что исход схватки будет зависеть от того, какую войну поведет Германия: если антикоммунистическую, то она имеет все шансы выиграть, если же антирусскую — наверняка проиграет. А российская эмиграция разделилась. Большинство было против сотрудничества с нацистами (ведь белые стояли за «единую и неделимую»), некоторые эмигранты в оккупированных странах вошли в движение сопротивления. Немцы, кстати, тоже Русское Зарубежье не жаловали, все эмигрантские организации в Польше, Франции и других государствах были запрещены. Вместо них создавались управления по делам эмиграции при германской администрации с назначаемыми руководителями.

    Однако часть бывших белогвардейцев подняла лозунг «хоть с чертом, но против большевиков». Генералы фон Лампе и Бискупский обращались к главнокомандующему сухопутными войсками Браухичу с просьбой использовать белогвардейцев. Выражали готовность сформировать полки для участия в войне. На сотрудничество соглашались казачьи генералы Краснов, Шкуро, Абрамов. Но когда Розенберг доложил Гитлеру, что «есть два способа управлять областями, занимаемыми на Востоке, первый — при помощи немецкой администрации, гауляйтеров, второй — создать русское антибольшевистское правительство, которое было бы и центром притяжения антибольшевистских сил в России», фюрер отрезал однозначно: «Ни о каком русском правительстве не может быть и речи; Россия будет немецкой колонией и будет управляться немцами». Он разрешил использовать лишь сепаратистов и казаков — да и то в пропагандистских целях.

    Вермахт союзом с белогвардейцами также не заинтересовался. Идею фон Лампе о русских частях тормознули, и из его организации привлекли на службу лишь 52 человека — в качестве переводчиков. Активизировался и НТС — Народно-трудовой союз, созданный младшим поколением русской эмиграции и ставивший целью «национальную революцию» в России. Его руководитель Георгиевский ездил в Берлин для анализа обстановки и пришел к выводу о невозможности сотрудничества с Гитлером. Было объявлено, что гитлеризм является для НТС «не союзником, а соперником», а его идеология противоречит установкам религии и духовной свободы. С другой стороны, считалось, что война создаст условия для «освободительной национальной революции» силами самого российского народа, которую и следовало готовить.

    Накануне столкновения вовсю развернулась советская разведка. Парижская «фирма» Треппера, специализировавшаяся на стройматериалах, заключила выгодные контракты с военно-строительной организацией Тодта, сумела завербовать там нескольких служащих и получила, таким образом, ценные источники информации. Радиосвязь этой сети пока запрещалась — она передавала данные через «легальную» советскую резидентуру при французском правительстве в Виши. Организация Радо в Швейцарии на радиосвязь уже перешла. И нашла источники информации, связанные с разведкой де Голля. Голлисты уже считали русских потенциальными союзниками и щедро делились добытыми сведениями. Но создавать запасные каналы для перехода на радиосвязь внутри Германии Сталин категорически запретил. Все из тех же опасений, что это может стать «провокацией» — что запеленгованная и захваченная у агентов рация может быть использована как доказательство враждебных намерений СССР. Какой-то собственный канал связи имелся лишь у группы Чеховой (возможно, Берия и Судоплатов создали его на свой страх и риск). Остальные агенты по-прежнему действовали через «легальные» резидентуры.

    Готовились и службы Гиммлера. Рейхсфюрер СС разрывался между формированием новых боевых дивизий СС, расширением своих научных учреждений, репрессивными кампаниями и Польше, созданием концлагерей — и планированием еще более широких кровавых акций в России. В начале 1941 г. он провел совещание в Везельсбурге, где присутствовали Гейдрих, неизменный начальник штаба Гиммлера и его «альтер эго» группенфюрер Вольф, группенфюрер Бах-Зелевский и другие высокие чины. На этом совещании рейхсфюрер поставил задачу «уменьшения биологического потенциала славянских народов». Для чего, по его оценкам, требовалось «сократить» численность русских, украинцев и белорусов на 30 миллионов.

    Это только славян. Евреев и цыган требовалось не сокращать, а подвергать «окончательному решению». Для выполнения данных задач и «зачисток» советских территорий от коммунистических элементов было решено создать уже испытанные формирования — айнзатцгруппы. Но не одну, как в Польше, а четыре. Состав каждой из них определялся в 1000–1200 человек. Из них 350 солдат и офицеров СС, 150 шоферов, 100 сотрудников гестапо, 80 — от вспомогательной или военной полиции, 130 служащих орпо (полиция порядка), 40–50 сыщиков крипо и 30–35 работников СД. Плюс несколько переводчиков, радистов, телефонистов, канцеляристов. В каждую айнзатцгруппу решено было включать на разных должностях по 10–15 женщин, чтобы личный состав не «загрубел». Общее руководство этими группами было поручено Гейдриху.

    Но вот что касается Мюллера, то в его работе накануне вторжения в Россию можно отметить несколько фактов, наводящих на размышления. Скажем так, довольно странных для начальника гестапо. Один из подобных случаев относится как раз к айнзатцгруппам. Гиммлер и Гейдрих решили, что они должны двигаться вслед за войсками, действовать непосредственно в армейских тылах и взаимодействовать с командованием вермахта. Гитлер согласился с ними. И непосредственные переговоры с армейскими генералами были поручены Мюллеру.

    Нет, в данном случае, в отличие от Франции, германский генералитет не возражал против деятельности СС и гестапо и готовящихся массовых «спецакций». Военачальники и сами настраивали подчиненных соответствующим образом. В марте 1941 г. штаб ОКВ разработал приказ, допускающий уничтожение военнопленных. 12 мая издается «приказ о комиссарах» — поголовном уничтожении политработников Красной Армии. А 13 мая Кейтель издал директиву, где указывалось, что расправы над непокорными в России должны осуществляться даже без военно-полевых судов, по приказу любого офицера, причем военнослужащих «в отношении проступков, совершенных против гражданского населения», запрещалось привлекать к ответственности. Геринг 27 мая издал приказ об ограблении оккупированных территорий подчистую и вывозе всего продовольствия в Германию. При этом пояснялось, что миллионы русских наверняка умрут от голода, но к этому надо относиться спокойно. Предпринимать какие-либо меры для помощи голодающим запрещалось.

    Встала лишь проблема конкретного взаимодействия айнзатцкоманд и вермахта: кому и в каком объеме будут подчиняться карательные формирования, за чей счет обеспечиваться транспортом, горючим, продовольствием. Вот в этом плане и было поручено Мюллеру провести переговоры с генерал-квартирмейстером Вагнером и его помощником фон Альтенштедтом. И начальник гестапо в течение двух месяцев завел дело в полный тупик. Цеплялся ко всяким мелочам, вел себя грубо, относясь к армейским партнерам как к «прусским свиньям». Естественно, поссорился с ними. И кончилось тем, что Гейдрих Мюллера от переговоров отстранил и поручил их Шелленбергу. Который и смог достичь взаимоприемлемого соглашения.

    Второй случай. Канарис и Риббентроп стояли за широкое использование украинских националистов, бандеровцев и мельниковцев. Противником выступил Мюллер. Указал, что украинские формирования — по сути банды, что «националистические лидеры преследуют свои собственные политические цели и, как правило, используют недопустимые методы работы», вызывая дополнительные трения с польским населением. То бишь устраивают погромы и резню поляков. И идею привлечь бандеровцев Мюллер практически похоронил. Из украинцев было сформировано всего два батальона по 350 человек, «Роланд» и «Нахтигаль», которым отводились только разведывательно-диверсионные функции.

    Третий случай — «дело Зорге». Дело в том, что этот разведчик действительно был «двойником», начав работать на ДНБ — Немецкое Информационное Бюро, являвшееся одним из «филиалов» разведки СД. Кроме «журналистской» работы, Зорге вступил в «личную переписку» с главой ДНБ фон Ритгеном, причем каждое письмо по содержанию представляло собой очень толковое разведдонесение, а периодически высылались и обобщенные доклады, заслужившие у экспертов самую высокую оценку. Однако на Зорге поступали и доносы, касающиеся его прежних связей с Коминтерном. И Ритген обратился к Шелленбергу, занимавшему тогда должность начальника контрразведки гестапо, произвести проверку корреспондента.

    Когда подняли досье гестапо и III управления РСХА, там нашли довольно много компромата. И Гейдрих после долгих споров и колебаний принял компромиссное решение — использовать информацию Зорге можно, но подвергать тщательной проверке и держать его под контролем. Тем временем Зорге сблизился в Токио с военным атташе (и зубром абвера) Оттом, который вскоре выдвинулся на должность посла. А для надзора и контроля за «журналистом» случай подвернулся особый. Ранее уже упоминалось про полицейского Майзингера, который по поручению Мюллера был внедрен в подпольные нацистские организации, потом стал двойником, а после победы Гитлера пытался подсидеть шефа. «Подставленный» Мюллером в деле Фрича и удаленный из центрального аппарата гестапо, штандартенфюрер Майзингер попал в Польшу. Занимался «спецакциями», организацией гетто. И при этом жутко проворовался. Нахапал конфискованных ценностей, двумя руками греб взятки, делая поблажки тем евреям, кто был способен их дать. Сигналы об этом дошли до Шелленберга, он доложил Мюллеру.

    Шеф гестапо провел расследование и собранные материалы представил Гиммлеру таким образом, что тот, возмутившись, принял решение: отдать Майзингера под военнополевой суд и расстрелять. Спас его Гейдрих. Выгородил, замолвил словечко, указав, что штандартенфюрер в прошлом был специалистом по Коминтерну. И рейсфюрер смягчился. Согласился отправить его в «ссылку», полицейским атташе в Токио. Майзингер был специально ознакомлен с делом Зорге и получил задание организовать наблюдение за ним. Однако и он ничего не выявил. Мало того, «журналист» оказывал помощь и Отту, и Майзингеру, снабжая их малодоступной информацией о хитросплетениях японской политики, подсказывал точные выводы и прогнозы. В результате Отт, Майзингер и Зорге спелись душа в душу, их называли «посольской тройкой». Зорге был вхож не только в кабинеты, но и в сейфы обоих «друзей». И хотя японская контрразведка начала интересоваться им еще в 1940 г., посол и эмиссар гестапо его выгораживали, считая «своим» агентом.

    Как вспоминает Шелленберг, Майзингер по телефону периодически докладывал Мюллеру, однако шеф гестапо в разговорах с ним сразу переходил на баварский диалект, малопонятный для окружающих. То есть что именно сообщал ему штандартенфюрер и какие инструкции давал Мюллер ему, осталось неизвестным. Откуда можно заподозрить, что в этих докладах содержались какие-то настораживающие факты. Но отнюдь не исключено, что шеф гестапо нарочно сгладил их — хотя бы для того, чтобы еще раз «подставить» предавшего его сотрудника. Тем более что официально дело вел не он, а Шелленберг. И если так, то «подставил» крепко. Когда в октябре 1941 г. японцы все же арестовали Зорге, Отт и Майзингер потребовали немедленного его освобождения! А после выявления фактов шпионажа разразился грандиозный скандал. Посол Отт в Японии был объявлен персоной нон грата, а в Германии разжалован и отдан под суд. А Майзингер предпочел вообще домой не возвращаться, доехал до Китая и сбежал.

    Наконец, четвертый случай. Весной 1941 г. выявились крупные злоупотребления в VI управлении РСХА — внешней разведке СД. Многие резидентуры бездействовали, лишь выдаивая из Берлина деньги. Агентами становились «мертвые души». Инспектирующие сотрудники из центрального аппарата смотрели на это сквозь пальцы. Надо думать, не бескорыстно. «Утекала» в неизвестном направлении часть валюты, выделенной на разведывательные операции. Расследование Гейдрих поручил Мюллеру и начальнику I управления РСХА Штрекенбаху. Шеф гестапо действовал «по-медвежьи». Учинил в провинившемся управлении грандиозную чистку. Начальник разведки Хайнц Йост был в итоге разжалован в рядовые и отправлен на фронт. Многие попали под суд, полетели с должностей, а оставшиеся были затерроризированы. Перед самым началом войны внешняя разведка СД была практически разгромлена подчистую!

    Правда, и тут Мюллер имел свои личные соображения. Он предложил Гейдриху, чтобы VI управление отдали под его начало так же, как перед этим он подмял III управление. Но не вышло. Гейдрих счел Мюллера недостаточно интеллигентным и образованным для дел разведки и предложение отверг, саркастически заметив в его адрес: «Он всего лишь мелкий полицейский чиновник». И назначил Шелленберга, который был произведен в бригаденфюреры СС и генералы полиции. И которого Мюллер считал выскочкой. Гейдрих лишь согласился передать в ведение гестапо из VI управления сектор «Идеологические противники» (занимавшийся проблемами церкви, сионизма, масонства и т. п.) Все это, несомненно, оскорбило Мюллера. Могли дойти до него и слова о «мелком полицейском чиновнике» — уши у него были всюду. Но в любом случае после его «погрома» Шелленбергу пришлось восстанавливать разведку почти заново, уже в ходе боевых действий…

    Как видим, каждый из приведенных четырех случаев сам по себе имел некое рациональное объяснение. Но все вместе они могут свидетельствовать и о том, что войне против России Мюллер не симпатизировал. Считал ее ошибкой. Но оставался при этом добросовестным служакой, добросовестно исполнял обязанности. И мнений своих не высказывал. А он их вообще никогда не высказывал, был не только «человеком в футляре», но еще и в футляре за семью замками. Но ведь наверняка имел свое мнение. И обязанности можно исполнять по-разному. Иногда — отыскивая формальные зацепки для тормоза. Иногда — с чрезмерным усердием.

    А проявлять явно чрезмерное усердие Мюллер тоже умел. Когда это было ему нужно. Вроде случая с VI управлением. Или в еще одной ситуации, имевшей место в то же время. 10 мая 1941 г. в Шотландию неожиданно перелетел Гесс, «наци номер три» (после Гитлера и Геринга). История его перелета наделала много шума в 1941 г. и обсуждается в исторической литературе до сих пор. И показателен тот факт, что, несмотря на действующие в Великобритании законы о 30-летнем сроке рассекречивания документов, дело Гесса не рассекречено до сих пор. Согласно данным советской разведки, имевшей в Англии великолепные источники информации, к перелету приложили руку британские спецслужбы. Они участвовали и в «дружеской переписке», которую вел с доверенным лицом Гесса Хаусхофером лорд Гамильтон, действовали и через своих агентов в окружении Гесса. В поместье Гамильтона была, вроде бы, даже построена посадочная полоса, но заместитель Гитлера по партийным делам, служивший в авиации в Первую мировую, современные методы навигации и ориентирования освоил недостаточно. Полосу обнаружить не сумел, выпрыгнул с парашютом, был задержан местными патрулями самообороны, и конфиденциальность сорвалась — сведения просочились в прессу.

    Цель такой операции британской разведки могла быть троякой. Во-первых, как уже отмечалось, в Англии существовало сильное «античерчиллевское» крыло, сохранявшее надежду примириться с Гитлером. Во-вторых, не исключена цель провокационная — внести раскол в верхушку рейха. В-третьих, столь явный «англо-германский контакт» позволял вбить дополнительный клин между Германией и СССР. Что могло подтолкнуть фюрера к миру на западе и войне на востоке. Или Сталина к связям с Англией — пока его не опередили немцы.

    Ни в какой антигитлеровской оппозиции Гесс никогда не состоял, подозревать его в этом было бы даже смешно. Он был одним из самых верных, подчеркнуто верных соратников фюрера. И многие потом были убеждены, что перелет он осуществил с разрешения вождя. Но… в подобном случае необъяснимой оказывается реакция Гитлера. Он был взбешен и публично, через газеты и радио, объявил Гесса повредившимся в уме! Чем, по сути, дезавуировал любые возможности его переговоров с британским правительством, спецслужбами, оппозицией — с кем бы то ни было. И Гесс, насколько известно, тоже был поражен такой реакцией главы государства и партии…

    Однозначной разгадки данного «ребуса» мы, наверное, не узнаем никогда. Но можем выдвинуть версию. Если поставить вопрос, обычный для любого расследования — «кому выгодно?»— то сразу всплывает фигура… Бормана. Он всегда был «тенью» своих начальников. Впоследствии хорошо умел подсказывать Гитлеру решения — причем так ненавязчиво и тонко, что фюрер «сам» доходил до них и даже не подозревал, что это не его решения, а Бормана. Именно Борман был главной фигурой в окружении Гесса, контролировал его связи с оккультистами, геополитиками и астрологами, чьи предсказания повлияли на идею принять на себя миссию «миротворца». Борман имел полную возможность внушить начальнику, что контакт с Англией является желанием Гитлера, прокомментировав тем или иным образом высказывания фюрера. А то и взять на себя тайное «согласование» с фюрером и наврать, что он «дал добро». Ну а после перелета не кто иной как Борман подбросил Гитлеру мысль объяснить происшествие в официальном коммюнике сумасшествием Гесса… Устранив таким образом шефа и совершив головокружительный прыжок на вершину нацистской иерархии!

    Гитлер был разгневан чрезвычайным происшествием и приказал Гиммлеру «навести порядок в этом паршивом бардаке», как он назвал партийную канцелярию. За дело взялось гестапо. И вот тут-то Мюллер не пожалел сил, было арестовано более 700 человек. И сотрудники Гесса, и астрологи с оккультистами. Но к самому ближайшему помощнику перебежчика, Борману, репрессии даже не приблизились. Более того, он оказался тем, кто направлял руку Мюллера — кого брать, а кого нет! И в результате в канцелярии НСДАП остались на своих местах или получили повышения «люди Бормана», а те, кто был их противниками или просто «людьми Гесса», исчезли. Одних отправили в концлагеря, других потаскали по допросам и выпустили, но на прежнюю работу уже не вернули. Что ж, Мюллер помнил, как помог ему Борман. И умел быть благодарным. Особенно если это и в будущем могло пригодиться. Словом, «рука руку моет» — разгромив с помощью гестапо всех соперников и недоброжелателей, Борман стал заместителем Гитлера по партии.

    Что же касается Сталина, то он воспринял перелет Гесса и участие в нем английских спецслужб (о чем ему также было доложено) вовсе не в качестве стимула самому начать наводить контакты с британцами. А наоборот, как очередное доказательство двурушничества Англии и ее желания помириться с Гитлером за счет перенацеливания его на восток. Как нетрудно понять, это лишь усилило его недоверие к поступающей из-за рубежа информации… Раз о том же самом предупреждают «враги» — англичане, значит, надо держать ухо востро, чтобы не попасться в их ловушку. Вывод — «не поддаваться на провокации».


    Катастрофа 1941-го

    Картину Великой Отечественной войны мы с вами привыкли воспринимать в одном из двух вариантов: в советском или немецком. Да-да, в немецком, поскольку в период «холодной войны» западные авторы подхватили именно германское освещение событий на Восточном фронте. А в годы «перестроек» этот же взгляд на события хлынул и к нам, уже в качестве «демократического». Поэтому читатель фактически вынужден выбирать между двумя давно сформировавшимися «историческими штампами» — какой ближе его собственным настроениям. Хотя при этом не мешает учитывать, что оба штампа в той или иной мере пропагандистские. А значит, желающим докопаться до истины вместо слепого доверия лучше попробовать разобраться в фактах и поискать более объективную «третью» версию.

    Советские источники объясняли поражения 1941 г. внезапностью нападения и колоссальным превосходством немцев, особенно в технике. Германские и опирающиеся на них «демократические» авторы — полным неумением русских воевать, бездарностью советского командования, бросавшего на танки конницу и губившего пехоту в бесплодных лобовых атаках, а последующий поворот в войне объясняли тем, что противника «головами закидали» и несколькими «роковыми ошибками» Гитлера, неквалифицированно взявшего на себя руководства войсками.

    Что ж, попробуем разобраться. К июню 1941 г. вооруженные силы Германии и ее европейских сателлитов (Италия, Венгрия, Финляндия, Румыния, Словакия, Болгария) достигали 8 млн. Но это все вместе: и армии, и военно-морские силы, и жандармерия, и тыловые части, училища, военно-строительные организации. А на Восточном фронте к началу наступления немцы сосредоточили 120 дивизий — 3,3 млн. бойцов. Плюс до 40 дивизий сателлитов — 800 тыс. человек. Для наступления выделялось 3600 танков, около 2 тыс. самолетов, 42 тыс. орудий и минометов. Это, правда, без учета танков и авиации союзников (2 финские бронебригады, 2 венгерские и 1 словацкая механизированные бригады, 1 румынская танковая дивизия, данные об авиации сателлитов автору найти не удалось).

    Вооруженные силы СССР достигали 5 млн. Это, опять же, общая цифра. Из них 800 тыс. были призваны лишь в начале июня и оставались совершенно необученными новобранцами. Количество танков в Красной Армии достигало 10 тыс., самолетов — 17 тыс., артиллерии — 67 тыс. стволов. К началу войны в западных округах было сосредоточено 2,9 млн. бойцов, 1800 средних и тяжелых танков (из них 1200 новых образцов) — плюс 3–4 тыс. легких танков, танкеток и броневиков устарелых конструкций. На западе было сосредоточено до 40 тыс. орудий и минометов, 1540 новых самолетов и до 5 тыс. — старых образцов.

    Как видим, изначально подавляющего преимущества Германия не имела, технического тоже. Потому что в составе ее танковых войск, кроме средних танков T-III и T-IV, было еще много легких машин T-II, использовались даже трофейные танки, французские и английские (хотя позже новая техника поступала непрерывно, в 1941 г. германская промышленность выпустила 5,5 тыс. танков). Германская артиллерия значительно уступала советской не только по количеству, но и по качеству, она тоже была в значительной мере трофейной, разносистемной и разнокалиберной. Не было у немцев и безусловного авиационного превосходства. Но сказались другие факторы.

    Первый — всеобщая воинская обязанность была введена в СССР лишь в сентябре 1939 г. До этого существовала та самая система, которая внедряется в России сейчас: смешанная, из кадровых частей и территориальных — практически небоеспособных, это были «пиджаки»-запасники, которых периодически призывали на сборы. После перехода на воинскую повинность накопить подготовленный и обученный резерв к лету 1941 г. армия еще не успели, а строевые части наполовину состояли из солдат первого года службы и новобранцев. И почти вся армия была «не обстрелянной». А это — очень большое отличие от опытных солдат, хотя бы один раз добывавших в бою и уже преодолевших неизбежное в таких случаях состояние первого шока.

    Второй фактор — война застала Красную Армию в состоянии перевооружения. Старая техника уже выработала ресурс, была снята с производства, запчасти к ней не выпускались, а новую экипажи освоить еще не успели, только-только начали переучиваться летать на новых самолетах и водить новые танки.

    Третий — Сталин и Генштаб допустили грубую стратегическую ошибку, считая, что на Москву Гитлер идти не рискнет, а, как было в 1918 г., захочет отхватить богатую продовольственными, сырьевыми и промышленными ресурсами Украину. Поэтому львиная доля сил была сосредоточена не на центральном, а на южном направлении.

    Четвертый — разрешение на упоминавшееся ранее выдвижение к границам дополнительных контингентов Сталин дал только в мае 1941 г. В результате оно осуществлялось в конце мая и начале июня. Получилось, что треть войск западных округов только-только прибыла на места новой дислокации, не успела осмотреться и освоиться с новым для них театром действий и занималась собственным устройством и расквартированием.

    Пятый — оценивать мощь и боеспособность войск только по количеству пушек и танков в общем-то некорректно. При этом упускаются из внимания «мелочи», имеющие в войне не меньшее значение. Например, Красная Армия в 1941 г. не была моторизована. Автотранспорта она имела крайне мало. Танки-то строились, а обычными грузовиками обеспечить ее не успели, это оставлялось на потом. Считалось, что по мобилизации к армии перейдет автотранспорт гражданских организаций. Но своевременной мобилизации объявлено не было! А потом этот транспорт был стихийно или направленно задействован под эвакуацию. И войска лишились возможности подвозить куда надо боеприпасы и горючее, быстро перебрасывать на нужные участки пехоту и пушки…

    Очень туго было в Красной Армии и со средствами связи. Это была еще одна серьезнейшая стратегическая ошибка. Не только для разведчиков, но и в войсках возможности радио недооценивались, а опасность перехвата радиограмм преувеличивалась (по опыту Первой мировой). В июне 1941 г. в армии действовали инструкции, запрещавшие использование радиосвязи в боевой обстановке! Не говоря уж о полках, в дивизиях и корпусах не имелось мощных радиостанций. А радистов и шифровальщиков было крайне мало, и они были неопытными. Не хватало и простых полевых телефонов или проводов к ним. Не было собственных линий связи у командных пунктов фронтов и армий. Предполагалось, что в случае войны будут использованы линии Наркомата связи, то бишь обычная телефонная сеть. Которая сразу же была выведена из строя германской агентурой, диверсионными группами и авиацией… Осталось — узнавать обстановку и отдавать приказы через делегатов связи, что вело к задержкам, накладкам, ошибкам. И подобное положение стало выправляться лишь в 1942 г.

    Советская авиационная и танковая техника была отличной, но и ее качества во многом снижались все теми же проблемами связи. Самолеты, даже новых конструкций, не были радиофицированы до 1943 г., что затрудняло и взаимодействие между ними, и получение целеуказаний, и предупреждения об опасности. На новых танках уже начали ставить рации, но сперва только на командирских. А с вопросами связи непосредственно связаны и методы управления частями и соединениями. В оснащении и подготовке советских вооруженных сил существовали и другие важные «проколы». Скажем, в отношении саперного дела. На всю Красную Армию имелось лишь несколько десятков миноискателей. Обученных специалистов-взрывников были единицы. Недооценивалось применение мин (поскольку на удары врага предполагалось отвечать «ворошиловскими» контрударами), а запас изготовленных противотанковых и противопехотных мин был ничтожным.

    Фактор внезапности действительно сыграл важную роль. Но не тактической внезапности, как это иногда представляют: немцы выстрелили первыми и пошли в наступление. Имела место оперативная и стратегическая внезапность. Никто не ожидал такой силы удара. Теоретически-то, конечно, знали. Теории массированного применения танков и авиации, их взаимодействия с десантами, разрабатывались в Советской России Триандафиловым, Тухачевским. Были налицо примеры Польши и Франции. Но одно дело — знать теоретически, а совсем другое, когда в реальности такие удары обрушиваются на необстрелянные войска.

    Так же, как и во Франции (где тоже немцы не имели численного перевеса, и где западные союзники теоретически готовились к их атаке) германская армия применила массированные танковые клинья, но уже не один, а несколько. Клинья, хорошо знающие свои задачи, четко управляемые по радио. Удары авиации подготовили им дорогу, дезорганизовали советский тыл, поразили склады горючего, сразу уничтожили на аэродромах сотни самолетов — причем первые бомбардировки и штурмовки были грамотно нацелены на места базирования новых советских машин. Благодаря этому сразу же было захвачено господство в воздухе. Дальше германская авиация могла действовать почти безнаказанно.

    Прорывы, бомбардировки, нарушения связи привели к тому, что управление войсками было потеряно, начался хаос и неразбериха. Красноречивую картину того, как это выглядело, дают, например, мемуары Симонова. Никто ничего не знает, где свои, где чужие, где командование, где подчиненные. С воздуха давят немецкие самолеты, постоянные бомбежки и обстрелы. Дороги забиты, в одну сторону катятся беженцы, в другую маршируют колонны безоружных призывников, идут к уже несуществующим военкоматам, прямо в плен. Немецкие танки оказываются вдруг повсюду, то там, то здесь, возникая как бы из ничего… Сопротивление носило только очаговый характер. Советские соединения развернуться к сражению не успевали. Танковые колонны с выработанным моторесурсом вынуждены были совершать к местам прорыва длительные марши, и машины ломались по дороге. Или застревали без горючего, а батареи замолкали без снарядов, не зная, что по соседству находятся склады. Или снаряды все же доставлялись, но не того калибра…

    В течение нескольких дней основная часть войск Западного и Северо-Западного фронтов очутилась в нескольких огромных «котлах». Разумеется, при существующем соотношении сил окружения были неплотными. По идее, вполне можно было организовать контрудары по прорвавшемуся врагу с тыла, наконец, просто сражаться в кольце, приковав к себе значительное количество неприятельских соединений — так позже сражалась группировка Лукина под Смоленском и Паулюса в Сталинграде. Но общий шок, дезорганизация и потеря управления парализовали такой вариант. Правда, многие русские дрались отчаянно. Германские генералы отмечали это уважительно. Гальдер писал, что если в Польше и Франции можно было позволить себе отступления от требований боевых уставов, то в России приходится воевать серьезно, расслабляться нельзя.

    Тем не менее сопротивление немцы преодолевали. Если встречали упорную оборону, обходили ее и пробовали по соседству. Быстро находили участок менее стойкого соединения, прорывали, а те, кто удерживал свои позиции и отражал атаки, попадали в ловушку. Группировки в «котлах» рассыпались, сдавались в плен, а если и просачивались лесами сквозь шитое на живую нитку кольцо, бросали всю технику, тяжелое вооружение, склады… Когда Гальдер 3 июля записал, что война практически выиграна в течение двух недель, он в какой-то мере был близок к истине: армий, прикрывавших фронт в Белоруссии и Литве, больше не существовало.

    Кстати, на южном фланге, на Украине и в Молдавии, где управление войсками было сохранено, дело обстояло иначе. Там советские армии отступили, но отступили организованно, нанеся противнику ряд контрударов. А на Западном направлении получилась такая каша, что Сталин принял жестокое, но единственно возможное решение: даже не пытаться спасать соединения, погибающие в этой мешанине, а резервы, выдвигаемые из глубины страны, использовать для создания нового фронта на рубежах Западной Двины и Днепра. И вот теперь-то, после разгрома приграничных группировок, немцы и впрямь добились численного и технического превосходства. Новый стратегический фронт, сколоченный в спешке к середине июля, уступал противостоящему врагу: по людям в 2 раза, по артиллерии — в 2,4 раза, по самолетам в 4 раза, хотя по танкам советская сторона все еще превосходила в 1,3 раза (А. М. Василевский. «Дело всей жизни». М., 1974).

    Но ведь и германское командование, быстро разделавшись с главными силами Красной Армии, получило свободу маневра. Произвело перегруппировку, сформировало новые танковые клинья, и восстановленный фронт был точно так же взломан и погиб в окружениях. Что и привело к окончательной утрате технического превосходства. А эвакуация заводов не позволяла его восполнить. Были потеряны и обученные кадры прежней, довоенной армии. Их приходилось заменять ополченцами, новобранцами, зелеными досрочными выпускниками училищ. А это, в свою очередь, вело к лишним потерям, неумелым действиям, ошибкам…

    Наложился еще один очень важный фактор, о котором советские источники по понятным причинам умалчивают, а западные авторы не уделяют ему достаточного внимания. В 1917 г. царская армия была разрушена идеями «пролетарского интернационализма». А в 1920-х и начале 1930-х гг. советская молодежь воспитывалась на этих же идеях и на оплевывании патриотических ценностей. Сталин начал менять направление пропаганды только где-то с 1935 г. То есть в войну вступило как раз поколение, отравленное «интернациональной» идеологией. Немцы — братья по классу. И до самого 22 июня советская пропаганда внушала, что они — друзья. Так чего же с ними воевать?

    А с другой стороны, народ не забыл и «красный террор», раскулачивание, коллективизацию. На Украине и в Белоруссии люди помнили «культурную» немецкую оккупацию 1918-го. Поэтому во многих местах немцев встречали как избавителей! Колокольным звоном и хлебом-солью. Открывали заколоченные церкви, распускали колхозы, выбрасывали портреты вождей и доставали припрятанные иконы. Как вспоминал руководитель подполья в Ровно Т. Ф. Новак, даже евреи на Западной Украине в своей массе отказывались эвакуироваться. Их старики помнили о хорошем отношении к их народу прежних германских и австрийских властей и внушали соплеменникам, чтобы те не поддавались на призывы уходить. А информацию о расправах со стороны нацистов заведомо отвергали как лживую пропаганду. Дескать, этого просто не может быть, поскольку немцы высококультурные люди, представители великой западной цивилизации!..

    Ну а советские солдаты не только массами сдавались, но нередко и переходили на сторону неприятеля. Сталинский приказ № 0019 от 16 июля 1941 г. констатировал: «На всех фронтах имеются многочисленные элементы, которые даже бегут навстречу противнику и при первом соприкосновении с ним бросают оружие». И именно по этой причине родился печально-известный приказ № 270 от 16 августа, объявлявший добровольную сдачу в плен предательством. Только в одной операции по окружению советских войск под Белостоком на сторону немцев перешло (не просто сдалось, а перешло) до 20 тысяч человек. Во Львове произошло восстание, взбунтовавшиеся горожане напали на тюрьму и выпустили политзаключенных. В 99-й дивизии, вышедшей на позиции, 80 человек отказалось стрелять по немцам — и сами были расстреляны. В полосе одного лишь Юго-Западного фронта за неполный месяц с 22 июня по 20 июля, согласно докладу Мехлиса, был задержан 75 771 дезертир.

    В августе 41-го командир 436-го полка майор Иван Кононов перешел на сторону немцев и начал формировать из пленных «казачью» часть «Kosaken Abteilung 102». Студент Мартыновский под Лугой и лейтенант Рутченко под Порховом создали антисоветские партизанские отряды. В г. Локте Брянской области еще до прихода немцев население сбросило советскую власть и создало самоуправляемую «республику», которую возглавил инженер К. П. Воскобойников. Была сформирована даже собственная «Русская Освободительная Народная Армия» (РОНА) под командованием Б. Каминского. А в Белоруссии для поддержания порядка и защиты от коммунистических партизан стала создаваться «народная милиция». В немецком лагере военнопленных под Тильзитом 12 тысяч человек подписали заявление, что надо превратить Отечественную войну в гражданскую… За это же агитировал эмигрантский Народно-трудовой союз. Он с началом войны направил на Восток 200 своих активистов для работы на оккупированной территории. Задача была поставлена: «Борьба на два фронта, с завоевателями извне и с тиранией изнутри». Члены НТС внедрялись в органы местной администрации, оккупационные учреждения и вели свою агитацию — надо сказать, небезуспешно.

    Это лишь несколько примеров, их было гораздо больше. Желания умирать за советскую власть не выказывали очень многие. И подобный разброд, несомненно, стал еще одной весомой причиной военной катастрофы. Сопоставим цифры: в 1941 г. в плен попало 3,9 млн. советских солдат и офицеров. В первой половине 1942 г. — 650–900 тыс. И за все остальные 3 года войны столько же, 650–900 тыс. Различие настроя войск очевидно. А сотни тысяч окруженцев, не желая идти в плен, но и не намереваясь больше воевать, просто разбегались, оседая в «примаках» у белорусских и украинских вдов и солдаток. Никакого серьезного партизанского движения до весны 1942 г. не возникло. Даже там, где при отступлении оставлялись «зародыши» отрядов из местных коммунистов, они вынуждены были больше прятаться, чем действовать, скрываясь от немцев и от своих антисоветски настроенных сограждан.

    Сталин глубину катастрофы понимал. Доходило до того, что он готов был пойти на заключение мира с Гитлером. В июле-августе по поручению Берии и Молотова генерал П. Судоплатов попытался вести об этом переговоры через болгарского посла в Москве И. Стаменова, которому передали, что, по мнению советской стороны, еще не поздно урегулировать конфликт мирным путем. Но Стаменов по какой-то причине не стал сообщать немцам о сделанных ему предложениях. Позже попытку повторили, передав немцам через нейтралов условия мира. Как вспоминал переводчик Сталина Бережков, мира «типа Брестского» — с передачей Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии, предоставлением свободного транзита германских войск через советскую территорию на Ближний Восток, к Персидскому заливу. Но Гитлер находился в эйфории от побед, и подобные условия его не удовлетворяли.

    Тем не менее, несмотря ни на какую эйфорию, 21 августа фюрер издал директиву, которую принято считать его первой «роковой ошибкой». Приказал приостановить наступление на Москву и провести операции на флангах, в направлении Ленинграда и Донбасса… Что ж, теория «роковых ошибок» существует давно. В частности, после Первой мировой войны германские генералы представляли свои победы закономерными, а поражения объясняли лишь какими-то случайностями. Но оговоримся, что сами подобные теории рассчитаны только на дилетантов. В войне, где действуют массы людей и множество непредсказуемых факторов, становятся неизбежными те или иные неувязки, неутыки, ошибки — Клаузевиц называл это «трением». А военное искусство как раз в том и состоит, чтобы заметить промашки противника и воспользоваться ими. Допустим, если бы не «роковые ошибки» советского руководства, то немцы вообще не очутились бы под Москвой. Но это из виду упускается. А вот не взяли ее, оказывается, из-за «ошибки» Гитлера.

    В действительности же многие авторитеты, как советские, так и западные (Г. К. Жуков, У Ширер, Л. Килзер и др.), справедливо пришли к выводу, что никакой ошибки в данном случае не было. Ошибка была заложена в самом плане «Барбаросса», который составлялся не фюрером, а его специалистами-генштабистами. Согласно основным правилам военного искусства, изложенным в трудах того же Клаузевица, требуется концентрация сил на главных направлениях. То есть сходящиеся удары. Но если мы посмотрим на карту, то увидим, что направления на Ленинград, Москву и Киев расходятся широким веером. Военная наука допускает подобное лишь в одном-единственном случае. Если сопротивление неприятеля полностью сломлено и требуется только побыстрее занимать территорию, пока противник не организовал новых сил для борьбы и не укрепился на новых рубежах.

    На это, собственно, и рассчитывалось. Уничтожить Красную Армию близ границ — и вперед! Так получилось во Франции. Ведь она еще могла бы сопротивляться, немцы заняли только север страны, у французов оставались немалые человеческие и материальные ресурсы. Однако в результате разгрома рухнула ее политическая система, и все было кончено. Так же получилось в Дании, Норвегии. И почти получилось в России. Но только— почти… Германские генштабисты недооценили прочность советской политической системы. Она ослабла, зашаталась, но все же устояла. Недооценили они и мобилизационные возможности СССР. Столь грубую ошибку обеспечил абвер. Утверждения Шелленберга, будто Канарис не хотел войны с Россией, истине не соответствуют. Адмирал был ярым «западником» и подталкивал руководство к миру с англичанами и агрессии на востоке. Поэтому, возможно, даже преднамеренно занижал данные об обороноспособности Советского Союза, о его промышленном потенциале, пропускной способности железных дорог.

    Таким образом, запланированные победы были успешно одержаны, массы русских войск уничтожены. А задача не решена. Государство устояло. Фронт сохранялся. Мало того, после прорыва к Смоленску оказалось, что на германских флангах нависают крупные силы. На левом — Великолукская группировка, на правом — масса войск, уцелевших на Украине, и свежий Брянский фронт. В подобной ситуации продолжать движение на Москву было бы просто авантюрой. Как пишет Г. К. Жуков, фланговые удары не заставили бы себя ждать. И решение Гитлера перед решающим броском «зачистить» фланги выглядит, с военной точки зрения, не просто логичным, а единственно верным.

    Но со временем быстро менялось и отношение советского народа к войне. И меняли его сами немцы. Германское командование (еще не айнзатцгруппы, не гестапо, а вермахт) применило на оккупированных территориях те же методы, которые применялись и в Первую мировую, и во Вторую в Польше и Франции: «превентивный» террор. Сразу запугать, чтобы и мысли не возникло о враждебных акциях. Только в 1941 г. эти методы приобретали более широкие масштабы, подкрепляясь расовыми и идеологическими теориями.

    Улицы захваченных городов сразу оклеивались приказами с угрозой смерти за все, от «саботажа» и нарушения комендантского часа до незарегистрированных домашних животных. Сразу покатились расстрелы заложников по любому поводу. В первый день оккупации Минска казнили 100 человек за какой-то оборванный провод. После вступления в Великие Луки расстреляли девушек за «неисполнение распоряжения военных властей» — они отказались идти в солдатский бордель. Под Одессой румыны забавлялись, «перевоспитывая» комсомольцев и комсомолок. Заставляли рыть себе могилы, раздеться, строили, давали залп поверх голов. Потом вели «расстреливать» в другое место, где все повторялось. После нескольких заходов отпускали, ограбив до исподнего.

    Деревни в Белоруссии заполыхали, когда никаких партизан еще в помине не было — просто для острастки. Или за выстрелы из леса со стороны окруженцев. Пошли чистки «коммунистических активистов», к коим до кучи причисляли всяких бригадиров, агрономов, депутатов захудалых сельсоветов, да еще и истребляли их вместе с семьями (так, в Бахмаче сожгли в станционном складе 300 «стахановок» с детьми). Отправляли на расправу или в тюрьмы «семьи красных командиров» — хотя в подавляющем большинстве это оказывались матери, жены и дети каких-нибудь заурядных лейтенантов и капитанов. Покатились «реквизиции» с насилиями и грабежами. Хватали гражданских мужчин призывного возраста, для количества присоединяя к военнопленным.

    Но пленных и без того было чересчур много. Не знали, что с ними делать. И приказ ОКВ за подписью Кейтеля от 8 сентября 1941 г. разрешил «как правило» применение оружия против пленных. То бишь допустил их истреблять на месте. И войска начали их уничтожать с большой охотой, чтобы не возиться. А если все же гнали в лагеря, пристреливали ослабевших и отставших, часто на глазах местных жителей, оставляя трупы на дороге. В Минске на главной улице конвой просто так, потехи ради, открыл огонь по большой колонне пленных. А тех, кто все-таки дошел до лагерей, прочесывали айнзатцкоманды, выявляя коммунистов и евреев. И в лагерях тоже шли расстрелы. Как свидетельствовал Розенберг, «при этом полностью игнорировались какие-либо политические соображения. Так, во многих лагерях пленных расстреливали, к примеру, всех «азиатов». Ну а тех, кто не попал под пули, все равно ждала смерть. Большинство лагерей представляли собой лишь огороженные участки открытого поля, где люди находились на солнцепеке, дожде, холоде, без крыши над головой и почти без еды.

    Все это вместе оказывало воздействие, совершенно обратное тому, на которое рассчитывало нацистское руководство и командование. Оно не учло русского характера. Это были не датчане, дисциплинированно просидевшие всю войну под сапогом. Наоборот, террор породил ожесточение. И понимание, что речь идет о существовании не той или иной политической системы, а самого народа. Не в абстрактном, а в прямом смысле, о жизни каждого представителя этого народа: себя, своих родных и близких. Людям заново пришлось учиться патриотизму. На собственной шкуре понять, что каким бы оно ни было, предвоенное Отечество, а потерять его, оказывается, еще хуже.

    В это же время и Сталин перевел пропаганду с «революционной» на патриотическую систему координат. Разумеется, она сообщала и о зверствах оккупантов. Но об этом и сами солдаты узнавали. Кто — сбежав из плена, кто — выходя из окружения, другие слышали от них, третьи получали доказательства, отбивая деревни в контрнаступлениях. А в результате по мере германских побед сопротивление не ослабевало, а нарастало. Что и сказалось в битве под Москвой. Очень трудной битве.

    Причем тут-то с выводами о неумении русских генералов воевать согласиться никак нельзя. Надо лишь учитывать условия, в которых им пришлось драться. Французы, например, до таких условий не дотерпели, сдались. Русские не сдались, но им досталось ох как круто. От прежней армии сохранились ошметки. Техника была потеряна. Наличные танки и пушки Сталин распределял поштучно! Для формирования резервов требовалось время. И даже для переброски готовых соединений с Дальнего Востока — тоже. Чтобы перевезти только одну дивизию, нужно полсотни воинских эшелонов. Их требуется перегнать через перегруженную, забитую составами железнодорожную сеть, где-то разгрузить, дивизии предстоит дойти от станций разгрузки к пункту сосредоточения, да плюс ее надо обеспечить всем необходимым.

    А инициативато остается в руках противника. Фронт состоит из сплошных «дыр». И то там, то здесь следуют новые прорывы. При этом полная неясность, какими силами они осуществлены. Нет времени ни для выяснения обстановки, ни на подготовку должных контрмероприятий. В подобных условиях было вообще невозможно действовать иначе, чем это делали Г. К. Жуков и другие военачальники. То есть бросать на затыкание дыр не оптимальные силы и средства, а те, что есть под рукой. И те, что быстрее можно перекинуть в критическую точку: конницу, полубезоружное ополчение, зенитчиков, курсантов. Да еще и вводить их в бой не планомерно, а разрозненно, по мере подхода, что неизбежно увеличивает потери. Это, простите, не неумение воевать, это вынужденная объективная закономерность. А вот то, что в столь катастрофической ситуации врага все же смогли остановить — свидетельствует, напротив, о высоком умении воевать.


    «Красная капелла»

    Внезапное начало войны нанесло удар не только по Красной Армии, но и по деятельности разведки — хотя, казалось бы, для нее события не были неожиданными. Ранее уже говорилось, что о планах нападения сообщала группа Шульце-Бойзена. Сообщала сеть Радо из Швейцарии. Вилли Леман воспользовался тем, что Канарис провел реорганизацию абвера, усиливая подразделение, нацеленное на Россию, и устроил туда нескольких «своих людей», а 19 июня 1941 г. передал экстренные данные о дате и точном времени наступления на востоке (за что получил нагоняй от Центра). Но Сталин по-прежнему не разрешал создавать в Германии запасные каналы связи. Контакты продолжались через резидентуру при посольстве…

    21 июня полпред Деканозов тщетно пытался встретиться с Риббентропом, чтобы передать ему полученные от Молотова запросы о германских военных приготовлениях. Потом пробовал выяснить в германском МИДе, почему прервалась связь с Москвой. А в ночь на 22 июня Риббентроп «нашелся» сам, вызвал Деканозова и объявил о войне. При этом все телефоны полпредства были обрезаны, выставлена охрана, и сотрудники оказались на положении интернированных. Тем не менее связаться со своей агентурой русским удалось. Эту операцию описывает в воспоминаниях секретарь посольства В. Бережков. Рискнули использовать начальника охраны, немолодого оберштурмфюрера СС Хайнемана. Пригласили «перекусить», и за рюмкой он сам пошел на контакт, высказавшись, что ему не нравится эта война. И намекнул о своих денежных затруднениях.

    Бережков заметил, что может помочь — дескать, скопил денег на радиолу, а теперь все равно отберут при выезде, сотрудникам запрещено вывозить что-нибудь, кроме личных вещей. И «подарил» тысячу марок. Хайнеман выразил готовность хоть чем-нибудь отблагодарить. Сотрудники посольства обсудили, не провокация ли это. И решили довериться. При следующем завтраке сообщили, что один из русских влюбился в Берлине и хотел бы попрощаться со своей девушкой. Оберштурмфюрер тут же предложил вариант, как это можно сделать: охрана привыкла, что Бережков в сопровождении Хайнемана ездит по вызовам в МИД на Вильгельмштрассе и ничего не заподозрит в случае «лишнего» выезда.

    Так и сделали. Бережков и офицер сели на переднем сиденье, а «влюбленного» резидента советской разведки Александра Короткова спрятали на заднем. Высадили его у универмана Кауфхауз дес Вестенс, а через два часа подобрали у метро «Ноллендорфплац». На следующий день выезд повторили, высадив Короткова у метро на Уланштрассе. Теперь ему дали больший срок для «прощания», и чтобы скоротать время, немецкий офицер и Бережков зашли в ресторан на Курфюрстендам. Где неожиданно встретили эсэсовцев, приятелей Хайнемана. Он представил русского как родственника своей жены из Мюнхена. Выпили «за нашу победу», после чего подобрали резидента. При расставании Хайнеман дал понять, что ему был ясен смысл проведенной операции. Сказал: «Возможно, когда-нибудь случится так, что мне придется сослаться на эту услугу, оказанную мною советскому посольству. Надеюсь, что это не будет забыто». Отсюда, кстати, видно, что в гестапо и СС не только Мюллеру была не симпатична война на востоке. Ну а Коротков во время выездов сумел встретиться с членами группы Шульце-Бойзена, забрать у них имеющиеся разведданные, договориться, чтобы они подготовили радиопередатчик и радистов. И чтобы ждали связных от Центра с дальнейшими инструкциями.

    Французское правительство в Виши вело себя по отношению к Германии очень послушно. Обнародовало «Положение о евреях» и приняло уполномоченных от антиеврейской секции под руководством Даннекера, обосновавшегося в Париже. Устроило пересыльные лагеря для депортации евреев в места уничтожения — и охраняли эти лагеря не немцы, а французская жандармерия. В 1941 г. правительство Петэна — Лаваля ввело закон о смертной казни за «антинациональные происки» и об образовании чрезвычайных трибуналов. А с началом войны выслало советских дипломатов. И для организации Треппера канал связи через «легальную» резидентуру тоже оборвался. Но его сеть к переходу на радиосвязь была уже подготовлена. А поскольку она до 22 июня пользовалась другими способами передачи информации, то «проявилась» вдруг в эфире совершенно неожиданно для немцев.

    Однако и германская радиослужба работала хорошо. Первый радиоперехват был осуществлен уже 26 июня. В этот день главная станция перехвата вермахта, расположенная близ Кенигсберга, засекла мощный передатчик, действующий в районе Москвы. Его совершенно правильно идентифицировали как станцию советского разведцентра. Принялись искать в эфире, с кем же она «ведет разговоры». И вскоре обнаружили ответные «голоса»…

    Впрочем, до поры до времени руководство Германии не придавало этому значения. При том разгроме и хаосе, который царил в Красной Армии, деятельность разведки выглядела не опасной. Если даже и сообщит какие-то важные сведения, то советское командование все равно не сможет ими воспользоваться. СССР выглядел уже побежденным, и лидеры Третьего рейха вовсю делили шкуру «русского медведя». 16 июля Гитлер провел совещание с Герингом, Кейтелем, Борманом, Розенбергом, Ламмерсом, где указал, что для подчинения русских надо «применять все необходимые меры: расстрел, перемещение лиц и т. п…» Фюрер поставил задачу: «Мы стоим сейчас перед необходимостью разрезать пирог в соответствии с нашими потребностями, чтобы иметь возможность, во-первых, доминировать на этом жизненном пространстве, во-вторых, управлять им, а в-третьих, эксплуатировать его». Присутствующие кроили карту СССР, обсуждая, какие территории включить в состав рейха, какие использовать в качестве его колоний, а какие отдать финнам или румынам. Спорили о назначениях уполномоченных в еще не завоеванные области. Для проведения в жизнь «остполитик» («восточной политики») было создано «Остминистериум» — министерство восточных территорий во главе с Розенбергом.

    По результатам данного совещания 22 июля вышла директива фюрера, предписывавшая «распространение оккупационными войсками такого террора, какой потребуется для искоренения любых попыток сопротивления среди гражданского населения». На Геринга возлагалась «эксплуатация страны и использование ее экономических возможностей». И он говорил своим подчиненным: «Я намерен именно грабить, и грабить эффективно». А итальянскому министру иностранных дел Чиано Геринг сообщил: «В этом году в России умрет от голода от 20 до 30 миллионов человек. Пожалуй, хорошо, что так случится, ибо некоторые народы должны быть истреблены. Но даже если они не должны быть истреблены, тут ничего нельзя поделать». С ним соглашался Борман, 23 июля он писал Розенбергу: «Славяне призваны работать на нас. Когда мы перестанем в них нуждаться, они могут преспокойно умирать». А Кейтель 27 июля подписал директиву, согласно которой обязанность наведения порядка на оккупированных территориях СССР возлагалась на Гиммлера. С правом применять любые меры и использовать «не законные процедуры судопроизводства», а «меры террора, как единственно эффективные».

    Тем временем советская разведка не сидела сложа руки. Чтобы быстрее восстановить связь со столь ценными источниками, как группа Шульце-Бойзена, было решено снова пойти на нарушение конспирации и задействовать Сукулова-«Кента», которому уже довелось выполнять аналогичное поручение в отношении Радо. Раз опыт есть, то и второй раз справится. Точно так же, как для налаживания разведсети в Швейцарии, Центр направил приказ в Бельгию «Кенту» съездить в Берлин, передать германским коллегам шифры и научить их искусству кодирования. Для чего ему в радиограмме сообщались три домашних адреса берлинских агентов. Сукулов поручение успешно выполнил. В качестве директора фирмы по продаже стройматериалов, связанной с организацией Тодта, сумел весьма «чисто» устроить себе командировку в германскую столицу, разыскал немецких товарищей. Но и им, как прежде Радо, он передал свои шифры. Те, которыми пользовалась сеть Треппера — других у «Кента» не было. И группа Шульце-Бойзена смогла выйти в эфир.

    Руководитель советской стратегической разведки генерал Павел Судоплатов разработал в этот период даже операцию по устранению Гитлера. И она была вполне осуществимой. Провести ее должна была группа Ольги Чеховой — естественно, жертвуя при этом собой. Предусматривалось, что Ольга при своих встречах с фюрером предложит познакомить его со знаменитым боксером Миклашевским. Отрекомендует его так, чтобы вызвать интерес Гитлера. Добьется его приглашения на какой-нибудь интимный раут или вечеринку, а когда будет представлять, Миклашевский убьет фюрера выстрелом. Все было подготовлено, исполнители ждали только сигнала. Но когда Берия и Судоплатов доложили план операции Сталину, он ее проведение запретил.

    Иосиф Виссарионович знал о переговорах между англичанами и представителями «генеральской оппозиции». Помнил, что британцы были не против заключить мир, но не с Гитлером. А только при условии, что в Германии сменится правительство. В это же условие упирались попытки немцев заключить мир после разгрома Франции — Лондон неизменно отвечал, что с правительством Гитлера переговоров вести не будет. Ну а в случае убийства фюрера условие оказалось бы выполнено. И Сталин опасался, что с кем-то, кто придет на смену Гитлеру, британцы смогут найти общий язык. Таким образом, советско-германская война продолжится, но уже без поддержки и помощи со стороны Запада. И операция была отменена. Группа Чеховой была вновь переключена на чисто разведывательные цели. Хотя какими каналами связи она пользовалась, остается тайной до сих пор — это была самая засекреченная группа, и информация от нее поступала через Судоплатова лично к Берии, минуя обычные системы НКГБ.

    С началом советско-германской войны в работе РСХА произошли некоторые изменения. У Гейдриха возникла идея провести через «практическую» работу в айнзатцгруппах на Востоке руководителей своих служб, особенно «интеллектуалов». То есть заставить их позаниматься расстрелами коммунистов, противников режима, евреев, цыган. Так, командиром айнзатцгруппы «А», в чью зону входили Прибалтика и Белоруссия, он определил начальника австрийского отделения РСХА Шталекера. А начальника III управления РСХА, человека с двумя высшими образованиями, доктора права и доктора экономических наук Отто Олендорфа Гейдрих сосватал на должность командира айнзатцгруппы D, предназначенной для действий в Южной Украине. Хотел пристроить на аналогичный пост еще одного интеллектуала, Шелленберга, но того не отпустил Гиммлер.

    Олендорф, отправившись на Восток, свой пост в РСХА сохранил — командование айнзатцгруппой считалось лишь временной командировкой. Но, конечно, наполняя трупами украинские рвы, он не имел возможности одновременно руководить внутренней контрразведкой СД. И его управление уже почти официально было переподчинено Мюллеру. О том, чтобы откомандировать на фронт шефа гестапо, речи не возникало. Кому-то надо было руководить наведением порядка в тылах и оккупированных странах. А Мюллер в данном качестве уже зарекомендовал себя незаменимым специалистом.

    К тому же изменилось служебное положение самого Гейдриха. Борман не забыл содействия, которое оказало ему РСХА после перелета Гесса. Прежде натянутые отношения между ним и Гейдрихом значительно потеплели. И при содействии могущественного руководителя партийной канцелярии шеф РСХА набирал все больший вес. В перспективе он был готов даже перейти дорожку Гиммлеру и начинал поглядывать на кресло министра внутренних дел (на которое давно претендовал рейхсфюрер СС). Но этот пост был еще прочно занят Фриком. Зато освободился другой.

    Гитлер был крайне недоволен относительной мягкостью протектора Богемии и Моравии Нейрата, который, по его мнению, либеральничал с чехами, редко применял репрессивные меры. И с подачи Бормана фюрер принял решение назначить к нему более энергичного вице-протектора. На эту роль, при поддержке того же Бормана, выдвинулся Гейдрих. С тем, чтобы остаться одновременно и руководителем РСХА. Гиммлеру подобное назначение очень не понравилось. Он понял, что общий «вес» Гейдриха в нацистской иерархии резко увеличивается. Но против Бормана рейхсфюрер идти не мог. Тот уже успел за несколько месяцев, используя свои таланты, стать «правой рукой» и «тенью» Гитлера, превратиться в незаменимого для него человека.

    23 сентября фюрер вызвал Нейрата в Берлин и в очень сильных выражениях обвинил его в «недостатке» твердости, поставив в известность, что назначает ему заместителя. Нейрат не согласился и подал в отставку. Гитлер ее, по своему обыкновению, не принял. Но через несколько дней отправил Нейрата «в отпуск» (в котором он и пробыл потом два года). А Гейдрих стал формально вице-протектором, но реально получил в Чехии полную власть. 29 сентября он перебрался в Прагу, где решил проводить политику «кнута и пряника».

    В качестве «пряника» он призвал чехов к сотрудничеству, предлагая те же схемы, которые использовались во Франции. А для поисков контактов с чешской общественностью Гейдрих привез «технического советника», бывшего второго человека в германской компартии Торглера. Что же касается «кнута», то 14 октября Гейдрих доложил Гиммлеру, что намерен поочередно перебрасывать в протекторат все батальоны войск СС, «чтобы производить здесь расстрелы и контролировать казни через повешение». Сообщал, что пока, за две недели, им расстреляно 153 человека и повешено 38. Когда же пражские студенты организовали демонстрацию протеста, новый вице-протектор церемониться не стал, скопом отправил всех участников, 1200 человек, в Заксенхаузен, а 9 активистов повесил.

    Руководство спецслужбами Гейдрих не упускал из-под контроля. Был связан с Берлином ежедневной авиапочтой, специальными телефонными и телетайпной линиями и радиосвязью через особую сеть РСХА, вызывал кого нужно к себе или прилетал на совещания сам — в его распоряжении были два самолета, постоянно готовые к вылету. Но с переездом шефа в Прагу ответственности у начальников управлений РСХА прибавилось. Они теперь получили право докладов непосредственно Гиммлеру. Особенно это способствовало возвышению Шелленберга, который стал «любимчиком» рейхсфюрера.

    У Мюллера работы тоже хватало. Он был вдобавок к прошлым обязанностям назначен «уполномоченным по вопросам восточноевропейских стран». Был повышен и в звании (возможно, Борман поспособствовал, не забыл оказанную услугу). 9 ноября 1941 г. Мюллер стал генерал-лейтенантом полиции и группенфюрером СС. Но и забот у него прибавилось, круг деятельности возрос. Он руководил созданием сети отделений гестапо на оккупированных советских территориях и ее деятельностью, отдавал приказы об «охранных» или «превентивных» арестах в самой Германии и подконтрольных ей странах.

    Концлагеря и лагеря военнопленных Мюллеру не подчинялась. Приказы о депортациях в лагеря подписывали Гиммлер или Гейдрих. Но на гестапо возлагался «политический» контроль в лагерях. Представители этой организации должны были выявлять врагов рейха среди заключенных, изучать их личные дела, расследовать внутрилагерные преступления, вербовать осведомителей, отбирать кандидатов на перевод в «штрафные» лагеря или для уничтожения. Так что в терроре на советских территориях Мюллер тоже активно поучаствовал. Что ж, идеализировать его фигуру у нас нет оснований. Он и эти обязанности исполнял с присущей ему добросовестностью, основательностью и дисциплиной. А если и протестовал, то по чисто «техническим» вопросам.

    Скажем, 9 ноября издал приказ для своих подчиненных в России: «Начальники концлагерей жаловались, что от 5 до 10 % советских граждан русской национальности, приговоренных к смерти, прибывали в лагеря полумертвыми либо уже умершими… При этом отмечалось, что, например, при передвижении от железнодорожной станции в лагерь значительное число их падало в обморок от истощения, умирало или было при смерти и их приходилось бросать на машины, следовавшие за колонной. Иногда очевидцами подобных сцен становились представители местного немецкого населения… С сего дня советские русские, находящиеся на грани смерти и неспособные в силу этого совершить даже короткий переход, должны исключаться из числа направляемых в концлагеря для казни».

    Ну а боевые действия затягивались. Становилось ясно, что «блицкриг» не получился. И по мере этого менялось отношение нацистского руководства к мелькающим в эфире позывным советских передатчиков. Их выявили уже несколько — в Бельгии, Голландии, Франции, Швейцарии. Особую озабоченность вызвало у немцев, когда вдруг обнаружились сигналы из ближайших окрестностей Берлина. Но запеленговать рацию не удалось — группа Шульце-Бойзена использовала «кочующий» передатчик, действовавший с машины. Менялось местонахождение, и сами передачи были короткими. По характеру радиограмм и общим принципам кодирования эксперты пришли к ошибочному заключению, что в странах Центральной и Западной Европы оперирует одна широкомасштабная сеть, которую окрестили «Красной капеллой» (хотя берлинская организация была самостоятельной — за исключением единовременного контакта с «Кентом»). Позже из «Красной капеллы» эксперты выделили группу из трех передатчиков Радо в Швейцарии — ее назвали «Красной тройкой».

    Об обнаруженной сети было доложено Гитлеру. Он отнесся к сообщению крайне серьезно — в это время разворачивалась операция «Тайфун» по штурму Москвы, и утечка информации, в том числе даже и из Берлина, очень его встревожила. Было созвано специальное совещание, где Гитлер приказал немедленно пресечь деятельность разгулявшейся русской разведки и объединить для этого усилия абвера, гестапо и СД. Координация совместной операции была возложена на Гейдриха, а в штаб по ее проведению вошли Мюллер, Шелленберг, Канарис и начальник армейской службы радиоперехвата и дешифровки генерал Тиле.

    Подобное объединение сил быстро дало результаты. Стали искать «слабое звено» в советской сети, чтобы ухватиться хоть за какой-нибудь кончик нити. Таковым звеном оказался передатчик Михаила Макарова («Аламо») в Брюсселе. Уже в ноябре 1941 г. капитан Пипе из бельгийского управления абвера сумел запеленговать точное его местонахождение вплоть до дома — группа базировалась в предместье города, в отдельном небольшом особнячке. За зданием установили наблюдение, которое, однако, ничего не дало.

    И поскольку на приказ Гитлера надо было ответить хоть какими-то конкретными результатами, Мюллер предложил Шелленбергу и Канарису — брать. Авось получится вытрясти из агентов сведения о других членах организации. Руководители абвера и разведки СД согласились с его доводами, попадать под горячую руку фюреру никому не хотелось. Возможно, и Макаров заметил повышенный интерес к своему дому, его рация замолчала. Это подтолкнуло гестапо к действиям — а то вдруг русские скроются. Ночью команда оперативников ворвалась в особняк, арестовав Макарова, радиста Антона Данилова, шифровальщицу Софью Познанскую и домохозяйку-бельгийку. В тайнике нашли передатчик, а в камине — обугленный, но сгоревший не полностью клочок бумаги с текстом ранее переданной шифровки.

    В доме была оставлена засада. И самое любопытное, что в первый же день она захватила… самого руководиталя организации Леопольда Треппера. Он как раз в это время заехал из Парижа в Брюссель и заглянул к своим подчиненным. А арест их был произведен так быстро и внезапно, что выставить на окне условный знак опасности они не успели. Но Треппер гестаповцев переиграл. У него оказалась наготове легенда «отхода», он предъявил документы и сказал, что разыскивает германскую строительную контору, с которой вел дела. Она и впрямь располагалась поблизости, по сходному адресу. То бишь человек просто дом перепутал. И ему поверили, отпустили. Хотя нескольких случайных разносчиков, зашедших в дом, задержали.

    Но допросы разносчиков, естественно, ничего не дали. А из разведчиков, столь же естественно, в засаду больше никто не попался. Предупрежденный Треппером Сукулов покинул Брюссель, все здешние дела быстро свернули и все связи, которые вели от бельгийской группы к руководителям организации, оборвали.

    От арестованных Макарова, Данилова и Познанской добиться не удалось ничего. К ним подкатывались «лаской», применяли крутые меры, пытки. Но на всех допросах они упорно молчали, отказываясь давать любые показания. Как свидетельствует Шелленберг, все трое делали попытки самоубийства. Домохозяйка к разведке отношения не имела и была готова отвечать на все вопросы — но она-то ничего не знала. И все же именно она дала следствию дальнейшую нить. Вспомнила, что ее постояльцы часто читали книги. Причем любили перечитывать одни и те же. Ее заставили вспомнить, какие именно — их набралось одиннадцать.

    Показаний насчет книг от нее добились не сразу, а лишь в результате долгих допросов.

    После предшествующих обысков и перетрясок в доме некоторых книг не нашли. Повели поиск по библиотекам, книжным магазинам и складам. Хозяйка была женщиной, к литературе явно не склонной, даже названий не запомнила.

    Искали по описанию обложек и предъявляли ей для опознания. А тем временем служба дешифровки вермахта кропотливо трудилась над найденным клочком донесения. Над ним работали профессора математики и лингвистики, которые пришли к заключению, что шифр основан на французском языке. Это сузило круг поисков книг. А потом специалисты сумели реконструировать одно слово — «Проктор». Теперь стали искать по книгам, где встречается это слово. И через три месяца, в апреле 1942 г., ключ к шифру был найден. Германские спецслужбы получили возможность читать радиопереписку сети Треппера. А также организаций, имевших тот же самый шифр — групп Радо и Шульце-Бойзена.


    Чаши весов колеблются

    В качестве второй «роковой ошибки» Гитлера германские генералы-мемуаристы дружно отмечают тот факт, что в период поражения под Москвой он запрещал своим войскам отступать. Приказывал до последнего держаться на занятых рубежах. Отчего, мол, они несли лишние потери. И опять большинство непредвзятых исследователей сходится на том, что данное решение было единственно верным. Да и сам фюрер разъяснял его смысл — что отступление ничего не даст. Потому что запасные рубежи обороны в тылу не подготовлены. Свежих резервов, чтобы занять их, не было. То есть при отходе войскам пришлось бы принимать бой в тех же условиях, что раньше, но еще и с потерей техники и тяжелого вооружения.

    И таким образом армия набирала бы «инерцию отступления», катилась бы назад сперва «на новые рубежи», потом уже бесконтрольно, бросая танки, машины, орудия, утрачивая порядок и дисциплину — и все это в условиях суровой зимы. Германскую армию попросту ждала бы участь наполеоновской, она вполне могла погибнуть. Как оно, в общем-то, и получилось на некоторых участках. Но полной гибели центральная группировка вермахта сумела избежать.

    И избежать как раз из-за того, что она цеплялась за населенные пункты, отбивалась, сдерживая русских, и в таких боях удержалась от повального отступления, неминуемо обернувшегося бы катастрофой. Как пишет У Ширер, «вероятно, лишь благодаря железной воле и решимости Гитлера и несомненной стойкости немецкого солдата армии Третьего рейха были спасены от окончательного разгрома».

    Но поражение и без того было впечатляющим. Последовали «организационные выводы». Гитлер снял Браухича, Рунштедта, Бока, Гудериана, Гепнера, Клюге, Кюблера, Лееба, Рейхенау, 35 корпусных и дивизионных командиров, генерал Удет застрелился, Шпонек угодил под суд. А главнокомандующим сухопутными силами фюрер назначил себя. Что также трактуется как «роковая ошибка» — ефрейтор взялся командовать компетентными и образованными генералами! Но, по сути, ничего необычного и экстраординарного в этом нет. Должность верховного главнокомандующего на самом-то деле и не требует специального военного образования, поскольку он принимает только принципиальные решения — во многих государствах этот пост занимали и занимают монархи или президенты.

    Но поскольку уж мы коснулись некоторых лишних «собак», которых нередко навешивают на Гитлера, стоит упомянуть и об обвинениях в адрес Сталина — многие из них тоже при внимательном рассмотрении трудно признать объективными. Они возникли либо на Западе в период «холодной войны», либо у нас во время хрущевской и горбачевской антисталинских «разоблачительных» кампаний. Скажем, обвинения в чрезмерной жестокости во время войны. В категорическом запрете отступать без приказа в 1941 и 1942 гг. В тех крутых мерах, вплоть до расстрелов, которыми останавливалось отступление. В том, что при объявлении в Москве осадного положения предписывался расстрел на месте паникеров, распространителей слухов, воров, мародеров, бандитов. В учреждении в 1942 г. заградотрядов. В поддержании в тылу суровой дисциплины с жестоким подавлением малейшего инакомыслия, шатости и расхлябанности. Все это принято до кучи приплюсовывать к «сталинским преступлениям»…

    Что ж, не буду распространяться о «сталинских преступлениях» в целом. Это отдельная тема, и для ее рассмотрения потребовалась бы отдельная, весьма объемная и фундаментальная работа. Но с такими оценками действия Иосифа Виссарионовича в период войны трудно согласиться. Запреты отступать без приказа, в конце концов, спасли фронт — так же, как запрет Гитлера отступать под Москвой. Имеет смысл вспомнить слова Л. Н. Толстого: «Необстрелянные войска не отступают — они бегут». Что и получалось сплошь и рядом в 1941 г. А крутые меры по выправлению катастроф являются вовсе не порождением «сталинской системы». Они применялись и в самых что ни на есть демократических государствах.

    Во Франции в 1914 г., когда немцы прорвали фронт и двигались на Париж, маршал Жоффр наводил порядок именно теми мерами, которые почему-то принято считать «сталинскими». На дорогах выставлялись патрули и заград-отряды, отлавливали дезертиров, мародеров и расстреливали на месте без всякого суда. По воспоминаниям современников, вдоль дорог тут и там валялись трупы солдат с запиской на груди — «предатель». Был случай, когда командир роты лично застрелил двух командиров взводов за «пораженчество». А Жоффр за «утрату боевого духа» поснимал половину генералов — 2 командующих армиями, 10 командиров корпусов, 39 командиров дивизий. В Париже было объявлено осадное положение, и полиция (тоже без суда) «чистила» город, в Венсеннском лесу были расстреляны сотни воров, бандитов, проституток.

    Аналогичные меры применялись в 1917 г., когда забунтовали и забузили французские части. Военный министр Клемансо, получив для этого диктаторские полномочия, наводил порядок репрессиями и военно-полевыми судами. В том же году рухнул итальянский фронт под Капоретто.

    И переброшенным на помощь британским и французским дивизиям также пришлось играть роль заградотрядов, угрозой оружия и расстрелами останавливая бегущих в панике союзников. Но ни Жоффра, ни Клемансо, ни Фоша почему-то никто к преступникам не причислял. Их действия сочли вполне оправданными. Наоборот, их объявляли спасителями отечества. Заградотряды применяли и немцы, начиная с поражения под Москвой. То есть жестокие методы в данном случае вовсе не являлись особенностью «сталинского режима». В критических ситуациях они порой оказываются суровыми, но необходимыми. Кинорежиссер Г. Чухрай, автор «Баллады о солдате», а в войну младший лейтенант, писал в своих воспоминаниях: «А заградительные отряды… Мы о них и не думали. Мы знали, что от паники наши потери были большими, чем в боях. Мы были заинтересованы в заградотрядах». Потому что фронтовикам, стойко оборонявшим позиции, надоело, когда побежал кто-то по соседству, и тоже приходится отступать.

    Коснемся и широко распространенного обвинения Сталина в том, что Советская Россия «предала» своих пленных, отреклась от них, заранее объявив «врагами народа», не подписала, мол, Женевской конвенции, и из-за этого им приходилось неизмеримо хуже, чем пленным других национальностей, они не могли получать помощи через Красный Крест, а при возвращении домой их ждал только ГУЛАГ. Но в начале книги уже отмечалось, что и эта легенда родилась не в 1941 г., а в 1914, когда не было на земле ни нацизма, ни коммунизма, а воюющими странами правили не Гитлер и Сталин, а Вильгельм II и Николай И! Уже тогда содержание русских пленных было гораздо хуже, чем западноевропейских, они не получали ни писем, ни посылок через Красный Крест, их гоняли на тяжелые работы и усиленно внушали, будто родина от них отказалась, а при возвращении домой их ждет Сибирь.

    Как видим, дело было вовсе не в Сталине, а в целенаправленной политике и пропаганде, которая была взята на вооружение и в 1914, и в 1941 г. Да, приказ № 270 приравнивал сдачу в плен к измене родине — но добровольную сдачу. А относительно того, что все, побывавшие в плену автоматически попадали в ГУЛАГ, Солженицын, мягко говоря, «перегнул палку