Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РЫЦАРИ ХРИСТА
    А. ДЕМУРЖЕ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Вступление Военно-монашеские ордены, рыцарские ордены, ордена за заслуги
  • Часть первая Восхождение к могуществу (XI–XIII вв.)
  •   Глава 1 Западноевропейский контекст и крестовые походы
  •     Три функции
  •     Подъем Запада
  •     Сеньоры бана
  •     Движение мира Божьего
  •     Справедливая война и сакрализация рыцарства
  •     Священная война и крестовый поход
  •   Глава 2 Святая земля — колыбель военно-монашеских орденов
  •     Первый крестовый поход
  •     Паломничество
  •     Квартал Гроба Господня перед крестовым походом
  •     От бенедиктинского госпиталя к ордену Госпиталя
  •     Прототамплиеры, Гроб Господень и Госпиталь
  •     Вызревание ордена Храма
  •     Милитаризация ордена Госпиталя
  •     Орден святого Лазаря
  •     «Национальные» военные ордены на Святой земле
  •   Глава 3 На Пиренейском полуострове: местные военные ордены
  •     Реконкиста[95]
  •     Прототипы? Братства и рибат
  •     Обращение к орденам Святой земли
  •     Сито и его военные порождения
  •     Создание ордена Сантьяго
  •     Неуспех арагонских орденов
  •   Глава 4 В сторону Балтики. Миссионерский крестовый поход и военно-монашеские ордены
  •     Германский и христианский натиск на Восток
  •     В поддержку миссии: орден Меченосцев в Ливонии[143]
  •     Защита границ от язычников: Добринский орден и тевтонцы
  •     Тевтонцы в Пруссии
  •     Завоевание Пруссии и проникновение в Ливонию[157]
  •     Тевтонцы и поляки в XIII в.
  • Часть вторая Оригинальный институт средневекового христианства
  •   Глава 5 Жизнь по уставу
  •     Святой Бенедикт или святой Августин?
  •     Устав и приложения к нему: retrais, статуты, обычаи и кутюмы
  •     Распространенность устава и его известность
  •     Содержание уставов и статутов в основных чертах
  •     Привилегированные ордены
  •   Глава 6 Люди. Комплектование
  •     Мужчины, дети… и женщины
  •     Миряне и клирики
  •     Свободные, знать
  •     Ритуал приема
  •     Братья… и прочие
  •     Количество
  •     Национальный или интернациональный состав?
  •   Глава 7 Организация орденов
  •     В центре: магистр и капитул
  •     Провинциальный уровень
  •     Низовые структуры: дом, командорство, баллей
  •     Между центром и периферией
  •   Глава 8 Военно-монашеские ордены и война
  •     На Святой земле
  •     В Испании периода Реконкисты
  •     Миссионерская война на Балтике
  •     Вклад военных орденов в военное искусство
  •   Глава 9 Милосердная деятельность военных орденов
  •     О войне и долге милосердия
  •     Типология милосердной деятельности орденов
  •     Странноприимные структуры
  •     Медицинская практика
  •   Глава 10 Патримоний, благочестивые дары и колонизация
  •     Патримониальная политика монашеского ордена
  •     Военные ордены как колонизаторы
  •     Сеньориальная эксплуатация
  •   Глава 11 Духовность и культура военно-монашеских орденов
  •     «Антиаскетический и антигероический» устав
  •     Монастырская жизнь: часы, мессы, молитвы и т. д
  •     Церкви и часовни
  •     Покровительство и культы
  •     Подготовка и образование братьев в военных орденах
  •     Интеллектуальная продукция орденов
  •   Глава 12 Корпоративность. Знаки и символы принадлежности к ордену
  •     Одежды и облачение
  •     Крест и эмблемы
  •     Цвета и формы
  •     Ценность облачения
  •     Другие знаки принадлежности к ордену
  • Часть третья Упадок, кризис, адаптация? (XIV–XVI вв.)
  •   Глава 13 Кризисы и трудности (около 1270–1330 гг.)
  •     Конец латинских государств и эвакуация военных орденов на Кипр
  •     Критика военных орденов. Проблема слияния
  •     Военно-монашеские ордены и планы возвращения Святой земли
  •     Процесс ордена Храма
  •     Выгоды, полученные орденом Госпиталя из дела Храма
  •     Трудности тевтонцев
  •   Глава 14 Госпитальеры на Родосе
  •     Завоевание Родоса
  •     Госпитальерское Ordensstaat
  •     Оплот христианства?
  •     Родос и Запад
  •   Глава 15 Пруссия и тевтонская Ливония, 1309–1525 гг.
  •     В XIV в.: война с Литвой
  •     Польско-литовская уния и ее последствия
  •     Расцвет и кризис прусского Ordensstaat в XIV и XV вв.
  •     Тевтонский орден — вассал Польши[899]
  •   Глава 16 Испанские военные ордены: между интригой и подчинением (XIV–XVI вв.)
  •     Разрешение дела ордена Храма в Испании
  •     Два новых ордена — Монтесы и Христа
  •     Король, знать и ордены
  •     На службе нации: от великих открытий до присоединения к короне
  •   Глава 17 Ордены или братства?
  •   Простые братства
  •   Против турок: истинные военные ордены
  •   Один грандиозный проект: орден Страстей Филиппа де Мезьера
  • Заключение
  •   Мусульманский рибат и христианские военные ордены
  •   Новая форма религиозной жизни, с трудом находящая себе место
  •   Военные ордены и светская власть
  •   Выживание
  • Библиография
  •   Военные ордены
  •   Орден Храма
  •   Орден Госпиталя
  •   Испанские ордены и ордены в Испании
  •   Немецкие ордены
  •   Другие ордены
  • Приложения
  • Указатели
  •   Сокращения:
  •   Географический указатель
  •   Именной указатель
  •   Предметный указатель
  •   Упоминаемые авторы
  •   Папские буллы
  •   Военные ордены и рыцарские братства
  • Примечания


    Предисловие

    На французском языке нет обзорной работы о военно-монашеских орденах. Эта книга претендует только на то, чтобы дать общее представление об истории этих орденов в средние века, период, на который пришлись их зарождение, расцвет и упадок. Я хотел показать, что существовала «семья» военно-монашеских орденов, и для этого между двумя неизбежными хронологическими частями поместил общий обзор разных аспектов организации и жизни этих орденов, рискуя впасть в упрощение и, несомненно, допустить ошибки.

    Документация и историческая литература хоть и многочисленны, но неравноценны, и сведения в них разбросаны. Целые архивы некоторых орденов, в Святой земле или в Испании, исчезли; по некоторым менее значительным орденам документов осталось очень мало. Наконец, обобщение затрудняет разная направленность исторических школ: выходящие сейчас во множестве испанские издания очень интересны, но историки этой страны в основном заняты изучением патримония орденов, несомненно составляющего самую оригинальную часть их истории; точно так же среди французских научных изданий очень многие труды посвящены местным и региональным реалиям. Немецкие историки, со своей стороны, активно занимались просопографическими исследованиями и т. д.

    Это произведение — не плод оригинального поиска, пусть даже я старался как можно чаще обращаться к оригинальным документам, и в нем можно найти отражение моих собственных интересов и изысканий. То есть она отчасти представляет материал «из вторых рук», и я не скрываю, что многим обязан своим коллегам-историкам. Я буду цитировать Энтони Латтрелла, чьи полсотни статей о Родосе, написанных на всех языках планеты, статей, всегда точных и глубоких, составляют настоящую историю жизни госпитальеров на Родосе; Алана Дж. Фори, автора обзорной работы о военных орденах в XII и XIII вв., чьи многочисленные статьи, часто основанные на анализе уставов и статутов орденов, не упускают ничего из внутренней жизни последних; Жана Флори, чьи научные труды о рыцарстве и крестовых походах столь полезны для уточнения контекста раннего периода развития военных орденов; Анри Богдана, автора солидного общего исследования о Тевтонском ордене; Шарля Игуне, приступившего к изучению истории немецкой колонизации в Восточной Европе; Симонетту Черрини, которая в своей диссертации предложила новый подход к уставу ордена Храма; Хоана Фугета Санса, специалиста по архитектуре военных орденов, показавшего мне много домов тамплиеров и госпитальеров у себя в Конка-де-Барбера в Каталонии; Вернера Паравичини, который составил список всех западных дворян, совершивших в XIV в. «путешествие в Пруссию»… И многих других…

    Почти повсюду изучение военно-монашеских орденов снова оживилось. Об этом свидетельствует организация в большинстве стран, где имелись «военные ордены», международных конференций, в том числе периодических, сведения о которых регулярно публикуются: в частности, раз в четыре года проходят конференции «Society for the History of the Crusades and the Latin East» [Общества по истории крестовых походов и латинского Востока (англ.)]; с той же периодичностью доклады по военным орденам читаются в музее ордена святого Иоанна в Лондоне (вышло два тома их материалов под названием «The Military Orders»); конференции в Торуни, в Польше, посвящены в основном деятельности орденов в прибалтийских регионах; много конференций проходит в Испании и Португалии; и, возможно, регулярные сессии предвещает первая международная конференция, проводящаяся тамплиерским и госпитальерским хранилищем в Ларзаке и посвященная «Командорству как институту военных орденов на средневековом Западе», которая состоялась в октябре 2000 г. в Сент-Элали-де-Сернон. Наконец, неутомимые труды моего друга Франческо Томмази в Перудже завершились созданием журнала, полностью посвященного военным орденам, — «Sacra militia. Rivista di storia degli ordini militari» [Святое воинство (лат.). Журнал по истории военных орденов (итал.)], в качестве главного редактора которого выступает Франко Кардини.

    Филиппу Жоссерану, который защитил блистательную диссертацию о связях испанских орденов с кастильской монархией и был любезен прочесть мой текст, я обязан ценными наблюдениями и замечаниями об орденах Пиренейского полуострова. Сильвен Гугенхейм также предоставил мне полезные сведения и позволил сделать много исправлений и уточнений в рассказе о немецких реалиях и Тевтонском ордене. Обоим я выражаю самую искреннюю признательность.

    Это произведение вызревало с трудом и испытало кое-какие злоключения на конечной стадии; да будет мне позволено поблагодарить издательство «Сёй», которое было столь любезно его принять. В некотором роде это было возвращением в отчий дом, потому что здесь же родилась «сестра» этой книги, «Жизнь и смерть ордена Храма», где я почти двадцать лет назад впервые пошел по следу военных орденов.


    Вступление
    Военно-монашеские ордены, рыцарские ордены, ордена за заслуги

    В 1120 г. в Иерусалиме в условиях, которые еще известны плохо, был основан первый средневековый военно-монашеский орден — орден Храма (тамплиеров). Его первые адепты называли себя pauperes commilitones Christi Templique Salomonici, то есть «бедными поборниками Христа и храма Соломона»[1]. Они повиновались магистру, следовали уставу и обязывались защищать паломников на дорогах, ведущих в Иерусалим. В начале 1129 г. их деятельность узаконила римская церковь: собор, собравшийся в Труа под председательством легата, утвердил их устав. Через недолгое время святой Бернард, принявший в этом соборе активное участие, написал для них «De laude novae militiae», или «Похвалу святому воинству»: он здесь оправдывал миссию тех, кто в его глазах был одновременно монахами и рыцарями. Не надо путать: понятие «военно-монашеский орден» не равнозначно понятию «рыцарский орден». В западных странах в разные моменты их истории возникали «рыцарства», рыцарские ордены; но даже если орден Храма, военно-монашеский орден, был рассчитан в первую очередь на рыцарей, было бы ошибкой видеть историческую преемственность между этими понятиями. Создание ордена Храма было явлением новым и оригинальным. Этот орден вырос из перемен — или просто из эволюции — западного общества после тысячного года и появился на свет благодаря крестовому походу.

    Действительно, в разные эпохи возникали корпоративные группы, иногда определяемые словом ordo (множественное ordines), «орден», «сословие»[2], в определении которого — «конное», «рыцарское» — упоминается лошадь[3].

    В Риме, при республике, бойцы двадцати восьми кавалерийских центурий набирались среди богатых граждан, за каждым из которых числилась «общественная лошадь». Вместе они составляли сословие всадников, отличное от сословия сенаторов: выражение ordo equester представляет собой точный эквивалент понятию equites romani или equites romani equo publico[4]. При империи всадникам (eques, equites) поручали административные и военные должности, которыми все больше пренебрегала сенатская аристократия. Таким образом, сословие всадников должно было выделять «элиту» для службы государству. Наконец это сословие слилось с сенаторским и в последний период империи исчезло, не оставив следов в потомстве. Военно-монашеские ордены средневековья ничем или почти ничем не были ему обязаны; некоторые клирики, читавшие латинских авторов, иногда использовали выражение ordo equester, обозначая им сословие «сражающихся» в обществе, разделенном на три сословия, или три функции. Так поступил в начале XII в. Гвиберт Ножанский[5].

    Римлянам было известно также слово miles, означающее солдата вообще; ведь лучшую часть римских армий составляли именно пехотинцы. Таким образом, слово militia означало «военная служба» или «солдатское ремесло», a militare — «служить в войске» или «быть солдатом». Командование было возложено на magistri militum, или magistri militiae. В период поздней империи (III–V вв.) в войске и администрации произошли ощутимые изменения: гражданские и военные функции, до того разделенные, стали объединять (кроме царствования Диоклетиана) и все чаще возлагать на военных. В это же время в армии все больше значения стала приобретать конница и появилось разделение на magister peditum [магистр пехотинцев (лат.)] и magister equitum [магистр всадников (лат.)]. Однако слово miles сохранило общий смысл «солдат». Зато словом militia в конечном счете стали называть любую публичную службу государству. Именно в таком смысле оно по преимуществу используется в кодексе Юстиниана в VI в. (3, 25)[6].

    В средние века конница стала основным родом войск, а кавалерист — почти синонимом того, кто «сражается». Его обозначали словом miles (множественное — milites). Но это слово, сохранив технический смысл «тот, кто сражается верхом на коне», приобрело также этический смысл и стало означать элиту конных бойцов. Местные наречия в большинстве случаев разделяли два этих значения: chevalier — cavalier [рыцарь — всадник, на французском], Ritter — Reiter на немецком, knight — rider или horseman на английском, но на итальянском только cavaliere, а на испанском — caballero.

    Клирики того времени представляли идеальное христианское общество разделенным на три сословия (или три функции), которые расположены в иерархическом порядке и солидарны: те, кто молится, те, кто сражается (и повелевает), те, кто трудится. Рыцари помещались во второе, ordo pugnatorum, сословие — сражающихся (или bellatores); но этот «орден» не соответствовал никакому институту. Тем не менее именно из числа рыцарей выходили наиболее видные представители и руководящий состав военно-монашеских орденов, сначала Храма, Госпиталя, Тевтонского, а потом испанских орденов. Однако определять эти ордены как рыцарские нельзя. Прежде всего это были монашеские ордены, как Клюни, как Сито (кстати, испанские ордены, кроме Сантьяго, все входили в состав ордена Сито), но эти монашеские ордены в первую очередь — хотя, конечно, не исключительно — были рассчитаны на участие рыцарей и отвечали их религиозным потребностям. Тамплиеры были не монахами (moines), а военными служителями церкви (religieux)[7].

    С XIV в. обстоятельства и потребности, которые привели к созданию и расцвету военно-монашеских орденов, постепенно стали исчезать, но ордены, кроме Храма, не исчезли. Понятие рыцарства тоже больше не отражало идеал и военные доблести знати, деградировавшей в результате кризиса конца средневековья. Монархи все еще нуждались в знати и пользовались званием рыцаря, чтобы наделять им доверенных людей. Они стали создавать светские рыцарские ордены, собирая в них рыцарей, наиболее достойных служить образцами для других. Одним из первых был орден Ленты в Кастилии, но самые знаменитые — это орден Подвязки в Англии (1347) и орден Золотого Руна в бургундских государствах (1429). Орден Звезды, основанный Иоанном Добрым во Франции, включал в себя 500 рыцарей (1350)[8].

    Эти светские ордены не имели отношения к военно-монашеским: их членов вдохновляли другие идеалы, и двигали ими иные нужды. Но современники верили в их преемственность, благодаря чему эти ордены становились инструментами для утверждения королевской религии[9]. В Британской библиотеке в Лондоне есть рукопись, автор которой связывает латинский устав ордена Храма со статутами ордена Золотого Руна[10].

    Однако в конечном счете светские и военно-монашеские ордены слились воедино. В новое время и современную эпоху каждое государство, каждое княжество сочли своим долгом учредить у себя ордена за заслуги. Во Франции революционные потрясения привели к созданию совершенно нового ордена — Почетного легиона, но в Англии орден Подвязки, а в Португалии — военно-монашеский Ависский орден были преобразованы в ордена за заслуги. Некоторые военно-монашеские ордены, созданные в средневековье, дожили до наших дней, но при этом отказались от военного характера, составлявшего их оригинальность, чтобы приспособиться к новому времени или превратиться в благотворительные организации. Так случилось с Тевтонским орденом, резиденция которого ныне находится в Вене, или орденом госпитальеров, ставшим Мальтийским орденом и теперь поселившимся в Риме. Эти ордены вновь взяли на себя миссию творить милосердие, которая причиталась им с самого начала, до милитаризации. Они сохранили воинское облачение, которое теперь пугает не больше, чем шпаги у академиков!

    Оригинальный образ жизни военно-монашеские ордены вели только в средние века. Потому в этой книге я и дам обзор их истории в соответствующий период — с начала XI в., когда возникла сама концепция, и до 1530 г., когда госпитальеры, изгнанные с Родоса османским султаном Сулейманом Великолепным, отправились на остров Мальту, который им предоставил Карл V.


    Часть первая
    Восхождение к могуществу (XI–XIII вв.)


    Глава 1
    Западноевропейский контекст и крестовые походы

    Читатель, конечно, спешит оказаться в Иерусалиме, на тех землях Востока, где появилось новое рыцарство, по выражению святого Бернарда. Ему придется немного потерпеть: корнями военно-монашеские ордены уходят в Западную Европу.


    Три функции

    Клирики Западной Европы, размышляя над организацией христианского общества, соответствующей божественной воле, делили его на сословия, или функции. В каролингскую эпоху выделяли три категории: монахов, клириков и мирян. Однако с конца IX в. Эймон Осерский (или Эрик) истолковал трехфункциональность иначе, разделив общество на тех, кто молится (монахов и клириков), тех, кто сражается (и кто повелевает, кто управляет), и тех, кто трудится[11]. Немногим позже чем через век эту формулу воспроизвели, почти в одинаковых выражениях и в одно время (около 1020–1027), Герард, епископ Камбрейский, и Адальберон, епископ Ланский, который писал:

    Таким образом, дом Бога тройствен, выглядя при этом единым: одни здесь молятся (orant), другие сражаются (pugnant), а третьи трудятся (laborant); все трое объединены и не разделены; поэтому дело каждых двух зиждется на службе третьего, и каждый в свою очередь приносит облегчение всем[12].

    Человеческое общество иерархично и солидарно. Оно едино в трех сословиях. Самый непосредственный смысл этой схемы состоит в том, что каждый через посредство сословия, к которому принадлежит, занимает свое место в божественном плане; но смысл и в том, что каждый должен оставаться на своем месте.

    Значит, эта схема уже существовала более века, когда в январе 1129 г. собор в Труа признал легитимность ордена Храма. А ведь тот объединил в себе две первые функции, молитвы и сражения, вопреки трехфункциональной схеме, строго разделявшей их. Некоторые без колебаний назвали это новшество «чудовищным»[13]. Надо ли искать исток этого радикального новшества в крестовых походах и Реконкисте? Несомненно, но не будем забывать, что сами крестовые походы уходили корнями в общество, которое активно развивалось.


    Подъем Запада

    Перенесемся в тысячный год.

    Незадолго до него и вскоре после него подъем, начавшийся в каролингские времена, ускорился и интенсифицировался. Известна красивая фраза монаха Рауля Глабера:

    Словно бы мир сам встряхнулся и, сбросив ветошь, со всех сторон облачился в белое платье церквей. Тогда почти все церкви епископских резиденций, монастырских святилищ, посвященных разным святым, и даже маленькие деревенские молельни были перестроены верующими, став еще краше[14].

    Не будем воспринимать слова Рауля Глабера буквально, но они отражают впечатление, которое на современников оказало ускорение подъема, захватившего все сферы человеческой жизни, и продлился этот подъем более трех веков, сформировав тот облик Европы, какой она сохранила вплоть до начала промышленной революции.

    Подъем был демографическим, поскольку население Европы непрерывно росло вплоть до рубежа XIII–XIV вв.; сельскохозяйственным, выразившимся в том, что расширялись обрабатываемые площади (распашка нови), широко распространялась более передовая агротехника, интенсифицировался земледельческий труд и повышалась урожайность, несомненно не до такой степени, как долгое время полагали; промышленным и торговым, потому что развивались города и их промышленная и торговая деятельность в больших или средних масштабах. Образовалось два центра: Фландрия со своими крупными текстильными городами (Гентом, Ипром, Дуэ), своим портом Брюгге — главным торговым портом Северо-Западной Европы, простиравшейся от Лондона до Новгорода; Италия со своими крупными портами (Генуей, Пизой, Венецией), суда которых бороздили Средиземное море и которые доминировали в торговле восточными продуктами. Соединение двух этих центров происходило при посредстве шампанских ярмарок, открытых круглый год в Ланьи, Бар-сюр-Об, Провене и Труа. Наконец, шел религиозный и интеллектуальный подъем, в ходе которого христианство медленно, но неуклонно все глубже пропитывало общество.

    Западноевропейское общество того времени было динамичным. Крестьяне в поисках лучших условий жизни покидали прежние территории, переселяясь на новые земли; было основано много новых деревень с названиями типа Вильнёв [новый город], Нёвилль [новый город], Нёшато [новый замок] и т. п. В Восточной Германии сельскохозяйственная колонизация приняла облик первопроходческой деятельности. Возрождались города. Одни нормандские рыцари по примеру потомков многодетного рода Отвилей уезжали на службу византийским хозяевам в Южную Италию, другие отправлялись в Константинополь, где императоры все больше нуждались в латинских наемниках. Рыцари из Южной Франции пересекали Пиренеи, чтобы принять участие в сражениях Реконкисты. На путях и дорогах становилось все больше купцов и паломников. К паломничествам в Рим добавились паломничества в Компостелу, где «обрели» могилу святого апостола Иакова Старшего. Паломничества в Иерусалим, начавшиеся раньше, затрудняло присутствие там мусульман, но последние не запрещали их, и в XI в. популярность этих паломничеств постоянно росла[15].


    Сеньоры бана

    В Германии, где в 962 г. Оттон I восстановил империю, в Англии после завоевания Вильгельма Завоевателя этим подъемом руководил монарх. Во Франции этим поначалу занимались сеньоры, владевшие землей и имевшие право бана — власть приказывать, принуждать и карать, выскользнувшую из рук короля и ослабевших магнатов. Право бана присвоили шателены — владельцы замков, во множестве возникших около тысячного года. Эта раздробленная, но действенная власть опиралась на средства и доходы сеньорий, которые контролировал шателен, на институты, чаще всего имевшие публичное происхождение, и на людей. Феодально-вассальные связи, в основе которых лежали оммаж вассала сеньору и передача первому фьефа последним, придавали иерархичность и упорядоченность отношениям внутри господствующего класса или по крайней мере были на это рассчитаны. Существовали и другие формы отношений, игравшие сходную роль, — например, convenentiae, или «соглашение», провансальского или каталонского Юга, иногда не включавшие ни оммажа, ни передачи фьефа, а сводившиеся просто к клятве.

    Сеньоры бана располагали, естественно, полицейской и военной властью. Чтобы обеспечивать охрану своих замков, удерживать в повиновении своих крестьян и наводить в своем округе сеньориальный порядок, чтобы иметь возможность устраивать ост (ost, ближний поход) или набег (chevauchée, дальний поход) на соперников, они рассчитывали на своих вассалов, но в первую очередь на своих milites — всадников (cavaliers) или, все чаще, рыцарей (chevaliers).

    В древнем Риме, как я говорил, это слово означало солдата в самом широком смысле. Германские народы, которые вторглись в римский мир, культивировали воинские доблести, оказавшие глубокое влияние на новое общество. Христианизация этих новых народов происходила не без определенных уступок их обычаям и менталитету, отчего в лексиконе можно отметить любопытные пересечения воинских и христианских добродетелей: так, слова miles, militia связали с именем Христа, чтобы дать название новой «армии» монахов, ведущей в самой глубине монастыря упорную битву с искушениями нечистого; miles Christi, воином Христа с каролингских времен был монах.

    Все более важное место, которое со времен Каролингов занимала в армии конница, а потом доминирование этого рода войск в течение всего средневековья привели слова miles и militia в сферу военного дела. Miles стал бойцом в высшей степени — конным воином. Точного социального смысла это слово еще не имело. Так мог с гордостью называть себя вельможа, сражающийся верхом, притом не ставя себя на одну доску с отрядами milites, которых он использовал и содержал и которые составляли его militia.

    Французский термин chevalier [рыцарь], перевод слова miles, появился в XII в. Так произошло социальное и идеологическое возвышение этого слова и категории людей, которая называлась этим словом. Слово «рыцари» означало уже не просто конных бойцов, а самую доблестную их элиту, тех, кто чванился своими подвигами, тех, кто был знатнее всех. Понятие «рыцарство» соприкоснулось с понятием «знать» еще до того, как в результате процесса слияния, длительность которого была разной в зависимости от региона, знать приобрела монопольное право на рыцарское звание. Ж. Флори, рассуждения которого я воспроизвожу, предложил следующую схему эволюции с XI по начало XIII в.: словами miles, milites сначала назывались все всадники, а потом — только отборные, те, кого на народном языке именовали рыцарями; остальных всадников называли équités, а на народном языке — сержантами, sergent (от serviens, слова, которое переводилось также как «слуга»), военными сержантами (sergent d’armes) или конными сержантами. По Ж. Флори, «рыцарство, в XI и XII вв. благородная корпорация элитных воинов, в XIII в. превратилось в корпорацию знатных воинов», чтобы стать в конце средневековья «элитным братством знати, братством дворян, посвященных в рыцари»[16].

    Эти группы рыцарей их патроны использовали для того, чтобы запугивать крестьян-держателей, вымогать у них все больше оброка, все больше «поборов»[17]. Ударная сила сеньориального сословия, они были теми зачинщиками смут, которые, по словам клириков (а знаниями и письменным словом тогда обладали только они), вносили беззаконие в дом Господень.


    Движение мира Божьего

    Церковь должна была реагировать на это беззаконие. В общем плане она это сделала, осуществив реформу. То, что назвали григорианской реформой по имени ее самого пламенного проводника, папы Григория VII (1073–1085), выходит далеко за пределы просто реформы церкви и борьбы со злоупотреблениями и пороками духовенства (симонией, или торговлей священными предметами, николаизмом, или браками клириков). Она была направлена не только на «освобождение» церкви и ее избавление от опеки мирян. Сторонники Григория хотели преобразовать все общество, чтобы каждый, будь он клирик или мирянин, действовал и вел себя в соответствии с принципами церкви, толковательницы божественной воли. Навязывая мирянам соблюдение некоторых норм (брака и т. д.), дисциплинируя их таким образом, церковь, как она считала, вела их к спасению. Движение Божьего мира, возникшее в конце X в., уже имело такую направленность. Оно началось не по папской инициативе, а по инициативе епископов, точнее — некоторых епископов, во вполне конкретных областях Центра и Юга Франции. Епископов поддержали — на это обращают недостаточно внимания — территориальные князья, например герцог Аквитанский[18]. О чем идет речь?

    Божий мир был направлен на то, чтобы поставить под защиту церкви и тем самым уберечь от рыцарского насилия «бедных», то есть (в то время) всех, кто не мог защищаться только потому, что не был вооружен: клириков, крестьян, купцов, женщин. Соборы мира — первый состоялся под Ле-Пюи в 987 г., но наиболее известен собор в Шарру, в Пуату, в 989 г.,- созванные по инициативе епископов, требовали от рыцарей клятвы больше не нападать на «бедных» под угрозой церковных санкций[19]. Божьим миром епископы заменяли бессильного короля. Действовал этот мир в основном на территории Французского королевства, хотя содержал идею более общего характера — он допускал пользование оружием лишь для категории bellatores.

    Движение Божьего перемирия распространилось гораздо дальше и получило резонанс в Западной Европе; оно напрямую связано с вопросом о происхождении концепции военно-монашеского ордена. На сей раз речь шла об ограничении рыцарского насилия во времени, в соответствии с календарем церковных праздников. Военные действия, агрессия запрещались в определенные дни недели (в пятницу, Страстной день, а потом с вечера среды до понедельника), по большим праздникам (Рождество, Пасха и т. д.) и в пост. Собор в Нарбонне (1054) составил перечень таких запретных дней и тем самым обосновал введение Божьего перемирия: «Да не убьет один христианин другого христианина, ибо тот, кто убивает христианина, несомненно проливает кровь Христа»[20].

    Божье перемирие внесло в жизнь два элемента решающего значения. С одной стороны, требуя «воздержания от войны» в течение «священного времени», оно подвергало рыцарей испытанию с целью укрепления их веры[21]. С другой — оно вводило в обиход средства для борьбы с нарушителями Божьего перемирия: это были, конечно, церковные санкции, но еще и формирование воинства мира — в некотором роде объявлялась война войне, война злодейской войне. В самом деле, насилие было оправданным, если ставилось на службу добру, миру, церкви. Значит, рыцари, сражавшиеся на службе церкви, могли не быть злодеями. Таким образом, перед церковью встала трудная проблема оправданности войны.


    Справедливая война и сакрализация рыцарства

    Ранняя христианская церковь отвергала насилие и осуждала войну. Это не было принципиальной позицией, даже если рекомендации такого рода можно найти в Писании, — дело было в том, что Римская империя была языческой: мог ли христианин, римский гражданин, призванный в армию, давать присягу императору, который воображал себя богом? Христиане-солдаты отказывались это делать и подвергались мучениям, особенно во время последних больших гонений при Диоклетиане (285–305). Обращение Константина в 312 г. и провозглашение христианства государственной религией империи в 395 г. вынудили церковь приспосабливаться: отныне христиане должны были защищать империю, которая защищала их веру от ее — и их — врагов, германских народов. Святой Августин, епископ Гиппона (теперь Аннаба в Алжире), так оправдывал справедливую войну: «Справедливыми называют войны, каковые мстят за несправедливости, когда народ или государство, с которым предстоит воевать, не стали карать своих за причиненное ими зло или возвращать то, что было похищено посредством таковых несправедливостей». Это определение уточняет в своей «Этимологии» Исидор Севильский: «Справедлива та война, которую ведут после предупреждения, с целью вернуть свое добро или изгнать врагов»[22]. Эти определения были воспроизведены около 1150 г. в. «Декрете» Грациана — тексте, который лег в основу канонического права: «Война справедлива, если ее ведут с честными намерениями, под руководством законной власти и в оборонительных целях либо с целью вернуть несправедливо захваченное добро»[23]. Тем самым дается определение двух сфер: сферы незаконного насилия, насилия над невинными, из алчности или в поисках пустой славы, — частные войны, вендетты, разбой, и сферы законного насилия, которое осуществляет публичная власть — король, князь или, если гражданская власть несостоятельна, епископ либо папа.

    Таким образом, ни участники движений мира, ни теоретики справедливой войны не осуждали сражающихся как таковых — Грациан отрицательно отвечал на вопрос, который задавал в статье 23 «Декрета»: «Война — это грех?»[24] Предложения, которые клирики делали рыцарям, были тем суровей, что стояла задача дисциплинировать, «обратить» последних. Действительно, они были нужны церкви! Аббаты и епископы в качестве церковных сеньоров принимали на службу milites для защиты своих владений, которые были владениями Бога! Они собирали этих воинов под знамя святого покровителя своей церкви. Конечно, не всякое благочестивое братство мирян, связанное с религиозным учреждением, было вооруженным ополчением[25], как и не всякое вооруженное ополчение имело отношение к религиозному учреждению. В Испании, на фронте Реконкисты, рыцарские братства создавались для защиты отвоеванных территорий от мавров; некоторые из этих братств, связанные с религиозными учреждениями, возникали как военные ордены. Даже папство пожелало использовать рыцарей у себя на службе. Папы XI в. нанимали рыцарей за деньги для защиты патримония святого Петра (будущего Папского государства) от норманнов Робера Гискара, которые как раз брали под контроль Южную Италию. Лев IX своих milites sancti Petri ввел в бой в сражении при Чивитате в 1053 г.; некоторые тексты уже называют их milites Christi[26]. Григорий VII расширил эту практику и набрал настоящее военное братство, стараясь сделать многочисленных европейских сеньоров и рыцарей вассалами Святого престола (не забудем, что в то время слово miles имело также смысл «вассал»). На его взгляд, это рыцарство должно было защищать интересы церкви, слившиеся воедино с интересами папства, а не только оборонять папскую территорию. Григорий VII рассчитывал использовать milites sancti Petri прежде всего против врагов церковной реформы, особенно против суверенов, которые, как император Генрих IV, не желали подчинять светскую власть духовной. Действия рыцарей против дурного государя — гонителя церкви означали не что иное, как справедливую войну. Григорий VII воспользовался выражением miles Christi, применив его непосредственно в военной сфере: солдаты Христа стали солдатами священной войны, которую следовало понимать как справедливую войну со всеми противниками христианской веры, церкви и папства.

    Эта позиция столкнулась с сильным сопротивлением со стороны клириков-пацифистов, возмущенных тем, что один из их собратьев — тем более папа! — поощряет христиан проливать кровь[27]. Через недолгое время после смерти Григория VII богослов Бонидзо из Сутри уточнил идеи последнего, чтобы лучше оправдать их, сказав: если клирики не вправе сражаться, они могут призвать мирян — королей, баронов, рыцарей, чтобы «посредством оружия преследовать схизматиков и отлученных»; Бонидзо даже связывает это с идеологией трех сословий: «Если бы они этого не делали, сословие сражающихся (ordo pugnatorum) было бы бесполезным для христианского легиона (legio christiana[28]. Представление, что проливать кровь, даже на справедливой войне, в принципе дурно, просуществовало долгое время, и неуверенность в этом вопросе исчезла не скоро. Еще в XIV в. Петр Дуйсбургский, историк Тевтонского ордена, ощущал необходимость подтверждать, привлекая впечатляющий ряд библейских ссылок, правомерность использования оружия (видов которого он приводит целый список: щит, копье, меч и т. д.) и правомерность акта умерщвления, когда умерщвляют язычников Пруссии[29].


    Священная война и крестовый поход

    Если что-то считалось нужным внутри христианских стран — борьба с насилием и разбоем, — разве это не могло быть нужным в их отношениях с внешним миром? Разве борьба с такими врагами церкви и веры, как язычники, неверные (мусульмане), еретики, не была справедливой? Подъем, о котором я говорил, что он образует фон для эволюции христианского общества, включал в то же время и территориальный рост христианского Запада за счет земель врагов «христианского имени», как тогда говорили, — за счет отвоевания земель у неверных в Испании и на Сицилии, за счет колонизации земель язычников и христианизации последних к востоку от Эльбы. А ведь современные историки, говоря об этих боях, очень часто используют термин «крестовый поход», не позаботившись дать ему точное определение. В самом деле, с крестовым походом путают священную войну, а ведь эти понятия хоть и слились, но происхождение имеют разное.

    Священная война — война в высшей степени справедливая; это похвальное, благочестивое дело, ведь она ведется против врагов веры и христианской церкви — гибель на ней сулит венец мученичества. Например, войны испанской Реконкисты в течение XI в. стали священными. Идут споры, произошли ли крестовые походы от священной войны, став некоторым образом ее завершением со специфическими чертами, или они выросли из паломничества в Иерусалим, акта раскаяния, покаянного акта, трудного и похвального. В самом деле, в XI в. паломничества в Иерусалим получили широкое развитие: тесными группами паломники посещали могилу Христа — Гроб Господень. Поэтому крестовый поход можно определить как вооруженное паломничество в Иерусалим, цель которого уже состояла не только в том, чтобы молиться и погружаться в созерцание перед Гробом Господним, но освободить его — и вместе с ним все святые места в Палестине — от мусульманского владычества, от «пятна» присутствия неверных, как говорили тогда[30].

    Папа Урбан II, прибыв в Южную и Западную Францию для выяснения, как развивается григорианская реформа, в ноябре 1095 г. остановился в Клермоне, чтобы созвать собор; по окончании последнего, 27 ноября, он обратился с проповедью к толпе мирян, призвав их отправиться на помощь христианам Востока и освободить могилу Христа. Его слушатели вняли призыву и откликнулись восторженным возгласом: «Того хочет Бог». Тогда папа предложил им принять обязательство перед Богом — дать обет и принять крест, чтобы все окружающие знали об этом обете. Но в словах папы содержалась и идеология священной войны: помощь христианам Востока, предполагающая также возвращение имущества и территорий, которые только что были несправедливо захвачены неверными у христиан, — это священная война. Кроме того, когда крестовый поход завершится завоеванием Иерусалима и учреждением франкских государств на Востоке, защита Иерусалима и этих государств тоже будет священной войной[31].

    Крестовый поход в качестве вооруженного паломничества с целью освобождения Иерусалима сочетал в себе покаяние, присущее паломничеству, с идеологией движений мира; тут отчетливо прослеживается процесс сакрализации войны и воина, начатый реформаторами-григорианцами. Призыв Урбана II, как его передает Фульхерий Шартрский, иллюстрирует этот аспект:

    Так пусть же они отправятся на бой с неверными — бой, который стоит начать и который достоин завершиться победой, — те, кто до сих пор предавался частным и беззаконным войнам, на великую беду для верующих! Пусть же станут они отныне рыцарями Христа, те, кто был всего лишь разбойниками! Пусть же они теперь с полным правом ведут борьбу с варварами, те, кто сражался против своих братьев и родичей![32]

    Крестоносец считал себя паломником, но он становился miles Christi, солдатом Христа; он отправлялся освобождать наследие Христа и мстить за оскорбление, нанесенное Господу[33].

    Итак, теория трех сословий уступила место образу бойца за миропорядок, угодный Богу. Движение за Божий мир напоминало тем, кто в этом миропорядке вел себя дурно — рыцарям, — об их обязанностях. Божье перемирие, направляя насилие рыцарей по определенным каналам и ограничивая его, подвергало их испытанию. Эту эволюцию завершили крестовые походы, предложив рыцарю путь искупления, подходящий путь к спасению, которым он мог следовать, не отказываясь от своего статуса. Эту мысль превосходно выразил Гвиберт Ножанский, автор рассказа о первом крестовом походе:

    Вот почему Бог в наши дни вызвал к жизни священные битвы, где рыцари и странники, вместо того чтобы убивать друг друга наподобие древних язычников, могли найти новые способы заслужить спасение: они уже не были вынуждены полностью отрекаться от мира, усваивая, как водится, монашеский образ жизни или какое-то иное занятие, связанное с религией, — но они могли в определенной мере обрести благодать Божью, сохраняя свое обычное состояние и выполняя свойственные им дела в миру[34].

    Однако речь не шла о сакрализации всего рыцарства в целом, о легитимации его образа жизни, его этики. Спасение рыцаря, и здесь я опять следую Ж. Флори, происходило путем его «обращения», отречения от мирского; ему уже не надо было удаляться от мира наподобие монаха, но следовало отдаляться от «мирского рыцарства», вступая в ряды «рыцарства Христа». Создание военно-монашеских орденов представляет собой последний этап этого процесса: тем самым было завершено дело сакрализации, а также интеграции рыцарей в христианское общество. Военно-монашеский орден образовал институционные и духовные рамки, в которых происходило формирование «нового рыцарства».

    Это выражение использовал святой Бернард в проповеди, написанной им для ордена Храма, — «De laude novae militiae» («Похвала святому воинству»). В одном знаменитом рассуждении он противопоставил это новое рыцарство, защищенное двойными латами из железа и веры, рыцарству мирскому — пустому, суетному, алчному; прибегая к игре слов, очень популярной в то время, он militia противопоставлял malitia:

    И теперь к поучению, а скорее ко стыду наших собственных рыцарей, каковые сражались в боях не за Бога, а за дьявола, кратко опишем ту жизнь, какой живут рыцари Христа, как ведут они себя что на войне, что в жилище. Это выявит всю разницу между рыцарством Бога и рыцарством мира сего[35].

    Когда собираешься покинуть последнее, чтобы примкнуть к первому, — это и есть обращение.


    Итак, появлению концепции военно-монашеского ордена способствовала эволюция западноевропейского общества; но воплотилась эта концепция в сфере деятельности этих орденов, в Иерусалиме, — именно он был их колыбелью: «Рыцарство нового вида… только что родилось, а как раз эти земли некогда посетило “восходящее солнце” во плоти, явившееся свыше»[36].


    Глава 2
    Святая земля — колыбель военно-монашеских орденов

    Чтобы эта концепция обрела конкретный облик, требовалась удобная возможность. Она появилась в результате крестового похода или, скорее, последствий его успеха. Латинские завоевания сделали паломничество в Иерусалим и Святые места делом более простым, но не всегда более безопасным. Со времен Клермонского собора церковь выражала заботу о безопасности паломников; теперь последняя зависела от безопасности латинских государств. Военные ордены и были созданы для удовлетворения этой двойной потребности.


    Первый крестовый поход

    К моменту, когда участники Первого крестового похода двинулись в путь, территории Восточного Средиземноморья были поделены между тремя державами:

    — Византийской империей, греческой и христианской, которая в результате нашествия тюрков-сельджуков (битва при Манцикерте, 1071 г.) только что лишилась едва ли не всех владений в Малой Азии;

    — сельджуками, принявшими ислам, которые отныне контролировали халифат Аббасидов в Багдаде — суннитский, включавший Персию, Месопотамию и Сирию. Фактически этот халифат был расколот на соперничающие эмираты, тюркские или арабские;

    — халифатом Фатимидов в Каире — шиитским, а следовательно, схизматическим по отношению к суннитской традиции. На время сельджуки отобрали у него Палестину, но в 1098 г. Фатимиды вернули себе Иерусалим.

    Призыв Урбана II, прозвучавший 27 ноября 1095 г. в Клермоне, встретил чрезвычайно живой отклик, и пестрая вдохновленная толпа — где все-таки было немало рыцарей — весной 1096 г. отправилась в путь, не дожидаясь баронов, сеньоров и рыцарей, к которым папа обращался в первую очередь. Именно такая реакция на призыв папы, как и слова последнего, придала этому крестовому походу его характерные черты — облик вооруженного паломничества с целью освобождения могилы Христа, что и впоследствии останется центральной идеей крестовых походов. Первые крестоносцы — участники того, что принято называть «крестовым походом народа», — двинулись по суше, через Германию, Венгрию и Византию. За ними последовал «крестовый поход баронов» — в некотором роде официальный крестовый поход, — которым предводительствовали Раймунд де Сен-Жиль, Готфрид Бульонский и другие. Фактически в течение 1096 г. из Европы одна за другой выступило несколько крестоносных экспедиций. Все крестоносцы сошлись в Константинополе, где император Алексей I Комнин, очень встревоженный, думал только об одном — как бы побыстрее отправить эти малодисциплинированные контингенты в Малую Азию, предварительно получив от их командиров клятву верности и обязательство вернуть Византии все, что они смогут завоевать (Малая Азия и Антиохия еще двадцать пять лет назад были византийскими).

    Пройдя нелегкий путь, крестоносцы достигли Антиохии, которую взяли в 1098 г. после долгой осады. Потом, весной 1099 г., они пошли на Иерусалим. 15 июля 1099 г. город был взят штурмом. Фанатизм и ожесточение после долгого и утомительного перехода сделали взятие города актом жестокости — не столь чрезмерной, как полагают, но запомнившейся надолго. Утолив жажду мести, победители собрались в святых местах — у Гроба Господня, на горе Сион, в долине Иосафата, в Иерихоне, на Иордане, тем самым исполнив свои паломнические обеты. После этого многие отправились обратно на Запад. На месте осталось лишь меньшинство крестоносцев. Дж. Райли-Смит насчитал около сотни на 750 известных по именам[37].

    Теперь надо было организоваться. Еще до взятия Иерусалима на севере было основано два государства: графство Эдесское и княжество Антиохийское. Правителем Иерусалима назначили Готфрида Бульонского, герцога Нижней Лотарингии, который отказался от королевского титула, пока не снесется с папой. В следующем году он умер, и наследовал ему его брат Балдуин, граф Эдесский, без колебаний принявший титул короля (под именем Балдуина I). Потом назначили патриарха Иерусалимского (епископство Иерусалимское в середине V в. было возведено в ранг патриархии); фактически это место было вакантным — грек, занимавший его, бежал. В помощь патриарху ввели также капитул из двадцати каноников. Готфрид Бульонский, как пишет Вильгельм Тирский, «поместил каноников в церковь Гроба Господня и в Храм Господа»[38]. Храм Господа (Templum Domini) — это название, которое крестоносцы дали Куполу над скалой (ошибочно называемому мечетью Омара). Таким образом, мирская церковь Иерусалима подверглась «латинизации» и была обустроена как западноевропейская церковь.


    Паломничество

    Христианские паломники посещали город с тех пор, как в IV в. Елена, мать первого христианского императора Константина, обнаружила там Истинный Крест. Тогда император возвел базилику рядом с анастасисом, зданием в форме ротонды, построенным вокруг могилы Христа.

    Паломничество в Иерусалим для христианина очень отличалось от других[39]. Оно давало возможность молиться и погружаться в созерцание в местах, где «проживали» Христос и Святая Дева, а также допускало imitation Christi [подражание Христу (лат.)] в городе, считавшемся центром земли. Паломники вели здесь аскетический образ жизни, добровольно предаваясь покаянию. Они посещали конкретные места — Иерусалим, Иордан, Вифлеем, — но география этих мест соответствовала сакральной географии, основанной на библейских текстах, а не реальной. Таким образом, паломник того времени проецировал на земной Иерусалим, по которому ходил, образы небесной географии, которые были ему известны.

    Потом, в 638 г., эти места завоевали арабы. Отныне паломников должны были водить мусульманские проводники, и первые попали в зависимость от перипетий политической конъюнктуры в мусульманском мире; паломники все чаще объединялись в группы. С IX в. благодаря политике покровительства Святым местам, которую проводил Карл Великий, условия для них стали благоприятными. Конкретней: византийский император был естественным покровителем восточных христиан, и в течение всего мусульманского периода Гроб Господень оставался в руках греческого духовенства. Очень тревожная ситуация возникла, однако, в царствование аль-Хакима (996–1021). Этот фатимидский халиф Каира, прозванный «безумным халифом», порвал с долгой традицией и стал преследовать христиан и иудеев. Святилища, и в частности анастасис, ротонда Гроба Господня, были разрушены, и на десять лет (1004–1014) паломничества прервались. Этим гонениям положил конец сам Хаким: провозгласив себя божественным, он вошел в столкновение с мусульманами и теперь начал искать поддержки у тех, кого только что преследовал[40]. Тогда паломничества из Западной Европы возобновились, и на XI в. пришелся их золотой век. Успех крестового похода позволил возобновить индивидуальные паломничества: наряду с крестоносцами, селившимися здесь, Иерусалим посещали многочисленные паломники, не имевшие намерения здесь оседать, поскольку становление латинских государств, которые они осуждали за мирскую суетность, их не касалось. В религиозных христианских заведениях Иерусалима, основанных задолго до крестового похода, «бедные» часто находили приют и помощь. Действительно, ранее великодушие правоверных или покровительство со стороны князей давали возможность строить странноприимные дома, или госпитали (по-гречески ксенодохионы). Один из таких госпиталей построили благодаря Карлу Великому с согласия халифа Харун ар-Рашида. Бернард Монах рассказывал, что в 865 г. его и двух его спутников «приняли в странноприимном доме преславного императора Карла. Принимают здесь всех, кто является в это место из благочестия и говорит на романском языке. Дом находится по соседству с церковью, посвященной святой Марии. Благодаря рвению императора странноприимный дом имеет также прекрасную библиотеку, двенадцать домов, поля, виноградники и сад в долине Иосафата»[41]. Бернард описал также христианские церкви города, и в частности те, которые построил Константин: базилику, внутри которой оказалась Голгофа, анастасис, или ротонду с девятью колоннами, над Гробом Господним, а совсем рядом — церковь Святой Марии Латинской.

    Именно в христианском квартале, расположенном вокруг Гроба Господня, и нашло конкретизацию представление о военно-монашеском ордене. В данном конкретном месте своего рассказа я не касаюсь вопроса о возможном влиянии на него мусульманской модели рибата. Я не отметаю с порога эту гипотезу, с полным правом выдвинутую некоторыми чуткими историками в трудах по антропологии; но поскольку этот вопрос следует связать с вероятным влиянием ислама на представление о священной войне, проблема во всей сложности заслуживает отдельного рассмотрения, для которого я выделю место в заключении книги.


    Квартал Гроба Господня перед крестовым походом

    В 1027 г. благодаря соглашению между византийским императором Константином VIII и фатимидским халифом удалось предпринять восстановление церквей, разрушенных при аль-Хакиме. Анастасис заново построили в 1048 г.; но базилику возвели уже латиняне — новое здание, большего размера, было освящено 15 июля 1149 г.

    Потребность в новой постройке анастасиса, о которой позаботилась Византия, появилась в результате притока греков в Иерусалим. Между Константинополем и Сирией-Палестиной активно шла торговля, и в городе обосновались также итальянские союзники Византии, купцы из Амальфи. Они и возвели первый госпиталь по соседству с Гробом Господним. Это случилось между 1048 и 1063 гг.[42] Они также построили — или отстроили — монастырь Святой Марии и церковь. Этот ансамбль был передан клюнийским монахам, прибывшим из Италии, и получил название Святой Марии Латинской; потом к нему добавились молельня для женщин, посвященная святой Марии Магдалине, и женский монастырь, который латиняне в 1102 г. назвали Святой Марией Великой[43].

    Оба монастыря давали приют паломникам; но вскоре их стало недостаточно, и монахи Святой Марии Латинской возвели госпиталь, посвященный святому Иоанну Милостивому или, может быть, уже святому Иоанну Крестителю[44]. Хронология этих различных построек точно не известна. В самом деле, с 1071 по 1098 г. Иерусалим оккупировали тюрки-сельджуки. Столь же ли благоволили они к христианам, как Фатимиды? Это не факт, и многие историки относят возведение всех этих построек к периоду до 1071 г., когда, естественно, требовалось разрешение со стороны мусульман. С другой стороны, непохоже, чтобы сельджуки чему-либо препятствовали, и есть немало признаков, что строительство монастырей и госпиталя относится ко времени между 1070 г. и 1080-ми гг.

    Монахи-бенедиктинцы поручили руководить госпиталем благочестивому мирянину, брату Герарду, известному в свое время под именем Герард Госпитальер. Ален Белтьенс отверг нелепую традицию, давшую этому человеку имя Тенк и сделавшую из него некоего «рыцаря из Мартига»: гораздо более вероятно, что тот был амальфитянином[45]. Наряду с ним в госпитале служили миряне, которые вели монашеский образ жизни, не будучи монахами: они имели статус собратьев, самые смиренные — даже конверсов[46]. Предание утверждает, что Герард оставался на своем посту даже в период крестового похода и во время взятия города. Верно это или нет, не столь важно: именно он руководил госпиталем после 1099 г.


    От бенедиктинского госпиталя к ордену Госпиталя

    Но все-таки есть ли преемственность между бенедиктинским госпиталем и орденом Госпиталя, который стал формироваться после 1099 г.? Бенедиктинцы, изгнанные из города во время штурма, впоследствии вернулись в обитель Святой Марии Латинской. Ситуация изменилась: с одной стороны, они обнаружили напротив своего здания, в храме Гроба Господня, патриарха и двадцать каноников; с другой — выросло число паломников, которые нуждались в приюте. Согласно Михаэлю Матцке, который опирался на сохранившиеся первые дарственные акты, папа Урбан II со времен Клермонского собора собирался основать независимый странноприимный дом, и первые дарственные, составленные в Европе для этого дома, на деле были сделаны ради того, чтобы оказывать помощь крестоносцам в дороге. Учреждение в Иерусалиме независимого странноприимного дома было составной частью плана поддержки паломников нового типа — крестоносцев. Это всего лишь гипотеза; возможно, что папа, проявивший себя в Клермоне как идейный вдохновитель крестового похода, желал создания такого госпиталя, который бы он контролировал напрямую; отсюда один шаг до выдвижения плана вроде того, что представил Матцке, но, по мнению А. Латтрелла, например, этот шаг не был сделан[47].

    Как бы то ни было, после взятия Иерусалима Герард предпринял строительство нового госпиталя, большего; в то же время он приобрел соседнюю церковь Святого Иоанна Крестителя и избавил новое заведение от опеки бенедиктинцев. Когда? 15 февраля 1113 г. Пасхалий II буллой «Pie postulatio voluntatis» [На благую просьбу и пожелание (лат.)] признал орден Госпиталя независимой организацией, поставленной непосредственно под покровительство папы; он сделал Госпиталь международным орденом и подчинил ему странноприимные дома, созданные в Европе[48]. В этом тексте, к сожалению, ни слова не сказано о решениях Герарда. Конечно, есть связь между постройкой нового госпиталя, разрывом с бенедиктинцами и (если это случилось именно тогда) сменой небесного покровителя: конечно, святой Иоанн Креститель был престижней и лучше известен западным паломникам, чем святой Иоанн Милостивый из первоначального посвящения. В ходе тех же перемен госпитальеры, как утверждается, отказались от устава святого Бенедикта, которому следовали до тех пор, чтобы принять устав святого Августина или, по крайней мере, обычаи во многом августинские, которые впоследствии будут включены в устав Раймунда дю Пюи, настоящий устав ордена[49]. Но и об этом булла Пасхалия II молчит. Что не суть важно: все это вполне согласуется с тем фактом, что тогда госпитальеры находились в орбите влияния храма Гроба Господня.

    Каноники храма Гроба Господня (по 1114 г.) были еще светскими. Отношения между братьями Герардова Госпиталя и канониками пока не были отношениями зависимости. Госпитальеры были мирянами; до 1099 г. они посещали службы монахов-клириков Святой Марии Латинской; после 1100 г. они просили каноников храма Гроба Господня проводить службы в их церкви Святого Иоанна Крестителя[50].

    Этой близостью, порождающей путаницу, и объясняется разнобой в формулировках дарственных грамот, которые составлялись в Европе в течение всех первых лет XII в. Дарители в равной мере могли адресоваться к Богу, к Гробу Господню, к святому Иоанну, к иерусалимскому ордену Госпиталя. Так, граф Санчо д’Астарак перед 1100 г. принес дар Богу, Гробу Господню и Иерусалимскому госпиталю (Deo et sancto Sepulcro et hospitali Iherusalem); Хаттон, архиепископ Арльский, между 1118 и 1126 гг. принес дар Богу, святому Иоанну Крестителю, госпиталю Гроба Господня и бедным оного госпиталя (Deo et sancto Johanni Baptiste et ospitali sancti Sepulcri et pauperibus ipsius ospitalis)[51]. Хронист Альберт Ахенский упоминает документ, особо интересный в том отношении, что он иллюстрирует, как на Западе воспринимали сочетание религиозных, военных и благотворительных задач крестоносцев: это дар в тысячу безантов, принесенный Рожером Апулийским, братом князя Боэмунда Антиохийского, и разделенный на три части — одна предназначалась каноникам Гроба Господня, чтобы читали молитвы, другая — королю Иерусалима, чтобы вел войну, а третья — Госпиталю на его милосердную деятельность[52]. Король тогда воплощал воинскую миссию, которая позже станет миссией ордена Храма.

    В 1113 г. Госпиталь был признан международным милосердным орденом, независимым от бенедиктинцев, а также от каноников Гроба Господня. В нем нет ничего от военного ордена, но возникает вопрос: не было ли уже рыцарей, связанных с Госпиталем? Не имел ли он оружия и коней? Братья Госпиталя не довольствовались тем, что давали паломникам приют: они уже сопровождали последних в дороге и защищали с помощью оружия[53]. Здесь возникает новая неясность, и, чтобы с ней разобраться, нужно вернуться к Гробу Господню.


    Прототамплиеры, Гроб Господень и Госпиталь

    В 1112–1114 гг. ситуация сделалась более определенной. В 1112 г. папа признал бенедиктинское аббатство Святой Марии Латинской и его правила, завершив тем самым разрыв его с Госпиталем, начавшийся, вероятно, с 1100 г.; указанный Госпиталь, как мы видели, с 1113 г. стал независимым, а в 1114 г. патриарх Иерусалимский дал каноникам Гроба Господня устав святого Августина и тем самым сделал из них общину уставных каноников. В 1122 г. ее утвердил папа Каликст II[54]. Отныне за обеими международными религиозными организациями — орденом уставных каноников Гроба Господня и орденом Госпиталя — были четко закреплены литургическая функция и функция милосердия.

    Некоторые воины тяготели к Гробу Господню и образовали нечто вроде братства мирян, или третьего ордена, связанного с канониками. Альберт Ахенский отметил, что в 1101 г. патриарх взял на службу — несомненно, из числа крестоносцев, поселившихся в тех краях, — тридцать рыцарей-наемников для защиты храма Гроба Господня, под которым следует понимать его стены, его территорию и его имущество (возникшее благодаря дарам Готфрида Бульонского и Балдуина 1)[55]. Речь не идет о военном ордене. Это были рыцари на службе храма Гроба Господня, как другие рыцари состояли на службе храма Святого Петра в Риме. Они находились под опекой каноников и их приора (а не декана, как обычно пишут), и, вероятно, из их числа были набраны рервые тамплиеры.

    О таком происхождении этого ордена нам сообщают три автора: Вильгельм Тирский (1130–1185), архиепископ, канцлер Иерусалимского королевства, историк — один из крупнейших в средние века; Жак де Витри (1160/1170–1240), епископ Акры, на чью «Historia orientalis» [историю Востока (лат.)] весьма повлияли работы Вильгельма Тирского; Эрнуль, текст которого включен в хронику Бернара Казначея, составленную в первой четверти XIII в. Эрнуль был оруженосцем на службе Вальяна д’Ибелена, который в 1187 г. вел с Саладином переговоры о сдаче Иерусалима; его текст задуман как продолжение хроники Вильгельма Тирского, доведенной до 1184 г. Однако во второй главе Эрнуль прерывает повествование, чтобы рассказать о происхождении тамплиеров, притом что этому сюжету уже посвятил отдельную главу Вильгельм Тирский[56]. Эта глава отличается от остального текста Эрнуля по форме, а от текста Вильгельма Тирского — по содержанию. Что и придает вес гипотезе А. Латтрелла, согласно которой Эрнуль использовал какой-то ранний текст, возможно написанный даже до 1127 г. и поездки Гуго де Пейена (основателя ордена Храма) по Европе[57]. Процитирую этот важный текст, адаптировав и изложив на современном французском:

    Когда христиане завоевали Иерусалим, довольно большое число рыцарей направилось в храм Гроба Господня, и после многие из разных земель направились туда. И они подчинились приору Гроба Господня. Здесь были добрые прибывшие рыцари (в смысле «отдавшиеся», донаты, которые посвятили себя Гробу Господню в качестве собратьев или иным образом). Они посоветовались меж собой и сказали: «Мы покинули свои земли и своих друзей и прибыли сюда, чтобы возвысить и прославить закон Божий. А мы остановились здесь, чтобы пить и есть и чтобы тратить, ничего не делая. Мы не действуем и не совершаем подвигов, тогда как на земле в них есть нужда. А мы повинуемся священнику и не совершаем подвигов. Посоветуемся и сделаем одного из нас Магистром, отстранив нашего приора; он поведет нас в бой, когда потребуется».

    Если верить этому тексту, те, кто основал орден Храма, вышли из среды milites sancti Sepulcri [воинов Гроба Господня (лат.)]; каноники платили им деньги, чтобы они служили каноникам. Очень вероятно, что среди них, хоть Эрнуль не называет никаких имен, находился Гуго де Пейен, сеньор Монтиньи в Шампани. Пейен расположен на левом берегу Сены, километрах в десяти севернее Труа. Гуго был женат и имел тесные связи с графами Шампанскими, как и с родом Монбаров, из которого вышла мать святого Бернарда. Он отправился в крестовый поход вместе с графом Гуго Шампанским в 1104 г. и вернулся оттуда к 1108 г. В 1114 г., опять-таки вместе с Гуго, он снова выехал и на сей раз остался[58]. Поступил ли он тогда же на службу храма Гроба Господня? Или же сделал этот только после отъезда графа? Как бы то ни было, в произведениях Вильгельма Тирского и Жака де Витри Гуго де Пейен и Годфруа де Сент-Омер упоминаются в числе рыцарей, недовольных опекой со стороны каноников Гроба Господня: они хотели действовать и сражаться. Об этом говорится и в тексте Эрнуля: рамки братства, основанного при Гробе Господнем, этих людей уже не устраивали.

    Есть основания думать, что эти рыцари, связанные с Гробом Господним, нашли приют в соседнем Госпитале. В самом деле, Эрнуль пишет, что, когда рыцари получили независимость, «Госпиталь отверг Храм и дал ему свои объедки (relief) и значок, каковой называют Босаном». Действительно, тамплиеры взимали с госпитальеров подаяние, то есть остатки с их стола (relief в тексте Эрнуля) до XIII в.: «После был магистр Ги де Шатонёф… при котором Храм взимал объедки с Госпиталя. И он купил их у магистра Храма, который был его братом, по цене одного коня». Ги де Шатонёф был магистром ордена Госпиталя с 1243 по 1258 г., но текст путает его с одним из предшественников, Гареном де Монтегю, магистром с 1207 по 1228 г., брат которого Пьер в самом деле с 1219 по 1232 г. был магистром ордена Храма. Обри де Труа-Фонтен ранее 1241 г. писал: «Чудо, что орден рыцарей Храма берет милостыню у братьев Госпиталя»[59].

    Итак, группа рыцарей разорвала связи, соединявшие их с канониками Гроба Господня и в то же время с «квартирным хозяином» — Госпиталем. Это одобрили король и патриарх; на это согласился приор Гроба Господня, которого дело касалось непосредственно. Эти рыцари сформировали независимую группу религиозных мирян, исполняющих монашеские обеты послушания, целомудрия и бедности; они хотели покровительствовать паломникам и защищать Святую землю силой оружия. После каноников, сделавшихся уставными, после госпитальеров святого Иоанна тамплиеры, как их назовут, в свою очередь избавились от «августинского консорциума» Иерусалима (по выражению Каспара Эльма[60]).

    Рассказ, который я предложил на основе данных, собранных и проанализированных А. Белтьенсом, Ж. —П. де Женном и А. Латтреллом, уже цитированными, а также Ф. Томмази[61], отчасти основан на гипотезах. Они могут выглядеть слишком соблазнительными, но не исключают ни одного источника и не противоречат ни одному. Если их принять, можно заключить, что для помощи паломникам и Святой земле сформировалось три монашеских ордена, каждый из которых специализировался на собственной функции: каноники — на литургической, госпитальеры — на милосердии, тамплиеры — на военной. Орден Госпиталя был признан в 1113 г., каноники — в 1114 г. Орден Храма был основан в 1120 г., но признан только в 1129 г. В самом деле, вопрос с ним был намного сложней, потому что речь шла об ордене воинствующих монахов. Для того времени это было совершенно новым.


    Вызревание ордена Храма

    Вильгельм Тирский дает нам два ориентира, чтобы датировать начало деятельности тамплиеров. Он пишет, что «в течение девятого года (существования ордена Храма) и во время собора, происходившего во Франции, в Труа… для них ввели устав…» Преамбула к уставу ордена добавляет к этому другой ориентир:

    Молитвами магистра Гуго де Пейена, при каковом милостью Святого Духа зародилось означенное рыцарство, в Труа собрались (клирики) из разных провинций по ту сторону гор [Альп], на праздник монсеньора святого Илария, в год от Воплощения 1128-й, девятый год от появления упомянутого рыцарства[62].

    Рудольф Хиштанд убедительно показал, что собор в Труа открылся 13 января 1129 г. — а не 1128 г., потому что в Шампани тогда использовали стиль Благовещения, при котором год начинался 25 марта, — и отнес основание ордена Храма на 1120 г. (за девять лет до того), точнее, на период между 14 января и 14 сентября 1120 г.[63] Инициативу Гуго де Пейена, которая была выдвинута на следующий год после страшного поражения на Ager sanguinis [Кровавом поле (лат.)] 28 июня 1119 г. в княжестве Антиохии, поддержал король Балдуин II, выделивший тогда рыцарям здание в своем дворце, расположенном в мечети аль-Акса, которая была построена на фундаменте бывшего храма Соломона. Новый орден принял его название.

    Начало было трудным. Вильгельм Тирский пишет, что через девять лет тамплиеров все еще было только девять; этого не может быть, ведь орден уже привлек столь влиятельных особ, как Фульк, граф Анжуйский, или Гуго, граф Шампанский. Другой источник, хроника Михаила Сирийского, утверждает, что их было уже больше[64]. Правда, без признания со стороны церкви орден мог только прозябать: в отличие от ордена Госпиталя, процветавшего в то время, орден Храма даров не получал.

    Ситуацию изменила поездка Гуго де Пейена и пяти его собратьев по Европе в 1127–1129 гг. Он добился от собора в Труа принятия устава для своего ордена. Святой Бернард, в то время высший церковный авторитет, сыгравший в Труа активную роль, через недолгое время написал трактат — или скорее проповедь — «De laude novae militiae» («Похвала святому воинству»), чтобы прославить миссию нового ордена. Турне по Франции и Англии, которое Гуго совершил до и после собора, было плодотворным в двух смыслах: с одной стороны, на Западе началось чрезвычайно активное движение по принесению благочестивых даров ордену Храма, с другой, если верить Вильгельму Тирскому, «в Иерусалим вернулся Гуго де Пейен, первый магистр рыцарства Храма, и несколько других монахов. <…> За ними следовала большая толпа знати, каковая прибыла в королевство, поверив их словам»[65]. В конце 1129 г. тамплиеры впервые приняли участие в бою под Дамаском.


    Милитаризация ордена Госпиталя

    1120–1129. Девять лет; девять лет, чтобы добиться признания; девять лет, чтобы приучить монашеский орден к выполнению военной функции. Рыцарское общество было готово понять эту новацию, но многие клирики проявили настороженность и даже враждебность. Колебался и сам святой Бернард. Именно на это сдержанное и критическое отношение сделали упор историки антропологической школы, доказывая свою гипотезу о том, что понятие священной войны было позаимствовано у ислама и, следовательно, на создание военно-монашеских орденов оказал влияние исламский институт — рибат. Это сложная проблема, которую во всех подробностях я решил рассмотреть в заключении к настоящей книге. Ведь был «образец» или нет, но такой военно-монашеский орден, каким его узнал христианский Запад, некоторым образом концепция ордена, родился в Труа. То есть орден Храма был первым военно-монашеским орденом, и существование другого ордена такого типа до 13 января 1129 г. немыслимо. Доводы в пользу того, что орден Госпиталя превратился в военный ранее этой даты, малоубедительны. Указывают, что в 1126 г. в ордене был коннетабль; это значит, что орден имел лошадей и конюшни, а не то, что он был военным[66]. Булла Иннокентия II за 1131 г., на которую ссылаются, — фальшивка, сделанная в 1180-х гг. по образцу буллы «Milites Templi» (подлинной), которую тот же папа адресовал тамплиерам.

    Факт, что госпитальерам очень рано доверили охрану замков, — аргумент более серьезный, но не столь показательный, как можно подумать. В 1136 г. король Иерусалима Фульк (тот самый граф Анжуйский, который прибыл в Палестину в 1129 г. вместе с Гуго де Пейеном) поставил под охрану госпитальеров замок Бетгибелин, построенный для блокады Аскалона, который все еще удерживали египтяне. Немного позже, в 1142 г., граф Триполитанский передал госпитальерам замок Крак, еще скромный. Стал ли тем самым орден Госпиталя военным? Ничто не доказывает, что охрана этих замков была вверена братьям-госпитальерам: действительно, орден мог обратиться к вооруженным наемникам. Ни один замок, ни в Святой земле, ни в других местах, не выполнял только военную функцию: он был резиденцией власти, распространявшейся на жителей какой-то территории, которую следовало колонизовать, контролировать, эксплуатировать[67]. Как церковный сеньор, орден Госпиталя вполне мог использовать рыцарей. Вильгельм Тирский пишет о некоем Рено по прозвищу Епископ, «примикирии (primicier) рыцарства Святого Георгия, рыцаре храбром и известном своими подвигами»[68]. Однако разве существовал военный орден святого Георгия? Примикирий был командиром воинского отряда, и речь идет просто-напросто о контингенте, который епископ Святого Георгия в Лидде направил в королевскую армию в порядке феодальной помощи[69]. Так что король мог обратиться к ордену Госпиталя, равно как и к каноникам Гроба Господня или епископам Лидды, с просьбой принять участие в защите или заселении королевства; не забудем, что Госпиталь как милосердное учреждение существовал издавна. В Испании, в королевстве Арагон, Госпиталь до 1149 г. не воспринимали как военный орден, в отличие от ордена Храма, с тридцатых годов участвовавшего в сражениях Реконкисты и охране пограничных замков[70]. Впрочем, в Иерусалимском королевстве орден Храма привлекли к участию в блокаде Аскалона только в 1149 г., когда ему доверили охрану Газы; и даже на дороге из Яффы в Иерусалим, где в основном он и осуществлял свою функцию защиты паломников, похоже, башни и замки Казаль-де-Плен, Торон-де-Шевалье и Шатель-Арнуль оказались у него во владении не раньше второй половины XII в.[71] Зато контроль над пограничной маркой на севере княжества Антиохии ордену Храма доверили с 1135–1140 гг. Как бы то ни было, обладание замками мне не кажется критерием милитаризации.

    В «официальных» текстах милитаризация ордена Госпиталя обнаруживается лишь позже — упоминания о рыцарях и сержантах в этом ордене можно найти только в статутах Роже де Мулена за 1182.г. Военные структуры ордена впервые описаны в Маргатских статутах за 1203–1206 гг. Однако ничуть не исключено, что существовали и более ранние тексты, позже утраченные. Папа Александр III дважды — в 1168–1170 и 11 Zell 80 гг. — убеждал госпитальеров чтить свою первую миссию (заботы о паломниках) и просил не принимать участий в военных действиях, кроме случаев, когда король Иерусалима призывает их для обороны королевства[72]. Магистр Жильбер д’Ассайи широко использовал госпитальеров в египетских походах короля Амори I с 1164 по 1169 г. То есть нет никаких сомнений, что к тому моменту Госпиталь стал военным орденом. Что касается выяснения, с каких пор, — эта задача кажется мне довольно безнадежной. Историки разделились на тех, кто датирует эту милитаризацию поздним временем (около 1160 г.), и тех, кто относит ее к более раннему периоду (около 1136 г. и даже раньше). Бесспорно одно: она могла произойти только после 1129 г. После образования ордена Храма.


    Орден святого Лазаря

    Проказа была болезнью, очень распространенной в средние века — как на Западе, так и на Востоке. Обычно больных изолировали, но не всегда: король Иерусалима Балдуин IV (1174–1184) мог царствовать, несмотря на болезнь. В Иерусалиме прокаженные лечились в доме, расположенном за стенами города, близ ворот святого Стефана; этот дом находился под покровительством святого Лазаря, как и большинство западных лепрозориев. Он принимал всех больных независимо от социального положения, но прежде всего знатных[73]. В самом деле, рыцари, пораженные проказой, должны были направляться туда и там лечиться, и эта практика распространялась на представителей военно-монашеских орденов. Но никакого принуждения не было, как доказывают две поздние (потому что датируются 1260-ми гг.) статьи retrais из устава ордена Храма, советующих прокаженным братьям отправляться к святому Лазарю, но не обязывающих их к этому: «Когда с братом случится так, что волей Господа нашего он станет прокаженным и сие будет доказано, благоразумные обитатели дома должны предупредить его и молить уволиться из дома и направиться к Святому Лазарю, дабы надеть облачение братьев Святого Лазаря». Желательно, чтобы больной проявил инициативу сам, но если он не хочет покидать орден. Храма, он вправе остаться, однако тогда он будет жить отдельно от остальных[74].

    Присутствие прокаженных рыцарей, которые уже принесли пожизненный обет, в сочетании со знатностью контингента несомненно способствовали преобразованию общины святого Лазаря в военный орден. Однако дату его образования точно указать невозможно. Среди документации сохранился фрагмент картулярия ордена святого Лазаря, сорок актов которого имеют даты с 1130 по 1248 г.[75] Это акты дарения земель, церквей, прав в Святой земле. Они адресованы «братьям» или «дому больных святого Лазаря», или же, как в 1185 г., «Братству прокаженных дома святого Лазаря в Иерусалиме»[76]. Единственный акт, который можно было бы связать с военными действиями, не показателен: в 1164 г. король Амори I даровал церкви святого Лазаря право брать одного раба — не рыцаря (sic) из всех пленных, взятых в каждом походе или набеге под его командованием, за собой он при этом оставлял десять рабов[77]. Однако надо отметить, что среди свидетелей, подписывавших акты, которые касаются ордена святого Лазаря, часто присутствовали тамплиеры. Среди них нередко фигурирует, например, Андре де Монбар, сенешаль, а потом магистр ордена Храма (1153–1156). Впрочем, в течение всего XII и XIII вв. орден святого Лазаря имел особые связи с орденом Храма.

    Рыцари святого Лазаря приняли участие в сражениях при Ла-Форби (1244) и Мансуре (1250) и понесли там тяжелые потери[78]; Жуанвиль упоминает также поражение магистра ордена святого Лазаря при Рамле в 1252 г.: тот со своим «отрядом» выехал, чтобы захватить стадо, но по возвращении его атаковали сарацины, и «из всех людей его отряда спаслось только четверо»[79]. Папские акты 1234 и 1248 гг. недвусмысленны: в первом Григорий IX упоминает долги, которые орден накопил из-за своей деятельности по поддержке Святой земли[80], а в 1248 г. Иннокентий IV сокращает привилегии четырех военно-монашеских орденов, действующих в Святой земле: орден святого Лазаря упоминается там наряду с орденами Храма, Госпиталя и Тевтонским[81]. Немногим позже, в 1256 г., Александр IV говорил о «монастыре знатных, деятельных рыцарей и прочих, прокаженных или нет, существующем с целью отражать врагов Христова имени»[82].

    Есть все основания полагать, что орден святого Лазаря, так же как ордены Храма и Госпиталя, имел интернациональный состав. Король Людовик VII, возвращаясь из Второго крестового похода, наделил его имуществами и доходами в Буаньи, в области Берри. Позже, когда орден покинул Святую землю, это место стало его новой резиденцией. Он владел также имуществами в Англии.

    Защита Иерусалима и латинских государств, которую взял на себя весь христианский мир, касалась всех христиан. Потому было логичным, чтобы ордены, зародившиеся на Святой земле, оказались интернациональными. Однако после потери Иерусалима в 1187 г. на Святой земле создали новые ордены, имевшие отчетливый национальный характер.


    «Национальные» военные ордены на Святой земле

    Успешней всех это осуществили немцы, но вся ранняя история их ордена сложна[83].

    Несколько немецких крестоносцев основало «госпиталь для приема бедных и больных немцев» около 1118 г. или, согласно хронисту Иоанну Ипрскому, в 1127–1128 гг.[84] В 1143 г. папа Целестин II подчинил это заведение и братство, обеспечивавшее его деятельность, ордену Госпиталя. При раскопках в 1967 г. обнаружили остатки церкви Святой Марии Немцев и ее госпитальных пристроек; это была великолепная романская церковь, которую Иоанн Вюрцбургский около 1165 г. описал так: «На той же улице, что ведет к дому Храма, находится госпиталь с капеллой, который сейчас восстанавливается в честь святой Марии и который называют Домом немцев»[85]. Заведением руководил приор.

    Естественно, в 1187 г. этот госпиталь исчез, но права его благотворителей взял под защиту папа Климент III в письме от 6 февраля 1191 г. Когда началась осада Акры, осенью 1189 г., два крестоносца, купцы из Бремена и Любека, основали полевой госпиталь. После отвоевания города они поместили этот госпиталь близ ворот святого Николая. Тогда никто его не связывал с прежним немецким госпиталем в Иерусалиме. 21 декабря 1196 г. папа Целестин III даровал новому госпиталю привилегии и также признал его автономию по отношению к ордену Госпиталя[86]. Последний выразил протест.

    В 1197 г. император Генрих VI, он же король Сицилии, собираясь в крестовый поход, умер. Тем не менее немецкие крестоносцы прибыли в Акру; в феврале 1198 г. вожди этих крестоносцев, собравшись в доме Храма вместе с основными представителями светских и церковных властей королевства, потребовали и добились преобразования госпиталя немцев в военно-монашеский орден. Он получил смешанный устав: тамплиерский в отношении военной деятельности и монастырской жизни, госпитальерский в отношении милосердной деятельности. Папа Иннокентий III 19 февраля 1199 г. утвердил это преобразование: «…и особо важно, дабы в своей церкви вы следовали обычаям тамплиеров в области религиозной и военной и госпитальеров в том, что касается бедных и немощных»[87].

    Первые шаги «Госпиталя святой Марии тевтонцев в Иерусалиме» были трудными. Орден Госпиталя (святого Иоанна) до 1258 г. требовал, чтобы тот вернулся под его опеку[88]. Реальный подъем нового ордена начался только при магистре Германе фон Зальца, четвертом магистре (1210–1239); этот талантливый человек, несравненный дипломат, сумел ловко связать свой орден с интересами династии Штауфенов и императора Фридриха II. Отправившись в крестовый поход, Фридрих II добился от султана аль-Камиля возвращения Иерусалима христианам (1229) и вернул тевтонцам прежнюю церковь Святой Марии Немцев. Однако резиденция ордена осталась в Акре, а потом, с 1230 г., ее перенесли в замок Монфор. Орден «святого мученика Фомы Акрского» можно рассматривать как национальный английский орден. Первоначально это был орден уставных каноников, основанный в Акре в честь Томаса Бекета. Хронист Рауль из Дисе, писавший в конце XII в., утверждает, что его собственный капеллан, дав обет основать орден, стал его первым приором. На деле здесь скорее надо видеть инициативу Ричарда Львиное Сердце, удачно обратившегося к помощи этого святого в момент, когда его в Сирии застал шторм[89]. Задача каноников «дома Госпиталя святого мученика Фомы Акрского» состояла в том, чтобы заботиться о бедных и заниматься освобождением пленных христиан[90].

    Заведение получило в Англии некоторые дары (около 1220 г. — дом в Лондоне), но прозябало в Акре. Благотворители в Святой земле уже не очень интересовались учреждениями такого рода, несмотря на престиж его святого покровителя, Томаса Бекета: слишком сильной была конкуренция военных орденов. Епископ Винчестерский Пьер де Рош, побывавший на Востоке в конце двадцатых годов XIII в., отметив нерадение каноников и бедность ордена, реформировал его и решил преобразовать в военный. Он дал ордену тевтонский устав, сохранив тем самым за ним призвание творить милосердие. Это преобразование совершилось приблизительно в 1227–1228 гг. Орден, милитаризовавшись таким образом, покинул дом к востоку от Акры и обосновался в предместье Монмюзар, севернее города. 6 февраля 1236 г. это изменение утвердил папа Григорий IX[91]. Оставаясь по преимуществу английским, орден никак не набирал силы. Его хотели включить в состав ордена Храма. Но на это не согласились сначала король Генрих III (1271–1272), а потом дом ордена в Лондоне (1291). Из-за падения Акры его пришлось перевести на Кипр, где он некоторое время кое-как существовал[92]. В конечном счете орден не исчез, но утратил военный характер. Наконец упомянем, как на Святой земле пытались обосноваться ордены, основанные в Европе. Это относится к двум испанским орденам — Сантьяго и Монжуа. В сентябре 1180 г. князь Боэмунд III Антиохийский предложил магистру ордена Сантьяго Педро Фернандесу замки и территории в своем княжестве

    на условиях, что с сего месяца сентября и в течение последующего года он и братья его ордена там обоснуются и что, с помощью Бога и князя, они смогут завоевать земли, каковые мы им уступили, дабы держать их в фьеф и передавать по наследству по постоянному праву[93].

    Этот орден так и не устроился там всерьез. Что касается ордена Монжуа, основанного около 1174 г. в Арагоне, то с 1177 г. он получал в Иерусалимском королевстве дары от королевы Сибиллы. Возможно, поэтому он принял название «Рыцарство святой Марии Монжуа в Иерусалиме». Монжуа — так назывался холм, с которого восхищенные паломники могли впервые узреть святой город. Первые историки ордена хватались за это совпадение, делая вывод, что орден зародился в Иерусалиме. Очевидно, это место было престижней, чем Альфамбра — его самая первая, но реальная колыбель в Арагоне![94]


    Глава 3
    На Пиренейском полуострове: местные военные ордены

    В 1096 г., когда участники Первого крестового похода тронулись в путь, мелкие христианские королевства Испании, которым иногда помогали рыцари из-за гор, уже два или три века пытались отвоевать территории полуострова, оккупированные арабами. Параллелизм между крестовым походом на Восток и священной войной в Испании (Реконкистой) современникам представлялся очевидным; Испания тоже стала территорией внедрения и экспериментов военно-монашеских орденов.


    Реконкиста[95]

    В 711 г. мусульманские войска из Северной Африки захватили практически весь Пиренейский полуостров, покончив с Вестготским королевством. Сохранились только мелкие христианские королевства в Кантабрийских горах (Астурия и Галисия) и Пиренейских (Наварра, Арагон). К ним надо добавить графство Барселонское, основанное после взятия Барселоны Карлом Великим в 804 г. Что касается мусульманской Испании, или «аль-Андалуса», она образовала Кордовский эмират, а с 929 г. — халифат, несколько десятилетий сверкавший тысячей огней, прежде чем в первой трети XI в. расколоться на три десятка мелких самостоятельных владений — таифских эмиратов.

    Христианская Реконкиста очень рано началась на Северо-Западе, на пустынных землях бассейна Дуэро и верховий Эбро, между Кантабрийскими горами и Центральной Кордильерой. Христиане устраивали глубокие и быстрые рейды (они назывались «альгарадами», algaradas) на Саламанку или Сеговию. Обширная по man’s land [ «ничья земля» (англ.)], разделявшая христианские королевства и аль-Андалус, представляла собой «границу». А вот на северо-востоке территории христианской Испании долго сводились лишь к горным долинам в Пиренеях.

    Темп Реконкисты повысился в XI в. 25 мая 1085 г. король Кастилии и Леона Альфонс VI вступил в Толедо — историческую столицу вестготской Испании. Но в том же году в Испанию вторглись альморавиды, пришедшие с сахарских рубежей на юге Марокко. Эти пуритане от ислама желали возродить мусульманскую веру, которую опошлили и извратили таифские эмиры. 23 октября 1086 г. Альфонс VI потерпел поражение при Саллаке (или Саграхасе); однако ему удалось удержать Толедо. Тогда конфронтация с исламом переместилась на Северо-Восток; если Валенсию Сид завоевал ненадолго, то взятие Барбастро в 1101 г. и особенно Сарагосы в 1118 г. позволили христианам укрепиться в среднем течении Эбро. Наконец, благодаря взятию Тортосы в 1148 г. христиане получили низовья Эбро. За год до этого в их руки попал Лиссабон. Очень скоро альморавидская власть пришла в упадок. В Испанию в свою очередь вторглись альмохады, выходцы из марокканского Атласа, и на два десятка лет (1154–1176) стали хозяевами аль-Андалуса. Они предприняли «реконкисту наоборот» в ущерб христианам; кастильцы отступили и потерпели тяжелое поражение при Аларкосе в 1195 г. Некоторые христианские королевства смогли объединиться: Кастилия, Арагон-Каталония, Наварра (но не Леон) 16 июля 1212 г. одержали решительную победу при Лас-Навас-де-Толоса, которая уничтожила могущество альмохадов и открыла для Реконкисты всю Южную Испанию.

    Идея использовать в Реконкисте военно-монашеские ордены Святой земли возникла в 1130-е гг. Но испанские суверены, со своей стороны, во время конфронтации с альмохадами поощряли формирование новых военно-монашеских орденов, в принципе посвящавших себя делу Реконкисты. Так один за другим появились ордены Калатравы, Сантьяго, Алькантары и Ависский.


    Прототипы? Братства и рибат

    Историографическая традиция, восходящая к Хосе Антонио Конде, который писал в 1820-е гг., в последние годы возрождается в виде нового антропологического подхода, согласно которому христианские военно-монашеские ордена в своей радикальной новизне позаимствовали основные черты у мусульманской военной и религиозной структуры, появившейся раньше, — рибата[96]. Я принял решение — как я уже отмечал — обратиться к этому тезису, чтобы исследовать его в целом, в заключении к настоящей книге.

    Однако в этой главе, посвященной военно-монашеским орденам, основанным на иберийской земле, надо бегло напомнить определение рибата, на которое опирался X. А. Конде и его последователи, чтобы читатель уловил определенные черты сходства и параллелизмы между рибатом и христианскими военными орденами, учрежденными в христианской Испании.

    Рибат представляют чем-то вроде мусульманского военного монастыря, расположенного на границе дар аль-ислам (дома ислама) и принимающего благочестивых добровольцев, которые временно находят там себе пристанище, неся военную службу под руководством старейшины (шейха). Следует задаться вопросом о корректности этого определения. Ведь в христианских королевствах до того, как в них появились военно-монашеские ордены из Святой земли, а потом получили развитиё специфические испанские военно-монашеские ордены, существовали братства рыцарей (подобные же структуры были и в городах), объединившиеся ради священной войны с мусульманским противником. К ним относятся братства Монреаль-дель-Кампо и Бельчите, основанные в Арагоне королем Альфонсом I Воителем.

    Братство Бельчите было учреждено в 1122 г., через четыре года после завоевания арагонцами Сарагосы, с явно выраженной задачей защищать город с юга от вероятных попыток мусульман его вернуть. Бельчите — так назывался замок. Доступ в братство был разрешен любому христианину, мирянину или клирику, желавшему защищать христианский народ или служить Христу всю жизнь либо, для желающих, только год. Первых принимали, «после того как они исповедались и получали отпущение всех грехов, как если бы намеревались вести жизнь монахов или отшельников». Вторые получали «такое же отпущение своих прегрешений, как если бы они сходили в Иерусалим»[97]. Здесь монашеский обет был соединен с военной дятельностью и существовала возможность поступления на временную службу. Такие же порядки были и в рибате. Но христианская традиция принесения пожизненного монашеского обета возобладала, и братства такого типа исчезли, когда в Арагоне обосновались военно-монашеские ордены из Святой земли: после 1136 г. о Бельчите уже не было слышно. Историки, поддерживающие представление о рибате как модели военно-монашеского ордена, считают братства типа Бельчите переходным звеном между первым и вторым, что заслуживает рассмотрения и дискуссии.

    Но, не предвосхищая окончательного вывода, надо отметить определенную специфику полуострова: собственно испанские военно-монашеские ордены, которые все возникли уже после того, как в Испании обосновался орден Храма, произошли от рыцарских братств наподобие Бельчите.


    Обращение к орденам Святой земли

    Иерусалим привлекал испанцев, как и других европейцев. Им был известен Госпиталь, и некоторые, должно быть, находили там приют. Заведение госпитальеров в Сен-Жиле очень рано начало собирать подаяние в Каталонии. В Кастилии среди первых благотворителей ордена с 1113 по 1130 г. числятся королева Уррака, ее сын — король Альфонс VII, миряне — мужчины и женщины и один епископ[98].

    Позже, во время турне Гуго де Пейена по Европе, там обосновался орден Храма; 19 марта 1128 г. королева Тереза Португальская передала замок Сори «Богу и рыцарству Храма Соломонова»[99]; другой документ, к которому были причастны королева и знатные португальцы, касается владений во всем королевстве[100]. С противоположной стороны полуострова в 1130–1131 гг. граф Барселонский Раймунд Беренгер передал ордену Храма замок Граньена; якобы незадолго до смерти он надел облачение ордена[101]. В Арагоне орден Храма принял во владение Монреаль-дель-Кампо, резиденцию братства рыцарей, сформировавшегося за несколько лет до того[102]. Гуго Риго и Раймунд Бернар, действуя от имени магистра ордена, принимали дары и смогли организовать первую орденскую провинцию в Западной Европе: она включила в себя Прованс, Лангедок и Испанию. Примечательный факт: получив в Португалии Сори, в Каталонии Граньену, в Арагоне Монреаль, орден Храма приобрел пограничные замки. Его явно идентифицировали как военный орден, чего в отношении ордена Госпиталя еще не было.

    В связи с завещанием, написанным в 1131 г. (и подтвержденным в 1134 г.), по которому арагонский король Альфонс I Воитель — у которого не было прямых наследников, а его брат Рамиро был монахом, — передавал свое королевство орденам Храма, Госпиталя и Гроба Господня, пролилось немало чернил. Был ли это искренний акт? Или скорее ловкий политический маневр: составляя это невозможное завещание, король просто пытался блокировать инициативу папы, желавшего отдать королевство Арагон кастильскому королю? Завещание давало Рамиро время покинуть монастырь и провозгласить королем себя. Что и случилось[103]. Как бы то ни было, в королевском тексте четко разделялись функции каждого ордена: «Я оставляю своими наследниками и преемниками Гроб Господень, каковой находится в Иерусалиме, и тех, что хранят его и служат там Богу, — Госпиталь для иерусалимских бедняков и Храм Соломона, рыцари которого бдят там на защите христианского мира. Им троим я предоставляю свое королевство»[104]. Завещание не было выполнено, и ордены Святой земли получили за это компенсацию. В частности, ордену Храма в 1143 г. достались замки Монсон, Чаламера и Барбера.

    Какими бы ни были намерения Альфонса Воителя, он добился участия ордена Храма в Реконкисте. Имея владения на границе мусульманского эмирата Лериды, Храм, уже внесший вклад во взятие Альмерии в 1147 г. и Тортосы в 1148 г., на следующий год захватил Лериду, а после этого принял участие в победоносной осаде Миравета в 1152 г.; таким образом, он во многом способствовал возвращению низовий Эбро. В Тортосе орден Храма получил пятую часть из того, что причиталось королю. Зато Госпиталь, похоже, в этих военных операциях не участвовал. Но тот факт, что немногим позже ему уступили сеньорию Ампоста, свидетельствует о переменах[105]. В Кастилии и Леоне — королевствах, то объединявшихся (1037–1157), то разделявшихся (1157–1230), — первые филиалы ордена Храма появились поздно: в Леоне — в 1146–1148 гг. В Кастилии Госпиталь, уже богато наделенный, получил от Альфонса VII (1126–1157) в 1144 г. замок Ольмос; тот же суверен в 1147 г. вручил тамплиерам отбитую мусульманскую крепость Калаат-Рава (Калатрава) как раз к моменту начала контрнаступления альмохадов. Но — как мы увидим — тамплиеры отказались ее защищать, и это поражение имело для них неприятные последствия: в дальнейшем ни Санчо III, ни Альфонс VIII (1158–1214) в Кастилии не делали им даров. Короли Леона в 1168 г. передали им Корию, а позже — Понферраду: последний замок сохранился и еще свидетельствует о былом значении этого командорства[106].

    История госпитальеров в Кастилии немного похожа на историю тамплиеров: получив в 1164 г. Уклее близ Куэнки, еще находившейся в руках мусульман, госпитальеры потерпели неудачу в своей миссии Реконкисты и оставили эту позицию (в дальнейшем здесь обосновался орден Сантьяго)[107]. Последствия этого были для них не столь тяжелыми: поскольку они уже прочно утвердились на Севере, где знать им благоволила, они меньше зависели от королевской щедрости. К тому же Госпиталь сумел выделить необходимые средства, чтобы обеспечить свое присутствие на границе: когда в 1183 г. король даровал им замок Консуэгра к югу от Толедо, госпитальеры прочно укрепились в нем и сделали его одним из трех оплотов обороны Кастилии от альмохадов[108]. Ордену Храма, который пришел позже, недоставало тыловых баз, а значит, и средств (его единственное кастильское командорство, Альканадре, находилось на границе Наварры), чем и объясняется его неудача с Калатравой. Большего успеха он достиг в Леоне, закрепившись в Кории, потерянной в 1174 г., но скоро возвращенной.

    На эту относительную неудачу орденов из Святой земли, особенно того из них, который в наибольшей степени был военным, Кастилия отреагировала оригинально — создав собственные ордены.


    Сито и его военные порождения

    Эти национальные ордены, во всяком случае три из четырех, находились под покровительством ордена Сито.

    Последний в XII в. испытал громадный подъем по всему христианскому миру. Однако в Испании его роль оставалась более скромной. Но он усилил свое влияние через посредство военных орденов, в которых увидел форму монастыря, лучше всего подходящую к условиям полуострова. Далее он проводил сознательную политику присоединения, а потом интеграции этих новых институтов.

    Калатрава

    В январе 1147 г. Альфонс VII, король Кастилии и Леона, захватил мусульманскую крепость Калаат-Рава на левом берегу Гвадианы, в ста километрах к югу от Толедо. Миссию защиты этого аванпоста христианской Реконкисты он поручил тамплиерам. Впрочем, королевские отряды здесь остались. Но в 1157 г., ввязавшись в конфликт с королем Наварры, а значит, на севере, Альфонс VII оголил свой южный фронт и оставил тамплиеров одних отражать альмохадский натиск, который становился все более ощутимым. Тамплиеры не могли здесь удержаться и попросили Санчо III, унаследовавшего Кастилию после смерти Альфонса VII в августе 1157 г., избавить их от этой задачи. Санчо III, на краткое время вернувшись в Толедо, стал искать в своем окружении каких-нибудь рыцарей, которые захотели бы сменить тамплиеров; свои услуги предложил ему один монах — Раймунд Серра, гасконец, аббат цистерцианского монастыря Фитеро в Наварре. Так поступить Раймунда якобы побудил один из его монахов, сам бывший рыцарь[109]. Вновь вернувшись в Наварру, в январе 1158 г, Санчо обнародовал дарственную грамоту

    Богу и святой Марии, и святой конгрегации цистерцианцев, и Вам, сеньор Раймунд, аббат церкви Святой Марии в Фитеро, и всем вашим братьям… на город, каковой именуют Калатрава… (дабы) защищать его от язычников, врагов креста Христова[110].

    Имущество, оружие, скот монахов из Фитеро были переправлены в Калатраву.

    Дерзость аббата себя оправдала — за ним пошли многочисленные миряне и, может быть, также некоторые тамплиеры, не слишком довольные дезертирством своего ордена[111]. Поскольку мусульмане отложили нападение, которое они готовили на Калатраву, Раймунд получил время на организацию обороны этого участка. Итак, в Калатраве совместно жили монахи-цистерцианцы (монахи хора и братья-конверсы[112]) и рыцари. Последние сформировали мирское братство, связанное с монастырем (так же будет и при зарождении Ависского ордена и ордена Сантьяго): одевшись в цистерцианские облачения, они вели в обители жизнь воинов-монахов по образцу тамплиеров. Согласно цистерцианским обычаям, они соблюдали бенедиктинский устав, но приспособленный к жизни воинов.

    За первыми шагами этого нового института в 1158–1164 гг. проследить довольно трудно. Джозеф Ф. О’Каллагэн, сопоставивший данные одной хроники, написанной в XIII в., с гипотезами раннего историка этого ордена Франсиско Радеса-и-Андрада, предлагает следующую схему[113].

    Со смертью аббата Раймунда, случившейся, вероятно, в 1161 г., между монахами хора и рыцарями возник конфликт: первые избрали аббата в качестве преемника Раймунда, а вторые — одного из своих. Рыцари одержали верх, и монахи покинули Калатраву. Генеральный капитул цистерцианского ордена утвердил эту перемену и допустил в сообщество ордена и к его доходам «досточтимого брата Гарсию, магистра, и его братьев не в качестве близких (familiers)[114], а как истинных братьев (non ut familiares sed ut vero fratres)». Он поручил цистерцианским домам Испании уточнить для них основные положения устава. Папа Александр III одобрил эти действия буллой от 26 сентября 1164 г., также адресованной «его дорогим сынам Гарсии, магистру, и братьям Калатравы… живущим по обычаю братьев Сито»[115]. Папа поместил новый орден под покровительство Святого престола; он одобрил миссию ордена по защите границы от сарацин и его устав. Если дата 26 сентября бесспорна, точно датировать решение капитула Сито не удается. Известно, что орден собрал в Сито свои генеральные капитулы 14 сентября. Поскольку папа тогда находился в Сансе, у него было достаточно времени, чтобы получить сведения о решениях капитула и после, 26 сентября, обнародовать свою буллу. Однако Дж. Ф. О’Каллагэн считает, что процедура была не столь поспешной, и предпочитает относить проведение цистерцианского капитула к 1163 г.

    Парадокс, что основание филиала цистерцианского монастыря вылилось в создание чисто военного ордена, не преследующего ни милосердных, ни странноприимных целей. Как, в общем, и орден Храма. О’Каллагэн считает, что Калатрава стала для цистерцианцев испанской версией нового рыцарства, образцом которого был Храм[116].

    Орден Калатравы столкнулся с альмохадским наступлением. После битвы при Аларкосе он потерял Калатраву и ее территорию, будущий Кампо-де-Калатрава [campo de Calatrava, букв, «поле Калатравы» (исп.)]. Тогда же орден пережил внутренний кризис: арагонские братья попытались добиться самостоятельности и назначили в Альканьисе себе магистра. Реакция кастильских братьев была крайне дерзкой: в 1199 г. они захватили крепость Сальватьерра, находящуюся к югу от Калатравы, в глубине отвоеванных альмохадами земель, и устроили там главную квартиру ордена. Магистр, назначенный в Альканьисе, покорился, и единство ордена сохранилось. Правда, в 1211 г. Сальватьерра попала в руки аль-мохадов, но долгое владение ею позволило христианским силам подготовить контрнаступление, которое завершилось победой при Лас-Навас-де-Толоса (на некотором удалении от Сальватьерры). Любопытно, что до 1226 г. Сальватьерра представляла собой последний очаг сопротивления мусульман в этом районе. Но замок Дуэньяс, в двух километрах оттуда, едва король Кастилии отвоевал его в 1213 г., был немедленно передан ордену. Переименованный в Калатрава-ла-Нуэва [Новую Калатраву (исп.)], он стал монастырем-крепостью, главной резиденцией ордена, и датируется это событие периодом между 1217 и 1221 гг.[117]

    Алькантара

    Документы, касающиеся ранней истории этого ордена, невнятны, и, если цитировать ее, не будем слишком доверяться рассказу, приведенному в 1603 г. цистерцианцем Бернардо де Брито в его «Цистерцианской хронике»: там обнаружено много ошибок и намеренных искажений[118]. По его словам, Суэро, рыцарь из Саламанки, основал братство рыцарей, которое обосновалось близ церкви Сан-Хулиан-дель-Перейро. Это место, отошедшее позже к Португалии, тогда принадлежало Леону. Суэро якобы получил устав от Ордоньо, епископа Саламанки, — первого испанского цистерцианца, ставшего епископом. Все это легенда — Ордоньо в 1156 г. не был епископом! Остается братство, место (Перейро) и грамота леонского короля Фернандо II, датированная январем 1176 г. и дарующая имущество Сан-Хулиану-дель-Перейро и Гомесу, «первому основателю означенного дома»[119]. 29 декабря 1176 г. папа Александр III поставил под покровительство Святого престола «Гомеса, приора Сан-Хулиан-дель-Перейро», а также братьев Сан-Хулиана и их имущество[120]. Наконец, 4 апреля 1183 г. папа Луций III написал «магистру и братьям» послание, даруя им полную экземпцию от ординария (то есть освобождение от епископской юрисдикции) и закрепляя за ними в качестве миссии защиту христиан[121].

    Отметим использование слова «магистр» вместо «приор». Король Фернандо II в письме от 27 января 1185 г. тоже использовал его[122]. Итак, применение этого слова означает: то, что до 1176 г. было братством рыцарей, теперь воспринималось как военно-монашеский орден. Уставом для него, если верить письму Луция III, должен был стать устав святого Бенедикта в форме, практикуемой в Сито. Возможно, с этого момента Алькантару включили в орден Калатравы. В самом деле, в ноябре 1187 г. папа Григорий VIII подтвердил перечень владений Калатравы, в том числе упомянутые «Эль Переро» и Эвору, а последняя, как мы увидим, была первой резиденцией Ависского ордена[123]. В одном из последующих параграфов я рассмотрю эту проблему включения в состав Калатравы, но уже можно отметить: Александр III с интервалом чуть более чем в десять лет утвердил оба ордена и поручил им одну и ту же миссию — защищать христиан от неверных в двух разных точках границы.

    Новый орден по-прежнему носил название «Сан-Хулиан-дель-Перейро». Даже возможно, что, прежде чем взять название «Алькантара», он именовался «Трухильо» — по названию крепости к югу от Тахо (недалеко от Касереса, колыбели ордена Сантьяго). Три акта короля Кастилии Альфонса VIII за 1188, 1194 и 1195 гг. перечисляют места, которые должен был колонизовать Гомес, магистр Трухильо, а в 1190 г. генеральный капитул Сито принял рыцарей Трухильо в состав цистерцианского ордена, в который уже входили рыцари Калатравы[124]. А ведь нельзя допустить существования некоего независимого ордена Трухильо, коль скоро его не учредила и не одобрила ни одна папская булла. Поэтому многие историки, и последним из них Дж. Ф. О’Каллагэн, сделали вывод: Сан-Хулиан и Трухильо — просто один и тот же орден. В пользу этого утверждения они приводили три довода: 1) омонимию — в обоих случаях речь идет о магистре Гомесе; 2) упомянутые три акта Альфонса VIII сохранились в архивах ордена Алькантары; 3) наконец, в 1234 г. король Кастилии и Леона Фернандо III передал Сан-Хулиану, ставшему Алькантарой, некую крепость в качестве компенсации за отказ от прав, которые орден получил на Трухильо от Альфонса VIII[125]. Многие крепости этого района, в том числе Касерес, Бадахос, Медельин, между 1175 и 1195 гг. были отобраны у христиан альмохадами. То же произошло и с Трухильо в августе 1195 г. Когда эти крепости были отвоеваны, королевская власть оставила их себе: Касерес не отдали ордену Сантьяго, а Трухильо, отвоеванный в 1232 г., не вернулся к ордену Сан-Хулиан.

    Таким образом, можно полагать так: получив под охрану Трухильо — важную крепость, — орден Сан-Хулиан взял себе ее название; в 1195 г., потеряв Трухильо, он вернулся к названию прежнему. Алькантару, завоеванную Альфонсом IX Леонским в 1213 г. на гребне победы при Лас-Навас-де-Толоса, король передал 28 мая 1217 г. ордену Калатравы с миссией учредить там монастырь-крепость с магистром во главе. С согласия короля магистр Калатравы 16 июля 1218 г. уступил Алькантару ордену Сан-Хулиан-дель-Перейро. Последний принял ее название и разместил в ней свою главную резиденцию.

    Другой пример подобной перемены названия дает история Ависского ордена.

    Ависский орден

    Братство рыцарей, основанное в Эворе, только что завоеванной португальцами, впервые упоминается в акте за 1167 г.[126] Это братство могло быть основано раньше, так как в акте 1167 г. его члены именуются «братьями рыцарства Эворы» и соблюдают устав святого Бенедикта. Создание цистерцианцев? Булла Григория VII, уже цитировавшаяся в связи с Эль-Перейро, среди владений ордена Калатравы упоминает также Эвору и Сантарен. В 1211 г. португальский король захватил крепость Авис — вероятно, с помощью рыцарей Эворы. Братья, на которых была возложена ее защита, в 1213 г. поселились в ней, а в 1223 г. приняли ее название.

    Опека со стороны цистерцианцев

    Присоединение Калатравы к Сито было несомненно импровизированным, но, совершив его, орден Сито начал процесс, который в дальнейшем он проводил систематически. Интеграция Калатравы в состав Сито в 1187 г. была еще неполной — братьев-рыцарей пока не приравняли к монахам хора: если они посещали цистерцианское аббатство, доступа на хоры им не было, их принимали только в гостинице, находящейся у ворот аббатства, как проезжих. Это уточнил в 1164 г. Александр III:

    Когда вы придете в какое-либо аббатство цистерцианского ордена, то, поскольку вы хорошо не знакомы с их обычаями, вас примут не в монастыре, но в гостинице, учтиво, милосердно и как можно более по-дружески[127].

    Все в том же 1187 г. Калатраву поставили под опеку аббатства Моримон (одного из четырех дочерних аббатств Сито), отныне получившего право визита и законодательную власть.

    Братья Калатравы боролись и в 1220 г. добились права сопровождать монахов на хоры церкви аббатства при условии, что будут облачены в куколь (капюшон) и монашескую рясу; потом, в 1222–1224 гг., они получили право доступа на хоры и в капитул любого цистерцианского аббатства позади монахов, но перед послушниками. Таким образом их полностью отделили от братьев-конверсов, к которым прежде иногда приравнивали: тем не было доступа в монастырские строения. Эти ограничения, очевидно, не касались братьев-капелланов, которых как священников с самого начала допускали на хоры.

    Похоже, что текст Григория VIII от 4 ноября 1187 г., подтверждая владение Калатравы ее имуществом, предписал, как я говорил, орденам Сан-Хулиан — Алькантары и Эворы — Ависскому присоединиться к Калатраве. Эту гипотезу подкрепляют и другие признаки: устав, одинаковое облачение, опека Моримона над обоими. Единственный нерешенный вопрос — дата этого присоединения. 1186 год? Для Ависского ордена большинство признает эту дату[128]. Однако в отношении Алькантары в этом сомневаются: некоторые предлагают 1218 г., когда рыцарям Сан-Хулиан-дель-Перейро была передана Алькантара. В 1190 г. упоминалось, что к Сито присоединен орден Трухильо. Если, согласно изложенной выше гипотезе, Трухильо — не что иное, как Сан-Хулиан, и если учесть сказанное в булле за 1187 г., можно сделать вывод, что орден Трухильо был присоединен к Сито через посредство Калатравы. Но это не согласуется с другим решением генерального капитула Сито — доверить опеку над Трухильо испанскому цистерцианскому аббатству Мореруэла, а не Моримону. Поэтому те, кто допустил преемственность Сан-Хулиан — Трухильо — Алькантара, сделали вывод, что Леон пошел на хитрый маневр: орден был передан напрямую Сито, чтобы избежать опеки (кастильской) со стороны Калатравы[129]. После того как крепость Трухильо отобрали мусульмане, орден, как я говорил, снова стал Сан-Хулианом. По соглашению, заключенному 5 марта 1202 г. с орденом Сантьяго, магистру Сан-Хулиана дали титул «магистра рыцарства Сан-Хулиан-дель-Перейро ордена Сито»[130], что согласуется с текстом 1190 г. о Трухильо.

    Поскольку более ясной документации нет, остановимся на следующем решении: было четыре партнера — ордены, Сито, короли и папа. Сито после успешного осуществления инициативы аббата Фитеро, вылившейся в создание ордена Калатравы, покровительствовало рыцарским братствам, основанным для обороны других участков границы: Сан-Хулиан-дель-Перейро — Алькантаре и Эворе — Авису. Создатели этих братств исходили из «национальных» чувств: орден Калатравы был кастильским, Алькантары — леонским, Ависский — португальским. Оба последних также дорожили своей независимостью и почитали своих инициаторов — королей Леона и Португалии.

    У папства на этот счет было иное мнение: оно пыталось избежать появления все новых монашеских орденов (Четвертый Латеранский собор в 1215 г. принял очень ясные законы на этот счет) и конфликтов, Какие может порождать национализм. Этим, вероятно, и можно объяснить появление буллы Григория VIII в 1187 г.: заботясь о единстве христиан в борьбе против неверных в Испании, папа упорно призывал новые братства и ордены примкнуть к ордену уже существующему и уже им признанному — Калатраве, опекаемой Моримоном. В противном случае эти ордены не будут признаны и не получат привилегий экземпции, которые были даны как Сито, так и Калатраве. В условиях наступления альмохадов такое присоединение, которое папа осуществил в 1187 г. сверху, осталось мертвой буквой. На него в конечном счете согласились после победы при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г., открывшей орденам новые перспективы на фронте Реконкисты, но при условии, что право визита, которое имела Калатрава, не ущемит независимости орденов, как действительно и произошло. Цистерцианский орден мог только поддерживать такую политику.

    В XIV и XV вв. связи Алькантары и Ависского ордена с Калатравой сохранялись. Базельский собор 1 декабря 1436 г. напомнил о праве Калатравы на юрисдикцию над Ависским орденом, а в 1468 г. аббат Моримона делегировал и свое право инспекции Ависского ордена и Алькантары магистру Калатравы[131]. Тем не менее конфликты, в которых сталкивались иберийские государства, коснулись и этих связей.


    Создание ордена Сантьяго

    Орден Сантьяго ничем не был обязан Сито, и, хотя его поместили под покровительство святого Иакова Старшего (в данном случае — святого Иакова Меча), он не имел никакого отношения к паломничеству в Компостелу. Предание, возводящее его к X в. и наделяющее миссией защиты паломников на дорогах в Компостелу, придумано позже; можно отметить, что оно скалькировано с предания об истоках ордена Храма[132]. Орден родился гораздо южнее, в Касересе — крепости, завоеванной леонским королем Фернандо II в 1169 г. и переданной под охрану братству под началом Педро Фернандеса — «братьям из Касереса». В 1171 г. братство заключило соглашение с архиепископом Компостелы, обязавшись защищать владения архиепископа в области Касереса. Взамен братья из Касереса получили право носить знамя святого Иакова и пользоваться покровительством этого святого (ставшего святым Иаковом matamoros — убийцей мавров), которому была посвящена Реконкиста. Тогда братья из Касереса приняли название рыцарей святого Иакова Меча — Сантьяго. Архиепископ стал почетным членом ордена, а магистр Сантьяго — каноником Компостелы. Рыцари были обязаны приносить архиепископу оммаж.

    В 1173 г. папа Александр III (можно отметить, что он был крестным отцом всех иберийских военных орденов) взял рыцарей Сантьяго под свое покровительство. 5 августа 1175 г. он одобрил устав ордена и уточнил, что в состав последнего будут входить священники. Предание утверждает, что этими священниками были каноники соседнего заведения в Лойо. Папа признал и то, что осталось главной своеобразной чертой ордена, — право женатых рыцарей быть полноправными членами ордена Сантьяго.

    Первые шаги ордена оказались трудными, потому что Касерес в 1172 г. отбили мусульмане. Но тогда рыцари Сантьяго сделали местом своего проживания и Кастилию: в 1174 г. Альфонс VIII передал им город Уклее с окрестностями, расположенный у восточной границы Кастилии, который не смогли сохранить госпитальеры святого Иоанна. Уклее стал главным монастырем ордена, но рыцари заботились и о том, чтобы закрепиться в Леоне, для чего некоторые из своих генеральных капитулов проводили в леонском монастыре Сан-Маркос[133].

    Мы остаемся в орбите Сантьяго, даже обратившись к недолгой, но своеобразной истории ордена святой Марии Испанской, созданного на спаде великого порыва Реконкисты[134]. За сорок лет после победы при Лас-Навас-де-Толоса короли Кастилии и Леона захватили всю Андалусию и главные города, которые были светочами аль-Андалуса: Кордову, Хаэн, Севилью, Кадис. Мусульмане сохранили только маленький эмират Гранада, для которого жизненно важным было сохранить морские связи с Марокко и династией Меринидов. Кастилия хотела взять под контроль Гибралтарский пролив, чтобы отрезать Гранаду от Африки. В 1250–1350 гг. на это она направляла все силы. Этой цели отвечало создание в 1272 г. в Картахене королем Альфонсом X Мудрым ордена для морских боев — это был орден святой Марии Испанской, иногда называемый Картахенским либо, за свою эмблему, орденом Звезды. Его главных четыре дома были размещены в портах — в Картахене на Средиземном море, в Пуэрто-де-Санта-Мария на берегу пролива, в Ла-Корунье и Сан-Себастьяне на Атлантике. Кастильский король добился его присоединения к Сито 23 января 1273 г.; но генеральный капитул поручил опеку над ним не Моримону, как в отношении Калатравы и примкнувших к ней орденов, а аббатству Грансельв (в Гаскони).

    В результате поражения кастильского флота при Альхесирасе в 1279 г. орден святой Марии был преобразован в сухопутный — король разместил его резиденцию в андалусском городе Медина-Сидония. Но 21 июня 1280 г. кастильские войска потерпели тяжелое поражение от гранадских мусульман. Причиной неудачи стала неосмотрительность магистра Сантьяго Педро Руиса Хирона, и его орден понес большие потери. Чтобы компенсировать утраты, кастильский король решил в 1281 г. включить в состав ордена Сантьяго орден святой Марии. Таким образом, присоединение к Сито не повлекло за собой автоматического подчинения Калатраве.

    В 1230 г. королевства Кастилия и Леон снова (и окончательно) объединились. Ордены из Святой земли занимали здесь намного менее значительное место, чем «национальные» ордены. Совершенно иной была ситуация в королевстве Арагон: местные ордены, которые пытался создать арагонский суверен, влачили жалкое существование, тогда как орден Храма, а потом орден Госпиталя расширяли свою базу по мере включения в Реконкисту. В XIII в. они помогли отвоевать Балеарские острова, Валенсию и Мурсию.


    Неуспех арагонских орденов

    Ордены Храма и Госпиталя получили обширные владения в государствах арагонской короны. Это в конечном счете встревожило арагонских суверенов, которые, наблюдая — как можно предположить — за действиями кастильцев, решили последовать их примеру. Такие рыцарские братства, как Монреаль-дель-Кампо и Бельчите, могли появиться в качестве первой попытки создания чисто арагонских структур, в период, когда орден Храма еще не утвердился в королевстве[135]. Потом преемники Альфонса Воителя пошли другим путем, привлекая в Арагон кастильско-леонские ордены: Калатрава получила Альканьис, а ордену Сантьяго даровали Монтальбан. Не замедлили возникнуть проблемы, и король Альфонс II попытался организовать арагонский орден.

    Для этого он воспользовался инициативой одного рыцаря ордена Сантьяго, уроженца Леона — Родриго Альвареса, графа Саррии. Найдя устав своего ордена слишком нестрогим, тот в 1174 г. покинул этот орден и основал военную общину, добившись ее присоединения к Сито. Он дал ей название Монжуа — холма, откуда паломники впервые видели Иерусалим[136]. Несмотря на это название, орден — я говорил об этом в предыдущей главе — никоим образом не происходил из Иерусалима. Проследим за его короткой и бурной историей в Арагоне. Ведь именно в этом королевстве Родриго нашел, рискну сказать, нанимателя: король Альфонс II дал ему местность Альфамбра на юге королевства, граничащую с мавританским эмиратом Валенсия. В 1180 г. «Рыцарство святой Марии Монжуа в Иерусалиме» было признано и утверждено папой. Тот же папа разрешил магистру набирать в качестве братьев в орден басков, арагонцев и прочих брабансонов, лишь бы они были свободнорожденными и получили от церкви отпущение преступлений и грехов. Фактически речь шла о наемниках, пеших воинах, ловко владеющих ножом, которых в армиях того времени становилось все больше. Ненавистные рыцарям, потому что сражались не по рыцарским правилам, они были теми самыми висельниками, которые могли спасти душу, вступив в военный орден[137].

    Но орден не достиг ожидаемого успеха — с одной стороны, потому, что его основатель Родриго, человек очень непостоянный, отдалился от него, с другой — потому, что его развитие блокировалось всемогущими орденами Храма и Госпиталя. Вскоре после смерти Родриго братья ордена вознамерились объединиться с Храмом. Король запретил это делать, но чтобы спасти то, что еще можно было спасти, он в 1188 г. решил соединить их с орденом Святого Искупителя, только что основанным им в Теруэле с миссией вызволения христианских пленников. Это не прибавило успеха. В 1196 г., отчаявшись, Альфонс II собрался объединить орден Монжуа — Искупителя с орденом Храма. Как и в 1186–1188 гг., в ордене возникли колебания, и некоторые рыцари Монжуа удали лись в Кастилию, в замок Монфрагуэ. Тогда новое «рыцарство» натолкнулось на желание понтифика не допускать размножения мелких орденов, не имеющих опоры. Четвертый Латеранский собор 1215 г. предписал Монфрагуэ слиться с Калатравой. Орден Храма, не принявший отделения Монфрагуэ, не согласился и на слияние последнего с Калатравой. Гонорий III (1216–1227) тянул с решением. Реальное слияние произошло только в 1221 г.; однако отдельные упрямцы не желали этого делать до 1245 г.

    Опять-таки в государствах арагонской короны, но на этот раз в Каталонии, король Педро II в честь Сан-Жорди (святого Георгия), по преимуществу военного святого, основал орден, возложив на него защиту той части побережья к югу от устья Эбро, которая представляла собой «пустыни» Альфамы и в которой мусульманские пираты, не находя ресурсов, не гнушались искать прибежища. 24 сентября 1201 г. Педро II «дал и предоставил на вечные времена тебе, Хуан де Альменара, и твоему товарищу Мартину Виталю, иподьякону, и всем твоим братьям и преемникам, объединившимся в орден, пустынное место на моей земле, каковое именуют Альфама… дабы возвести там госпиталь, и будет он домом означенного ордена, местом молитвы и милосердия, в честь Бога и святого Георгия»[138]. В числе свидетелей, подписавших этот акт, был Раймунд де Гурбс, магистр ордена Храма в Каталонии. Построили каменный замок, квадратный в плане, а также клуатр и церковь[139].

    Папа утвердил этот орден только в 1373 г.! Тот вел скромную жизнь. У него не было собственного устава, и до 1355 г. он не имел магистра. По мере своих возможностей он участвовал в походах на Майорку и в Валенсию, а в 1309 г. — в кампании Хайме II против Альмерии. Он получил в дар владения на Балеарских островах, в Валенсии и на Сардинии. Его золотой век пришелся на царствование Педро IV Церемонного во второй половине XIV в. Наконец в 1400 г. он был объединен с орденом Монтесы, созданным в королевстве Валенсия на прахе ордена Храма[140].

    Можно задаться вопросом о причинах, по которым на Пиренейском полуострове появилось такое множество военно-монашеских орденов, что вынуждает меня составить скучный, но неизбежный перечень: Храм, Госпиталь, четыре больших национальных ордена — Калатрава, Алькантара, Авис, Сантьяго, — три малых и, наконец, как мы увидим в одной из позднейших глав, преемники Храма — ордены Монтесы и Христа. Эти ордены были порождением «национализма», который хоть и не имел ничего общего с национализмом в современном понимании, тем не менее существовал в ту эпоху. Но это не единственная причина их появления. Реконкиста представляла собой прежде всего оборону границы, а потом натиск вперед и перемещение этой границы. Она состояла из множества локальных, децентрализованных акций. Иберийская традиция братств и черты этого пограничного общества — с его знатью, его свободными людьми, этой оригинальной категорией caballeros villanos (что следует переводить скорее как «рыцари-горожане», чем как «рыцари-вилланы» или «крестьяне»), его вольностями — превосходно годились для такой формы борьбы. Военно-монашеские ордены были преемниками этих братств и продолжили децентрализованные акции, а «национализм» укрепил эту тенденцию. Тем более что миссия, порученная орденам, не была чисто военной: они должны были также колонизовать и заселять пограничные земли. И в этой сфере децентрализация оказалась залогом эффективности. Можно не оговаривать, что испанские короли имели свою выгоду от такого размножения орденов.


    Глава 4
    В сторону Балтики. Миссионерский крестовый поход и военно-монашеские ордены


    Германский и христианский натиск на Восток

    В конце X в. в Германии начался натиск на Восток (Drang nach Osten) — большое переселенческое движение, сочетавшее сельскохозяйственную колонизацию, германизацию и христианизацию[141]. Отчасти это движение было спонтанным, но чаще всего его возглавляли и организовывали князья Империи, светские и церковные, что придавало ему исключительный размах. Местное население прибрежных областей, простиравшихся за Эльбой до самого Финского залива (Померании [Поморья], Пруссии и Ливонии, как в целом назывались все территории от низовий Западной Двины до Финского залива), было языческим. Оно принадлежало к трем разным языковым группам: 1) к славянской, например: сорбы, ободриты или венды; 2) к балтийской — пруссы, или прутены, латыши, земгалы и литовцы, отрезанные от моря земгалами; 3) к финно-угорским народам — курши, ливы, или ливонцы, и эстонцы. За всеми этими территориями, отделенные от них широким поясом лесов и болот («Вильднис» [дичь, пустошь (нем.)]), с севера на юг располагались русские Новгородское и Псковское княжества, Литва, далее польские княжества Мазовии, Малой и Великой Польши и т. д. Последние были католическими; они иногда объединялись, образуя королевство Польша.

    Территории между Эльбой и Одером в XI и XII вв. были землями, где действовали миссионеры, однако их христианизация почти не прогрессировала. Так что в 1147 г. немецкие князья попросили у святого Бернарда, агитировавшего тогда в Германии за Второй крестовый поход, провозгласить еще и крестовый поход в землю вендов, что он и сделал с согласия папы Евгения III (булла «Divina dispensatione» от 23 апреля 1147 г.). После этого маркграф Альбрехт Медведь и герцог Саксонский Генрих Лев возглавили экспедицию, наделенную привилегиями и духовными льготами крестового похода. Ее результаты оказались не лучше. В областях между Эльбой и Одером христианство победило только после массового наплыва немецких колонистов и бенедиктинских, позже цистерцианских монахов, а также уставных каноников из ордена премонстрантов. Окончательно эти земли были охвачены христианской верой только к 1200 г. За Одером все оставалось как было[142].

    Признание этого и привело в XIII в. к созданию военно-монашеских орденов, способных вести настоящую миссионерскую войну: они должны были обеспечивать защиту миссионеров и обращенных общин и продвигать христианскую веру путем завоевания, колонизации и подчинения. Для насаждения там, в Центрально-Восточной Европе, военных орденов были и другие основания: в частности, в христианской Польше — необходимость защищать пограничные зоны от набегов язычников — пруссов и литовцев.

    Итак, решения принимались с целью защиты и прославления христианской веры: миссии, крестовые походы, а вследствие их неудачи — использование военно-монашеских орденов. Как и в Испании, сначала обратились к орденам Святой земли, прежде чем прибегнуть к созданию таковых на месте.


    В поддержку миссии: орден Меченосцев в Ливонии[143]

    Немецкие и скандинавские купцы приезжали в Ливонию за янтарем, древесиной, мехами. В течение XII в. за ними последовали миссионеры-цистерцианцы. Их проповедь получила некоторый успех у ливов. Были основаны церкви, а в 1184 г. в Икскюле [Икшкиле] создали епископство Ливонское. Но эта церковь сталкивалась с враждебностью ливов, остававшихся язычниками. Поэтому третий епископ, Альберт фон Буксгевден, обратился к немецким рыцарям с призывом защитить его паству. Таким образом, буллы о крестовом походе позволили ему получить некоторую помощь. Альберт фон Буксгевден быстро понял, что дело миссии не имеет никаких шансов упрочиться без создания достаточно крепкой и хорошо защищенной территориальной базы. Крестовый поход, к которому призвали в 1200 г., дал возможность завоевать довольно значительную территорию. Епископ основал Ригу в низовьях Западной Двины [Даугавы] и призвал колонистов заселять ее. Он перенес сюда резиденцию епископов Ливонских. Город, удачно расположенный, стал развиваться и пережил быстрый коммерческий подъем.

    При помощи цистерцианца Теодориха (позже ставшего аббатом монастыря Дюнамюнде) Альберт в 1202 г. учредил братство рыцарей (набранных в Северной Германии) для защиты завоеваний и епископского замка в Риге. В 1204 г. папа Иннокентий III признал и поставил под свое покровительство это братство, по такому случаю преобразованное в военный орден «братьев рыцарства Христа в Ливонии». Новый орден принял устав Храма и в качестве облачения взял белый плащ, украшенный изображением меча, увенчанным красным лапчатым крестом[144]. Отсюда название «братья меча» (Schwertbrüder) или «меченосцы», под которым обычно знали его рыцарей.

    Епископ Рижский обладал высшей властью в Ливонии. Было решено, что орден будет уважать эту власть и получать треть завоеваний. С помощью вассалов епископа, а потом — первых жителей Риги меченосцы с 1208 г. завоевали часть Латвии и Эстонии. Однако надо было считаться с амбициями короля Дании в этом районе и с сопротивлением аборигенов: восстание эстонцев в 1223 г. заставило прямо-таки заново отвоевывать территории в 1224 г. Меченосцы от этих операций получали лишь скудные территориальные приращения. Создание нового епископства в Дорпате [Дерпте, Тарту] усилило мирскую церковь, которая считала нужным сдерживать расширение ордена. Тот в ответ вступил в союз с рижскими бюргерами (которые вошли в его состав) и завязал связи с немецкими городами. Меченосцы смогли закрепиться в Земгалии и Курляндии, к югу от Западной Двины, и реально получить треть завоеванных территорий. К 1235 г. как будто было достигнуто определенное равновесие: казалось, местное население покорилось и христианизация прогрессирует; меченосцы контролировали территории совместно с епископами и некоторыми другими сеньорами.

    Вторжение в Литву разрушило это равновесие. 22 сентября 1236 г. при Сауле [Шяуляе], в Литве, меченосцы были разбиты и понесли большие потери. Слишком ослабшие, чтобы сохраниться, они слились с Тевтонским орденом, который, как мы увидим, с 1230 г. обосновался в Пруссии. В 1237 г. этот акт утвердило папство.


    Защита границ от язычников: Добринский орден и тевтонцы

    Католические княжества Польши постоянно подвергались набегам пруссов, переходивших их границы в Померании и Судавии. Чтобы обезопасить себя, первые с конца XII в. строили крепости и приглашали для их обороны существующие военные ордены; вот и замок Староград на левом берегу Вислы правитель Восточной Померании вверил в 1198 г. госпитальерам. Территорию Тимау [Тымава] в Померании передали даже испанскому ордену Калатравы.

    Влияние Сито в Польше было немалым, и роль главного движителя миссионерской активности в Пруссии исполнял монастырь Олива, основанный в 1178 г. близ Гданьска. Инициативу цистерцианцев подхватили польские князья, но они продолжали следовать примеру первых: князь Конрад Мазовецкий, вдохновившись образцами испанских орденов, в частности Калатравы, основал Добринский орден. Ему оказал помощь епископ Прусский Христиан, бывший монах Оливы, поскольку речь поначалу шла о братстве рыцарей, поставленных на службу епископу для охраны миссионеров. Когда это было? Неизвестно; бесспорно, до 1228 г., даты признания нового ордена папой Григорием IX, но, несомненно, не раньше второго десятилетия XIII в.[145] Князь уступил им Добрин (по-польски Добжинь), расположенный в среднем течении Вислы. Орден принял его название, хотя официально именовался орденом «рыцарей Христа в Пруссии»[146].

    Орден имел некоторый успех. Он сделал из Добрина город, заселив его немецкими колонистами. Но если верить польскому хронисту Яну Длугошу, он не сумел защитить Мазовию от пруссов, и по этой самой причине в 1225–1226 гг. Конрад обратился за помощью к тевтонцам, передав им Хелмно и его область [Хелминскую землю] (по-немецки соответственно Кульм и Кульмерланд). Добринский орден был в 1235 г. поглощен Тевтонским, но город и его территорию вернули князю Конраду. Несколько братьев во главе с магистром Бруноном не признали этого слияния; Конрад поселил их в Дрогичине, на границе с языческими землями и русским (православным) Галицким княжеством. Увы, в 1238 г. рыцари были разбиты князем Галицким, и орден исчез. Тогда задача обороны этих земель была возложена на орден Храма, получивший три деревни на Буге, а потом, в 1257 г., крепость Луков[147].

    Обосновавшись в этих землях, тамплиеры и госпитальеры не стали, однако, добиваться чего-либо иного, кроме получения средств для своей деятельности в Святой земле. Мы вновь обнаруживаем проблему, уже возникавшую в Испании, — оба крупных ордена из Святой земли не спешили ввязываться в военные миссии за пределами самой Святой земли; тем не менее присутствие орденов Храма и Госпиталя в Польше не было незначительным — между 1166 и 1300 гг. там насчитывалось 21 заведение Госпиталя, в том числе два замка, а между 1226 и 1290 гг. — 14 заведений Храма, в том числе две крепости[148].

    Тевтонский орден, тоже орден из Святой земли, напротив, активно включился в жизнь Центрально-Восточной Европы. Заботясь о защите пограничной зоны, отделявшей его Венгерское королевство от территории языческого народа куманов, 7 мая 1211 г. король Андрей II уступил тевтонцам землю в Борше (Бурценланд), добровольно и навсегда; король также добавил, что, «если в оной земле Борши будет обнаружено золото или серебро, часть его отойдет к королевской казне, а остальное достанется тевтонцам»[149]. Бурденланд для Тевтонского ордена стал чем-то вроде полигона перед поселением ордена в Пруссии. В самом деле, очень скоро тевтонцы захотели сделать его независимым княжеством: обращение к немецким колонистам, строительство крепостей, развитие Кронштадта (ныне Брашов в Румынии) как активного центра на перекрестке торговых путей. По их просьбе папа Гонорий III отделил Бурценланд от епископства Трансильванского, поставив под непосредственную опеку Рима. Королю Венгрии такое развитие событий не понравилось, и он в одностороннем порядке прекратил эксперимент — в 1225 г. изгнал тевтонцев. Папа выразил протест, но вмешиваться не стал.

    Куманы перестали быть угрозой, потому что обратились в христианство и вошли в состав королевства. Гораздо большую опасность для народов этого региона представляло тогда монгольское нашествие. В 1239–1241 гг. Венгрия и Польша были разорены монголами, вторгшимися в Европу, а их армии потерпели поражение в битве при Лигнице (9 апреля 1241 г.). В ней участвовали и военно-монашеские ордены. Магистр ордена Храма (вероятно, провинции Венгрия) принял участие в военном совете, который венгерский король Бела IV проводил перед сражением[150]. Тамплиеры и госпитальеры имели владения и замки в Хорватии, тогда входившей в состав Венгрии[151]. «Анонимная хроника королей Франции, заканчивающаяся 1286 г.» полностью приводит письмо, которое магистр ордена Храма во Франции Понс д’Альбон написал Людовику IX, чтобы осведомить о том, что он узнал от братьев ордена из Польши; он сообщал, что в бою погибли многие тамплиеры[152]. Прозвучала идея призвать сразу все существующие военные ордены к борьбе с монголами: в 1245 г. аббат Моримона должен был принять решение об отправке в Польшу рыцарей Калатравы. Это не возымело последствий; однако еще в 1258 г. папа Александр IV обратился с призывом в этом духе к магистру Калатравы[153].


    Тевтонцы в Пруссии

    Утверждают, что Герман фон Зальца, харизматичный магистр тевтонцев, под неприятным впечатлением от истории с Венгрией проявил колебания, прежде чем согласиться на уговоры Конрада Мазовецкого, настаивавшего, чтобы тот поселил свой орден на рубежах Пруссии. Это не совсем так. Обращение Конрада и епископа Христиана Прусского пришлось на зиму 1225–1226 гг. Зальца тогда был в Фодже, у Фридриха И. Конрад предложил ему Хелмно и его территорию (Кульм и Кульмерланд) с задачей защитить Мазовию и завоевать Пруссию; завоеванное предполагалось делить между орденом и самим князем. Однако из своего дара Конрад исключил владения церквей и польской знати Кульмерланда. Тем не менее в марте 1226 г. Фридрих II в булле, обнародованной в Римини, подтвердил уступку Конрада и даровал тевтонцам земли, которые они завоюют в Пруссии, с регальными правами, причитающимися князю империи[154]. А ведь Пруссия не входила в состав Германского королевства. Булла из Римини не упоминает прав Конрада Мазовецкого. Немецкие и польские историки давно спорят о намерениях Конрада. То ли этот князь пришел в отчаяние из-за поражений, которые терпел от пруссов, и целиком положился на тевтонцев в надежде, что они пруссов победят? Или же Конрад пытался манипулировать тевтонцами, рассчитывая, что они помогут ему завоевать Пруссию? На основе палеографических и дипломатических критериев была выдвинута гипотеза, что булла не могла быть составлена ранее 1235 г.: императорская канцелярия якобы датировала ее задним числом, чтобы сделать уступки Конрада Мазовецкого необратимыми (и тем самым помешать ему поступить с тевтонцами так, как Андрей Венгерский)[155].

    Как бы то ни было, тевтонцы восприняли буллу из Римини как текст, закладывающий основы тевтонского государства в качестве независимого княжества. 12 сентября 1230 г. папа Григорий IX разрешил тевтонцам поселиться в Пруссии с задачей обращать жителей в христианскую веру посредством миссионерской деятельности[156]. 3 августа 1234 г. тот же папа объявил завоеванные территории собственностью святого Петра, однако управление ими делегировал Тевтонскому ордену, отправив к нему легата. Не было ли у папства намерения создать в Пруссии теократическое государство? Вопрос спорный. В конечном счете Пруссия и Ливония были территорией миссионерской деятельности, ответственность за которую лежала на епископах и легатах, назначаемых непосредственно папой.


    Завоевание Пруссии и проникновение в Ливонию[157]

    В 1230 г. Зальца назначил магистром Пруссии Германа Балька. Опираясь на наемников и на немецкие и польские контингенты, иногда имевшие статус крестоносцев, тот с 1230 по 1242 г. завоевал большую часть Пруссии. Он расставил по стране замки и бурги и поселил в ней немецких колонистов. Но эти достижения оказались иллюзорными: в 1242 г. при поощрении, а после и при помощи князя Восточной Померании (или Померелии) Святополка пруссы восстали. Тевтонцы сохранили всего четыре укрепленных города: Кульм, Торн (Торунь), Эльбинг и Реден. Восстание смогли подавить только в 1248 г., заставив Святополка покориться. Христбургский договор 1249 г. закрепил мир, позволив также ордену установить связи с прусскими вождями, обращенными в христианство. К нему я еще вернусь.

    После этого орден направил свою активность на Восточную Пруссию и Ливонию, чтобы подавлять восстания языческих народов Курляндии и Земгалии и отражать нападения великого князя Литовского Миндовга. В честь чешского короля Пржемысла II Отакара, ходившего вместе с тевтонцами в крестовый поход в 1254–1255 гг., месту, где воздвигли замок, послуживший ядром для одноименного города, было дано название Кёнигсберг, «королевская гора» (ныне это город Калининград). Новые поражения, понесенные тевтонцами в Ливонии, вызвали в 1263 г. еще одно восстание пруссов. Потребовались новые крестовые походы, такие как поход Альбрехта Брауншвейгского, ландграфа Тюрингского и опять же короля Чехии в 1265 г., чтобы к 1283 г. Пруссия окончательно покорилась.

    Это долгое и трудное завоевание сопровождалось активной колонизацией, характеристики которой я рассмотрю во второй части.

    Интервенция тевтонцев в Ливонию происходила совсем не по тем же правилам и преследовала не те цели, что в Пруссии. Как преемники меченосцев, тевтонцы вели военные операции, чтобы завершить покорение и обращение в христианство ливонских народов (куршей, латышей, эстонцев). Но им не удалось, как в Пруссии, создать теократическое государство. Папская булла от 14 мая 1237 г., объединившая меченосцев, с тевтонцами, уточняла, что Ливония будет передана отдельному провинциальному магистру, а не магистру Пруссии. Назначив на этот пост Германа Балька, который уже был магистром Пруссии, и разрешив ему совместить обе должности, Герман фон Зальца обнаружил намерение объединить обе территории. Из-за враждебности епископов Рижских, которых с 1207 г. признали князьями Империи и власть которых дополнительно усилилась с возведением Риги в ранг архиепископства, этот план потерпел провал. 27 июля 1243 г. Иннокентий IV подчинил епископов Прусских юрисдикции архиепископа Рижского, но принял решение, что они получат бенефиций, представляющий треть территорий их диоцеза, где будут обладать полной церковной юрисдикцией; булла также подтверждала господствующее положение Тевтонского ордена в Пруссии, признаваемого верховным сувереном, откуда следовало, что он обязан оборонять Пруссию и руководить миссионерской деятельностью[158]. В Ливонии же территория ордена была всего лишь одной из пяти территорий, составляющих католическую Ливонию, — остальными были территории архиепископства Рижского и трех его викарных епископств в Ливонии: Дорпатского, Эзельского [Сааремаа] и Курляндского (часть территории последнего уже принадлежала тевтонцам). В 1238 г. тевтонцы были вынуждены образовать на границах Ливонии и передать датскому королю эстонские округа Реваль [Таллин] и Вирланд [Вирумаа][159]. Но вместе с теми же датчанами они выступили против русских княжеств, преградив им выход к морю: взятие Пскова в 1240 г. повлекло за собой ответ Новгорода, который вызвал из ссылки князя Александра Невского, — в самом деле, тот, победивший в 1240 г. шведских крестоносцев, вскоре был изгнан из своего города. Невский победил тевтонцев в знаменитом сражении на льду озера Пейпус [Чудского] 5 апреля 1242 г. Отныне русская граница нуждалась в защите.

    Во второй половине XIII в. самую большую опасность стала представлять Литва, обширная континентальная часть которой (Жемайтия) с реками Западной Двиной и Неманом врезалась клином между Пруссией и Ливонией за пределами лесов и болот «Вильдниса». Вдоль ее границ, прочно укрепленных с той и другой стороны, не прекращались война, набеги, грабежи и всевозможные зверства. А начиналось все хорошо: в 1251 г. великий князь Литовский Миндовг обратился в христианство. Но с тех пор как тевтонцы начали завоевывать Восточную Пруссию и территории, пограничные с Литвой, последняя сочла, что находится в опасности.

    Открытая война началась в 1259 г. с восстания ливонских земгалов — близких к литовцам — и куршей. 13 июля 1260 г. они нанесли тевтонцам поражение при Дурбене [Дурбе]. Тогда Миндовг порвал с христианством и вступил в войну. В январе 1261 г. он разбил тевтонцев и их союзников поляков при Покарвисе, в Мазовии. В то же время, как я говорил, восстали пруссы, так что ордену пришлось сражаться на два фронта. Восстание земгалов, как будто подавленное в 1272 г., разгорелось в 1280-х гг. с новой силой, так что власти Ливонии, тевтонцы и архиепископ Рижский, на этот раз объединившиеся, в 1286 г. были вынуждены пойти на некоторые уступки. Земгалы, множество которых было перебито, признали себя побежденными только в 1290 г. Выжившие укрылись в Литве. Отныне тевтонцы напрямую конфронтировали с литовцами.


    Тевтонцы и поляки в XIII в.

    Польский хронист Ян Длугош, писавший во второй половине XV в., рассказывает — кое-что перепутав, потому что говорит о Тевтонском ордене Гроба Господня в Иерусалиме и смешивает его с Добринским орденом, — как Конрад Мазовецкий призвал тевтонцев и отдал им область Хелмно (Кульма). И уточняет, что

    в эпоху, когда этот дар был сделан, он представлялся здравым и обоснованным, но позже, когда тевтонцы попытались овладеть остальной Польшей, чему поляки, естественно, воспротивились, он стал выглядеть причиной, по которой пролились потоки крови[160].

    Интересно отметить в позднем труде этого историка, очень враждебно настроенного по отношению к Тевтонскому ордену, все места, где он описывает действия, чаще всего совместные, тевтонцев и поляков против пруссов, а потом против литовцев в XIII в. Эти народы изображены варварскими, жестокими, склонными к насилию, языческими, которые жгут, грабят и убивают добрых христиан — немцев или поляков. И он отмечает за 1217, 1222, 1224 гг. набеги пруссов на Мазовию, на Плоцк, на Хелмно[161].

    Далее он упоминает все действия, предпринятые сообща тевтонцами, отныне представленными в Польше, и поляками: основание Торуня, тройственный союз 1233 г. (орден, Мазовия и Восточная Померания Святополка), совместное участие в сражении с монголами, войны 1243 и 1245 гг., сражения со Святополком в 1247 г., действия против литовцев в 1250–1262 гг. В январе 1261 г. тевтонцы, поляки и крестоносцы объединились, но были разбиты[162]. Для 1273 г. он представляет литовцев «природными врагами поляков»[163].

    Первые трещины в союзе между поляками и тевтонцами, отношения между которыми доселе были безоблачными, возникли в связи с организацией диоцезов в регионе. С 1244 г. архиепископ Рижский числил епископа Хелминского среди своих викарных епископов, и папа Александр IV в 1255 г. утвердил это положение вещей; а ведь польский архиепископ Гнезненский тоже притязал на Хелмно. В 1264 г. епископ Хелминский преобразовал свой собор в монастырскую церковь и передал ее в дар тевтонцам[164]. Точно так же первая попытка тевтонцев поставить под контроль Восточную Померанию (или Померелию), сыграв на соперничестве между сыновьями Святополка, стала предзнаменованием конфликта, который начнется между обоими бывшими союзниками в начале XIV в.[165] Положение стало еще тревожней в 1294 г., когда магистр тевтонцев Пруссии Мейнхард в борьбе с литовцами по пути напал на мазовецкую крепость Визно[166].

    В 1295 г. Мстивой, сын и преемник Святополка, умер, не оставив наследников. Он завещал Восточную Померанию Пшемыславу II, князю Великой Польши, который вскоре стал королем Польши; а ведь на права феодальных сеньоров Восточной Померании претендовали маркграфы соседнего Бранденбурга. Пшемыслав мог рассчитывать на союз с князем Мазовецким, желавшим получить от тевтонцев компенсацию за разрушения в Визно; он взял под свой контроль Восточную Померанию, но был убит в результате внезапного нападения бранденбургских саксонцев в 1296 г. В том же году тевтонцы в одностороннем порядке вывели диоцез Хелмно из подчинения Гнезно, чтобы передать его архиепископству Рижскому[167].

    Из-за важности боев с литовцами в этот период померанский кризис разразился только в 1307 г. Владислав Короткий (или Ладислав Локетек) стал королем Польши, но канцлер княжества Восточная Померания, враждебно относясь к нему, отказал ему во власти над княжеством и предпочел передать последнее маркграфам Бранденбургским. Локетек заперся в Гданьске (Данциге) и обратился к тевтонцам, чтобы отразить натиск саксонцев. Функции охраны Гданьского замка были разделены между польским и тевтонским гарнизонами. Роковая ошибка! Тевтонцы, конечно, помогли изгнать саксонцев из Померании, но внедрились в Гданьск и обеспечили себе контроль над всем замком: они соглашались вернуть его Локетку, только если он возместит им расходы! И Ян Длугош пишет: Локетек «сделал так, что рыцари теперь стали врагами поляков»[168].

    Сумма, которую потребовали от Локетека, разумеется, была слишком большой, и соглашение не состоялось. Если верить Длугошу, тевтонцы разрушили стены Гданьска и перебили население, чтобы запугать померанцев. Это, несомненно, преувеличение, но, похоже, они сожгли польское предместье города и перебили гарнизон замка. Сопротивление поляков прекратилось, только когда пал ближний замок Свеце. Тогда магистр ордена добился от маркграфов Бранденбургских, чтобы они 6 сентября 1309 г. продали ему свои права на княжество[169]. Впоследствии поляки пытались вернуть Померелию и некоторые другие территории, то силой (в 1331–1332 гг.), то при помощи папского арбитража — папы в 1320–1321 гг. и в 1339 г. принимали решения в их пользу, но тевтонцы не желали этого слышать. Поэтому после расследования 1339 г. король Казимир, сознавая свою военную слабость, наконец решился пойти на компромисс (от которого он отказался в 1335 г.): по Калишскому миру 1343 г. Польша получала обратно Куявию и Добжинь, но приносила в «дар» тевтонцам Померелию в интересах мира![170]

    Тевтонский орден добился того, чего хотел, — контроля над превосходным портом на Балтике, очень ценным для вывоза зерна из отдаленных от моря прусских земель и известным в немецких источниках под названием Данцига. Что касается поляков, отныне лишенных выхода к морю, они не перестанут добиваться возвращения… Гданьска!

    Итак, в начале XIV в. тевтонцы полностью господствовали в Пруссии и суверенно управляли ей; они также прочно утвердились в Ливонии. Но литовская Жемайтия по-прежнему разделяла обе эти территории, и основание Мемеля [Клайпеды] в 1252 г. создавало между ними лишь неудобную каботажную связь. Однако им приходилось делить власть с епископами Ливонии, а отношения с архиепископом Рижским, всегда очень конфликтные, как мы увидим, все больше портились. И с поляками они поссорились. Перед лицом литовцев — грозных противников — тевтонцы остались одни, и отступать им было некуда.

    Все было готово для сокрушительного кризиса.


    Часть вторая
    Оригинальный институт средневекового христианства


    Глава 5
    Жизнь по уставу


    Святой Бенедикт или святой Августин?

    При вступлении в монашеский орден дают обет и обязуются соблюдать устав. В начале XII в. в Западной Европе устав святого Бенедикта был рассчитан на монахов, живущих в удалении от мира, в стенах монастыря, тогда как устав святого Августина больше подходил тем, кого функции в церкви обязывали действовать в миру — например, каноникам кафедральных или коллегиальных капитулов либо тем, кто, как премонстранты, вели квази-монашескую жизнь. Поэтому могло показаться, что для деятельности военно-монашеских орденов, родившихся в сфере влияния каноников Гроба Господня, наиболее удобен устав святого Августина. И однако иберийские ордены, кроме Сантьяго, приняли устав святого Бенедикта в той форме, в какой его практиковали цистерцианцы.

    А. Линахе Конде обратил внимание на один фактор, важный для объяснения этой ситуации, которая может показаться парадоксальной: за исключением братьев-капелланов, которые были клириками, братья военных орденов оставались мирянами. Все каноники — клирики, тогда как первые монахи бенедиктинских монастырей были благочестивыми мирянами, удалявшимися от мира, чтобы обрести спасение. Чтобы вести службу Господу в стенах монастыря, хватало нескольких священников.

    По этой причине — даже если в XI и XII вв. в Клюни и Сито монахов хора посвящали в сан, и они были клириками, — бенедиктинская традиция лучше подходила, чтобы внедрять в большие религиозные потоки того времени таких несколько своеобразных братьев, как тамплиеры или рыцари Калатравы[171]. Вспомним уже цитировавшийся текст Эрнуля: первые тамплиеры плохо отнеслись к необходимости повиноваться священнику — приору коллегии каноников Гроба Господня.

    На деле военно-монашеские ордены могли следовать той или иной традиции, приспосабливая ее к своему образу жизни и особенностям своей миссии. Орден Госпиталя, выйдя из бенедиктинского лона, принял августинскую традицию, так же как ордены святого Лазаря и святого Фомы Акрского. Кстати, показательна эволюция последнего: будучи поначалу орденом августинских каноников, он, став военным орденом, усвоил устав тевтонцев, а потом, когда в XV в. демилитаризовался, вернулся к уставу святого Августина[172]. В Испании орден Сан-Жорди-де-Альфама следовал уставу святого Августина, «потому что его приняли братья Госпиталя святого Иоанна»[173].

    Но большинство иберийских орденов усвоило бенедиктинский устав в той форме, в какой его практиковали в Сито, и соблюдали часы согласно ordo monasticus. Если точнее — Сито, давая Калатраве свой устав, добавил к нему обычаи, приспособленные к военному образу жизни братьев; модифицированный таким образом устав ордена Калатравы был впоследствии дан орденам Алькантары и Ависскому, а потом — Монтесы и Христа. Устав Сантьяго имеет оригинальные аспекты (касающиеся приема супружеских пар или отношения к мусульманскому населению), побудившие Дерека У. Ломакса сказать, что тот не испытал никакого августинского влияния и мало позаимствовал из бенедиктинского устава[174].

    Какой устав приняли в Труа в 1129 г. тамплиеры? Об этом продолжают спорить. Одни, как А. Латтрелл, полагают, что этот устав был «в большой мере августинским». По их мнению, тамплиеры и госпитальеры подчинялись ordo canonicus, а не ordo monasticus, потому что в своей религиозной практике они соблюдали канонические часы и на заутрене читали девять отрывков (а не двенадцать, как в монастырских часах)[175]. Мне, напротив, кажется, что устав проникнут бенедиктинским духом. В нем есть огромные и часто дословные заимствования из устава святого Бенедикта[176]. И это не должно удивлять, если учесть, какую роль в его разработке сыграл святой Бернард. С. Черрини, проведя недавно тщательное толкование устава, поставила, на мой взгляд, в дискуссии финальную точку: «Латинский текст устава целиком построен на уставе святого Бенедикта. Таким образом, гипотеза, согласно которой устав Храма извлечен из устава святого Августина, лишена основания»[177]. И она также пишет:

    Это значит, что отцы собора выбрали для тамплиеров западноевропейскую модель монастыря. Тут проявилось то же желание уподобить тамплиеров монахам, какое находили в «De laude» святого Бернарда, тогда как исток Храма скорее следует искать у уставных каноников Гроба Господня в Иерусалиме. Как показывает сам устав, бедные рыцари Христа сохранили литургические обычаи последних[178].

    Устав Храма получил признание — его усвоили ливонские Меченосцы и братья Добринского ордена в Пруссии. Тевтонский орден, когда его в 1198 г. признали военным орденом, принял смешанный устав, позаимствовав в уставе Госпиталя то, что касалось заботы о бедных и больных, а в обычаях Храма — то, что относилось к монастырской и военной деятельности[179]. Во время собрания в доме ордена Храма в Акре магистр Храма передал Герману Вальпоту, первому магистру тевтонцев, экземпляр «Текста устава ордена рыцарства Храма»[180]. Впоследствии, в 1244 г., этот устав был модифицирован[181].


    Устав и приложения к нему: retrais, статуты, обычаи и кутюмы

    Под уставом следует понимать исключительно текст, фиксирующий религиозные обязательства, монастырские обычаи и обязанности нового брата к моменту принятия орденского обета. Впоследствии к нему были добавлены новые тексты, не менее важные: статуты, законы, обычаи или кутюмы. Все ордены пережили одну и ту же эволюцию: сначала — устав, краткий, в основном посвященный религиозным аспектам и монастырской жизни, потом — нагромождение статутов, дополняющих и уточняющих устав, наконец, перегруппировка или реорганизация этих разрозненных статей в связные комплексы.

    Процесс разработки устава не всегда был простым. Устав Госпиталя завершили при магистре Раймунде дю Пюи, между 1120–1124 и 1153 гг., причем в два приема: к первым пятнадцати статьям, вдохновленным, вероятно, обычаями времен Герарда, первого магистра, добавили еще четыре[182]. Устав Храма составлялся, скорее всего, на основе материалов, привезенных с Востока Гуго де Пейеном[183].

    Устав подлежал одобрению церковной властью — епископом, собором — и утверждался папой. Это означало признание ордена: устав Сантьяго, разработанный между 1170 и 1173 гг., был утвержден папой Александром III 5 августа 1175 г., устав тевтонцев — Иннокентием III 19 февраля 1199 г. В самом деле, папство стремилось избежать роста численности монашеских орденов. Это оно подтолкнуло «цистерцианские» ордены Алькантары и Ависский присоединиться к ордену Калатравы. Курьезный случай произошел с орденом Сан-Жорди-де-Альфама: основанный в 1201 г. и узаконенный тогда каталонскими епископами, он был признан папой Григорием XI только в 1373 г. Этот маленький орден в 1385 г. сменил устав: новый был составлен — уникальный случай — мирянином, королем Арагона Педро Церемонным![184]

    Уставы были короткими: у Госпиталя — 19 статей, у Храма — 71 (не считая преамбулы), устав тевтонцев насчитывал 39 статей без преамбулы, а устав Сантьяго в окончательной версии середины XIII в. — 92 статьи. Для сравнения: в уставе святого Бенедикта было 73 статьи.

    Новые регламенты, разъясняющие малопонятные статьи или вводящие новые обычаи, добавлялись к уставам в течение всей истории орденов. Такие дополнения бывали двух типов: либо запись старинных устных обычаев или кутюм, возможно существовавших еще до принятия устава (случай Госпиталя), либо решения, принятые генеральным капитулом ордена.

    Хороший пример сочетания этих разных текстов представляет случай Госпиталя: к так называемому уставу Раймунда дю Пюи добавились статуты, разработанные на заседаниях генеральных капитулов ордена, причем первые из них датируются временами магистра Жобера, 1176–1177 гг.[185] Капитулы также наказывали виновных братьев, и получился сборник приговоров, составляющих прецеденты — «esgarts» (их было 87). Наконец, сборник «Usances» включил в себя 60 статей обычаев, или кутюмов, записанных к 1239 г. Маргатские статуты 1206 г. ссылались на эти «добрые кутюмы дома», которые возникли не в результате совещаний капитула[186]. Эти тексты были собраны в компилятивные сборники в 1289–1290 гг. и в 1303 г. братом ордена — Вильгельмом из Санто-Стефано. В 1489 г. великий магистр Пьер д’Обюссон велел пересмотреть статуты и переписать все тексты, разделив их на четыре группы: устав и происхождение ордена; советы и организация; права и обязанности братьев; внутренняя администрация. Впоследствии, когда орден стал Мальтийским, добавились другие статуты — вплоть до кодекса Рогана 1779 г.

    Таким же образом к первоначальному уставу ордена Храма были добавлены retrais, также составленные в ходе капитулов, от которых более не сохранилось и следа[187]. Здесь, однако, выделяют блоки, по которым можно предположить, что эти действующие правила периодически, более систематично пересматривались. Список праздников и постов якобы датируется 1135 г.; иерархические и военные статуты обычно датируют временами магистра Бертрана де Бланкфора (1156–1169); может быть, если верить С. Черрини, они появились раньше — они соответствуют кутюмам ордена (consuetudines), упомянутым в папской булле «Omne datum optimum» за 1139 г.[188] Монастырские статуты, статьи, касающиеся дисциплины и взысканий, а потом новых взысканий, датируются периодом 1230–1260 гг. (по крайней мере их компиляция). Здесь можно найти также ритуалы выборов магистра ордена и вступления в орден. В целом деятельность ордена Храма в конце XIII в. регламентировали 686 статей — в это число входят и статьи устава.

    «Ordensbuch» [орденская книга (нем.)] тевтонцев, официальная редакция статутов ордена, составленная в 1442 г., включает в себя преамбулу, устав, законы (выработанные в ходе собраний генеральных капитулов до 1291 г.), законы после 1291 г. (в основном имеется в виду кодекс наказаний) и кутюмы (64 статьи), а также один ритуал[189]. В ордене Сантьяго к уставу были добавлены «установления».

    Цистерцианские военные ордены осуществляли решения генерального капитула Сито. На практике они полагались на моримонского аббата, определявшего в ходе своих визитов соответствующие меры, которые впоследствии записывались в форме difiniciones [точных указаний (лат.)]. Калатрава с 1304 по 1468 г. приняла пятнадцать визитов; особо разработаны (66 статей) и важны difiniciones 1468 г., потому что они составляют обобщение предыдущих. В свою очередь магистр Калатравы, имевший право визита в ордены Ависский, Алькантары, Монтесы, обнародовал difiniciones для них[190]. «Национализация» португальских орденов в конце средневековья повлекла за собой публикацию статутов, пересмотренных между 1503 и 1516 гг. для орденов Христа, Ависского и Сан-Тьягу (новое название ордена Сантьяго в Португалии)[191].


    Распространенность устава и его известность

    Были ли эти тексты широко распространены в орденах? Монашеские ордены в целом не любили размножать свои уставы и предоставляли их читать опытным и сведущим братьям. Однако следовало, чтобы их содержание знали все члены ордена. Военные ордены острей, чем остальные, ощущали это противоречие, потому что большинство их членов были мирянами и illiterati, то есть не знали латыни. Уставы были написаны на латыни, но их довольно скоро перевели, устав Храма — вероятно, в 1139 г., хотя некоторые черты использованного языка выглядят более поздними[192]. Retrais ордена Храма сразу написали на французском языке «ойль». Статуты Госпиталя, первоначально написанные по-французски, великий магистр Роже де Пен (1355–1365) велел перевести на латынь[193]. Difiniciones иберийских орденов, в первое время часто писавшиеся на местных наречиях, с 1350 г. все больше составляли на латыни.

    Количество сохранившихся рукописей позволяет судить о распространении устава и оценить значимость переводов по сравнению с латинскими текстами. Так, за период с 1244 по 1442 г. имеется четыре латинских и двадцать пять немецких рукописей статутов тевтонцев, а также один французский перевод и один нидерландский[194]. Существует пять версий и тринадцать рукописей устава Сантьяго: одна краткая версия на латыни и одна на кастильском (каждая в одной рукописи); длинная версия на двух языках, каждая в пяти рукописях; кастильская версия для женского монастыря в Саламанке[195]. Жак Делавиль Ле Ру упоминает двадцать две рукописи статутов Госпиталя на разных языках, написанных раньше компиляции 1489 г.[196] Известны их переводы на французский «ойль», провансальский, англо-нормандский[197] — кстати, это самая ранняя рукопись данного устава (конец XII в.), — на немецкий, итальянский и испанский.

    Для устава ордена Храма имеется шесть латинских рукописей и четыре французских (последние содержат retrais). Барселонская рукопись написана на языке «ойль», в котором встречаются окситанские обороты[198]. Другие источники упоминают пятнадцать рукописей устава и retrais, ныне утраченных[199]. Орден Храма использовал два официальных языка — латынь и французский «ойль» (пример — Римская рукопись); окситанский допускался только в Провансе и Лангедоке.

    Таким образом, есть достаточно оснований полагать, что главные дома самых значительных командорств имели экземпляр устава. «Ordensbuch» тевтонцев был написан в трех экземплярах, первый из которых предназначался для великого магистра, второй — для магистра Ливонии и третий — для магистра Германии. Под этим надо понимать три эталонных экземпляра — главные командорства, несомненно, должны были иметь копии[200]. Ордены, у которых были женские дома, старались адаптировать свой устав для них. Это касается как госпитальерок Сихены, так и сестер из монастыря Сантьяго в Саламанке[201]. Возможно также, что по мере включения новых статутов в основной текст старые версии, устаревавшие, уничтожались. При этом распространение устава и статутов происходило в основном посредством публичного чтения, в рефектории либо на собраниях генеральных или провинциальных капитулов; в Калатраве difiniciones должны были зачитываться дважды в год[202]. В Сантьяго год послушничества посвящался, в частности, изучению устава[203].


    Содержание уставов и статутов в основных чертах

    Своеобразие каждого ордена сказывалось на содержании их уставов: статьи, касающиеся заботы о паломниках и больных, в большом количестве содержатся в уставе Госпиталя, но их нет в уставе Храма. Зато последнему присущ военный характер, подчеркнутый использованием особого языка, обходящегося без цитат из Писания (см. статьи 33–40 латинского устава); статьи иерархических статутов образуют воинский регламент, не имеющий эквивалентов в других орденах. Однако, не считая этих вполне естественных различий, моментов сходства намного больше. Я изложу здесь основные. Другие указаны ниже, в тематических статьях.

    Все уставы естественным образом ссылаются на три обета, требующихся от тех, кто вступает в орден, — послушания, бедности и целомудрия; орден Сантьяго, принимавший женатых братьев, понимал последнее как супружескую верность:

    Вы будете жить без собственного имущества, в смирении и согласии, повинуясь магистру, следуя примеру апостолов, которые, чтобы проповедовать христианскую веру, продавали свое имущество… Тот, кто не сможет быть воздержанным, женится и сохранит верность своей супруге, как и она ему[204].

    Уставы как таковые в основном посвящены монастырской жизни в ее материальных и духовных формах: одежды — простые, недорогие и приспособленные к военному образу жизни братьев; питание — обильное и разнообразное, с мясом три раза в неделю. Говорится об одежде, которую следует носить за трапезой и в дормитории. Духовная жизнь — предмет особых забот составителей: обязательные часы, мессы, молитвы, службы по усопшим братьям, посты. В число обязанностей братьев входят защита и сохранение патримония, а также управление им. Difiniciones Калатравы за 1325 г., например предписывают магистру ежегодно проводить опись помещений, а за 1468 г. напоминают о необходимости содержать в порядке патримоний, дома, монастыри и церкви и бороться с бесхозяйственностью[205]. Наконец, все ордены должны выделять часть доходов своих домов, находящихся в тылу, для финансирования их миссии на фронте: эта статья расхода называется responsiones и упоминается уже в статутах Госпиталя 1206 г.[206]

    Иерархические статуты Храма подробно расписывают роль каждого сановника ордена. Их переняли тевтонцы. Для Госпиталя их эквивалент — «узансы» и статуты 1262 г. (настоящий «второй устав»!). Механизм действия администрации ордена Калатравы лучше всего описывают difiniciones за 1468 г.

    Предметом многочисленных уточнений были дисциплинарные вопросы. Уставы, прежде расплывчатые, были дополнены точными статутами, в конечном счете составившими некое подобие уголовного кодекса или набора прецедентов. Этим вопросам посвящена половина retrais Храма: это «взыскания», статьи, касающиеся проведения капитулов (на которых были рассмотрены конкретные нарушения и назначены санкции за них), и примеры проступков и наказаний. Ту же роль играли «законы» и «новые законы» тевтонцев, «esgarts» госпитальеров, difiniciones испанских цистерцианских орденов (особенно 1304–1307 гг. для Калатравы).

    Несмотря на некоторые различия, дисциплинарные процедуры, применявшиеся в орденах, совпадали. Провинности делились на четыре (иногда пять) уровней тяжести, которым соответствовала шкала санкций — от простого выговора до окончательного изгнания из ордена или пожизненного заключения. Я их представляю в таблице 1 для трех орденов из Святой земли и для Калатравы.

    Таблица 1. Шкала провинностей и санкций

    Уровни Госпиталь Храм Тевтонцы Калатрава
    1 Взыскание и предупреждение. Хлеб и вода Определено семь случаев, заслуживающих санкции, от предупреждения до покаяния от одного до трех дней Простительный. Покаяние от одного до трех дней Ligera culpa [легкая вина (исп.)].Три дня на хлебе и воде
    2 Седмица. Двухдневный пост. Еда на земле. Бичевание
    3 Четыредесятница. Пост два дня в неделю в течение сорока дней. Бичевание Покаяние и утрата облачения на год и один день Тяжелый. Утрата креста и покаяние до года Grave culpa [тяжелая вина (исп.)]. Временная утрата дома, коня или оружия. Покаяние на хлебе и воде два дня в неделю в течение трех месяцев
    4 Утрата облачения. Длительность — по усмотрению капитула и магистра. Заключение Утрата облачения Очень тяжелый. Покаяние не менее года Pena de desobediente [наказание непокорного (исп.)]. Утрата облачения и заключение
    5 Утрата облачения без помилования Утрата дома навсегда Тяжелейший. Утрата облачения и дома Pena de conspiradores [наказание заговорщиков (исп.)]. Пожизненное заключение
    Источник Esgarts Устав Статуты Difiniciones 1304 г.

    Поверхностное сравнение трех орденов из Святой земли выявляет общие точки и расхождения: тамплиер, застигнутый на охоте, утрачивает облачение, тогда как госпитальер обойдется всего лишь четыредесятницей. Растрата имущества ордена влечет для тевтонца утрату креста (до прощения), для тамплиера — утрату облачения, для госпитальера — утрату дома. Тяжелейшие провинности, как содомия, оставление стяга или знамени, для тевтонцев чреваты утратой дома без возможности прощения, для тамплиеров и госпитальеров — утратой облачения навсегда.

    Уточним, что санкции накладываются не автоматически. В ордене Храма в некоторых случаях капитулу давалась возможность выбрать одну оценку из нескольких возможных:

    И вы должны знать, что, несмотря на вышесказанное, во всех отмеченных случаях, влекущих для брата утрату облачения, братья вправе по своему усмотрению забрать у него облачение или оставить, кроме как в трех последних (когда он бросил облачение, две ночи не ночевал дома…)[207].


    Привилегированные ордены

    Экземпция

    Тексты, определявшие жизнь орденов и их членов, не сводились только к уставам и статутам. Все военные ордены были поставлены под покровительство папы и пользовались maior libertas [наибольшей свободой (лат.)] (это означает, что они полностью зависели от Рима!). Отсюда следуют привилегии, обычно объединяемые под названием «экземпция». Но ни одна папская булла не предоставляла привилегию общей экземпции. Имело место папское покровительство. А ордены то и дело получали какие-то конкретные привилегии, добиваясь их подтверждения от очередного папы[208]. Папство использовало ордены как инструмент для проведения своей политики реформы и контроля над обществом. Таким образом, главным смыслом таких булл было непосредственное подчинение орденов власти пап через голову обычного эшелона церковной власти, «ординариев» — епископата, которому подчинялся любой клирик; экземпция и означала освобождение от власти епископов.

    Булла «Omne datum optimum» (сотню раз подтвержденная) от 29 марта 1139 г. была первой из ряда булл, обеспечивших ордену Храма почти полную независимость от «ординариев», то есть епископских властей; далее были «Milites Templi» (9 февраля 1143 г.), потом «Militia Dei» (7 апреля 1145 г.) и новая редакция «Omne datum optimum» от 17 июля 1179 г. Для Госпиталя привилегии ордена уточняют пять булл — от «Pie postulatio voluntatis» от 1113 г. до окончательной версии «Christiane fidei religio» за 1154 г. Уступки, сделанные Александром III ордену Алькантары, признанному им в 1176 г., были дополнены и расширены буллой Луция III от 4 апреля 1183 г. Буллы Гонория III за 1216 и 1220 гг. в пользу тевтонцев дополняют буллу, принятую Целестином III в 1196 г., и ставят Германский орден на одну ногу с Храмом и Госпиталем[209].

    Папские милости, расточавшиеся военным орденам, по выражению одного историка, «превосходили всякую меру». Привилегии, рассчитанные, в принципе, только на братьев какого-то ордена, распространялись на всех, кто находился на службе или под покровительством этого ордена. Экземпция в принципе касается трех вопросов: отлучение и юрисдикция епископов, церкви и право погребения, десятина[210].

    Проблема отлучения имеет два аспекта. С одной стороны, только папа, но уже не епископы, мог отлучать брата ордена; так, орден Монжуа получил эту привилегию от папы Александра III со времени своего создания в 1180 г.[211] С другой стороны, на ордены мог не полностью распространяться интердикт, наложенный епископом на какую-то территорию: они были вправе по-прежнему проводить богослужения в своих церквах и даже пускать туда верующих, конечно, при условии, что те не отлучены и что культ отправляется при закрытых дверях. Последнее ограничение в конечном счете отпало: орден Калатравы, пользовавшийся этой привилегией с 1231 г., в 1262 г. добился разрешения оставлять двери открытыми[212]. Кроме того, ордены имели право раз в год проводить богослужение и читать проповедь в каждом приходе района, подвергнутого интердикту. Они уже располагали правом в обычное время раз в год проповедовать и собирать приношения, как показывает булла за 1139 г., относящаяся к тамплиерам.

    Даровав военным орденам право иметь священников (капелланов), церкви, кладбища, папство сделало их независимыми от обычных церковных структур. Эти капелланы, церкви и кладбища первоначально были рассчитаны исключительно на братьев (булла «Christiane fidei religio» для госпитальеров). Потом им разрешили открыть свои капеллы и кладбища для близких, для тех, кто работает на их землях, для родственников, друзей, благодетелей и, наконец, для всех: госпитальеры добились такого права в период между 1166 и 1179 гг.[213] Знатные люди порой ценили погребение в тамплиерской церкви не ниже, чем похороны в цистерцианском аббатстве или доминиканской церкви[214]. На завоеванных землях — на Востоке, но прежде всего в Испании, где орденам передали обширные территории, они располагали приходскими церквами и имели все приходские права[215]. С согласия местного епископа тамплиеры в 1152 г. получили приходские права во всех церквах епископства Тортосы (Триполитанское графство)[216]. Такие же возможности они имели и в тылу, например в зонах распашки нови: так, в Лимузене тамплиеры инициировали создание двух десятков приходов и располагали правом покровительства над этими церквами и их священниками[217]. Однако, несмотря на экземпцию, ординарий сохранял право освящать церкви и рукополагать священников[218].

    Ситуация с десятиной

    Экземпция десятины была, конечно, привилегией, вызывавшей больше всего конфликтов, и поэтому она оставила больше всего следов в документации: пять из семи актов, связанных с конфликтом между тоннерским тамплиерским командорством Сен-Медар и другими церковными учреждениями этой области, посвящено вопросу десятины[219]. Десятина была повинностью, которую взимали- (в принципе) со всех верующих в пользу мирских клириков на отправление культа и содержание приходских священников. Монахи вообще и братья военно-монашеских орденов в частности по своему положению должны были одновременно и платить, и взимать десятину. Они платили десятину священникам прихода, когда последний не принадлежал им, но взимали десятину на содержание священников — орденских капелланов или других — церквей, которые им принадлежали. Положение бывало запутанным, потому что среди получаемых даров фигурировали приходские церкви (с причитающейся им десятиной), а порой и только десятина: так, 27 сентября 1138 г. епископ Каркассонский принес в дар десятину, собираемую с сада и животных, которые принадлежали Храму в приходе Кур, и, разумеется, в ущерб кюре этого прихода![220] Этот дар сродни экземпции десятины: ведь папа освобождал военный орден именно от выплаты десятины.

    Экземпция десятины никогда не предоставлялась вся сразу, целиком. Братьев Калатравы сначала, 26 сентября 1164 г., избавили от выплаты десятины с земель, обрабатываемых ими, за их счет или предназначенных под пастбища; потом Четвертый Латеранский собор 1215 г. освободил их от выплаты десятины с земель, которые возделывались или обрабатывались до 1215 г. (значит, обрабатываемые земли, приобретенные после 1215 г., экземпции не подлежали); экземпция должна была полностью распространяться на целинные земли (то есть невозделываемые, необрабатываемые и, следовательно, не облагаемые десятиной), приобретенные до или после 1215 г., но распаханные и введенные в использование после 1215 г. В 1221 г. это подтвердил Гонорий III. Наконец, 12 февраля 1259 г. Калатрава была полностью избавлена от десятины с земледельческих или промышленных доходов (от мельниц, копей), получаемых на отобранных обратно у мавров территориях[221]. Эта схема, показывающая, как осторожно действовало папство, стараясь предоставлять льготы военным орденам, не сокращая доходов приходского духовенства, применима почти ко всем орденам. Госпитальеры, например, получили частичную экземпцию в 1113 г. и более полную (на всю десятину, взимаемую с их владений) между 1171 и 1184 гг.[222]

    Злоупотребления, конфликты, компромиссы

    Привилегии орденов были чрезмерны, и ими все равно злоупотребляли, что вызывало острые конфликты с епископами. Епископы латинских государств Востока во главе с Вильгельмом, архиепископом Тирским, на Третьем Латеранском соборе 1179 г. активно протестовали против экземпции военных орденов[223]. Те же причины были у распрей архиепископа Рижского с тевтонцами.

    Ссоры из-за десятины вызывали конфликты орденов не только с мирским духовенством, но и друг с другом: любой спор о границах владения, о правах на тот или иной участок проезжей территории или возделываемой земли имел следствием (или причиной!) ссору из-за десятины. Чаще всего дело кончалось третейским судом и компромиссом. Тамплиерское командорство Сен-Медар, о котором я уже говорил, вступив в конфликт с аббатствами Молезм и Сен-Мишель в Тоннере, которые требовали с него выплаты десятины, в конечном счете было вынуждено платить им определенную сумму, а в Анси-ле-Фран тамплиеры и другие монахи в 1226 и 1246 гг. конфликтовали с кюре — вопрос стоял о разделе прав на сбор десятины в Анси и других местах. Угодно пример из жизни госпитальеров? 25 октября 1259 г. магистр ордена Гуго Ревель и архиепископ Назаретский заключили соглашение о десятине с Бельвьера: орден будет платить не более двадцатой доли с ячменя, бобов, нута, чечевицы, вин и растительного масла из Бельвьера и получит экземпцию десятины со всего остального (а что оставалось?)[224].

    Итак, мирское духовенство протестовало против этого права, чрезмерного на его взгляд, позволявшего братьям проповедовать в церквах, на которые наложен интердикт, или по-прежнему проводить службы в своих церквах. Мирской клир имел для этой борьбы как минимум не меньше возможностей. Злоупотребления в этой сфере были (иначе их не осудили бы каноны Третьего и Четвертого Латеранских соборов), но не нужно их преувеличивать: случай со знаменитым Жоффруа де Мандевилем, который умер отлученным и которого лондонские тамплиеры якобы похоронили на своем кладбище, слишком раздут; никаких нарушений не было — тамплиеры дождались (посмертного) снятия отлучения[225].

    Папство выступало против таких злоупотреблений. В 1207 г. Иннокентий III отчитал тамплиеров. В октябре 1248 г. Иннокентий IV ограничил право погребения и право служить мессы в диоцезах под интердиктом для четырех орденов Сирии-Палестины — Храма, Госпиталя, Тевтонского и святого Лазаря[226]. Под давлением обстоятельств (процесс ордена Храма, политика Филиппа Красивого в отношении папства) Вьеннский собор (1311–1312) по наущению епископов решил сократить привилегии военных орденов и отменить некоторые из их прав. Когда собор кончился, об этом больше не заговаривали; булла «Cum a nobis» Иоанна XXII от 30 апреля 1317 г. подтвердила военным орденам все их привилегии[227].

    Итак, папство, даже если иногда «брюзжало», никогда не оставляло военные ордены на произвол судьбы (кроме Храма, но по другим причинам). В булле «Quanto devotius divino» от 1256 г. папа даже обрушился с резкой критикой на мирское духовенство, монахов и нищенствующих братьев, освобождая военные ордены от выплаты décime [десятой части доходов духовенства] (сбора с доходов духовенства) на крестовый поход. Впрочем, это было логично — военные ордены содействовали борьбе крестоносцев, направляя responsiones. Папство усвоило привычку передавать такие décimes, собранные с духовенства, светским суверенам, чтобы побудить их возглавить крестовый поход. Эти суверены желали подчинить себе военные ордены, и в 1297 г. Бонифаций VIII был вынужден пригрозить королю Арагона отлучением, чтобы заставить того соблюдать права военных орденов[228]. В XIV в. госпитальеров втянули в возмутительную практику продажи индульгенций, которой занималось папство. Так, Госпиталь продал в свою пользу индульгенции на оборону Смирны, изданные авиньонским папой Климентом VII. Они принесли ордену 25 тысяч флоринов[229].

    Но эти привилегии, а также конфликты и процессы, которые они вызывали, не слишком благоприятно влияли на имидж. За эти привилегии, которые «общественное мнение» считало чрезмерными и которые порой бывали таковыми, очень дорого заплатили тамплиеры — в том числе и за другие ордены.


    Глава 6
    Люди. Комплектование

    Военные ордены были монашескими орденами, специфическая миссия которых, военная и благотворительная, предписывала особый подход к комплектованию. С одной стороны, братья в основном были мирянами; с другой — немало людей, должности которых назывались по-разному, участвовало в деятельности ордена, не будучи его членами.


    Мужчины, дети… и женщины

    Во взрослом возрасте в военно-монашеский орден вступали свободно и добровольно. В принципе — потому что семья, род, вассальная группа, окружающая сеньора, иногда влияли на выбор индивидуума, побуждая его отправиться в крестовый поход или вступить в орден: так, Теодорих, маркграф Майсенский, во время крестового похода в Пруссию 1272 г. добился вступления в Тевтонский орден двадцати четырех членов своего рода[230]. Военный орден нуждался в воинах, а значит, во взрослых мужчинах. Показания, полученные от тамплиеров при допросах в ходе их процесса, выявляют, что в возрасте менее 20 лет в орден вступило едва ли 3 % тамплиеров[231]. Уставы и статуты не одобряли прием детей. Например, устав Храма: «Хотя устав святых отцов допускает прием детей в монастырь, мы не советуем обременять себя ими»[232].

    Тем не менее Храм — и вместе с ним все остальные ордены — если не набирал, то по крайней мере принимал детей, которых помещали в него родители. Как отвергнуть отпрыска семьи благодетелей ордена! Знать пристраивала младших сыновей в военные ордены, так же как в Клюни или другие места. Тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы принимали облатов — детей, предложенных ордену, — как и клюнийцы[233]. Составляя завещание в 1172 г., Гильом де Монпелье завещал свое достояние старшему сыну, а за его отсутствием — первому из младших, присовокупив: «Доверяю своего сына Ги на воспитание заботами и под охраной дома Рыцарства Храма и братьев Храма и прошу, чтобы они взяли его в ближайший праздник в означенном году на шесть лет». По истечении этого периода Ги даст обет. Но если тем временем скончаются два его старших брата, оставшийся в живых сын, ставший сеньором Монпелье, заберет его и будет содержать[234].

    Итак, детей не отвергали, но устанавливали минимальный возраст для принятия обета: у госпитальеров — 20 лет, у испанских орденов цистерцианского подчинения — 18 лет (Сито, в отличие от Клюни, не принимало облатов), у Сантьяго — 15 лет, у тевтонцев — 14 лет. У последних дети до 14 лет, приведенные в орден родителями, служили хористами. В любом случае, достигнув возраста обета, дети должны были вновь обрести свободу выбора[235]. Со временем этот возрастной барьер стали не всегда учитывать, как показывает difinicio моримонского аббата для Калатравы за 1468 г.: здесь говорится, что дать обет поступления в орден можно в возрасте не младше 10 лет, а получить командорство — в возрасте не раньше 17 лет[236]. Более строго ордены относились к возрасту братьев-священников или капелланов: Госпиталь принимал только тех, кто уже получил младший чин церкви; желающий получить священство должен был уже достичь совершеннолетия и пробыть год послушником; наконец, нельзя было стать священником в возрасте моложе 26 лет[237].

    Женщинам доступ в военный орден следовало бы закрыть. Обычно старались не допускать (по крайней мере ограничивать) всякие контакты с женщиной, этим излюбленным агентом беса. «Общество женщин, — написано в уставе Храма, — пагубно, и в прошлом дьявол через посредство женщин нередко сбивал иных с истинного пути в Рай. Пусть в дальнейшем дам более не принимают в дом Храма в качестве сестер». И добавляется: «И ради этого пусть никто из вас не посмеет целовать женщину: ни вдову, ни девственницу, ни мать, ни сестру»[238]. Тем не менее реальность была иной — все ордены, включая Храм, принимали «сестер» или «сосестер» (consoeurs): первые давали обет. Эрменгарда де Олуха и ее муж «отдались» ордену Храма в 1196 г. и жили в доме Барбера в Каталонии; овдовев, Эрменгарда дала обет и стала сестрой Храма[239]. Статуты Гуго Ревеля за 1262 г. разрешают госпитальерским приорам Европы принимать в свои монастыри сестер при условии, что те достигли канонического возраста; ранее такое право имел только магистр[240]. Точно так же тевтонцы принимали Halbschwester [сводных сестер (нем.)] (сестер или «сосестер»?), приносивших обет. В оправдание подобного присутствия женщин ссылаются на странноприимную миссию обоих орденов; довод необоснованный — те жили в монастырях традиционного типа, и это доказывает их автономию внутри военного ордена[241].

    Ведь если присутствуют женщины, поставленная проблема становится проблемой места их проживания. Статьи устава Храма, процитированные мной, положили конец некой практике, принятой в самом начале деятельности ордена, когда, похоже, женщин и мужчин еще строго не разделяли; отныне сестры и «сосестры» Храма должны были жить вне пределов дома Храма. Это положение переняли для своего устава и тевтонцы[242]. Но как принимать в орден и при этом держать на дистанции?

    Сестрам было предложено два коллективных решения: либо смешанная структура двойных монастырей, где мужская обитель объединена с женской руководством единого аббата или аббатисы, либо традиционный женский монастырь.

    Орден Храма, из всех военных орденов наименее склонный допускать женское присутствие, тем не менее имел образец двойного заведения в самом чистом виде. Эрменгарда де Олуха в 1198 г. была назначена «командоршей» (preceptrix) командорства Роурелль — двойного командорства, как показывает акт от 11 августа 1198 г., где описано, как Беренгер Дюран вступает в рыцарство Храма в присутствии «дамы Эрменгарды де Улуйя (Олуха), сестры рыцарства Храма и в то время командорши дома Роурелль, брата Раймунда де Сольсоны, брата Иоанна, брата Вильгельма Эскансе, Титборги и других братьев и сестер, которые присутствовали или должны были прийти…»[243] Два женских монастыря ордена Сантьяго первоначально были двойными обителями, которыми руководила одна comendadora: Санта-Эуфемия-де-Косуэлос и Сан-Матео-де-Авила[244].

    Этот вариант остался исключением, и наиболее частым решением стал женский монастырь, где сестры вели духовную жизнь, более близкую к жизни традиционного бенедиктинского монашества, чем к жизни военно-монашеских орденов, в которые они вступили. У Калатравы было два женских монастыря (в том числе одна цистерцианская обитель, присоединившаяся к Калатраве в 1461 г.,- Сан-Сальвадор-де-Пинилья). Орден Госпиталя насчитывал их в Европе добрую дюжину, в том числе монастырь Сихена, основанный в 1187 г. в Арагоне, Болье и Мартель в Перигоре и Фьё в Оверни. Одна родственница Гильома де Вилларе, магистра ордена в конце XIII в., была настоятельницей Фьё, тогда как его племянница Бенедикта жила в Сихене. Тевтонский орден включил в себя такие монастыри, как Штерцинг (Випитено) в провинции Боцен (Больцано)[245].

    Особенность ордена Сантьяго состояла в том, что он принимал супружеские пары, дававшие обет супружеской верности. Уже в первой редакции его устав включал обеты для незамужних женщин или вдов: они жили общиной в «приспособленных местах», госпиталях или женских монастырях ордена. Что касается супруг, они вели с мужем и детьми нормальную семейную жизнь, прерывавшуюся в двух случаях: войны, когда их мужей мобилизовали, и периодов поста, на время которых им следовало уходить в монастырь ордена. В обоих вариантах жены удалялись вместе с сестрами-вдовами или незамужними в один из женских монастырей[246]. Последних было семь: кроме упомянутых выше двух двойных, утративших свой мужской монастырь, надо отметить обитель Святого Духа в Саламанке, Дестриану (близ Асторги), Хункеру, Лериду (обе в Каталонии) и монастырь в Лиссабоне, все основанные до конца XIII в.[247] Восьмой будет создан в Гранаде и посвящен Madre de Dios[248]. Для сестер монастыря в Саламанке была написана адаптированная версия устава Сантьяго[249]. Госпитальеры, констатировав, что их статуты плохо подходят сестрам монастыря Сихена, вернулись для этого монастыря к уставу святого Августина[250].

    Право вступать в брак было в XV в. даровано и членам других иберийских орденов: в 1438 г. — Калатраве, что позволило магистру Педро Хирону домогаться руки будущей королевы Изабеллы, в 1495 г. — ордену Христа[251].

    Военно-монашеские ордены, несмотря на свою предубежденность, принимали женщин. Тот факт, что почти во всей Европе женщины стремились вступить в военный орден, говорит о том, что эти ордены глубоко укоренились в обществе того времени.


    Миряне и клирики

    Братья военно-монашеских орденов в огромном большинстве были братьями-мирянами (lais), имевшими право сражаться. Однако присутствие братьев-клириков было необходимо для обеспечения им духовного руководства.

    Разделение братьев-мирян на две или три категории происходило на основе двух критериев — социального и профессионального. Прежде всего различали братьев-рыцарей и братьев-сержантов (sergents, servants, servientes), для чего критерием служило посвящение в рыцари. Для Госпиталя Маргатские статуты 1206 г. утверждали принцип: всякий, кто вступает в орден, сохраняет первоначальное положение. Во имя этого принципа статусы уточняли в отношении рыцарей:

    Не позволяйте никому в Госпитале просить, чтобы он стал рыцарем, кроме как если ему это причиталось до того, как он получил облачение Обители Госпиталя, а в таком случае только при условии, что он достиг возраста, в котором бы его сделали рыцарем, если бы он остался в миру. Однако сыновья благородных людей, если они воспитаны в доме Госпиталя, могут становиться рыцарями в доме, достигнув возраста рыцарства, по воле магистра или командора и с согласия братьев дома[252].

    Статуты Гуго Ревеля от 1262 г. запрещали производить брата в рыцари, кроме как если он сын рыцаря или происходит из рыцарской семьи[253]. В Сантьяго за посвящением соискателя должно было следовать получение плаща, но это правило почти не применялось[254]. Зато у тевтонцев брат мог стать рыцарем после вступления в орден. Это был мощный фактор социальной мобильности, потому что многие соискатели этого ордена относились к категории министериалов, принадлежащих к низшему дворянству[255].

    Категория братьев-сержантов в ордене Храма была отмечена с самого начала, потому что уже латинский устав различал по облачению рыцарей и сержантов. В Госпитале же их впервые упомянули только в Маргатских статутах 1206 г. Но здесь подключился другой критерий, профессиональный: он разделил категорию сержантов на боевых сержантов, которые сражались верхом, и мастеровых или служебных сержантов, занимавшихся обслуживанием владений; один такой сержант Храма на процессе утверждал, что он agricola [земледелец (лат.)], другой назвал себя возчиком[256]. По военной функции боевые сержанты были близки к рыцарям: в Госпитале они, как и рыцари, находились под командованием маршала, тогда как «трудовые братья» подчинялись великому командору[257]. Halbbrüder [сводные братья (нем.)] у тевтонцев соответствовали мастеровым сержантам: они давали три обета, но не проходили послушничества в течение года[258]. Эти мастеровые братья соответствовали конверсам цистерцианского ордена, и любопытно отметить, что ни в Калатраве, ни в Алькантаре сержантов не было. Зато они были в Сантьяго, но выполняли там функцию оруженосцев; эта категория существовала и в других орденах, где они помогали рыцарям, но не были орденскими братьями[259]; кнехтов (Knechte) Тевтонского ордена, например, принимал магистр и прикомандировывал их к братьям-рыцарям; им платили или же они служили «из милости»[260].

    Роль священников и братьев-капелланов превосходно определена в уставе тевтонцев: они «наставляют братьев-мирян блюсти их устав, проводят богослужения и совершают таинства»[261]. Кроме экстренных случаев, братья не должны прибегать к услугам священников, не принадлежащих к ордену[262].

    В Госпитале братья-капелланы появились очень рано, возможно, с самого основания ордена[263]. Орден Храма добился такой льготы только 29 марта 1139 г., в силу буллы «Omne datum optimum»:

    Дабы для полного спасения ваших душ и заботы о них у вас не было ни в чем нехватки и дабы в вашей священной коллегии с удобством совершались церковные таинства и проводились божественные службы, мы разрешаем, чтобы вам были приданы достойные клирики и священники от Бога…[264]

    Евгений III подтвердил то, что пока было только привилегией, 7 апреля 1145 г.[265] В испанских орденах сначала прибегали к услугам посторонних священников, а потом, очень скоро, ввели братьев-капелланов. Ведь эти ордены произошли от рыцарских братств, простоты ради объединенных с цистерцианскими монастырями. Зато через полвека тевтонцы уже с самого начала располагали своими клириками.

    В орденах Святой земли братья-капелланы жили в тех же обителях, что и братья-миряне, а в Европе капелланы имелись почти исключительно в крупных домах, располагавших капеллами. Зато в Испании братья-клирики Калатравы и Сантьяго жили в нескольких отдельных монастырях под руководством приора. Это туда на время поста удалялись женатые братья ордена Сантьяго. Но на границе клирики жили в тех же замках, что и бойцы. «Как оные из замков, так и те, что живут в городах под началом приора», — гласит устав[266].

    Клирики военных орденов носили тонзуру.


    Свободные, знать

    В монашеский орден мог вступить любой при условии, что он свободен. «Мы желаем знать о вас, не серв ли вы какого-либо сеньора», — уточняют обычаи Госпиталя[267]. Скрывший свое происхождение из сервов подлежал исключению из ордена. Так, рукопись устава Храма из Барселонских архивов упоминает случай с сержантом, которого потребовал к себе сеньор во время осады Дамьетты в 1250 г.[268]

    Из актов передачи в дар собственной персоны, хранившихся в тамплиерском командорстве в Осере, можно узнать, что братьями Храма становились священники, приходские кюре из Сен-Жерве и бюргеры этого города[269]. Очевидно, что в тыловых командорствах, функция которых состояла в поставке бойцам на фронт продовольствия и припасов, было много нестроевого персонала — крестьян, бюргеров и ремесленников, но и большие крепости Святой земли нуждались в мастеровых братьях для ремонта оружия, снаряжения, стен.

    Тем не менее ордены были организованы прежде всего с учетом интересов их боевой элиты. Исследования о составе орденов показывают, что членство в них мало привлекало высшую знать, даже в Испании, хоть там к концу средних веков король и вельможи боролись за власть над ними. Бастард королевской крови Жуан, ставший магистром Ависского ордена, в 1383 г. даже поднялся на португальский трон. Состав боевых братьев пополнялся в основном за счет мелкого и среднего дворянства. Донаторы и командоры тамплиерского командорства Ла-Сельв в Руэрге были выходцами из местного мелкого дворянства и писали свои акты на местном наречии. Более богатая знать, отныне открытая внешним влияниям, расточала свои благодеяния цистерцианскому аббатству Сильванес — посредством актов, из которых все, кроме двух, написаны на латыни[270]. Для тевтонского баллея[271] Тюрингия за XIII в. выявлены родовые связи 105 боевых братьев: 9 из них были выходцами из графских родов, 74 — из мелких дворян, служивших императору и магнатам в качестве министериалов, 10 — из среды городского патрициата[272]. Первый магистр Тевтонского ордена Герман Вальпот принадлежал к патрицианскому семейству из Майнца, а Герман фон Зальца был имперским министериалом. Эти факты подтверждаются анализом категории братьев-рыцарей в Ливонии[273].

    Не слишком ошибешься, сказав, что все братья-рыцари были дворянами; было бы рискованным заключать из этого, что боевые братья-сержанты ими не были. Среди последних находили место мелкие дворяне, младшие сыновья, не посвященные в рыцари, как Пьер де Моди, принятый в орден Храма в качестве сержанта; он принадлежал к тому же знатному роду, что и его дядя Гуго де Шалон, рыцарь, который способствовал его приему[274]. В Сантьяго сержантами иногда называли сыновей рыцарей[275].

    Часто утверждают, что с XIII в. в военно-монашеские ордены все больше старались допускать только законнорожденных дворян, сыновей рыцарей или по крайней мере отпрысков рыцарских родов. В этом надо разобраться и, во всяком случае, не путать орден в целом (где всегда были мастеровые братья — простолюдины) и категории боевых братьев. В испанских орденах, где была единственная категория братьев-мирян, доступ в нее для недворян действительно был закрыт. Для Калатравы difiniciones 1325 г. уточняли, что магистр не должен принимать никого, кто не был бы законнорожденным сыном дамы, рыцаря или оруженосца[276]. Генеральный капитул Сантьяго в 1259 г. исключил для недворян участие в охране замков. В то же время дворян принуждали становиться рыцарями, чтобы дать обет[277]. Орденам, где существовала категория боевых братьев-сержантов, была свойственна дискриминация по одежде, хоть та не обязательно была связана с социальным положением. Я еще буду говорить об этом в главе, посвященной знакам принадлежности в орденах.

    Для Испании XV в. была характерна другая форма дискриминации. Она затрагивала всех, даже дворян, у кого в жилах текла еврейская кровь. Difiniciones 1468 г. Калатравы запрещали принимать в орден недворян и conversos — обращенных евреев или потомков обращенных евреев[278]. В 1485 г. инквизитор Теруэля возбудил дело против Брианды Сантанхель, родившейся в видном семействе conversos, обвинив ее в возвращении к иудаизму и выполнении обрядов праздника Йомкиппур. А ведь она была супругой Хуана Гарсеса де Марсилья, командора ордена Сантьяго в Теруэле с 1480 г. В этом городе, где conversos было много и они часто роднились с местными дворянскими семьями, акция инквизиции вызвала замешательство. Ее подхватил капитан города, тезка командора Сантьяго, который изгнал нескольких представителей рода Марсилья, в том числе командора, и приступил к захвату их имущества. Брианда была приговорена инквизиторами к легкому покаянию, но ее имущество было конфисковано. Однако в следующем году все уладилось. Командор вернулся и получил обратно свое имущество. Но военные ордены стали бдительными и требовали от кандидатов на вступление в орден доказательств чистоты крови (limpieza de sangre)[279].

    «Аристократическая корпорация олигархического типа» — так Майкл Бёрли определил Тевтонский орден XV в. Но для того времени это можно сказать обо всех военных орденах[280].


    Ритуал приема

    В военный орден нельзя было вступить ни только по своему желанию, ни с согласия одного лишь местного командора. Последний должен был уведомить братьев дома о намерениях соискателя и снестись с властями ордена. В Госпитале «создать брата» мог только магистр, особенно если речь шла о брате-сержанте[281]. Но ордены развивались, сеть их филиалов расширялась, а высшая иерархия находилась на Востоке. Храм, Госпиталь, тевтонцы были вынуждены делегировать право принимать новых братьев магистрам, приорам или ландмейстерам своих провинций в Западной Европе[282]. Прием новых членов часто производил визитер, представлявший магистра на Западе.

    Было бы ошибкой думать, что военные ордены принимали к себе всех подряд. Конечно, чтобы пополнить потери, понесенные в кровопролитных боях, они организовывали турне с проповедями для набора в орден. Раз в год орден Сантьяго отправлял в путь своих проповедников-вербовщиков, наделенных правом давать индульгенции тем, кто «запишется». Иннокентий IV даже разрешил превращать обет совершить крестовый поход в запись в орден Сантьяго[283]. Но в обычное время — особенно в XIV–XV вв. — ордены сообразовывали набор со своими экономическими возможностями. Магистр Сантьяго должен был давать клятву, что не примет братьев больше, чем орден может содержать. Капитул Госпиталя в 1292 г. декретировал, что

    поскольку некоторые приораты имеют избыток братьев-рыцарей и донатов, никто не сможет ни создать брата-рыцаря, ни принять благородного мужа в качестве доната без особого согласия магистра, кроме как в Испании, где есть граница с сарацинами…[284]

    В 1301 и 1302 гг. капитулы ограничивали количество боевых братьев, которые могут жить на Кипре, числом 80[285]. Такое же контингентирование будет происходить и на Родосе.

    Соискатель после одобрения своей кандидатуры представал в воскресенье перед капитулом командорства, чтобы его приняли по точному и детально разработанному ритуалу, существовавшему отдельно от устава, кроме как у тевтонцев[286].

    Бенедиктинский устав требовал, чтобы орденский обет давали только по окончании годичного послушничества. Это было перенято, но в Калатраве период послушничества начинался только после обета и вручения плаща[287]. В Сантьяго послушник должен был выучить «Отче наш», «Радуйся» и «Верую», а тевтонцы давали ему шесть месяцев, причем этот срок можно было повторить еще раз, чтобы усвоить эти азы[288]. Его обучали также уставу. У госпитальеров формально о послушничестве речи не было, но оно практиковалось. Похоже, что тамплиеры от этого отказались, хотя пример Гильома Бончелли, сержанта Храма в Ренвиле (диоцез Эврё), которому назначили испытательный срок на полгода, прежде чем он получил плащ, доказывает, что были исключения[289]. Военные катастрофы, которые ордены терпели в Святой земле, иногда вынуждали их мобилизовать послушников. Можно полагать, что годы, проведенные в тыловых домах перед отправкой на фронт, приравнивались к годам подготовки; капитулы, еженедельно собиравшиеся в каждом командорстве, имели и педагогическую функцию.

    Ритуалы приема были похожими: кандидата спрашивали о его призвании, его социальном, юридическом и семейном положении; потом ему сообщали о суровости его новой жизни и санкциях, которые он навлечет на себя, если солгал. Потом он давал обет и принимал плащ, делавший его тамплиером, госпитальером или братом Сантьяго. В приеме отказывали немощным, сервам, женатым (кроме ордена Сантьяго), должникам или отлученным[290]. Тевтонский орден делал исключение для тех, кого отлучили за поддержку Фридриха II[291]. Нельзя было принимать также того, кто уже принадлежит к другому ордену[292]; но сформировалось нечто вроде прецедентной практики, позволявшей покинуть орден ради вступления в другой, более строгий. Так, из ордена Сантьяго можно было уйти в любой другой, но не наоборот[293]. Герхарду фон Мальбергу, магистру тевтонцев (1240–1244), осужденному своим орденом за то, что сохранял дистанцию по отношению к Фридриху II, папа разрешил вступить в орден Храма (чего тот, похоже, не сделал)[294]. Ависский орден — как, похоже, и орден Алькантары — принимал монахов нищенствующих орденов, что было запрещено[295]. Папа Климент VI в 1344 г. разрешил одному бенедиктинцу, уже переведенному в орден каноников святого Августина, присоединиться к Госпиталю[296].

    Нельзя было вступать в орден при помощи симонии, то есть подкупа[297]. Но тут существовала определенная двусмысленность, потому что обычай вручать подарок — оружие, коня, даже деньги — при вступлении в орден поощрялся. Протоколы допросов из процесса ордена Храма, некоторые обычаи госпитальеров, когда они обосновались на Родосе (новый брат должен был оплатить свою поездку на Родос), хорошо показывают, что симония практиковалась.

    Даваемые обеты были пожизненными. Роспуск ордена Храма в 1312 г. не отменил обетов тамплиеров, если те, получив отпущение и примирившись с церковью, вступали в другой монашеский дом, по преимуществу в орден Госпиталя. Однако отдельные братья — дезертиры, ренегаты, предатели — покидали военные ордены. Некоторых после покаяния принимали туда снова[298]. Впрочем, орденские уставы это вполне предусматривали[299].


    Братья… и прочие

    К братьям — членам ордена добавлялся целый ряд людей, не дававших обетов. Эти категории появились очень рано: еще до того, как тамплиеров узаконил собор в Труа в 1129 г., они подключили к своим действиям на Востоке графа Шампанского и графа Анжуйского. Fratres ad terminem служили определенный срок, ограниченное время; это относится ко многим крестоносцам, продолжившим свое паломничество на несколько месяцев в форме службы военным орденам на Святой земле[300]. В Тевтонском ордене благочестивые миряне, женатые или неженатые, рыцари, крестьяне и иногда даже сервы служили ордену «из милости» в качестве оруженосцев, слуг или челяди[301].

    Другие были собратьями или «сосестрами» (confrater, consoror) ордена. Их «принимали» в собратство ордена, и этот акт сопровождался передачей «милости», дара (например, коня или доспехов) либо ежегодной ренты: в 1174 г. женщина из Иерусалима по имени Гизела и ее сын принесли в дар Госпиталю дом при условии, что их примут в собратство ордена. В 1232 г. армянский вельможа Константин Ламброн передал Госпиталю казаль (деревню), потому что ему и его отцу, принятым в собратья ордена, покровительствовал покойный магистр Гарен де Монтегю[302]. Были и коллективные приемы: в 1329 г. в собратья Тевтонского ордена приняли братьев герцога Силезского в награду за помощь в борьбе с королем Польши[303]. В 1255 г. Госпиталь принял в собратство ордена членов собратства святого Иакова Акрского; приоры этой группы обязались ежегодно заново приносить ордену присягу[304].

    «Отдавшиеся», или донаты (donnés, donats, rendus) были связаны с орденом еще тесней: Констанция, дочь Людовика VI, «отдала себя» ордену Госпиталя в 1173 г. и передала ему казаль, расположенный близ Аскалона; в 1177 г. Робер де Меён, отправляясь в паломничество в Иерусалим, совершил такой же жест, но земля, отданная им, находилась в Кенси, в Берри[305]. «Отдать себя» (я отдаю себя и свое имущество) значило больше, чем быть «принятым, в собратья». Отмечается, что в XIII в. в военных орденах донат вытеснял собрата. Положение доната было полумонашеским[306]. Донат иногда жил в командорстве; он отдавал свое имущество ордену, но мог продолжать им пользоваться до своей смерти либо до смерти супруга. Он носил «знак» ордена. Собратья и донаты не давали обетов; они пользовались материальным и духовным покровительством ордена и получали право выбирать себе место погребения на его кладбищах.

    Наконец, fratres ad succurendum [братья ради получения помощи (лат.)] давали обет вступить в орден, но откладывали его исполнение до смертного часа или до старости. Вильгельм Маршал, отправляясь в 1186 г. в крестовый поход, дал обет вступить в орден Храма. Выполнил свой обет он на смертном ложе в 1219 г. Его похоронили на кладбище лондонского Темпла[307].

    В самом широком смысле все погонщики волов и пастухи, слуги, крестьяне, работавшие в командорствах, которые не были мастеровыми братьями, но походили на них, образовали группу неопределенных очертаний, которую называли то «близкими» (familiares. Тевтонский орден), то «людьми Храма» либо другого ордена.


    Количество

    Сколько их тогда было?

    Историк часто затрудняется ответить на этот вопрос, потому что не располагает общими цифрами.

    Точные и надежные численные данные есть только по рыцарям. В сражении при Ла-Форби в 1244 г. погибло или пропало без вести 312 рыцарей Храма, 328 рыцарей Госпиталя и 400 тевтонских рыцарей[308]. Это составляло, вероятно, четыре пятых от числа орденских рыцарей, находившихся тогда на Востоке. На Кипре, куда после 1291 г. ордены начали эвакуироваться, численность гарнизонных рыцарей значительно сократилась: госпитальеры ее ограничили числом 65–70 на 80 боевых братьев. Но Госпиталь (как и Храм) был в состоянии доставить сотню их из Европы в случае необходимости[309]. Наконец, на Родосе нормой было постоянное присутствие 300 рыцарей. В январе 1466 г. генеральный капитул указал такой нормальный состав: 300 рыцарей, 20 боевых сержантов и 30 капелланов[310]. Подкрепления, которые можно было вызвать с Запада, там тоже достигали сотни рыцарей. Итак, орден Госпиталя — если ограничиться интервалом XIII–XV вв. — как на Святой земле, так и на Родосе был способен выставить 300–400 рыцарей, максимум до 500.

    Чтобы содержать этих элитных бойцов, ордены должны были располагать в Западной Европе инфраструктурой, тысячами людей в сотнях командорств. Такое «расточительство» смущало общественное мнение на Западе! Но на него надо смотреть под другим углом зрения: рыцарь никогда не бывает один. Чтобы он был эффективен в бою, ему должны помогать оруженосцы и слуги, и подразделение тяжелой конницы ничего не сделает без конницы легкой, пехотинцев, лучников и арбалетчиков. Значит, к 500 рыцарям надо добавить несколько тысяч бойцов, набранных в ордене или вне ордена, которым приходилось платить. С учетом этого критические мнения европейцев выглядят менее обоснованно.

    Из цифр, полученных на основе протоколов допросов тамплиеров во время их процесса, расследований для Госпиталя за 1338–1373 гг. или анализа по немецким баллеям Тевтонского ордена следует, что разные категории братьев были неравномерно распределены между фронтом и тылом: на фронте находились рыцари и наемники, а также меньшая часть боевых сержантов и священников; в тылу — сержанты, прежде всего служебные сержанты или мастеровые братья, и братья-капелланы вместе с «отставными» или увечными бывшими бойцами, а также великое множество собратьев, донатов, близких, в отношении которых уже толком было не понять, благодетели это или паразиты.


    Национальный или интернациональный состав?

    От территории, на которой происходит набор в ордены, зависит их национальный или интернациональный характер. Но реальность была менее однозначной.

    Оба больших ордена Святой земли, Храм и Госпиталь, проводили набор по всей Западной Европе. Тем не менее как в том, так и в другом явно преобладали французы: из 75 тамплиеров, допрошенных на Кипре во время процесса, 40 происходило из Франции и Прованса, 11 — из Испании, 7 — из Италии, 4 — из Англии и 3 — из Германии. Кроме того, 10 дали свой обет на Востоке[311]. То же относится к ордену Госпиталя, хотя он распространился на Западе шире, чем орден тамплиеров: в 1302 г. на Кипре 41 из 80 боевых братьев принадлежал к трем языкам Франции, Оверни и Прованса. Таблица 2 дает представление о составе 350 братьев Родоса в 1466 г.[312]

    Таблица 2. Численность и происхождение боевых братьев на Родосе согласно решению капитула за январь 1466 г.

    Язык Рыцарей Священников Сержантов Всего
    Овернь 40 4 3 47
    Франция 61 7 3 71
    Прованс 40 4 4 48
    Англия 28 0 0 28
    Германия 15 3 2 20
    Италия 36 7 4 47
    Кастилия 32 1 2 35
    Арагон 48 4 2 54
    Всего 300 30 20 350

    Источник: B.N.F., Manuscrits français 17255, опубликовано в издании: Gabriel, Albert. La Cité de Rhodes, 1310–1522. Paris: E. de Boccard, 1921–1923. 2 vol. T. II. P. 226–227.

    Это франко-провансальское преобладание пытались устранить: из 60 лишних братьев, отправленных в 1382 г. обратно на Запад, 51 были французами[313]. Однако создание в 1462 г. восьмого, кастильского, языка принципиально ничего не изменило.

    Фридрих II, император, но также король Сицилии, покровительствовал укреплению Тевтонского ордена на Сицилии и в Южной Италии. Тем не менее последний по-прежнему остался в основном немецким. Кстати, рыцари, сражавшиеся в Пруссии и Ливонии, происходили из Германии, Нидерландов и Австрии, и их распределение за три века почти не изменилось: в Пруссии служили южные немцы, в Ливонии — северные (это относилось уже к меченосцам)[314]. В XIII в. 90 % братьев из баллея Тюрингия служили в Пруссии и только 10 % — в Ливонии[315]. Причиной такого распределения было желание магистров обеих провинций сохранить в разных монастырях своей провинции единый диалект.

    Со временем явственно утвердился национальный характер иберийских орденов: Ависский орден стал португальским, Алькантара — кастильско-леонской, Монтеса — валенсианской; зато Калатраву и Сантьяго, сеть командорств которых раскинулась по всему полуострову, сотрясали многочисленные национальные конфликты; впрочем, португальская ветвь Сантьяго в конечном счете стала самостоятельной.


    Глава 7
    Организация орденов

    Монахи Клюни или Сито предавались созерцанию и молитве. Они повсюду вели один и тот же образ жизни; организация монастыря повсюду была одной и той же. Миссии военных орденов были разными (военная, милосердная, странноприимная) и выполнялись по-разному в зависимости от того, на «фронте» происходило дело или в «тылу». Однако организационные уставы были приняты довольно похожие. Ведь существовало семейство военно-монашеских орденов, и Калатрава, хоть и входила в цистерцианский орден, скорей напоминала орден Храма, чем Клерво.

    Организация всех была иерархической и включала три уровня: центральный, провинциальный и местный.


    В центре: магистр и капитул

    Руководство ордена находилось во фронтовой зоне, на Святой земле или в Пруссии. В Испании ситуация изменилась после 1250 г., когда фронт сместился далеко на юг, к границам маленького эмирата Гранады.

    «Цитадель» (maison «chèvetaine»)

    Так называли резиденцию руководства ордена. До 1187 г. в Иерусалиме находились штаб-квартиры Госпиталя (напротив храма Гроба Господня) и Храма (мечеть Аль-Акса и пристройки). Потом они перебрались в Акру, где обосновались также тевтонцы и орден святого Фомы. Когда на срок между 1229 и 1244 гг. Святой город вернулся в руки франков, в Иерусалиме снова не поселился никто. Они даже предпочли перевести главные резиденции в крепости, которые целиком контролировали, как Шато-Пелерен (после 1220 г.) — тамплиеры или замок Монфор — тевтонцы[316].

    Иберийские военные ордены переносили свои резиденции в зависимости от перипетий Реконкисты; ордены Ависский и Алькантары, как мы видели, изменили название, поменяв резиденцию. Медленное смещение Реконкисты к югу в XIII в. оставило монастыри-крепости Калатрава и Сантьяго далеко от фронта. Орден Калатравы даже отказался переводить свою резиденцию из Калатрава-ла-Нуэва в Осуну, на фронт, как хотел король Кастилии[317].

    Изгнанные в 1291 г. со Святой земли, тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы эвакуировались на Кипр. Тамплиеры здесь «умерли». Тевтонцы оказались тут только проездом, прежде чем поселиться в Венеции, ставшей чем-то вроде моста между Святой землей и Пруссией[318]; в конечном счете они в 1309 г. избрали последнюю и сделали столицей теократического государства Мариенбург. Город Родос, завоеванный в 1310 г., сыграл ту же роль (столицы государства и резиденции ордена) для госпитальеров, хозяев острова с 1306–1310 по 1522 г.

    Магистр

    Во главе военно-монашеского ордена стоял магистр (magister) — этот титул использовали в военных и странноприимных орденах[319]. Если Герард Госпитальер был только ректором, или надзирателем, Госпиталя, то Раймунд дю Пюи первым принял титул магистра в 1125 г., когда Госпиталь еще не был военным орденом: magister sancte domus hospitalis[320]. Первые тамплиеры тоже пожелали выбрать себе магистра. С XIII в. часто используется выражение «великий магистр». Боэмунд III Антиохийский в 1181 г. уже называл магистра Госпиталя великим магистром, а в переписке между монархами и военными орденами наряду с термином «великий магистр» (в Испании — mestre mayor) встречается термин «генеральный магистр» (magister generalis). Выражение «magister generalis» часто использовалось у тевтонцев наряду с немецким термином «хохмейстер» (Hochmeister), которое отличало магистра ордена, имеющего резиденцию в Пруссии, от «ландмейстеров» (Landmeister, магистров земель) Ливонии и Германии[321]. В официальном титуловании магистры были скромнее: Раймунд Беренгер 1 марта 1366 г. представился титулом «милостью Божьей смиренный магистр священного дома Госпиталя святого Иоанна Иерусалимского и страж бедняков Христовых»[322].

    Магистра избирали братья его ордена. Военные ордены родились в атмосфере григорианской реформы, восстановившей этот принцип на основе устава святого Бенедикта. На деле генеральный капитул, которому следовало производить выбор, полагался на избирательную коллегию. Посмотрим, что говорят retrais ордена Храма: маршал ордена, временно исполняющий обязанности магистра, сообщает «о кончине магистра так скоро, как только сможет, всем командорам провинций по сю сторону моря (на Западе), дабы они приехали в назначенный день для проведения совета в доме и избрания великого командора, каковой займет место магистра (на время выборов)». Потом капитул называет командора выборов, которому придают компаньона. Оба назначают двух других братьев, потом четверо — еще двух и так до двенадцати; «и будет их двенадцать в честь двенадцати апостолов. И двенадцать братьев должны совместно избрать брата-капеллана, дабы он занял место Иисуса Христа»[323]. В ордене Госпиталя «конституционная ситуация», по выражению Энтони Латтрелла[324], многократно менялась со временем: согласно Маргатским статутам 1206 г. командор выборов назначал триумвират — рыцаря, сержанта и священника, которые одного за другим кооптировали в свой состав новых членов, пока не набиралось тринадцать человек[325]. Ситуацию изменил один статут 1302 г., предоставивший назначение этого триумвирата делегатам от семи языков (см. ниже)[326]. В 1503 г., если верить старому историку ордена Джакомо Бозио, 387 братьев, находившихся на Родосе, проголосовали поязычно (тогда языков было восемь) и назначили восемь рыцарей, в свою очередь назначивших триумвират; тот учредил шестнадцать «капитуляриев», которые избрали магистром Эмери д’Амбуаза[327]. Значит, к тому позднему времени отказались от коллегии из тринадцати человек, которая использовалась до тех пор.

    Впрочем, это система достаточно общая, ведь она обнаруживается и у тевтонцев, где командор сначала выбирает одного компаньона, совместно они назначают третьего, потом втроем — четвертого и так далее до тринадцати[328]. Орден Сантьяго тоже проводил эту процедуру с участием коллегии из тринадцати человек («Тресе»). В орденах Храма, Госпиталя, у тевтонцев эта коллегия из тринадцати выборщиков состояла из восьми рыцарей, четырех сержантов и одного капеллана. В орденах, присоединенных к Сито, капитул проводил прямые выборы под контролем представителя Сито.

    Этот принцип выборности иногда подрывали. В маленьком каталонском ордене Сан-Жорди-де-Альфама, которым до 1355 г. руководил простой приор, магистра, теоретически избираемого, фактически назначал король Арагона[329]. В конце средних веков иберийские суверены бесцеремонно вмешивались в дела орденов, навязывая своих кандидатов. Как и папы: Иоанн XXII в 1319 г. использовал все свое влияние, чтобы провести кандидатуру Элиона де Вильнёва[330].

    Генеральный капитул

    Магистр располагал значительной властью, но он не был всемогущ. Как сказано в уставе ордена Храма — и это было верно для всех орденов, — монастырь, то есть все братья ордена, обязан послушанием магистру, но «магистр обязан послушанием своему монастырю»[331]. Последний был представлен капитулом, который имел переменный состав и собирался нерегулярно. Маргатские статуты (1206) ордена Госпиталя указывают, что капитулярные бальи, главы западноевропейских командорств, являются членами капитула[332]. В орденах Святой земли они в принципе собирались раз в пять лет. На Родосе орден Госпиталя стал лучше выполнять это правило: между 1421 и 1522 гг. было созвано двадцать два капитула[333]. В иберийских орденах капитулы собирались ежегодно. Состав капитула ордена Калатравы в сентябре 1383 г. известен: помимо магистра, в него входило семеро сановников и двадцать восемь (то есть половина) командоров, а также «другие братья»[334]. На первом известном капитуле ордена Сан-Жорди-де-Альфама в 1225 г. собрались приор, сановники и «все прочие члены дома святого Георгия», еще немногочисленные[335].

    Капитулы должны были собираться в центральной резиденции ордена. В Госпитале возникали кризисы, когда Гильом де Вилларе в 1297 г. созвал капитул в Авиньоне или когда Хуан Фернандес де Эредиа отказался селиться на Родосе (с 1381 г. до своей смерти в 1396 г. он не покидал Авиньона). Иногда вмешивался папа и в 1446 и 1466 гг. созывал генеральные капитулы в Риме. В ордене Сантьяго генеральный капитул должен был в силу папского решения 1175 г. собираться в Уклесе; фактически он часто собирался в Леоне (в монастыре Сан-Маркос) или в Сегура-де-ла-Сьерра, а с середины XIII в. — в Мериде. В 1264 г. папа Урбан IV кодифицировал обычай, согласно которому в конце каждого капитула должны были объявлять место созыва следующего[336]. Уклее был прежде всего местом сбора капитулов провинции или королевства Кастилия.

    Решения капитулов входили в retrais ордена Храма, в статуты Госпиталя или тевтонцев, в difiniciones Калатравы или Монтесы. В последних орденах, присоединенных к Сито, difiniciones, обсуждавшиеся на капитуле, обнародовал цистерцианский аббат, ответственный за орден[337].

    Капитул выбирал магистра и сановников и вместе с магистром избирал власти, ответственные за провинции (которые были обязаны отчитываться перед капитулом за свою руководящую деятельность). Кроме того, магистр советовался с ним при принятии решений о приеме новых членов, об отчуждении или приобретении собственности, а также о займах и дарах. Именно капитул ордена Сан-Жорди-де-Альфама, состоящий из приора, капеллана, майораля (mayoral, аналог командора), всех братьев дома и одной сестры ордена, 27 сентября 1229 г. принял решение продать имение Бухарадор женскому монастырю госпитальеров Сихена[338].

    Сановники

    Магистру помогал «дом»: капеллан, толмач, кухарь, три туркопола и два сержанта — у магистра тевтонцев в Святой земле[339]. Кроме дома, магистру ордена Храма помогали два компаньона, рыцаря, которые «не должны были подвергнуться исключению из любого совета, на коем присутствует пять или шесть братьев»[340]. Подобная же структура существовала в ордене Сантьяго[341]. Этот дом магистра нельзя путать с группой сановников ордена, занимавших специальные должности и образовавших совет ордена. Оказывается, власть в военных орденах носила такой же двойственный характер, как и при королях в светском государстве того времени, у которых был королевский дом и королевский совет.

    Прежде чем отразить эту центрическую организацию в форме таблицы, я привлеку внимание читателя к двум терминам, которые могут быть превратно поняты.

    Слово «монастырь» (couvent), кроме общего смысла «здание для монахов», в ордене Храма могло применяться к группе боевых братьев (рыцарей и боевых сержантов). Отсюда выражение «маршал монастыря», которым называли маршала Храма[342]. Но госпитальеры тоже называли этим словом совет, состоявший из семи «монастырских» бальи, каждый из которых занимал какую-то должность (см. таблицу на следующей странице).

    Слово «язык» (langue), использовавшееся госпитальерами, с 1206 г. заменило слово «нация» (natio), которое впоследствии стали применять университеты. В качестве международного ордена Госпиталь набирал своих членов по всей Западной Европе, среди всех наций и языков. Сначала их было четыре, потом семь (кроме периода между серединой XIV в. и 1422 г., когда язык Германии упразднили) и наконец восемь после раздела в 1462 г. языка Испании на два — Кастилии вместе с Португалией и короны Арагона вместе с Наваррой[343]. Таким образом, язык объединял братьев, происходивших с одной территории в географическом смысле. В региональной организации ордена Госпиталя языки были формальными, чисто географическими подразделениями, а не административными и не институциональными. Но в XIV и XV вв., как я уже говорил в отношении выборов магистра, языки стали служить основой для центральной организации ордена на Родосе: каждый язык был представлен одним «столпом» — одним из семи, а потом восьми монастырских бальи (табл. 3).

    Таблица 3. Центральные институты орденов

    Институты Госпиталь Храм Тевтонцы Калатрава
    Магистр Магистр Генеральный магистр Великий магистр Магистр Генеральный магистр Магистр Хохмейстер Магистр
    Заместитель магистра Великий командор Сенешаль, потом великий командор Великий командор Великий командор
    Военачальник Маршал Маршал Подмаршал Маршал Подмаршал
    Вспомогательные силы Туркопольер Туркопольер - -
    Морские дела Адмирал Командор свода Акры - -
    Милосердные функции Госпитальер - Великий госпитальер -
    Лазарет Инфирмарий Инфирмарий Инфирмарий -
    Финансы Казначей Командор Земли, потом казначей Казначей Ключник
    Интендантство Гардеробмейстер Гардеробмейстер Гардеробмейстер Obrero mayor [главный работник (исп.)]
    Религиозные функции Приор монастыря - - Великий приор

    Отметим:

    1) существование в орденах должности госпитальера (hospitalier), который выполнял милосердные функции и которого надо отличать от инфирмария (infirmier) — тот был практически во всех орденах, военном или нет, и заботился только о братьях;

    2) функция туркопольера была только в орденах Святой земли (тевтонцы, видимо, имели такового, пока находились в Палестине);

    3) испанские цистерцианские ордены (Калатрава и присоединенные к ней) копировали цистерцианские монастырские структуры;

    4) центральные институты ордена Сантьяго из-за его «федеральной» структуры были мало развиты;

    5) как в испанских цистерцианских орденах, так и в Госпитале всех священнослужителей ордена возглавлял один сановник — приор или великий приор. На Родосе он обслуживал монастырскую церковь Святого Иоанна Крестителя. В Калатраве он, как и магистр ордена, жил в Sacro convento [святом монастыре (исп.)] в Калатрава-ла-Нуэва. В Сантьяго он проживал в Уклесе. Эта двойственность институтов, одновременное существование братьев-монахов и братьев-клириков, была источником конфликтов: в 1224 г. магистр Сантьяго Фернан Перес manu militari [силой оружия (лат.)] изгнал приора Хиля Гонсалеса, который оспаривал у него распоряжение доходами ордена. Магистр вопреки воле папы навязал приору и всем священникам ордена свою власть[344].

    К этой узкой группе должностных лиц надо добавить переменное количество «достойных людей» (prud’hommes), опытных, мудрых и благоразумных мужей, с которыми советовались по целому ряду вопросов.

    Таким образом, в центральных структурах орденов существовал целый набор сдержек и противовесов, удерживавший сановников от злоупотреблений без того, чтобы требовалось прибегать к власти магистра.


    Провинциальный уровень

    Расширение патримония орденов в Западной Европе заставило создать местную организацию и сформировать промежуточный уровень — уровень провинции. Позже, в XIII в., это нововведение послужило образцом для нищенствующих орденов.

    Ордены Святой земли на Востоке

    На Востоке территориальная организация орденов была калькой политических структур. Поэтому домами и замками Храма и Госпиталя в Иерусалимском королевстве управляли центральные органы обоих орденов. В Триполитанском графстве и Антиохийском княжестве, так же как в Малой Армении, на Кипре и в Греции, присутствовал свой командор; согласно уставу Храма, «во всех местах, где они находятся в своих баллеях, они замещают магистра (ордена)» в отсутствие последнего[345]; был также один маршал. После 1310 г. госпитальеры учредили два командорства — на Родосе и на Косе. У тевтонцев, пока магистр ордена жил на Востоке — то есть, включая венецианскую интермедию, до 1309 г.,- Пруссия рассматривалась как провинция.

    На Западе

    Таблица 4 позволяет сравнить устройство управления в провинции у тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев.

    Таблица 4. Провинциальная организация орденов

    Орден 1-й уровень 2-й уровень
    Храм(конец XIII в.) Заморские земли Провинции: Иерусалим, Триполи (Антиохия), Кипр, Греция
    Запад Провинции: Англия, Германия, Франция, Пуату, Овернь, Прованс, Ломбардия, Апулия, Арагон, Кастилия, Португалия
    Госпиталь (после 1317 г.) (Кроме периода 1340–1422 гг.) Заморские земли Командорства: Святая земля, потом Родос, Кос, Армения, Кипр
    Запад. Языки Приораты:
    Франция Франция, Шампань, Аквитания
    Овернь Овернь
    Прованс Сен-Жиль, Тулуза
    Англия Англия, Ирландия
    Германия Германия; потом Верхняя и Нижняя Германии, Чехия, Польша, Венгрия, Дакия
    Италия Ломбардия, Венеция, Пиза, Рим, Капуя, Барлетта, Мессина
    Арагон и Наварра Шателения Ампоста, Барселона, Наварра
    Кастилия и Португалия Кастилия и Леон, Португалия
    Тевтонский (После 1309 г.) Восток Монфор, Армения, Кипр
    Пруссия: великий магистр Баллеи: Померелия, Пруссия, Кульм
    Ливония: магистр Ливонии 6 монастырей (перенятых у Меченосцев)
    Империя: магистр Германии 12 баллеев: Утрехт, Бисен, Кобленц, Лотарингия, Эльзас-Бургундия, Вестфалия, Саксо-ния-Тюрингия, Гессен-Марбург, Франкония, Австрия, Чехия, Боцен (Больцано)
    Калатрава Провинции: великий командор
    Кастилия
    Арагон (резиденция: Альканьис)
    Сантьяго Regna [королевства (лат.)]
    Португалия (Палмела, потом Алкасер)
    Леон
    Кастилия (Уклее)
    Арагон (Монтальбан)
    Гасконь, потом Валенсия, Сицилия, Неаполь (XV в.)

    Словарь размыт: три ордена не всегда использовали одно и то же слово, имея в виду один и тот же округ, либо использовали одно и то же название для разных округов. В 1480 г. Пьер д’Обюссон, магистр Госпиталя, обратился «ко всем и каждому из почтенных приоров, бальи, командоров и братьев ордена»[346]. «Язык» в этом перечислении явно отсутствует; он служил только для классификации братьев по приоратам.

    Госпитальерских приоратов было больше (в 1310 г. 22, после 1320 г. добавилось еще 4), чем тамплиерских провинций, но их размеры сильно различались[347].

    Приоратом или провинцией руководил магистр. Этим титулом иногда называли главу промежуточного регионального подразделения внутри провинции. Вместе с Жаком де Моле, магистром Храма, на костре погиб Жоффруа де Шарне, «магистр» Нормандии; а ведь провинции Нормандия не было, последняя входила в состав провинции Франция[348]. Но этот же человек в других местах именуется «командором».

    Тевтонский орден, когда он базировался на Святой земле, включал в себя провинции Ливония, Пруссия, Германия, Италия и Венгрия. Отдельные дома во Франции, Англии или Испании были автономными либо их присоединяли к германским провинциям. После 1309 г. магистр взял Пруссию непосредственно под свою власть. С тех пор магистры Ливонии и Германии («дойчмейстер») попали ему в подчинение. Тогда обширную провинцию Германию разделили на баллеи (после стабилизаци их оказалось двенадцать), во главе каждого из которых встал «ландмейстер», или великий командор[349].

    На Пиренейском полуострове ордены Алькантары, Ависский, Монтесы и Христа, каждый из которых существовал только в одном королевстве, не имели провинциальной ступени. У Калатравы же было три провинции (Кастилия, Арагон, а потом, с 1468 г., Валенсия), а орден Сантьяго был разделен на пять провинций, или regni [королевств (лат.)]: Кастилии, Леона, Арагонской короны, Португалии и Гаскони, к которым в конце средних веков добавились провинции Неаполь и Сицилия. В 1316 г. португальская ветвь ордена Сантьяго стала независимой и приняла название ордена Сан-Тьягу. В Калатраве, как и в Сантьяго, каждой из провинций руководил великий командор. Оба ордена имели обширные патримонии в Кастилии; для удобства здесь создали партидос [partidos, округа (исп.)], неформальные структуры, соответствующие зонам с большой концентрацией населения: земля Сорита, земля Толедо, кампо [campo — поле, лагерь (исп.)] Калатрава и Андалусия — для Калатравы; партидос Ламанча и Тахо, Сегура, Мурсия и кампо Монтьель — для Сантьяго. Сорита и Хаэн в андалусских владениях Калатравы стали центрами приоратов[350]. В каждой из этих региональных единиц орденские братья собирались в административном центре партидо накануне Рождества, Пасхи или Пятидесятницы, и с этого начиналось признание такой единицы, как институт. В Сантьяго в конце XV в. каждый партидо имел своего правителя, или алькальда[351].

    Провинциальный капитул был ежегодным собранием командоров каждой провинции, каждого приората или regnum. Он на своем уровне имел те же полномочия, что и генеральный капитул: административная деятельность и назначение должностных лиц, руководство, судопроизводство и т. д. В орденах Святой земли магистр провинции пользовался собранием капитула, чтобы принять часть доходов командорств (responsiones), подлежащую отправке на Восток.


    Низовые структуры: дом, командорство, баллей

    Начнем с уточнения терминологии. В средние века в документах, написанных на латыни, встречаются слова praeceptoria и praeceptor. Praeceptor — это тот, кто командует (commande), отдает приказ, а также тот, кто ведет, наставляет. В текстах, составленных на местных наречиях, есть слова commanderie, commenda, encomienda, Komturei или Kommende; используют также слово commandeur (от которого произошло первое), comendeor, comendador, Komtur. Так что не надо переводить эти латинские слова как «прецептор» и «прецептория», потому что уже есть «командор» и «командорство»; и уж совсем абсурдно вводить иерархическое соотношение между командором и прецептором!

    Термин «командорство» используют кстати и некстати, имея в виду любой дом военного ордена. Опять-таки к этому надо подходить строже. Командорство — это не дом (domus) и не монастырь. Это округ, в который может входить один или несколько домов. Так, например, у тамплиеров графства Осерского было командорство, центром которого был Сое, а от него зависели следующие дома и владения в Осере: Монето, Валлан, Сен-Бри, Серен, Турбене, Куланж и даже Вильмуазон на другом конце графства, на Луаре[352].

    Госпитальеры использовали слово «командорство» в смысле «центр округа», причем последний они называли тоже командорством, но чаще «баллеем» (baillie): preceptori seu baillivi, preceptor et bailhivius baiulie Utrecht[353]. В таком случае дома, подчиненные этому центру, были «членами» (membres). Так, согласно данным расследования 1373 г., в великом приорате Франции содержалось 106 командорств, или баллеев, со 106 командорствами — административными центрами и 397 подчиненными «членами»[354].

    Смешивание понятий «командорство» и «дом», или «член», приводит к непомерному завышению численности командорств. Мэтью Пэрис, писавший в середине XIII в., утверждал, что Храм имеет в Европе 9 тысяч маноров (в смысле — доменов, домов), а госпитальеры — 19 тысяч[355]. Эти цифры несомненно преувеличены, и в любом случае их можно относить только к домам, членам, но не к командорствам.

    В таблице 5 я привожу некоторые частичные данные о количестве командорств по регионам, где был сделан точный подсчет. Достоверных цифр общей численности дать пока что невозможно.

    Таблица 5. Командорство — низовая организация ордена. Некоторые цифры

    Орден Провинциальный уровень Количество командорств Источник
    Храм Провинции:
    Англия около 40
    Арагон-Каталония 32–36 Forey, Alan John. The Templars in the «Corona de Aragón». London: Oxford university press, 1973.P. 266.
    Кастилия 32 Martínez Diez, Gonzalo. Los templarios en la Corona de Castilla. Burgos: La Olmeda, 1993.
    Прованс около 40
    Франция около 660 Barber, Malcolm. The new knighthood: a history of the Order of the Temple. Cambridge: Cambridge university press, 1994
    Госпиталь Приораты:
    Франция (1373) 106 командорств, или баллеев Enquête 1373
    Верхняя Германия 28 Winter, Johanna Maria van. Sources concerning the hospitallers of St. John in the Netherlands, 14th-18th centuries. Leiden; Boston; Köln: Brill 1998. P. 72
    Нижняя Германия 38 Ibid.
    Наварра 21 (кон. XIII в.); 28 (XIV в.)
    Пиза 39 Luttrell 4. T.1.P.121.
    Португалия (XV в.) 41 Nova histórìa de Portugal. Direcçào de Joel Serräo e A.H. de Oliveira Marques. — la. ed. Lisboa: Editorial Presença, 1987–1992.12 v. Vol. 4. P. 388
    Тевтонский Пруссия: Кульм 12 командорств Burleigh, Michael. Prussian society and the German order: an aristocratic corporation in crisis c. 1410–1466. Cambridge; New York; Melbourne: Cambridge university press, 1984. Carte
    Пруссия 10 Les ordres militaires, la vie rurale et le peuplement en Europe occidentale (XIIе-XVIIIe siècles).
    Померелия 5
    Империя: Бисен 10 Auch: Dépôt et diffusion, Comité départemental du Tourisme du Gers, 1986. (Flaran, 6.) Carte
    Кобленц 9 Ibid.
    Франкония 19 Ibid.
    Тюрингия 17 Wojtecki, Dieter. Studien zur Personengeschichte des Deutschen Ordens im 13. Jahrhundert. Wiesbaden: F. Steiner, 1971. S. 65–76
    Ливония 6 монастырей (ситуация у Меченосцев в 1236 г.) Christiansen, Eric. The northern crusades: the Baltic and the Catholic frontier, 1100–1525. London; New York: Macmillan, 1980. P. 95
    Калатрава Кастилия: Командорств Приоратов Solano Ruiz, Emma. La Orden de Calatrava en el siglo XV: los seflorios castellanos de la Orden al fin de la Edad media. Sevilla: Universidad, 1978. Cap. 3
    Кампо Калат 28 1
    Сурита 7 1
    Андалусия 11 3
    Другие командорства 5 1
    Сантьяго (XV в.) Кастилия 56 командорств 6 командорств-госпиталей Porras Arboledas, Pedro A. La orden de Santiago en el siglo XV: la provincia de Castilla. Madrid: Dykinson, 1997. P. 227–267
    Ависский Португалия (XV в.) 37 Nova história de Portugal. Direcçao de Joel Serrao e A.H. de Oliveira Marques. — la. ed. Lisboa: Editorial Presença, 1987–1992. 12 v. Vol. 4. P. 388
    Христа Там же 41
    Сан-Тьягу Там же 36

    В иберийских орденах одновременное существование братьев-мирян и братьев-священников привело к возникновению двойной сети замков-командорств и монастырей-приоратов, где жили братья-священники орденов. Так, у Сантьяго было 8 мужских монастырей и 7 женских наряду с сотней командорств. В Калатраве насчитывают 9 монастырей-приоратов на 49–50 командорств[356].

    Хоан Фугет Санс предложил для Каталонии другую типологию устройства военных орденов: монастырь-замок, центр командорства и сети домов, или подкомандорств (Миравет, Гардени, Барбера); сельский монастырь, центр земледелия (Палау-Солита, Мас-Деу); городской монастырь (Барселона, Тортоса) и монастырь-приход, размещенный в центре заселения и колонизации, где орден Храма был покровителем церквей[357]. Использование слова «монастырь» можно оспаривать, но эта типология, при сходных наименованиях, годится для всех орденов и любого места. Только нужно добавить госпитали: даже такой орден, не связанный с милосердием, как Храм, принимал их в дар[358]. В Испании насчитывался также с десяток командорств-госпиталей ордена Сантьяго[359].

    Сельских обителей на Западе было намного больше. Дома тамплиеров и госпитальеров в Нормандии, обнаруженные с помощью аэрофотосъемки, — это зажиточные дома, крупные фермы с жилищем командора, залом капитула, сельскохозяйственными строениями и часовней. Место сельских домов Храма и Госпиталя теперь иногда занимают современные фермы, а часовню, превращенную в каретный сарай или ригу, и поныне легко можно заметить в Жалесе (деп. Ардеш) или Марсуафе (деп. Йонна). Разумеется, часовня была не во всех домах: устав Тевтонского ордена обязывает подавать милостыню бедным только те дома, которые имеют церковь и часовню[360].

    Во время еженедельного капитула братья командорства собирались в зале капитула. Там улаживали проблемы управления командорством, разбирали прегрешения, простительные или нет, совершенные братьями, и выносили наказания[361].

    В принципе для создания командорства достаточно было минимального числа братьев. «Во всех домах, где есть монастырь, сиречь двенадцать братьев и тринадцатый, каковой является командором…» — гласит устав тевтонцев[362]. В реальности командорства были очень неравноценными, как показывают результаты расследования 1373 г. для ордена Госпиталя: 37 из 80 документально зафиксированных командорств, или баллеев, Франции имели всего по одному брату, а в одном командорстве был 31 брат[363].

    Командора назначали магистр ордена и капитул или монастырь (командор госпитальеров в Арнеме был тоже назначен 4 июля 1421 г.)[364]. Совместителей была тьма. Но хорошее управление командорствами в Западной Европе требовало децентрализации, тем более что командор не всегда оставался на своем посту надолго: Гильем де Монгри, арагонский тамплиер, сменил одиннадцать постов с 1243 г., когда его назначили в Корбинс, по 1277 г., когда он возглавил командорство в Уэске; в Тортосе он оставался девять лет, а в Кастельоте — всего несколько месяцев[365]. В этой сфере исключение было правилом!


    Между центром и периферией

    Присутствие магистра

    Для орденов Святой земли связь с Западом была жизненно важной. Поэтому магистры, имевшие резиденцию в Иерусалиме или Акре, очень скоро стали делегировать своих представителей на Запад. С 1171 г. великий командор госпитальеров обосновался на Родосе; в XIII в. его коллеги появились в Германии, в Италии-Австрии-Венгрии и в Испании[366]. Тамплиеры сначала отсылали с временной миссией «магистра по сю сторону моря», потом, к 1259 г., учредили две должности визитеров — один для Франции и Англии, второй для Испании. Госпитальеры, завоевав Родос, последовали их примеру — отправили на Запад визитера (visitator по-латыни, что было бы ошибочно переводить как «визитатор»!)[367]. Госпитальеры делали различие между своими «заморскими» провинциями (имелся в виду Запад) и провинциями «по сю сторону моря» (восточными территориями), границей между которыми служил Крит[368]. Но жизненная важность связей Родоса с Западом побудила госпитальеров учредить в то время должности постоянных представителей — наместника (lieutenant general), сборщика responsiones и генерального прокурора при папской курии в Риме (или в Авиньоне!).

    Этот контроль представлялся тем более важным, что магистры орденов, а также магистры или приоры провинций получали доходы с определенного количества командорств и даже провинций, принадлежащих к «палате» (camera) магистра или приора. Так, магистр тевтонцев пользовался доходами с четырех немецких баллеев: Боцена (Больцано), Австрии, Эльзаса-Бургундии и Кобленца (в дополнение к Пруссии)[369]. Мало отличалась система «палат» и в ордене Госпиталя: в каждом приорате Западной Европы определенное количество командорств числилось за магистром ордена, а остальные — за приором[370]. Например, 5 ноября 1408 г. Филибер де Найяк и монастырь Родоса назначили приором Германии Германа цу Рейна с правом пользоваться доходами с четырех командорств: Рейнфельдена, Клингнау, Кельна и Утрехта[371]. Возможно, орден Храма в конце своего существования использовал такую же систему, но это не бесспорно[372]. В Испании система mesa maestral [магистерский стол (исп.)], созданная для содержания магистра и его дома, тоже была сопоставимой: в Сантьяго магистр получал доходы с командорств Бенамехи (Португалия), Мерида (Эстремадура), Монтанчес (Леон), Уклее (Кастилия) и Мурсия[373]. Существовала и mesa для великих командоров regni [королевств (лат.)]; имущества и доходы, распределенные таким образом, составляли encomienda mayor. В Кастилии великий командор имел три encomiendas mayores, называемые кастильскими[374].

    Информация и коммуникация

    Для связи между центром и периферией была нужна сеть информации и информаторов.

    С Востока на Запад прежде всего сообщали о положении латинских государств и просили помощи. Письма выполняли функцию excitatoria [ободрительных посланий (лат.)] — они должны были растрогать западноевропейцев несчастьями христиан на Востоке, чтобы те оказали помощь. Из пятидесяти одного письма, направленного в XIII в. английским адресатам, девятнадцать написаны тамплиерами, семнадцать — госпитальерами, одно — членом английского ордена святого Фомы. Представители орденов обращались прежде всего к своим братьям в Англии, но впоследствии эти письма распространялись, как и письма от других отправителей (патриарха, епископов Святой земли). Так, хронист Мэтью Пэрис, бенедиктинец монастыря Сент-Олбенс в Англии, располагал целой сетью информаторов, от которых получал копии этих писем. Он воспроизводил эти письма в своих исторических трудах. Многие из писем поступали также в службы папской курии и распространялись их стараниями. О поражении при Ла-Форби 17 октября 1244 г. Западу стало известно благодаря восьми письмам: три были отправлены членами орденов Храма и Госпиталя, одно — магистрами этих орденов при участии других сановников Святой земли, два — патриархом и два последних — императором Фридрихом II, которого информировали тевтонцы[375]. Естественно, передача вестей зависела от превратностей мореплавания. Новость о катастрофе при Ла-Форби дошла до Рима только в январе 1245 г.; значит, Людовик IX, давая в декабре 1244 г. обет отправиться в крестовый поход, не знал о ней[376].

    На суше сообщение между центром и периферией было более быстрым благодаря использованию почтовых голубей (на Востоке, в Испании) и оптических сигналов, подаваемых с башен замков. Госпитальеры создали такую систему на Родосе и на островах Додеканес[377]. Почтовая служба, учрежденная тевтонцами в Пруссии и Ливонии, функционировала как днем, так и ночью. Назначения глав командорств, становившихся вакантными, иногда обсуждались путем обмена курьерами[378].

    Люди и ресурсы. Система «responsiones»

    Возник вопрос переправки человеческих, материальных и денежных ресурсов между Западной Европой и Восточным Средиземноморьем и, в меньшей степени, между Германией и Пруссией — Ливонией. В Испании после 1250 г. ордены, так или иначе входящие в боевые подразделения королевской армии, могли не искать слишком далеко в тылу то, в чем они нуждались для войны на границах эмирата Гранада.

    Западные владения предоставляли орденам Храма и Госпиталя основные материальные и денежные средства, необходимые для выполнения их задач на фронте — содержания крепостей, оплату наемников и на прочие расходы. Треть (как правило) доходов, получаемых от эксплуатации патримония орденов, выделялась в форме responsio (responsiones) на нужды Святой земли. От них немного отличался Wartegeld [пенсия (нем.)], который взимал Тевтонский орден на содержание сторожевых постов на границах Польши и Литвы, потому что платить его были обязаны все командорства, как фронтовые, так и тыловые[379].

    Responsiones, чаще всего в денежной форме, переправлялись разными способами. Статуты 1181 г. предписывали каждому госпитальерскому приорату на Западе посылать простыни для больных в заведения Иерусалима: сто простынь из окрашенной хлопчатобумажной ткани с приората Франции, две тысячи бумазейных — с приората Италии, столько же с приората Пизы или Венеции и т. д.[380] Но перевозили также лошадей, зерно, оружие и, разумеется, деньги.

    Тамплиеры и госпитальеры построили для своего использования несколько кораблей. Суда Храма и Госпиталя обеспечивали связь между Англией и Ла-Рошелью, между каталонским побережьем, Марселем, портами Южной Италии и восточным побережьем Средиземного моря, о чем свидетельствуют нотариальные акты Марселя или реестры Сицилийского королевства; известны «Анжелика» — корабль Храма (1270 г.), «Боннавентура» — корабль Госпиталя (1278 г.), а также знаменитый «Сокол» брата-тамплиера Роже де Флора, который, послужив у короля Арагона, отвез наемников «Каталонской компании» в Византию для борьбы с турками[381]. Но не стоит преувеличивать мореходные возможности орденов: им приходилось пользоваться судами Генуи, Венеции или Анконы.

    Отправка из командорств Южной Италии, Сицилии или Каталонии продуктов в Акру, а потом на Кипр не могла производиться без получения от монархов разрешения на вывоз[382]. Карл II Анжуйский в Южной Италии, Федерико III Арагонский на Сицилии, Хайме II в Арагоне желали контролировать экспорт, ссылаясь на свои суверенные права. И неважно, в Святую землю или нет! В 1363 г. папа Урбан V был вынужден призвать суверенов Запада не чинить препятствий таким перевозкам между их государствами и Родосом[383].

    В связи с вопросом переправки денег было пролито немало чернил. Обильная историография сделала тамплиеров — и только их — «банкирами Запада»; под пером некоторых авторов орден Храма, после того как его изгнали из Святой земли, превратился в банк! Это утверждение явно ложное, даже если тамплиеры действительно практиковали трансферт, или перевозку, монет между западным и восточным побережьями Средиземного моря как за свой счет, так и за счет частных лиц, вклады которых они принимали. Они давали ссуды. Они использовали финансовые приемы своего времени, контракт и переводные векселя, практику текущих счетов, бухгалтерию, отчасти двойную. Все это так. Но их операции никогда не имели ни масштаба, ни новаторского характера операций итальянских банков; они не делали капиталовложений и даже порой при потребности в крупных денежных суммах были вынуждены брать займы у итальянских банкиров. К ним обращались, потому что они были людьми надежными, серьезными и знающими дело. Именно по этой причине короли Франции начиная с Людовика VII доверяли управление королевской казной казначею парижского Храма. Управление, которое строго отделялось от управления собственным фондом Храма. Так что не надо смешивать обе кассы![384] Добавим, что госпитальеры вели такие же финансовые операции, как и Храм, и по тем же причинам. Но они не заведовали королевской казной и потому меньше были на виду. Это не причина не видеть — либо не желать видеть — их операций: 1 ноября 1344 г. папа Климент VI «перевел» на Восток через Гарена де Шатонёфа, приора Наварры и прокурора Госпиталя при римской курии, сумму в 13 600 флоринов. Папа также отдал Гарену 335 флоринов из расчета 2, 5 флорина за 100 пересылаемых флоринов в качестве вознаграждения[385]. То есть госпитальеры взимали плату за свои услуги! Впрочем, выдачей ссуд занимались все монашеские ордены. Специфика военных орденов состояла в том, что они должны были тем или иным образом отсылать часть доходов, которые получали от эксплуатации своих владений.


    Глава 8
    Военно-монашеские ордены и война

    В XII и XIII вв. рыцарь, хотя по преимуществу и был бойцом, профессиональным военным еще не был: его военная активность была. периодической и не занимала всю его жизнь. В основе западной военной системы лежали феодально-вассальные отношения и фьеф. Ее приспособили к условиям крестового похода, Реконкисты или сражений на Балтике: например, на латинском Востоке, как в Иерусалиме, так и в Морее, служба вассала была более долгой и предъявляла больше требований, чем на Западе. Выражение «профессиональный военный» больше подходит «коттеро» или «брабансонам», этим презираемым, но необходимым в средневековых армиях наемникам, к которым, как мы видели, обратился основатель арагонского ордена Монжуа[386].

    Таким образом, феодальные армии не были армиями профессиональными, постоянными. Эту роль в условиях и контексте, достаточно разных в зависимости от конкретного места, сыграли военно-монашеские ордены. Поэтому к военной деятельности орденов — на Святой земле, в Испании, в Пруссии — необходим аналитический подход.


    На Святой земле

    Иерархические статуты ордена Храма, первая часть retrais, приложенных к уставу (статьи 77–197), образуют военный устав, не имеющий аналогий в других орденах и единственный в средние века[387]. Он дает точные сведения об опыте войны на Святой земле и послужит мне справочником.

    «Монастырь» как боевое формирование

    Все боевые братья, рыцари или сержанты, в совокупности составляли «монастырь» (couvent). Они жили в «estage» (казарме) или же «в военное время, когда братья при оружии и в полях», — в «herberge», то есть в лагере[388]. При выполнении операций тамплиеры формировали «походный порядок» (route), вид которого различался в зависимости от того, мирным или военным было время.

    В мирное время братья ехали на мулах или походных конях, оруженосцы вели перед ними в поводу sommiers, или вьючных животных, которые везли снаряжение и материалы для лагеря. Ехали по «пастбищу» (равнине), как днем, так и ночью, чтобы защищать и контролировать людей и имущество[389] Устав различает переход по «мирной земле» (замиренной и спокойной территории) и по «земле, требующей бдительности» (terre de regart — плохо подчиненной территории, возможно, пограничной); братья,

    минуя водный поток на мирной земле, могут напоить своих животных, если хотят, но пусть не задерживают отряда. Если они минуют воду на земле, требующей бдительности, и стяг (gonfanon — тот, кто несет знамя и ведет отряд) минует ее без водопоя, они не должны поить животных без разрешения[390].

    В военное время тамплиеры организовали особое командование, отличное от обычной организации ордена. Магистр сохранял свое главенство, но военачальником становился маршал[391]. Под его началом подмаршал отвечал за оружие, туркопольер — за туркополов и сержантов, знаменосец — за оруженосцев. При этом братья строились в порядок eshiele (echelle [лестница], или эскадрон); они все так же ехали на походных конях, но уже были одеты в доспехи; оруженосцы, ехавшие перед рыцарями, несли мечи и копья, а другие, позади, вели в поводу «декстрариев» (destriers), или боевых коней. Эскадронная форма «походного порядка» характерна для военного времени; эскадрон строился в колонну для переходов или цепью, когда армия на поле боя готовилась к атаке.

    Различие между переходом в мирное и военное время — принципиальное: «Когда монастырь следует походным порядком, знаменосец должен двигаться впереди стяга, а стяг поручает нести оруженосцу. <…>. В военное же время и когда братья следуют эскадроном, нести стяг должен туркопол…»[392]

    Лагерная жизнь

    Жизнь тамплиеров делилась на монастырскую и лагерную, на жизнь в «доме» (каком угодно постоянном поселении) и в «herberge», лагере.

    Когда братья ездили верхом, они брали коней из «каравана», а вьючных животных из «sommaige» (так назывался обоз)[393]. Гардеробмейстер раздавал одежды и материал для постели — «carpitte», или толстое покрывало, «дабы покрывать их ложе или их кольчуги, когда они едут», а также сумки, одна из которых была из кольчужной ткани («treslis») для перевозки одежды и кольчуг[394]. Снаряжение и материал для устройства лагеря грузили на вьючных животных, тогда как братья ехали на конях или на мулах. Во время перехода один брат мог приблизиться к другому и заговорить с ним, но только с разрешения маршала и стараясь «подъезжать и отъезжать с подветренной стороны», так как иначе «пыль нанесла бы колонне вред и неприятность»[395].

    Маршал давал команду остановиться, провозглашая: «Становитесь лагерем (herbergies vos), господа братья, во имя Bora»[396]. Различали ночевку в общей спальне (herberge en dortoir) и ночевку в шатрах (herberge sous tente). Во время войны отличали также «привал на постоялом дворе» (herberge en ostel) или «установленный привал» (herberge arrestee) от простых остановок, например для охраны фуражиров, а также от более или менее длительного стояния в засаде: тогда не следовало «снимать ни узды, ни седла»[397]. Материал для устройства лагеря состоял из палаток; магистр имел право на палатки круглые, «островерхие» (aguillier) или (и) «гребелеры» (grebeleur), из которых последняя была меньше «островерхой»[398]. Братья старались содержать в хорошем состоянии стойки и колышки (laborer pels et chevilles), как и свои доспехи[399]. Начинали с установки походной часовни — где братья собирались, чтобы читать по часам, — рядом с которой ставили палатку магистра, палатку командора Земли и палатку для мяса, а потом остальные[400]. Действительно, в походе назначали «командора по мясу», чтобы он раздавал пищу[401].

    Сколько эскадронов было? Когда война шла в Триполи и Антиохии, формировали два эскадрона рыцарей: один под командованием маршала монастыря, который прибывал в Триполи или Антиохию, другой под командованием маршала Земли (Триполи или Антиохии)[402]. Не имелись ли в виду скорее «баталии», каждая из которых состояла из определенного количества эскадронов? Ведь, согласно тексту, эскадрон отдавался под начало эскадронного командора, имевшего стяг и десять рыцарей для охраны последнего: «И все, что сказано о Маршале, верно для всех командоров, начальствующих над эскадронами»[403]. К рыцарским эскадронам добавлялись эскадроны боевых сержантов и один эскадрон оруженосцев.

    В бою

    Наставал момент идти в бой.

    Рыцари брали копье и щит и садились на декстрариев; те оруженосцы, которые прежде несли оружие, становились на охрану мулов и походных коней, а те, которые вели декстрариев, строились в эскадронный порядок — они последуют сразу за господами, готовые помочь им или заменить раненого либо убитого коня:

    И если Маршал и братья атакуют, оруженосцы, каковые ведут коней одесную (то есть декстрариев, боевых коней), должны пойти в бой следом за их сеньорами, другие же должны взять мулов, на коих ехали их сеньоры, и вернуться на прежнее место или (остаться со) Знаменосцем[404].

    Сражение, атака тяжелой конницы — это только один аспект боев. Вспомним принципиальное различие, предложенное Жоржем Дюби, между войной, состоящей из набегов и грабежей, и сражением (Бувин в 1214 г.), настоящим судом Божьим[405]. Сражения на Западе были редкими и на Востоке немногим чаще. Реймонд Г. Смейл насчитал их 27 с 1097 по 1192 г., из которых 17 состоялось до 1127 г.[406] В них вступали с величайшей отвагой, уповая на Господа и не страшась смерти, распахивающей врата рая. Хронисты часто ссылались на библейский пример Маккавеев и цитировали знаменитую фразу: «Не от множества войска бывает победа на войне, но с неба приходит сила» (1 Мак., 3:18–19). Не ее ли вспомнил магистр Храма Жерар де Ридфор, безрассудно бросаясь в безнадежную схватку с тысячами воинов Саладина у источника Крессон в мае 1187 г.?[407]

    О тренировке этих людей, которые, в принципе, прибывали на Восток взрослыми и посвященными в рыцари, то есть уже сформировавшимися, ничего не известно. Устав Храма не разрешал тамплиерам участвовать в турнирных поединках без разрешения[408]; значит, они в таковых участвовали! Возможно, на том поле, которое Цецилия, вдова графа Понса Триполитанского, отдала своему казначею и «где воины упражнялись в копейной потехе»[409]. Михаил Сирийский, который привел некоторые подробности о происхождении ордена тамплиеров, пишет: «Хотя их заведение первоначально было рассчитано на паломников, прибывающих молиться, дабы сопровождать их, однако впоследствии они ходили с королями на войну против турок»[410].

    В самом деле, тамплиеры и госпитальеры очень скоро вошли в состав королевских армий — с тамплиерами это случилось в Дамаске в 1129 г. Но всегда надо помнить, что первой миссией ордена Храма, как и Госпиталя, была защита паломников. В самом Иерусалиме группе из десяти тамплиеров было специально поручено «сопровождать и охранять паломников, идущих к реке Иордан»[411]. Теодорих, совершавший паломничество, сообщает, что тамплиеры и госпитальеры стерегли сон паломников, делавших привал на ночь в садах Авраама, у подножья горы Искушения[412]. Эта защитная функция оставалась характерной для военной практики орденов в течение всей их истории: в 1147 г. в горах Малой Азии тамплиеры спасли от катастрофы армию французского короля Людовика VII, прикрыв ее фланги[413]. Очевидцы Третьего крестового похода рассказали, как госпитальеры и тамплиеры охраняли авангард и арьергард армии Ричарда Львиное Сердце во время боев на марше: отягощенная обозом, везущая паломников и больных, она с трудом продвигалась по дороге из Акры в Яффы. Надо было не давать ей растянуться, сохранять ее цельность и в то же время отражать нападения на нее[414]. Рассказывая о Пятом крестовом походе, все хронисты подчеркивали самоотверженность братьев при защите армии и лагеря под Дамьеттой[415].

    Братья этих орденов, более опытные и дисциплинированные, чаще всего старались умерять энтузиазм крестоносцев и даже удерживать их от необдуманных действий. А те не всегда к ним прислушивались[416].

    Оборона латинских государств. Замки и военные марки

    Задача обороны латинских государств и контроля над их территорией делала необходимым создание сети укреплений. Замок, оборонительная позиция и место концентрации войск, был в то же время центром политического и экономического господства над покоренным мусульманским населением, которое платило оброк или дань[417].

    Специфика миссии ордена Храма — обеспечение защиты паломников — побудила поручить им оборону башен и маленьких крепостей, расставленных вдоль маршрутов паломников, на дорогах между Акрой и Яффами, Яффами и Иерусалимом, Иерусалимом и Иорданом. Это относится к Детруа, построенному в 1103 г. к югу от Хайфы, к Дору (или Мерлю), переданному им неизвестно в каком году, но раньше 1187 г. По дороге из Яфф в Иерусалим паломники последовательно миновали квадратную башню Казаль-де-Плен (Ясур), Торон-де-Шевалье (Латрун), построенный одним кастильским рыцарем в 1137–1141 гг. и впоследствии отданный тамплиерам, и Шатель-Арнуль (Ялу), возведенный населением Иерусалима в 1133 г. и вверенный тамплиерам до 1179 г.[418] А по дороге из Иерусалима к Иордану или в Иерихон — Ситерн-Руж (Адумин, или Мальдуан), замок Сорока Дней, стоящий на горе Искушения выше садов Авраама и так называемой башни Крещения, на Иордане, недалеко от греческого монастыря Святого Иоанна Крестителя[419].

    Но, кроме этих специфических построек, тамплиеры и госпитальеры в XII в. почти не имели замков. Иерусалимское королевство доверило орденам лишь очень немногое — Бетгибелин и Газу близ Аскалона, до 1153 г. остававшиеся в руках Фатимидов. Агамаут (Амман) за Иорданом передал тамплиерам Филипп де Милли, когда вступил в орден и стал его магистром в 1166 г.

    Во второй половине XII в. оборона границы была организована в Самарии и Галилее, вдоль Иордана. Тамплиеры построили Ла-Фев ив 1168 г. от короля Амори I получили Сафед; построенный в 1177 г. Шателле был почти сразу, в 1179 г., разрушен Саладином. Дополнял ансамбль замок госпитальеров Бельвуар, прекрасный образец постройки типа castrum с двойным кольцом стен.

    Зато в Триполи и Антиохии графы и князья поручали военным орденам заботу об организации обороны своих территорий. Там были созданы настоящие военные марки.

    На границах княжества Антиохии и Киликийской Армении тамплиеры между 1131 и 1137 гг. получили Баграс (у латинян — Гастон), а потом замки Дарбсак (или Трапезак), Рош-Гильом и Рош-де-Руассель. Столь раннее формирование этой марки несомненно объясняется острым соперничеством между латинянами и армянами — которое проявлялось и в Антиохии — и неспособностью князя Антиохии утвердить свою власть. Надо было также застраховаться от попыток византийцев отвоевать эти земли. Тевтонцы и госпитальеры тоже присутствовали в Антиохии, но прежде всего, в XIII в., они появились в царстве Киликийская Армения[420].

    Лучше известна марка, образованная военными орденами на севере графства Триполитанского с целью сдерживать секту ассассинов, прочно укрепившуюся на Джебель-Ансария. Мощный ансамбль, созданный тамплиерами из прибрежных крепостей Тортоса и Арима и замка Шатель-Блан (Сафита), ни в чем не уступал очень известному Крак-де-Шевалье, который один сеньор передал Госпиталю в 1142–1144 гг. Впоследствии его оборонительные сооружения непрестанно усиливали. Он служил центром для целой сети башен и второстепенных замков на восточной границе графства. Купив в 1168 г. Маргат, орден Госпиталя стал контролировать и северные границы того же графства, отделенного в XIII в. от княжества Антиохии в результате внедрения мусульман в область Латакии[421].

    Поражение при Хаттине в 1187 г. повлекло за собой почти полное исчезновение Иерусалимского королевства и потерю почти всех замков. Частично восстановленное в первой половине XIII в., королевство отныне состояло из узкой прибрежной полосы, к которой дипломатическая ловкость Фридриха II на время, с 1229 по 1244 г., добавила Иерусалим. Латиняне, отныне вынужденные только обороняться, строили — или отстраивали — мощные крепости. Их все чаще передавали военным орденам, которые одни, благодаря своим патримониям на Западе, имели необходимые ресурсы, чтобы вооружать и содержать их[422]. Так, Юлиан Сидонский продал тамплиерам крепость своего города и замок Бофор. Замки строились благодаря дарам, а также труду паломников: крестоносцы Пятого похода в 1217 г. приступили к строительству Атлита и в 1220 г. передали его тамплиерам; он получил название Шато-Пелерен [Замок Паломника]. Сафед, взятый и разрушенный Саладином, с 1240 г. отстроили для тамплиеров благодаря деньгам, собранным паломниками, которые пришли с епископом Марсельским Бенедиктом Алиньянским[423]. Тамплиеры сохранили его до 1266 г. Тевтонцы в 1230 г. возвели замок Монфор, ставший резиденцией их ордена[424].

    Особо заботились здесь о защите побережья, для чего служили города с крепкими стенами (Тортоса, Тир, Сидон, Акра) и крепости в чистом виде, как Шато-Пелерен. Парадоксальным образом эти приморские крепости служили не затем, чтобы отражать врага с моря, — в этой сфере у франков было большое преимущество, — а против неприятеля, который придет с суши. Кстати, они стали последними очагами латинского сопротивления мамелюкам в 1291 г.


    В Испании периода Реконкисты

    Военная деятельность орденов на Пиренейском полуострове происходила в очень разных условиях. Граф Барселоны Раймунд Беренгер IV в 1143 г. попросил тамплиеров принять участие в «защите западной церкви, каковая находится в Испании», и взял их на службу, чтобы «сражаться с маврами и славить веру христианскую»[425]. Они это сделали, как и госпитальеры, но отнюдь не забывали о своем приоритетном занятии в Святой земле. А вот кастильские и леонские ордены служили прежде всего Реконкисте. Во всех случаях — это принципиально — контроль над Реконкистой сохраняли королевские власти, и ордены никогда не были в состоянии, как на Востоке, вести независимую политику[426].

    Источники редко выделяют специфическую роль орденов в королевской армии: один раз, в 1178 г., соглашение между Храмом и Госпиталем упоминает миссию авангарда и арьергарда, которую выполняли тот и другой[427]. Но их участие в операциях Реконкисты засвидетельствовано, будь то взятие Куэнки (1177 г.), сражение при Лас-Навас-де-Толоса (1212), завоевание Балеарских островов или осада Севильи. Они принимали участие во всех операциях Альфонса XI Кастильского, направленных на захват контроля над Гибралтарским проливом, от сражения на реке Саладо в 1340 г. до осады Альхесираса (безуспешной) в 1350 г. Точно так же они постоянно присутствовали в боях Гранадской войны (1482–1492): магистр Калатравы Родриго Тельес Хирон погиб в засаде, устроенной мусульманами его войскам под Лохой[428], а великий командор Сантьяго, Гарсия де Кастрильо, водрузил знамя святого Иакова на гранадской Альгамбре 2 января 1492 г.

    Таким образом, орденских братьев мобилизовали в королевскую армию; но иногда ордены действовали и на свой страх и риск — дерзкий набег, благодаря которому в руки братьев Калатравы попала крепость Сальватьерра, расположенная в глубине мусульманской территории, был целиком обязан их инициативе, как и взятие Вильены в 1240 г.[429] Расположение орденов на границе вынуждало суверенов давать им определенную самостоятельность: граница была зоной контактов, насилия, налетов и захватов, где действовать и реагировать следовало быстро.

    Королевская власть заставляла ордены предоставлять ей вооруженную силу, различную в зависимости от природы и масштаба намеченной операции. В 1287 г. король Арагона вызвал для защиты границы Валенсии 30 тамплиеров, 30 госпитальеров и 20 братьев Калатравы. Задумав в 1303 г. поход на Гранаду, Хайме II потребовал 100 тамплиеров, 60 госпитальеров, 30 братьев Калатравы и 20 — Сантьяго. В 1493 г. Калатрава должна была поставить в кастильскую армию 293 копья (рыцаря)[430]. Возможно, не все они принадлежали к братьям ордена — были и наемники. Таким образом, утверждение, что магистр Сантьяго во время осады Севильи командовал 280 рыцарями, не означает, что он командовал непременно 280 братьями своего ордена[431].

    Впрочем, численность менее важна, чем боевые качества. В Испании, как и на Святой земле, ценили готовность и умение орденов быстро мобилизоваться. В 1233 г. для штурма Буррианы король Арагона вызвал свои войска в Теруэль; в назначенный день на месте были одни лишь контингенты орденов — знать и городские ополчения явились только через два дня! Объединенные орденские отряды всегда составляли, вместе с королевским домом, прочное ядро армии[432].

    Столь же ясной была королевская политика в том, что касалось защиты границы: ордены — это орудия для обороны страны. Уступив в 1211 г. Авис тем, кто пока был всего лишь ополчением Эворы, португальский король Афонсу II потребовал строительства крепости. Арагонский король добивался от братьев Сан-Жорди, чтобы они сделали то же на бесплодном плоскогорье Альфама[433]. Пограничные области, отвоеванные у альмохадов благодаря победе при Лас-Навас, были по секторам распределены между орденами Калатравы, Алькантары, Сантьяго и Госпиталя. Когда после взятия Кордовы, Мурсии, Севильи этот фронт исчез, построенные орденами замки стали бесполезными. Они стоили дорого, а ордены их больше не содержали. В XV в. некоторое их количество уже грозило рухнуть[434].

    Но защитой границы в той же мере, как и военная деятельность, считалась колонизация. И тут, как мы увидим, интересы короля совпадали с интересами орденов.


    Миссионерская война на Балтике

    Оправданием действий военных орденов служили крестовые походы на Святой земле, священная война в Испании. На Балтике главной деятельностью тевтонцев и их предшественников, Меченосцев и Добринского ордена, была миссия. На этой территории не было ничего, что оправдывало бы войну, делая ее справедливой: ни могилы Христа, ни христианских земель, которые нужно было вернуть, пусть даже тевтонцы сделали Пруссию землей Девы Марии. Цели боев в Пруссии и Ливонии, как и борьбы с литовцами в XIV в., сводились к завоеванию земель и обращению язычников, при необходимости силой оружия. Существенным элементом этой борьбы была германская колонизация. Поскольку язычники оказывали ожесточенное сопротивление, дело надо было снова и снова начинать с нуля, постоянно устраивая все новые рейды и военные экспедиции. Призывы к крестовому походу были полезными, но очень спорадическими. Тевтонцы умели сохранять полный контроль над этими походами, а папство систематически поощряло эту практику, как показывают буллы Григория IX и Иннокентия IV[435]. Тевтонцы также набирали в Германии добровольцев вне институтов крестовых походов. Итак, за одним исключением (в 1255 г. этими крестоносцами командовал чешский король Пржемысл II Отакар) тевтонцы на свой лад — в XIII в. в Пруссии и Ливонии, в XIV в. против литовцев — вели миссионерскую войну.

    Природные условия диктовали особый тип этой войны. Пруссия — это низинная, болотистая территория в прибрежной зоне. На юге и юго-востоке ее отделяет от Литвы широкий пояс лесов и болот («Вильднис», Wildnis). Климатические условия имели решающее значение: вести военные операции можно было только сухим летом либо умеренно холодной и сухой зимой — тогда болота и реки замерзали и не было снежных бурь, что давало возможность перемещаться. Как на дождливое лето, так и на мягкую и сырую зиму ничего планировать было нельзя. Именно в зимнюю кампанию, когда море замерзло, Меченосцы захватили остров Эзель[436].

    Эта война набегов, состоящая из наступлений и контрнаступлений, с растянутым фронтом, заставляла предоставлять командованию на местах изрядную самостоятельность. Устав Тевтонского ордена, пересмотренный в 1244 г., предписывает командирам совещаться, чтобы приноравливаться к разным типам боя, которые навязывает мобильный и хорошо знающий местность противник[437].

    В Пруссии происходила война с целью завоевания, а также покорения населения. Расставленные по стране замки и укрепленные бурги, опорные пункты систематической немецкой колонизации, в конечном счете сломили его сопротивление[438]. Замки и бурги имели одинаковую форму — квадратную, и центром им служили двор или площадь. По образцу Stock с квадратным донжоном было построено шесть десятков замков, которые насчитывались в Пруссии в 1300 г., не считая бургов и укрепленных городов. Тевтонцы внедрили камень и строительный раствор в эти регионы, где прежде царило дерево. Они привезли сюда каменщиков из Северной Германии. Только в XIV в. они усвоили датскую традицию кирпичного строительства, столь характерную для балтийских регионов[439].

    В Ливонии орден располагал собственными замками, но обеспечивал также охрану епископских. В XIV в. там насчитывалось не менее 140 замков, в том числе 24 большие крепости[440]. Их повышенное количество объяснялось необходимостью защищать границы — на востоке с русскими княжествами Новгородским и Псковским, а на юге с Литвой. С обеих сторон Жемайтии, территории Литвы, вклинившейся между Пруссией и Ливонией, тевтонцы построили два заслона из замков — один в XIII в. вдоль обоих берегов реки Düna (Двина), от Дюнабурга [Даугавпилса] до Дюнамюнде [Даугавгривы] (в устье), другой в XIV в. на Немане со стороны Пруссии, при магистре Винрихе фон Книпроде[441].

    Расположение и роль этих замков определялись характерными особенностями войны на этой двойной границе. Их функция состояла не в том, чтобы выдерживать осаду многочисленного и сильно вооруженного противника, а в том, чтобы сдерживать набеги мелких, очень подвижных групп, прежде всего настроенных на грабеж и разрушение. Ливонские бурги находились в тылу, и их защищало местное ополчение. После того как противника обнаруживали и население ближайших деревень по возможности отправляли в укрытие, по тревоге поднимали уполномоченных ордена, и те вызывали тевтонскую армию. Группы литовцев, уже с добычей или без нее, перехватывались и уничтожались, прежде чем они могли проникнуть в глубь Ливонии. Замки не нуждались в особо сложной системе укреплений, но они должны были стоять близко друг к другу, чтобы контролировать водный путь, на котором летом использовали эффективные малые суда — Bolskop[442]. Финансировались эти замки отчасти за счет налогов, собираемых с жителей[443]. Тевтонцы приспособились к тактике литовцев и отвечали на их набеги своими, быстро продвигаясь по тропам или по берегам замерзших рек. Крупномасштабные операции против литовских городов и крепостей происходили летом, когда оно было благоприятным. Завоевания сразу же закрепляли, строя новые крепости. Взятие Каунаса в 1362 г. позволило Книпроде продлить линию обороны вдоль Немана.

    Все эти операции проводили войска, состоящие из тевтонских рыцарей, их знатных вассалов и вспомогательных отрядов из ополчения бургов, équités prutheni [прусских всадников (лат.)], занимавших место — в другом регистре, — которое в Святой земле занимали туркополы[444]. Для более важных операций орден мог рассчитывать также на мелкое немецкое дворянство и в XIV в. — на западноевропейскую знать, которая, как мы увидим, с большим удовольствием принимала участие в «крестовых походах в Пруссию». Иногда поддержку ордену оказывала высшая знать империи: в 1266 г. в Пруссии побывали маркграф Бранденбургский, ландграф Тюрингский и герцог Брауншвейгский.

    Войны на побережье Балтики часто были жестокими. Язычников тогда считали дикарями и скотами, в то время как мусульмане и евреи, оставаясь «нечестивыми противниками имени Христова», сохраняли право на некоторое уважение. В глазах завоевателей Пруссии и Ливонии (впрочем, это было общей позицией как христиан, так и мусульман) для язычника не могло быть иного выбора, кроме обращения или смерти. Уточним для читателя, на которого произвели впечатление образы и музыка из фильма Эйзенштейна и Прокофьева «Александр Невский», — фильма, конечно, хорошего, но пропагандистского, — что тевтонцы не имели монополии на насилие: немецкого или польского колониста, попавшего в руки литовцев, тоже не ждало ничего хорошего. Но, в конце концов, агрессорами были тевтонцы и христиане. Войны в Пруссии и Литве — это долгий и нудный перечень побоищ, расправ над пленными, отправок в рабство, пыток и костров, массовых переселений. Хроника Виганда Марбургского без эмоций сообщает об одном из таких набегов, типичном для войны того времени. Это 1372 г.

    [Командор Инстербурга (в Восточной Пруссии)] едет в лес с сотней копейщиков, чтобы грабить и изнурять язычников. На реке Шешупе они спешиваются, едят и пьют, поднимаются по Неману и переходят его, внезапно входят в четыре деревни, не предупрежденные об их появлении. Они предают мечу всех, кого обнаруживают, когда те только что уснули, — мужчин, женщин, детей[445].

    Командор и не подумал предложить крещение! И это XIV в., когда орден уже осудили за применение насилия францисканец Роджер Бэкон, архиепископ и горожане Риги, папы Климент V и Иоанн XXII!

    Итак, набеги, осады, разрушения. Сражения были редкостью, и в них одно государство — тевтонское — сталкивалось с другими: с русским Новгородским княжеством (битва на льду озера Пейпус [Ледовое побоище] в 1242 г.; с Польским королевством (битва при Танненберге [Грюнвальде] в 1410 г.); с великим княжеством Литовским. Тут уже стоял вопрос не о покорении язычников, а о политическом, военном и религиозном leadership [лидерстве (англ.)] в Центрально-Восточной Европе.


    Вклад военных орденов в военное искусство

    Военно-монашеские ордены впервые воплотили в жизнь идею непрерывной военной деятельности. Фактически представляя собой постоянные армии, они приняли участие во всех войнах, во всех полевых сражениях крестовых походов.

    Важнейшим событием Пятого крестового похода была долгая осада Дамьетты франками, которые должны были также охранять и защищать свой лагерь. Источники единодушно превозносят качества, проявленные братьями военно-монашеских орденов: боеготовность, дисциплину, сплоченность. Тамплиеры, согласно всем тогдашним хроникам, были «первыми в атаке и последними в отступлении»[446]. Конечно, иногда отмечаются случаи неповиновения и нетерпения, но в целом они были редкостью: чаще всего братья безропотно сносили град стрел, обрушивающийся на них, и стоически ждали команды к атаке.

    Армии военных орденов если и не внедряли новшества постоянно, то, во всяком случае, приспосабливались к условиям боя, новым для западноевропейцев.

    Прежде всего надо особо отметить тесную связь между кавалеристами и пехотинцами, особенно в боях на Востоке, где все-таки наибольшее значение придавали атаке тяжелой конницы; на Востоке не отмечено презрения кавалериста к пехотинцу, по крайней мере столь ярко выраженного, как на Западе; многие рассказы о крестовых походах, наоборот, делают акцент на солидарности кавалеристов и пехотинцев. В частности, во время боев на марше первые активно защищали вторых. Всадники часто спешивались и сражались пешими.

    Ордены сумели приспособиться к формам боя, навязанным их противниками. Развитие легкой кавалерии туркополов в рамках орденов Святой земли было новшеством по сравнению с армиями Запада и ответом на боевую тактику турок, которые вместе с курдами составляли главную силу мусульманских войск: их главным приемом были беспокоящие действия и притворное бегство. Конечно, тамплиеры и госпитальеры не всегда умели или могли избегать ловушек, но они пытались найти ответ на проблемы, которые создавала эта тактика, дававшая преимущество легкой кавалерии из конных лучников. Тевтонцы напрочь забыли эти уроки Святой земли, когда столкнулись с поляками и литовцами при Танненберге в 1410 г. и попали в ловушку, расставленную им литовцами[447].

    В сфере военной архитектуры вклад орденов был значителен в том, что касается масштаба и качества постройки, но их замки не отличались от замков крестоносцев в целом, по крайней мере на первой стадии. Тот, кому предстояло получить известность под именем Лоуренса Аравийского, противопоставлял крепости тамплиеров — с архаичными квадратными башнями и дрянного качества — замкам госпитальеров, современным по конструкции и тщательно выполненным[448]. Иные большие постройки тамплиеров исчезли, тогда как впечатляющие стены Крака-де-Шевалье еще почти невредимы, и качество его строительства было в самом деле замечательным, о чем свидетельствуют связки между кладкой башен и кладкой талуса юго-западной стены[449]. Новейшая историография отвергает эту точку зрения. Прежде всего потому, что многие замки тамплиеров и госпитальеров первоначально принадлежали не им; далее, потому что тамплиеры, как и госпитальеры, сумели задумать и реализовать, в Сафеде, в Шато-Пелерен, масштабные постройки с концентрическими защитными стенами, предпочитая, это верно, квадратные башни (принадлежащие к византийской и мусульманской традициям).

    В отношении концепции обороны о нововведениях говорить почти не приходится. Если в XII в. латинские государства применяли новаторскую наступательную стратегию по сравнению с той, какая практиковалась на Востоке, то продолжения эта тенденция не получила. Крупные крепости XIII в. все больше были рассчитаны на оборонительную стратегию. Это были мощные крепости, которые называли неприступными и которые тем не менее пали. Одни только военные ордены были способны содержать эти крепости и вооружать их. В Сафеде были предусмотрены пищевые рационы на 1700 человек; в военное время это число возрастало до 2200; обычно гарнизон состоял из 50 рыцарей, 30 сержантов, 50 туркополов, 300 арбалетчиков, 820 рабочих и прочих слуг и служащих и 400 рабов. Итого 420 бойцов (из которых только 120 верховых) на 1650 человек[450]. Цифра в 50 рыцарей была, похоже, средней для большой крепости: папа Александр IV, передавая в 1255 г. госпитальерам гору Фавор, поручил, им построить большую крепость, которую бы охраняло 50 рыцарей[451]. Причинами падения этих неприступных крепостей стали нехватка людей, измена, хитрость, а также использование осадных машин.

    В сфере оружия и снаряжения ордены умели сочетать западную традицию с местными. Главным родом войск оставалась тяжелая конница из рыцарей, одетых в кольчуги и все в большей мере в пластинчатые доспехи, вооруженных мечами и копьями и сидящих на крупных боевых декстрариях, которые иногда имели примесь крови арабских скакунов. Так было как на Востоке, так и в Испании и на Балтике. К 1400 г. половина из 16 тысяч коней в армии тевтонцев (речь идет только о верховых животных братьев) были декстрариями, в основном привезенными из Германии, а выращенными и вскормленными в трех десятках табунов Пруссии. В 1376 г. литовцы устроили набег на один из этих табунов и увели верховых коней, но прежде всего кобыл и жеребцов-производителей. Зато в небоевых целях и в легкой кавалерии использовали разных верховых животных: мулов, ронсенов или местных лошадей, таких как арабская либо замечательная прусская лошадь, пригодная для любых целей, — «швейк» (Sweik), маленькая, крепкая, выносливая[452].

    Изучение металлических пластин на могильных плитах тевтонских рыцарей в нидерландском баллее Альте-Бисен (Старые Тростники) показывает, что рыцари этого ордена использовали большой двуручный меч[453]. Устав Храма несколько раз упоминает об использовании тамплиерами турецкого оружия: его покупали, чтобы вооружать братьев-сержантов; подмаршал ордена имел право раздавать бойцам все разновидности оружия — копья, мечи, арбалеты и турецкое оружие[454].

    В военных орденах особо активно использовали лучников. Необходимость держать гарнизоны и применяться к приемам противника привели к широкому использованию арбалета, даром что это было далеко не рыцарское оружие. Тамплиеры в лагере под Дамьеттой применяли арбалет с воротом. Широко и до самого конца средневековья применяли его и тевтонцы вслед за меченосцами; скорострельный и грозный валлийский лук так и не появился на берегах Балтики, чтобы составить ему конкуренцию. В некоторых из тевтонских крепостей производили арбалеты и болты (стрелы) для них, так же как тамплиеры и госпитальеры в Краке или Сафеде[455]. Это оружие было техническим, и тевтонцы, как и прочие, нанимали специалистов, чаще всего генуэзцев. Огнестрельную артиллерию в открытом поле тевтонцы впервые использовали зимой 1381 г.[456] Более классическим вариантом, поскольку в этой сфере ордены не были первооткрывателями, стало применение пушек с XV в. в качестве оружия для обороны замков. В конце века в восьми замках ордена Калатравы отмечено присутствие многочисленных пушек всех калибров; в Андалусии орден поставил 82 орудия в королевскую армию, где их насчитывалось 179[457].

    Наконец — и это самый оригинальный вклад орденов, — они культивировали военные ценности как таковые, настоящую «культуру войны», по выражению Франко Кардини[458]. Она была основана на традиционных (и индивидуалистических) ценностях рыцарского мира и коллективных ценностях мира монахов: чести, смелости, жертвенности, чувстве долга, но также на повиновении, дисциплине, смирении. Епископ Акры Жак де Витри хорошо видел эту связь. «Именно долг послушания, — писал он, рассуждая об обетах монаха, — приучил братьев орденов уважать воинскую дисциплину»[459]. Эта культура войны выражалась в определенных знаках — облачении, знамени и т. д.,- поддававшихся немедленной идентификации, которые были символами принадлежности к сообществу и сами принадлежали этому сообществу. Я их рассмотрю подробней в одной из следующих глав.


    Глава 9
    Милосердная деятельность военных орденов


    О войне и долге милосердия

    Деятельность военных орденов не сводилась только к военным аспектам, слишком раздутым и героизированным хрониками того времени и некоторыми современными историками. Первой целью Гуго де Пейена, основателя ордена Храма, было осуществление милосердия — защита паломников, при необходимости силой оружия. Военные ордены родились в то время, когда в Западной Европе множились богадельни и госпитали, рассчитанные на «бедных» и на изгоев, как и на прохожих паломников (которые могли быть теми и другими). У этих институтов и у военных орденов было много общих черт: те и другие были благочестивыми заведениями, где преобладали миряне; кстати, во главе ордена стоял магистр-мирянин[460]. Они охотно принимали ассоциированных членов, «близких», собратьев или донатов в некое подобие третьего сословия (tiers ordre), которое не имело своего названия. Религиозные институты, созданные для крестового похода, будь то простые мирские собратства или военные ордены, чья деятельность была ориентирована на паломников, обнаружили готовность выполнять многие задачи — благочестивые, благотворительные, военные. В Польше благотворительности посвятили себя многие братства — орден святого Антония, разные ордены Святого Духа и многие мелкие ордены, ссылавшиеся на принятие креста (например, «крестоносцы Святого Духа»); а ведь оба военных ордена Святой земли, Храм и Госпиталь, просто встали рядом с ними и сумели приспособиться к среде и местным нуждам. Польша не проявила большого интереса к крестовым походам, и, однако, здесь сделали такие дары Храму и Госпиталю, что три четверти благотворительных домов страны принадлежали двум этим орденам[461].

    Существование в Иерусалиме госпиталя, посвятившего себя приюту паломников и оплате их расходов, а также заботе о тех из них, кто устал или был нездоров, укрепило связь между делами благотворительности и милосердия и Святой землей. Сделав в 1113 г. из иерусалимского Госпиталя главное орденское заведение, Пасхалий II стимулировал присоединение к нему странноприимных заведений Запада, особенно тех, которые были связаны с паломничеством в Святую землю или в другие места — на via Francigena [Французской дороге (um.)], которая вела в Рим и дальше, к портам Южной Италии, или на дороге вдоль Роны, в устье которой находился Сен-Жиль, главный центр госпитальеров во Франции. Милитаризация иерусалимского Госпиталя не отменила его первоначального милосердного призвания, а укрепила его. Многие госпитали и богадельни на Западе возникли прежде времени, и, чтобы избежать их исчезновения, руководство ими часто поручали орденам Святой земли — прежде всего Госпиталю, но также и Храму, как обнаружилось в Польше или Бургундии[462].

    В Святой земле один только орден Храма родился как военный, все остальные — Госпиталь, Тевтонский, святого Лазаря — были милосердными орденами, преобразованными в военные; устав тевтонцев напоминает, что «госпиталь был у ордена прежде, чем рыцари»[463]; но долг милосердия и раздача милостыни были обязательны и для Храма, как для всякого другого монашеского дома, каким бы он ни был. Боевые превратности и ранения требовали также выполнения долга заботы о больных и раненых. То есть милосердная деятельность была разнообразной.


    Типология милосердной деятельности орденов

    Любой монашеский орден должен был подавать милостыню бедным по всякому поводу, но особенно по большим праздникам литургического календаря. Устав ордена Храма обязывал кормить одного бедняка в течение сорока дней после кончины брата и в тех же обстоятельствах предписывал оставлять бедным десятую часть хлеба[464]. То же самое делали госпитальеры, однако все-таки дом в Шайбеке (Линкольншир, Англия) был исключением — здесь постоянно содержалось двадцать бедных и еще сорок ежедневно питалось[465]. Но если тамплиеры — так же, впрочем, как и братья Калатравы — творили милость в качестве религиозной обязанности, то госпитальеры, тевтонцы или братья ордена Сантьяго относились к ней как к миссии, которая причитается их орденам. Прежде всего госпитальеры, принимавшие у себя в госпиталях круглый год сотни и даже тысячи бедных. На Втором Лионском соборе в 1274 г. некоторые упрекали тамплиеров за нерадивое исполнение функции милосердия. Те оправдывались, и во время процесса тамплиеров на такой вопрос практически все допрашиваемые отвечали четко: орден в рамках своих стаутов подавал милостыню, и немало![466]

    Таким образом, физическое покровительство паломникам на дорогах Святой земли было милосердной деятельностью. Его осуществляли и в других местах: на дорогах в Сантьяго-де-Компостела орден Госпиталя открыл настоящие госпитали, как, например, в Тулузе (в бывшем доме Храма) в 1408 г., и особенно госпиталь в Пуэнте-ла-Рейна, основанный в 1445 г. приором Наварры Жаном де Бомоном[467]. Григорий IX 9 мая 1238 г. с напором напомнил тамплиерам о миссии покровительства паломникам на дорогах: Иерусалим снова был в руках христиан, но чтобы попасть в него из порта Яффы, надо было пройти через опасную зону, где мусульмане могли устраивать засады. Григорий IX велел им восстановить безопасность на этой дороге, а не то он поручит заботу об этом графу Яффскому[468]. В XIV и XV вв. госпитальеры обосновались на Родосе и Кипре, которые служили промежуточными остановками для паломников, направляющихся в Иерусалим; братья по-прежнему давали им приют. В 1418 г. гасконец Номпар де Комон жил в доме ордена между Фамагустой и Никосией, а потом в «большой гостинице» ордена в Никосии[469].

    Постоянный прием паломников в одном и том же месте заставлял создавать очень развитые странноприимные структуры. Это было изначальной миссией ордена Госпиталя. После успеха Первого крестового похода численность тех, кто нуждался в помощи, выросла, и помощь стала разнообразней. Согласно анонимному тексту 1182–1187 гг., найденному в Мюнхене и недавно изученному, Госпиталь должен был принимать у себя в иерусалимском заведении паломников и бедняков, женщин и мужчин[470]; он также должен был обеспечивать принятие родов у женщин-паломниц. «Постановлено, что будут сделаны колыбельки для младенцев, каковые родятся в доме у женщин-паломниц, чтобы они могли спать отдельно и чтобы младенец, пребывая в собственной постели, не подвергался угрозе из-за движений матери»[471]. Заведение принимало также брошенных детей и нанимало кормилиц для этих «детей святого Иоанна» (beati Johanni filii). Оно допускало к себе всех больных, кроме прокаженных, будь то христиане, иудеи или мусульмане. Оно принимало, наконец, раненных на войне.

    Таким образом, считалось, что эта функция приюта и приема бедняков и больных входит в задачи военно-монашеских орденов. Как на фронте, так и в тылу. Орден Сантьяго намеренно специализировал некоторые из своих домов как монастыри-госпитали, тогда как странноприимная деятельность тамплиеров все больше зависела от их случайных приобретений: в 1182 г. в Валении, в графстве Триполи, епископ Бейрутский разрешил в пользу ордена конфликт с местным епископом по поводу госпиталя — тамплиеры должны были управлять этим заведением, поставлять туда кровати, огонь и воду для бедных, но при условии платы подымной десятины епископу[472]. Госпиталь Морман в Лангрском диоцезе был приобретен орденом Храма незадолго до процесса, около 1302 г., и Анри де Фавероль, допрошенный в 1311 г., показал, что «он и другие, каковые были конверсами и “донатами” госпиталя… когда оный перешел к Храму, были приняты (в орден) совместно в часовне»[473].

    От благотворительности перешли к медицинской деятельности: надо было лечить больных и выхаживать раненных на войне. В 1177 г. в иерусалимском Госпитале получили уход 750 раненных в сражении при Монжизаре[474]. В 1445 г. на Родосе, после нападений мамелюков на остров, за ранеными ухаживали в монастырском госпитале. Те, кому пришлось ампутировать руку, получили свидетельство об увечьи, которое предъявляли, чтобы их не путали с уголовниками, присужденными к этому позорному наказанию[475].

    Проказа, свирепствовавшая на Востоке так же, как и на Западе, поставила другую проблему: уход за больными следовало сочетать с их изоляцией. В самом деле, общество все больше выталкивало их, даже в Иерусалимском королевстве, где прокаженные все-таки еще не считались «мертвецами среди людей». Орден Храма пытался направлять их в орден святого Лазаря, созданный на основе заведения, которое было предназначено специально для людей с этой патологией; однако, если прокаженный тамплиер отказывался переходить туда, он мог остаться, но при условии изоляции. Орден Госпиталя располагал на Западе домами, созданными для ухода за такими больными: прокаженных принимал госпиталь в Серизье (деп. Йонна), основанный в 1418 г. Как и Каррион, заведение ордена Сантьяго в Испании[476].

    Милосердная деятельность госпитальеров на Родосе приобрела также форму отправки срочной помощи в случаях природных катаклизмов: после землетрясения на острове Кос в 1493 г. туда были посланы врачи, медикаменты, материалы, продовольствие[477]. Таким образом, уподобление ордена Госпиталя «Врачам без границ» — анахронизм, опровергнуть который не так просто![478]

    Орден Сантьяго развил оригинальную милосердную деятельность, посвятив себя освобождению пленных христиан. Конечно, тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы в Сирии и Палестине старались вызволять своих братьях, попавших в плен, и вели для этого отдельные переговоры с мусульманскими властями. Другие иберийские ордены делали то же самое: обмен пленными всегда был на границе одним из аспектов сношений между воюющими сторонами. Но орден Сантьяго зашел дальше всех, заботясь обо всех пленных, и эта миссия была записана у него в уставе (статья 35); братья собирали деньги на их выкуп, принимали освобожденных пленных и выхаживали в специальных госпиталях в Теруэле, Куэнке, Толедо, Аларконе. Кастильский король дал средства заведению в Толедо в 1180 г., уступив ему половину въездной пошлины в одни из ворот города; другая половина была передана позже — с той же целью — госпиталю в Аларконе[479].

    В той же Испании было основано два ордена, специализирующихся на освобождении пленных христиан, — орден тринитариев и орден Милости (Merced). Последний орден, куда входили рыцари и клирики, воспринимался, на мой взгляд — ошибочно, как военный. Он был признан папой Иннокентием IV только 4 апреля 1245 г. Деятельность ордена Сантьяго, который мог ссылаться на свой приоритет, не поставили под вопрос, но она начала приходить в упадок[480].

    Наконец, к милосердной деятельности относилась забота о братьях орденов, состарившихся либо ставших инвалидами после ранения и потому неспособными к бою, которых репатриировали в западноевропейские командорства. Статуты орденов, например Храма, рекомендовали, «дабы старых братьев и слабых особо почитали и ухаживали за ними сообразно их слабости»[481]. Опять-таки некоторые дома на Западе специализировались на этой роли домов престарелых.

    Для раздачи милостыни и приема старых «отставных» братьев не было нужно ни помещений, ни особого персонала. Другое дело — прием (массовый) паломников, приют бедных и уход за больными. Эти миссии требовали создания специальных структур.


    Странноприимные структуры

    Лазарет и госпиталь

    Появились два института, между которыми сразу же следует провести различие: лазарет (infirmerie) и госпиталь.

    Любой монашеский орден, военный или нет, имел лазарет, чтобы лечить больных братьев. В лазарете больной пользовался особыми заботами и имел особый режим питания, соответствующий его болезни. Уход за больными братьями считался актом милосердия, за который удостаиваются рая, как уточняет устав ордена Храма[482]. Брат-инфирмарий нес ответственность за эту службу перед штаб-квартирой ордена[483].

    В военных орденах, имевших призвание творить милосердие, лазарет был отделен от госпиталя, этого «дворца больных», открытого для «наших господ больных», по фразеологии госпитальеров[484]. В стенах нового госпиталя, построенного на Родосе в 1440 г., находился и лазарет[485]. Статуты ордена Госпиталя обличают злоупотребления лазаретных служб: там есть мнимые больные, выздоравливающие, которые никак не могут выздороветь; там хорошо едят, играют в кости и в карты, читают романы; там иногда вспыхивают драки. Генеральный капитул 23 ноября 1440 г. распорядился обследовать хозяйство лазарета на Родосе, а генеральный капитул 21 сентября 1449 г. ввел нечто вроде контроля за расходами на охрану здоровья, прежде всего на аптеку[486].

    Что касается госпиталя, то он был открыт для посторонних. Он был одновременно приютом, или постоялым двором, и больницей (hôpital) в современном смысле слова. Чтобы изучить его организацию и функционирование, обратимся к тем орденам, для которых его содержание было почти столь важным, как вооруженная борьба.

    Если орден Сантьяго в какой-то мере специализировал десяток госпиталей, которыми располагал, то госпитальеры и тевтонцы из своих лечебных учреждений, как на Востоке, так и на Западе, сделали учреждения общего профиля. В Германии тевтонцы немало госпиталей получили в дар — 26 в 1232 г.; самым значительным из них был Марбургский, приобретенный в 1252 г. и помещенный, как позже и остальные, под покровительство святой Елизаветы Венгерской[487]. В Пруссии после сражений, зачастую ожесточенных, появлялось множество раненых; поэтому было основано много госпиталей. Госпитальер ордена жил в Эльбингском госпитале[488]. Зато в Ливонии тевтонцы — следуя примеру своих предшественников Меченосцев — не заводили госпиталей, те находились в руках городских властей, что было не редкостью в тогдашней Европе[489].

    Но образцовым госпиталь был у рыцарей святого Иоанна.

    От Иерусалима до Родоса: большой госпиталь рыцарей святого Иоанна

    В Иерусалиме, в Акре, на Родосе, а позже на Мальте большой госпиталь, эмблематическое строение ордена, был объектом всевозможных забот и вызывал восхищение у всех посетителей.

    Из маленького заведения амальфитян в Иерусалиме госпитальеры после двух перестроек (вторая закончилась до 1156 г.) сделали здание, способное вместить две тысячи человек, по словам Иоанна Вюрцбургского[490]. Согласно его описанию, сделанному анонимным автором текста из мюнхенских архивов, которого я цитировал выше, оно делилось на одиннадцать палат (не специализированных), к которым добавлялась палата для женщин. При необходимости братья Госпиталя, дортуар которых находился в том же здании, оставляли свои кровати больным и спали на земле. Вероятно, цифра, указанная Иоанном Вюрцбургским (которая всегда выглядела преувеличенной), могла быть достигнута именно в этих исключительных обстоятельствах. Роже де Мулен, магистр ордена, отмечал, что по случаю битвы при Монжизаре (25 ноября 1177 г.) в госпитале молилось 900 больных[491]. А ведь в последующие дни заведению предстояло принять 750 раненых. Должно быть, в нормальном режиме госпиталь должен был насчитывать порядка тысячи коек, а в экстренных обстоятельствах это число могло почти удвоиться[492]. В этой связи уточним, что во время военных операций все военные ордены разворачивали полевые госпитали с госпитальными палатками, где раненые получали первую помощь до отправки в стационарные госпитальные структуры.

    После 1187 г. большой госпиталь перевели в Акру, где у госпитальеров уже были заведение для приема паломников и госпиталь для больных. Переправившись после 1291 г. на Кипр, госпитальеры задумали возвести большой госпиталь в Лимасоле, но завоевание Родоса изменило всё.

    В конце средневековья под властью госпитальеров Родос, оставаясь портом захода для судов, следующих в Иерусалим, сам стал объектом паломничества, о чем свидетельствует гасконский рыцарь Номпар де Комон, побывавший там в 1420 г.[493] Временное заведение поначалу было размещено в башне городской стены на морском побережье. Потом, в ноябре 1314 г., капитул принял решение о строительстве госпиталя. Это трехэтажное здание несомненно построили в части города Родос под названием Коллакио (collachion), предназначенной для госпитальеров, в квартале Арсенала. Ему была выделена ежегодная рента в 30 тысяч безантов, которой обложили доходы двух деревень острова[494]. Поскольку его вместимость оказалась недостаточной, в 1437 г. благодаря наследству магистра Антонио Флувиана приняли решение о новом строительстве. Большой госпиталь был заложен в 1440 г., а в 1483 г., еще не завершенный, он принял первых больных. В 1914–1919 гг. его реставрировали итальянские оккупанты, и теперь в нем находится археологический музей[495].

    Он выстроен на двух уровнях и выходит на два двора. На втором этаже большая палата для больных открывается на галерею, куда поднимаются с большого двора по монументальной лестнице. План воспроизводит устройство Иерусалимского госпиталя. Его строители не заимствовали многое у анатолийского «хана», или караван-сарая, на который часто ссылаются исследователи, а скорее восприняли традицию бенедиктинских лазаретов. Во второй половине XV в. орден Госпиталя сохранил верность такому плану, в то время как на Западе усвоили крестообразную планировку в соответствии с принципами, которые в Милане применил Филарете, — такой план давал больше вариантов использования здания и позволял его достраивать[496].

    На Родосе были и другие госпитали — в частности, тот, который основали в Бурге (торговом квартале города) итальянские рыцари, чтобы селить проезжих знатных паломников, или госпиталь в Афанду, деревне километрах в двадцати от города Родос[497].


    Медицинская практика

    Для службы в госпиталях назначались рыцари и братья-слуги. Ни в ордене Госпиталя, ни в Сантьяго сестер для этой цели специально не приглашали. Но практика медицинского ухода вынуждала набирать специальный персонал. Difiniciones ордена Монтесы настаивают, что в лазарете необходим компетентный врач[498]. В Иерусалиме орден Госпиталя имел четырех врачей, и этого было мало. Зато за каждую из одиннадцати палат заведения отвечал специальный смотритель, которому было придано двенадцать служителей. Таким образом, на тысячу коек имелся обслуживающий персонал численностью в 143 человека[499]. На Родосе врачей было больше. Их набирали за пределами ордена (например, были врачи-евреи); им ассистировали писцы, записывающие назначения. Среди вспомогательного персонала числились рабы[500].

    Изучение жизни ордена Госпиталя на Востоке ставит проблему контактов с арабской медицинской практикой, гораздо лучше разработанной и более изощренной, чем западная. Арабские авторы насмехались над примитивными методами франкских хирургов, предпочитающих отрезать ногу, чем лечить нарыв. Универсальной панацеей было кровопускание, которому уставы и статуты посвящают несколько статей[501]. На медицинскую практику госпитальеров и тевтонцев, конечно, повлияли контакты с арабской медициной — на Востоке или в Южной Италии. Этой медицине обучал университет, основанный в Салерно императором Фридрихом II. Германа фон Зальца, магистра тевтонцев, в 1238 г. лечили врачи из Салерно. Можно сравнить перечень медикаментов, используемых в Салерно, с тевтонским — они очень близки[502].

    Статуты ордена Госпиталя, появившиеся после 1206 г. и оставшиеся неизданными, скрупулезно описывают заботу, которую следовало уделять больным: продукты питания, сиропы, анализы мочи, ночные дежурства. Эти распоряжения были воспроизведены в одном медицинском трактате 1300 г. и пересмотрены по случаю постройки на Родосе нового госпиталя[503]. Ян из Лобковиц, чешский паломник, побывавший в Родосском госпитале в 1493 г., оставил несколько замечаний о его работе:

    Велено, чтобы при каждом больном был служитель, каковой бы занимался им и поставлял ему то, в чем тот имеет надобность. Есть также два врача, причисленные к этой службе, каковые дважды в день посещают больных, один раз утром и один раз вечером. И тогда эти врачи, изучив утром мочу больного и отметив, что он нуждается для излечения в чем-либо из аптеки, записывают то, в чем он нуждается, на бумаге. Рядом имеется аптека, в нее также выделен смотритель. <…> Далее те же доктора составляют назначение, указывающее, какие блюда должно ему подавать и когда…[504]

    Если верить А. Латтреллу, госпитальеры не внедряли на Западе восточных медицинских практик. Они почти не давали средств своим западноевропейским заведениям. Кое-где встречаются упоминания о врачах (например, в госпитальном заведении в Швеции) или о хирургах, о фармацевтах (в Генуе), но это и всё. Впрочем, они ввели западные обычаи на Востоке, как показывает молитва для больных, которую воспроизводит один текст, давно известный на Западе[505].

    Этот пересмотр мнений о влиянии ордена святого Иоанна на развитие западной медицины и на передачу восточных знаний побуждает вновь поставить в самом широком виде проблему о восточном влиянии в медицинской сфере и вернуться к строению и к самой концепции госпиталя. Византийские и арабские больницы были небольшими, принимали с полсотни больных, за каждым из которых ухаживал намного более многочисленный персонал, чем в заведении госпитальеров святого Иоанна. Эти больные были пациентами, требующими медицинского ухода. А ведь они составляли только часть, и, конечно, меньшую, всех «больных» западного госпиталя. Тот отныне был открыт «для всех несчастных мира», и его планировали и строили, исходя из этого. В английском языке ясно различаются curing и caring, лечение и уход[506].

    Милосердная деятельность играла и идеологическую роль, особенно в XIV и XV вв., когда не скупились на критические замечания по адресу военных орденов. В той же мере, что и военные успехи, она оправдывала наличие у ордена владений и привилегий. Большой госпиталь Родоса «был до определенной степени пропагандистским инструментом»[507]. Восхищенные описания, которые с XII в. до конца средневековья оставляли посетители госпиталей в Иерусалиме или на Родосе, показывают, что операция по созданию имиджа госпитальерам удалась.

    То же самое делали тевтонцы с большим Марбургским или с Эльбингским госпиталями. Но они не обладали ни постоянством, ни последовательностью госпитальеров. Госпитальер ордена, командор Эльбинга, не руководил госпиталем в этом городе (оставив заботу об этом подгоспитальеру) и никоим образом не играл роль «министра здравоохранения» тевтонского Ordensstaat [орденского государства (нем.)]. Тевтонские госпитали провинции Германия были автономными, независимыми от этого командорства; они подчинялись великому командору Германии. В XIV и XV вв. орден забросил свои госпитали и передал управление ими мирянам. Положено было принимать больных бедняков, а принимали все больше вполне здоровых богачей, дворян или городских бюргеров. Госпитали должны были выделять часть средств из своих доходов на финансирование дорогостоящих военных операций ордена, который уже находился на последнем издыхании[508].

    К концу средних веков странноприимная функция оказалась в кризисе. Города, обеспечивавшие руководство большей частью этих заведений, больше не могли этого делать из-за нехватки финансовых средств. Кризис конца средневековья затронул и странноприимные структуры. Тем не менее орден Госпиталя по-прежнему обеспечивал выполнение этой функции на Родосе, а потом на Мальте в XVI–XVIII вв. Он ее осуществляет и в наши дни.


    Глава 10
    Патримоний, благочестивые дары и колонизация

    Любому монастырскому заведению его основатель предоставлял имущество и доходы, позволявшие первому существовать; потом его бенефиции, или патримоний, росли за счет даров верующих. Почти так же было и в отношении военно-монашеских орденов, за одним исключением: поскольку дар приносили ордену в целом, а не конкретно тому или иному дому, акты основания домов известны редко. Довольно часто командорство создавали лишь с момента, когда накапливался солидный патримоний. Признавая орден Калатравы в 1164 г., папа Александр III упоминал владения, которые орден мог получить «либо благодаря уступке понтифика, либо от щедрот королей и князей, либо как дары верующих, либо всеми прочими законными средствами…»[509] Притом патримоний орденов создавался как в тылу, так и на фронте; это было средство, позволяющее ордену выполнять свою военную миссию. Он был частной собственностью, но в передовых районах фронта бывал в некотором роде и общим достоянием. Приращение патримония стало целью, к которой ордены стремились в своих собственных интересах. Ведь они были не только монахами и колонизаторами, но и просто-напросто сеньорами.

    Ордены неравномерно распределились в христианском мире. Основанные на Святой земле ордены получали дары на всем христианском Западе; тем не менее орден Госпиталя распространился на большей площади, чем орден Храма. Тевтонский орден, родившийся на Святой земле как немецкий, не ограничил сферу своего распространения немецкими территориями: благодаря связям с императорской династией Штауфенов, правившей также в Сицилийском королевстве, он с самого начала существования был широко представлен в Италии — у него был дом в Барлетте с 1197 г. и другой в Палермо с 1206 г. Но перспективы, открывшиеся благодаря его внедрению в Пруссию, вытеснение Штауфенов из Италии после 1266–1268 гг. и, наконец, потеря Святой земли загнали его в немецкое пространство. Хотя он и сохранил некоторые владения вне этой сферы, например те, которыми располагал во Франции благодаря дарам французских крестоносцев во время пятого крестового похода: в Монпелье, в Ниверне, в Шампани, особенно в командорстве Бовуар[510].

    Ордены Пиренейского полуострова обладали отдельными владениями за пределами своей естественной территории благодаря благочестивым дарителям или вследствие чьей-то политической воли: орден Сантьяго, помимо владений в Гаскони, располагал собственностью в Иль-де-Франсе по благосклонности короля Филиппа Августа; еще в 1480 г. Людовик XI признал эти владения за орденом[511]. Нет сомнений, что это благодаря связи с цистерцианским орденом Калатраву пригласили в Пруссию, в Тимау, заниматься миссионерской деятельностью; может быть, этот орден присутствовал и в Чехии[512]. С XIII в. Калатрава и Сантьяго имели владения в Южной Италии. Арагонская экспансия в Западном Средиземноморье в XIV и XV вв. привела к создании на Сицилии, Сардинии и в Неаполе провинций орденов Сантьяго, Монтесы и Сан-Жорди-де-Альфама. Делались также попытки привлечь иберийские ордены в Святую землю: орден Сантьяго в 1180 г. получил владения в княжестве Антиохии, а в 1246 г. латинский император Константинополя Балдуин II даже умолял его помочь своей умирающей империи[513]. А отдельные владения, которыми на Святой земле обладал арагонский орден Монжуа, позже позволили ему выдавать себя за орден из Святой земли. Эти отдельные территории немногое добавляли к патримониям орденов, но способствовали их престижу.


    Патримониальная политика монашеского ордена

    Щедрость верующих как основа создания патримония

    Генрих, польский князь Сандомирский и Люблинский, отправляясь в 1154 г. в Палестину, одарил одну церковь в Загосци, чтобы передать ее госпитальерам, защитникам Святой земли; Владислав, князь Великопольский, в 1225 г. принес дар тамплиерам в знак признания их заслуг во время Пятого крестового похода[514]; Отто Бланкар, генуэзский купец из Лаяса в Малой Армении, в 1279 г. передал свое движимое имущество немецкому филиалу ордена Госпиталя на содержание больных[515]. Дрё де Мелло, сеньор Сен-Бри в графстве Осерском, писал:

    Мы, сознавая и зря великие благодеяния и учтивости, каковые Храм совершил для нас в прежнее время, желая сотворить некие милости братьям означенного Храма по своей возможности, желаем и даруем во спасение нашей души и в поддержку святой земли Заморья[516]

    Эти дары демонстрировали сочувствие донаторов деятельности братьев на Святой земле и даже восхищение этой деятельностью.

    Однако пусть нас не вводят в заблуждение эти документы, составленные клириками и почти всегда по одному и тому же образцу. Искренность донаторов несомненна, но она могла сочетаться с корыстными мотивами: дар мог быть залогом для денежного займа; его возвращали, только когда донатор выплатит взятую в долг сумму. Граф Эрве Неверский и его вассалы, истощив свои финансовые ресурсы в Пятом крестовом походе, сделали заем у тевтонцев под залог даров (28 октября 1218 г.); поскольку они не вернули ссуду, их владения остались у тевтонцев, которые таким образом сумели основать в Ниверне дом[517].

    Для сделки такого рода еще лучше подходил оплаченный дар (donation rémunerée). Ордену передавали землю в обмен на денежную сумму или чаще всего на ежегодную ренту. Передавали насовсем, хотя иногда землей можно было пользоваться в течение всей жизни. Донатору гарантировалось, что при надобности он завершит свои дни в надежном месте и будет пользоваться духовными преимуществами связи с орденом — молитвами братьев или погребением на кладбище командорства. Оплаченный дар часто сопровождался передачей своей персоны ордену в качестве собрата или доната. Наконец, такая форма делала дар более приемлемым для донатора и особенно для его семьи. Это не означало отсутствия религиозных мотивов, но выдавало колебания благодетеля. Впрочем, ордены подстраховывались на случай, если донатор или его родня пожалеют о сделанном. Призывали свидетелей, и редактор включал в текст статьи, делавшие акт необратимым. Так, Раймунд Беренгер III, граф Барселоны, оставлял ни с чем своих наследников и посылал «в ад вместе с предателем Иудой, Дафаном и Авироном» своих уполномоченных и прочих лиц, если они поставят под вопрос его дар ордену Госпиталя![518]

    Итак, разные мотивы, религиозные и нерелигиозные, корыстные и бескорыстные, смешивались здесь к величайшей выгоде военных орденов. Последние пользовались тем, что к ним в течение XII и XIII вв. исключительно долго сохранялась симпатия. Безразличию верующих к крестовым походам и критике — вполне реальной — военных орденов следует придавать лишь относительное значение, пусть даже ордены оказывали нажим на верующих. При сравнении с Сито или даже с нищенствующими орденами военные ордены выглядели скорее выигрышно.

    Более явным был нажим в случаях дарения-продажи: благодетель передавал часть своего имущества или ренту и продавал другую часть, обычно более значительную. Он несомненно хотел принести дар, но не столь крупный, как то, что в конечном счете уступал ордену, соблазнившись предложенной суммой; или же он продавал, потому что нуждался в деньгах — в таком случае небольшая «благотворительность», сопровождавшая продажу, причисляла его к многочисленным «близким» ордена.

    Локализация дарений во многом подчинялась законам случайности: повсюду могли подарить что угодно. Из этого процесса спонтанного формирования патримониев орденов было два исключения: с одной стороны, королевские пожалования в пограничных зонах, особенно в Испании, с другой — одаривание женских обителей, живших по традиционным монашеским уставам, при военных орденах. Женские монастыри Сантьяго либо возникли раньше этого ордена и перешли к нему какие есть, либо были созданы ex nihilo [из ничего (лат.)]. В последнем случае к начальному дару основателей добавлялись дар ордена Сантьяго, королевские дары, дары частных лиц и, наконец, личные вклады новых сестер[519].

    Патримониальная политика военно-монашеских орденов

    Процесс создания командорств и домов ордена всегда был одним и тем же: там, где было сделано много даров, основывали дом, потом к нему присоединяли изолированные или отдаленные дома, образуя командорство; некоторые центры, более развитые, чем другие, в свою очередь могли стать автономными. С разными нюансами, зависящими от конкретного момента, места и ордена, военные ордены преследовали три цели — расширение, концентрация и укрупнение земельного хозяйства, полная власть над своим патримонием. Чтобы достичь этих целей, использовали два средства — покупку и обмен. История патримониев наших военных орденов проходила через стадию формирования (когда преобладали дары), стадию консолидации и организации (когда все более частыми становились покупки и обмены) и стадию стабилизации и хозяйствования (когда приобретения делались все реже). Внезапное прекращение истории ордена Храма на пороге XIV в. наводит на мысль, что этот орден был слишком занят расширением своего патримония; не надо заблуждаться — не будь этого «несчастного случая», тамплиеры стали бы так же хозяйствовать, как и остальные!

    Расширение

    Госпитальеры в Северной Франции вели не столь динамичную — или не столь агрессивную — политику, как тамплиеры. В Нормандии, где, правда, они были представлены в меньшей степени, чем тамплиеры, за век отмечено лишь две покупки земель, в командорстве Вильдьё-ле-Байёль[520]. Зато в Провансе, колыбели ордена госпитальеров в Западной Европе, акты покупки были многочисленными, как свидетельствует Тренкетайский капитулярий[521]. Воздержимся от обобщений, поскольку региональные различия были очень существенными.

    Рост патримония мог происходить и путем увеличения площади обрабатываемых земель за счет распашки нови. Опять-таки в широком движении по освоению целины, определившем пейзаж Западной Европы в XI–XIII вв., военные ордены принимали очень неравномерное участие. В Северной Франции их деятельность была скромной: в Пикардии и Нормандии известно всего шесть новых поселений, все госпитальерские, из которых четыре носят название Вильдьё [Божий город][522]. Зато на Юго-Западе появилось шесть десятков новых деревень и два десятка бастид (т. е. настоящих городов по меркам этого региона), созданных военными орденами, прежде всего госпитальерами (14 из 20 бастид)[523] Во всех случаях госпитальеры и тамплиеры были связаны с каким-то мирским сеньором посредством договора об общем владении. Вкладом сеньора была земельная основа, тогда как военный орден обеспечивал ее заселение и распределение участков и домов. Это движение затронуло и XIV в., потому что Ла-Плань была основана тамплиерами и Раймундом, сеньором Acne, в 1303 г., а еще в 1353 г. орден Госпиталя совместно с Гастоном Фебом, виконтом Беарна, основал Мовезен-д’Арманьяк[524]. В Провансе ситуация была иной: ордены не основывали новых поселений, а на основе своих городских командорств создавали в окрестностях большие компактные владения с крупной укрепленной фермой в центре, которую здесь называли бастидой[525].

    Не оставался в пренебрежении и городской патримоний. В Париже в XIII в. орден Храма сформировал Вильнёв-дю-Тампль [Новый город Храма], разбив на участки пространство между его «стенами» (его резиденцией в Париже), берегом Сены, улицами Тампль [Храма] и Вьей-дю-Тампль [Старой улицей Храма][526]. Тамплиеры Мас-Деу в 1240–1276 гг. так же поступили с кварталом Сен-Матьё в Перпиньяне: более трехсот актов богатого капитулярия Мас-Деу посвящено заселению этого квартала и разбивке его на участки[527].

    Концентрация патримония и укрупнение

    Покупка была самым используемым средством в процессе расширения патримония; она вместе с обменом также была излюбленным способом его концентрации и реорганизации. Тевтонское командорство Эттинген располагало владениями в 43 деревнях, у командорства Трир было 51 владение, разбросанное в радиусе 55 километров. Между командорствами Грифштедт и Эрфурт, принадлежащими к баллею Гессен (Марбург), вклинивались Мюльхаузен и Негельштедт, относящиеся к баллею Тюрингия. В 1484 г. ландмейстер Германии уступил целое командорство Процельтен (баллей Кобленц) архиепископу Майнцскому в обмен на территорию Шойерберг, расположенную между командорствами Хорнек и Хейльбронн. В Германии процесс концентрации, предпринятой тевтонцами, остался незавершенным, и для упрощения сбора податей им пришлось создать административные структуры внутри командорства — кастнерство (Kastnerei) и шаффнерство (Schaffnerei) во главе с кастнером (Kastner) или шаффнером (Schaffner) [экономом], смотрителем фермы[528].

    Обмены, которые производил орден Сантьяго, имели целью укрепление его позиций в Андалусии. Для этого он уступил некоторые из своих владений на севере Испании, стараясь, однако, не слишком уменьшать ресурсы, которые получал из «тыла»; он никогда не жертвовал, например, своими французскими владениями[529].

    Операции по укрупнению владений, скромные, но многочисленные, были направлены на искоренение анклавов. Изучение актов тамплиерского картулярия из Дузана (деп. Од), который для каждой обменянной или купленной парцеллы приводит имена владельцев смежных участков, наглядно позволяет оценить этот муравьиный труд[530]. На более высоком уровне орден Калатравы сумел исключить из своего кампо все анклавы, кроме Вильяреаля, принадлежащего королю, и нескольких владений ордена Госпиталя, прежде всего Вильяр-дель-Рио[531].

    Власть над патримонием

    В то же время ордены пытались укрепить власть над своими владениями, систематически выкупая или выменивая права, ренты и кутюмы, которые обременяли их собственность и принадлежали третьим лицам. Когда орден получал землю, он старался после этого приобрести все права, обременяющие ее; а когда он получал ренту, он пользовался этим, чтобы приобрести источник дохода, за счет которого она выплачивалась. Все это входило составной частью в сеть феодальных отношений, а ордены опять-таки пытались полностью избавиться от этих связей. «Цитадель» тамплиеров графства Осерского находилась в Сосе, на реке Йонне. Сначала они избавились от могущественных соседей — светских сеньоров и монастырей Осера или Жуаньи. Потом, покупая и выменивая, они с 1250 по 1260 г. приобрели виноградники и ренты, принадлежавшие многочисленным мелким собственникам этого района. Оставался Гуго де Сен-Верен, сеньор, обладавший правом бана в некоторых землях Соса, чьи замковый холм и башня — символы его власти — возвышались по соседству с домом Храма. В 1262 г. он передал этот холм и другие владения Храму и отказался от всех своих прав вершить правосудие высокой и низкой руки. Граф Жуаньи, феодальный сеньор, 23 марта 1270 г. подтвердил это дарение и сам отказался предъявлять свои права на этот фьеф. В ноябре 1272 г. Роберт, граф Неверский, в качестве третьего сеньора в свою очередь подтвердил дарение и отказы. Наконец в 1275 г. граф Осерский Жан де Шалон в качестве последнего сеньора даровал

    магистру и братьям рыцарства Храма (право) мирно и свободно на все дни держать все свои владения как выморочные (en main morte), независимо от того, путем ли дарения они держат их и приобрели в нашей земле и сеньории, или путем покупки, или каким бы то ни было иным[532].

    Таким образом владения Храма, освобожденные от всякой феодальной зависимости, стали аллодами. Разумеется, некоторыми владениями приходилось жертвовать, чтобы получить полный контроль над другими: в 1281 г. госпитальеры Кастилии уступили королю три из своих замков в обмен на королевские права на остальные владения[533]. Но орден Госпиталя, имевший в Старой Кастилии владения и права в 114 деревнях (37 из которых принадлежали ему полностью), так и не сумел целиком присвоить права и доходы, принадлежавшие королю[534].

    С конца XIII в. владения и люди военных орденов были включены в королевскую налоговую систему. Ордены пытались выйти из нее. В Испании они старались добиться от короля, чтобы он оставил им права, обременявшие отгонное скотоводство. Это стало одной из причин внутренних конфликтов в Испании в конце средних веков.


    Военные ордены как колонизаторы

    Граница

    Проблематика «границы», очень рано поставленная в Испании, относится также к Пруссии и Святой земле. Средневековая граница была не линией, а зоной столкновений и обменов. Первоначально военная марка, она сделалась зоной первичного освоения земель с замками и укрепленными городами, сетью дорог, общинами свободных поселенцев. Она породила оригинальную экономическую и социальную формацию. В Кастилии и Леоне королевская власть поставила военные ордены на службу своей пограничной политике в качестве инструментов военных действий и социально-экономического контроля. Практика того же рода обнаруживается в Сирии и Палестине в отношении марок, созданных в Триполи и в Антиохии. И даже польские князья призывали военные ордены для защиты и заселения своих границ. Однако между тремя этими границами были различия. В Кастилии монархия всегда умела сохранять контроль над границей, а ордены, даже получив самые обширные территории, всегда оставались на королевской службе[535]. Зато на Востоке государь в конечном счете передавал этот контроль военным орденам. На польских границах ордены вели операции недолго.

    Военные ордены и колонизация на латинском Востоке

    Здесь ордены получали от князей в дар завоеванные территории или те, которые надо было завоевать. Очень скоро они занялись заселением этих земель. Госпитальеры в 1136 г. получили Бетгибелин близ Аскалона; они привлекли туда колонистов, и в 1168 г. в «бюргерских» держаниях насчитывалось 32 франкских семьи[536]. Тамплиеры, поселившиеся в Доке, и госпитальеры из Рикорданы оспаривали друг у друга воду реки Нааман, вращавшую их мельницы; акты, относящиеся к этому спору (1201–1262), показывают наличие франкского населения и злаковых культур[537]. Дарение госпитальерам в 1142 г. Крака сопровождалось пожалованием обширной территории со множеством деревень и насаждений, которые им поручалось контролировать и эксплуатировать к выгоде латинской власти[538]. У подножия тамплиерского замка Сафед образовался бург, ставший небольшим сельскохозяйственным рынком[539]. Однако надо сказать, что в двух последних примерах франкское заселение имело второстепенную важность: это была не столько колонизация, сколько замирение и эксплуатация зоны, населенной мусульманами. Это скорее пример населенных областей, ставших пограничной зоной, а не настоящей зоны начального освоения.

    Булла папы Целестина III в пользу тевтонцев от 21 декабря 1196 г. приводит список их владений; пока упоминаются только дома и ренты в Акре или Тире[540]. Благодаря поддержке императора Фридриха II Герман фон Зальца сумел получить наследство графа Жослена III де Куртене, дочь которого вышла за одного немецкого крестоносца из свиты Генриха VI[541]. Так Немецкий орден приобрел территории Монфора, Шато-дю-Руа (Castellum Regis, Королевского замка) и Манюэ. Замок Монфор, строившийся с 1230 г., позволял контролировать и защищать колонистов, которые селились в деревнях этой долины; одно соглашение 1233 г. упоминает 37 франкских собственников в Castellum Regis[542].

    Однако в целом колонизация на Востоке лишь немногим обязана военным орденам: другие монашеские организации, как орден Гроба Господня, или светские сеньоры проявили в этом больше активности. Понятие границы здесь имело иное значение, чем в Испании. Западноевропейские колонисты селились в зонах, в основном населенных восточными христианами, а не в мусульманских. А ведь естественной функцией военных орденов был контроль именно мусульманских зон. Надо еще отметить, что, за исключением военных марок в северных государствах, военным орденам здесь не поручали, как в Испании, завоевывать обширных территорий; и хотя Храм и Госпиталь пользовались в этих марках (и в других местах) все большей автономией, ни тот ни другой не пытались преобразовать эти марки в Ordensstaat. Тамплиеры в 1190 г. от короля Ричарда Львиное Сердце получили Кипр; как только возникли первые трудности, они отказались от этой земли. Тогда они совсем не думали о создании Ordensstaat!

    В Испании

    Завоевывать, защищать, заселять и колонизовать — кастильско-леонские ордены были созданы для этого. Жалуя им обширные территории на границе, короли Кастилии, Леона, Португалии побуждали их охранять полученное и продолжать Реконкисту. Ее развитие не было линейным, и в нем можно различить четыре стадии. 1100–1150 гг. — динамичная Реконкиста; 1150–1212 — отступление под натиском альмохадов; 1212–1260 — быстрый прогресс; после 1260 г. — застой. Как эта скачкообразная хронология повлияла на колонизацию и заселение — феномен, который, напротив, требовал долгого времени?

    Успехи заселения в первой половине XII в. были во многом сведены на нет наступлением альмохадов, и после 1212 г. надо было все начинать заново. Тогда вмешательство военных орденов имело решающее значение. Они отступили, но при этом оказали сопротивление аль-мохадам в относительно узкой зоне, отделяющей Центральную Кордильеру от долины Гвадианы. Орден Калатравы потерял Калатраву, но при этом захватил Сальватьерру в глубине мусульманской территории. После 1212 г. граница сместилась далеко к югу, оставив в тылу то, что назовут «территорией орденов».

    В самом деле, политика иберийских королевств по отношению к военным орденам эволюционировала во времени и пространстве. До 1150 г. в Арагоне, Каталонии, Старой Кастилии, на севере Португалии короли делали пожалования от случая к случаю — здесь замок, там город. Потом, во время сопротивления альмохадам, кастильские и леонские короли пожаловали орденам целые огромные территории в южной части Месеты. Наконец после 1212 г., в отныне заселенных областях юго-западной Эстремадуры, Андалусии и окрестностях мусульманского Гранадского эмирата, власти вернулись к политике ограниченных и разрозненных пожалований, часто в городах.

    Монархи использовали военные ордены, с одной стороны, в качестве колонизаторов, с другой — в качестве агентов преобразования пограничного общества в «феодализованное». Это выражение приводит испанских историков в восторг; что касается меня, я предпочитаю говорить «нормализованное». Эту нормализацию короли и знать осуществили сами на севере полуострова, но не имели средств обеспечить ее здесь[543].

    В этих областях характеристики повторного заселения всегда были одни и те же: сначала производили репартимьенто, то есть определение и распределение наделов между колонистами; устанавливали условия поселения, права и привилегии, а также обязанности будущих колонистов с помощью грамоты заселения (carta de población), учитывающей обычаи, или фуэрос, которым было привержено население зон начального освоения. Следующий пример хорошо объясняет эту двоякую роль колонизаторов и нормализаторов: Педро Гонсалес, магистр Сантьяго, ограничил число колонистов (с семьями), приглашенных для заселения Торре-де-Дон-Морант в сентябре 1229 г., семьюдесятью человеками. Чтобы обеспечить стабильность нового заселения, он урезал свободу колонистов продавать свои наделы. На консехо (муниципалитет) была возложена ответственность за выплату печо, или рекогнитивного чинша, сеньору, в данном случае ордену Сантьяго. Судья и алькальд, которых назначал командор, должны были судить в соответствии с фуэро Уклеса. Орден обладал замком, домами, землями и всеми сеньориальными правами бана[544].

    Другой пример: в Леоне северная часть, между Дуэро и Центральной Кордильерой, была до 1150 г. окончательно отвоевана, тогда как южная, Трансьерра, между Кордильерой и Тахо, снова стала зоной боевых действий против альмохадов. Несколько крупных городсккх центров обладали значительными, но безлюдными сельскими территориями (например, Саламанка). Заселение этих земель заново началось в 1100 г. с приходом крестьян из северной долины Дуэро. Сформировалось пограничное общество с многочисленным рыцарством городов (кабальерос вильянос) и городскими ополчениями. Это первое заселение в Трансьерре было сведено на нет наступлением альмохадов. Оттеснив их, ордены начали снова заселять Трансьерру. Но в то же время при поддержке короля они — более медленно — стали обосновываться и на севере. Здесь задача состояла в нормализации региона и общества, еще насквозь проникнутых пограничным менталитетом. Даже в Саламанке, где повторное заселение осталось незавершенным, Альфонс IX пожаловал военным орденам еще незанятые участки городской территории, образовавшие пуэблас: два госпитальерам, один Алькантаре (1219), один ордену Сантьяго (1223) и прочим. Ордену Сантьяго дарение было сделан ad populandum illum locum (для заселения этого места). В окрестности двинулись колонисты (одна грамота за 1224 г. приводит список 155 колонистов и их семей); они получали надел, платили печо (чинш) и десятину (непосредственно ордену Сантьяго, который покровительствовал приходской церкви Святого Духа). Перед нами широко распространенная в тогдашней Западной Европе картина демографического роста городов благодаря исходу из села; при том, что Саламанка имела указанную особенность, новое заселение охватило весь регион, отвоеванный заново, даже если это было не более чем отдаленным отголоском Реконкисты, снова сместившейся далеко к югу[545].

    Территория орденов начиналась в Трансьерре и тянулась между Тахо и Сьерра-Мореной от Португалии до эмирата Мурсия: с запада на восток Алькантара, Сантьяго, Калатрава, Госпиталь и снова Сантьяго контролировали почти всю территорию. На землях арагонской короны низовья Эбро тоже были территорией орденов. Достигли они здесь целей, поставленных монархами: колонизовать, заселить, эксплуатировать?

    Компактная территория кампо-де-Калатрава была заселена гораздо меньше, чем требовалось, когда ее получил аббат Фитеро. В отдельных местах на ней были разбросаны мусульманские и еврейские поселения. Аббат пригласил сюда наваррских и кастильских крестьян. Альмохадская оккупация загнала их в Толедо, но после отвоевания кампо, около 1220 г., они вернулись. К ним присоединились скотоводы с севера. Появлялись новые деревни, получавшие грамоты. Мусульмане и евреи остались, образовав альхамы (общины). Но в целом на территории площадью около 11, 5 тысячи квадратных километров было всего 45 деревень, тогда как орден поместил там свой монастырь-крепость, 27 командорств и 3 приората. В XIV и XV вв. Калатрава с трудом поддерживала этот уровень населения, хоть и низкий. Кампо оставался недостаточно населенным и отставал в развитии. Злаковые культуры разводили только в низких частях речных долин, а огромные безлюдные пространства Сьерра-Морены были отданы под отгонное скотоводство[546]. Итак, результаты были средними: недостаток населения побуждал развивать скотоводство, дававшее ордену все больше дохода, но занятия скотоводством сдерживали рост населения.

    Это противоречие ясно проявлялось в той зоне начального освоения, которую еще представляли собой области Мурсии и верховий Гвадалквивира. Арабский эмират Мурсия в 1266 г. был завоеван, а в 1304 г. разделен между Арагоном и Кастилией. Это был регион населенный, урбанизированный, со значительным мусульманским населением. Владения здесь получили ордены Храма, Госпиталя и Сантьяго. Два первых довольствовались тем, что укрепили несколько деревень и использовали их ближайшие окрестности: в Каласпарре, бывшем тамплиерском владении, госпитальеры в начале XV в. поселили 40 семей колонистов — выходцев из Кастилии, а в Арчене поселили мусульман из эмирата[547]. Орден Сантьяго получил более значительную территорию в среднем и верхнем течении реки Сегура. Пустую. В 1400 г. здесь было 28 населенных пунктов и 8 командорств. Но в течение всего XV в. сохранялась угроза со стороны мусульманского эмирата Гранада, и новое заселение ограничилось несколькими деревнями и ближайшей уэртой (huerta, орошаемыми землями). Одни только скотоводы отваживались заходить дальше. Когда после взятия Гранады заселение стало можно возобновить, было слишком поздно! Скотоводство приносило ордену Сантьяго такие доходы, что он, забыв о своей колонизаторской миссии, отныне покровительствовал скотоводам и не допускал колонистов на деэсас (dehesas, пастбища)[548]. Подобный же процесс отмечен в верховьях Гвадалквивира, разделенных между Сантьяго, Калатравой, архиепископом Толедским и королем[549].

    В XII и XIII вв. на севере Испании колонизация приобрела классическую форму расширения возделываемых земель и основания новых деревень с грамотами заселения и пожалованием привилегий. В ней приняли участие военные ордены. Зато в XIV и XV вв. военные ордены потерпели неудачу с повторным заселением месетас [плоскогорий] к югу от Центральной Кордильеры: те так и остались пустынными пространствами без людей и возделанных земель, где все больше занимались только отгонным скотоводством. Скотоводство приносило настолько более высокие доходы, чем выращивание зерновых, что в конце концов ордены перестали поддерживать последнее. Экономическая и финансовая реальность была сильней всего, и ордены — Калатрава в несколько меньшей степени, чем Сантьяго, — предпочли скотоводство[550]. Делая это, они превратили «демографический кризис в источник обогащения»[551].

    Тевтонцы и колонизация Пруссии[552]

    Без колонизации и заселения Пруссии не могло быть и речи о ее прочном подчинении; но заселение сельской местности могло происходить только в обстановке мира и безопасности! Поэтому первоначально колонизация имела городской характер. Кульм и Торн, основанные на Висле в 1232 г., влекли к себе первых колонистов из Северной Германии и Чехии; немецкая колонизация в Ливонии тоже оставалась исключительно городской.

    Завоевание сопровождалось строительством замков или укрепленных бургов. Эльбинг (в 1237–1239 гг.), Кенигсберг (1256 г.), как и Дюнабург в Ливонии, первоначально были замками, из которых выросли бурги и города. По соседству с первым Торном в 1264 г. появился новый Торн (Ной-Торн); оба официально объединились только в 1454 г. В Кенигсберге с самого начала было три поселения, давших начало трем городам со своими стенами и институтами. Даже в старинных городах, как Гданьск, начало которого восходит к X в., тевтонцы оставили свой след, построив в 1340 г. замок, а в 1378 г. новый город на правом берегу Вислы. Основание Мариенбурга в 1274 г. стало предвестием второй волны создания городов после окончательного подчинения Пруссии в 1283 г.: с 1280 по 1310 г. их появилось около десятка.

    Эти новые города хоть и имели регулярный план с улицами, пересекающимися под прямым углом, но приспосабливались к местности: реки и холмы в Кенигсберге вынуждали считаться с их очертаниями. В целом эти города были очень маленькими. Однако некоторые, глубоко интегрировавшиеся в торговую систему Ганзы, достигли существенных размеров: Данциг в 1416 г. насчитывал 20 тысяч жителей, Торн — более 10 тысяч, а Кенигсберг — от 8 до 10 тысяч.

    Итак, тевтонцы не поощряли сельской колонизации до полного подчинения страны в 1283 г. Деревни защищать было трудно, и тевтонцы из политических соображений считали за благо, чтобы прусские крестьяне оставались на месте. К этому вопросу я еще вернусь. Поэтому сельская немецкая колонизация затронула только новь, подлежавшую распашке, лесные зоны долины Оссы в Кульмерланде или неудобные прибрежные земли в устье Вислы, которые в первой половине XIV в. укрепили дамбами и осушили голландские колонисты. Колонизация зон, близких к Литве, и первые поселения в «Вильднисе» датируются XV в. Используемые зоны чаще всего были изрезаны заборами — требования безопасности! Тевтонцы применяли две системы колонизации как в сельской местности, так и в городах:

    — либо передачу лена свободным людям (Freien), рыцарям или бюргерам, в обмен на выплату чинша и обязательство нести конную военную службу. Эти вассалы ордена брали на себя привлечение держателей, чтобы эксплуатировать держания (от 40 до 80 на имение). Преобладали средние имения, но были и огромные, которые передавались группе рыцарей: имение Загже в «Вильднисе» включало 1400 держаний;

    — либо приказ о передаче территории в распоряжение локатору (locator), организатору подъема целины по тому образцу, который практиковался в Восточной Германии в период «Дранг нах остен». Так, любекскому локатору поручали заселить город Брауэнберг, основанный рядом с одним замком в 1248 г. Эти локаторы вербовали в сельской местности крестьян для распашки нови.

    В том и другом случае распределяли наделы, годные для застройки, или держания, которые можно было эксплуатировать. В сельской местности базовым держанием была фламандская гуфа (Hufe, немецкий эквивалент манса) в 16, 8 гектара, как она описана в трактате 1400 г., составленном по заказу магистра Конрада фон Юнгингена[553]. Локаторы, или Freien, предоставляли ее свободным колонистам, обязанным только чиншем (и то не в первые годы). Деревни, сформированные таким образом, имели статут и муниципальную организацию, совсем как города. 28 декабря 1233 г. Кульм и Торн, едва лишь основанные, получили Kulmer Handfeste [Кульмскую грамоту], жаловавшую им выборных магистратов и привилегии в обмен на содержание постоянного городского ополчения. Это «кульмское право» широко распространилось, в том числе и на деревни.

    Вопреки распространенному взгляду, тевтонцы не истребили прусское население. Завоевание было жестоким и кровавым, случилось немало побоищ и высылок, многих обратили в христианство насильно. Все это совершенно верно, но незачем преувеличивать. Прусская знать отчасти примкнула к тевтонцам, и немалая часть крестьянского населения осталась на месте, сохранив традиционную систему деревень с мелкими разнородными хозяйствами, гаками (Haken). То же самое было в Ливонии и польской Померелии после завоевания 1309 г. Пруссы и поляки приняли участие в распашке нови наряду с немецкими или голландскими колонистами, например на рубежах «Вильдниса».

    Христбургский мир от 7 февраля 1249 г. закрепил правила сосуществования тевтонцев и прусского населения… конечно, крещеного! Он даровал последнему личную свободу, право собственности, юридическое признание, но не коллективные свободы. Прусская знать могла вступать в орден. Разумеется, восстания 1260–1274 гг., жестоко подавленные, повлекли за собой положенные изгнания и конфискации имущества, но принципы, заложенные в Христбурге, пересмотрены не были. Они создали юридические рамки, которые после окончательного подчинения и после установления мира позволили интегрировать население в тевтонскую систему[554].

    В целом считается, что колонизация завершилась основанием приблизительно 90 городов и 1400 деревень. С 1280 по 1350 г. было открыто 735 приходских церквей. По некоторым оценкам, население выросло со 170 тысяч жителей в 1200 г. до 550 тысяч в 1410 г.[555]

    Но в XV в. Пруссию настиг кризис. Тринадцатилетняя война с Польшей и Литвой стала опустошительной: тогда исчезло 80 % деревень Пруссии.


    Сеньориальная эксплуатация

    Формы эксплуатации

    Военные ордены обычно эксплуатировали свой патримоний в рамках сеньории, классической сеньории с барской запашкой и держаниями, которые передавались крестьянам в обмен на несение повинностей, права пользования (droits d’usage) и отработки или барщину. В многочисленных региональных исследованиях, особенно в Испании, рассмотрены владения военных орденов и то, что историки называют сеньориальной рентой. Педро Андрес Поррас Арболедас во владениях ордена Сантьяго в Кастилии различает прежде всего повинности, связанные с сеньориальным правом бана, — штрафы и судебные сборы, подати, взимаемые в случаях смерти без завещания, подарки от консехос (городских советов), монополии (это баналитеты — печь, мельница), пошлины на перевозимые товары (tonlieux), подорожные сборы (péages), пошлины за право торговать на рынке, пошлины за прогон стад; потом — десятины и первинки, которые было положено платить мирскому духовенству и право на которые орден присвоил, и, наконец, доходы от территориальной (или земельной) сеньории — печо (аналог чинша) и все подати, взимаемые с земли. Сюда добавляются, поскольку это Испания, подати с представителей религиозных меньшинств, иудейских и мусульманских, оставшихся на месте[556]. Итак, своеобразие военных орденов следует искать не в экономической сфере. Это такие же (почти) сеньоры, как прочие, и по всей Европе они выбирали комфорт и эффективность.

    Стремясь контролировать эксплуатацию и надзирать за ней, они отдавали явное предпочтение прямому извлечению дохода из земли. Ведение земельного хозяйства поручалось брату ордена: так, дом госпитальеров Калиссан в Провансе был в 1345 г. доверен брату-капеллану, а в 1366 г. — брату-сержанту (ad vitam [пожизненно (лат.)][557]. Идея сдавать земли в аренду, получая с них только ренту, не вызывала у них восторга, но когда было нужно, они это делали. Не будучи ни принципиальными консерваторами, ни, естественно, новаторами, братья военных орденов должны были получать прибыль, чтобы платить responsiones, в отношении которых еще раз надо подчеркнуть, насколько они определяли экономический менталитет этих братьев.

    Тамплиеры, братья Калатравы или госпитальеры не были ленивыми хозяйственниками. Прямое извлечение дохода из земли использовалось в XII и XIII вв., потому что хорошо подходило для ситуации экспансии и процветания, но применялась также сдача земли в аренду за деньги или в испольщину, например для отдаленных земель, как отмечено для некоторых хозяйств тевтонцев в Пруссии[558]. Перед лицом кризиса в XIV и XV вв. и всевозможных проблем для тех, кто хозяйствовал сам (низкая цена на зерновые, нехватка и дороговизна рабочей силы, затруднения с получением положенных повинностей), сеньоры (ведь это касалось не только военных орденов) отказывались от непосредственного хозяйствования и стали сдавать землю в аренду за деньги или (однако реже) в испольщину; тогда же они соглашались на длительный срок переводить держания на чинш (у госпитальеров графства Осерского — на два-три поколения[559]). В Германии, во владениях тевтонцев, тенденция к сдаче в аренду приобрела всеобщий характер. В командорстве Хейльбронн, о расширении которого в результате обмена с архиепископом Майнцским я упоминал ранее, под непосредственным управлением братьев осталось только 29 арпанов лугов, остальное — 2600 арпанов зерновых, 200 арпанов виноградников и 300 арпанов лугов — было сдано в аренду (в 1484 г.)[560]. Когда кризис был преодолен, вернулись к прямому хозяйствованию. Во Франции госпитальеры, восстановившие свои владения, снова стали сами управлять своими землями с 1450 г. В графстве Осерском они сначала сократили сроки арендных договоров, и это показывает, что собственник, желая воспользоваться новым ростом доходов, начал возвращать себе владения. Потом они опять перешли к прямому хозяйствованию. Этот процесс явно не был линейным — ордены, как и все сеньоры, самым внимательным образом следили за конъюнктурой и приноравливались к требованиям рынка.

    Этим объясняется в Испании все большее участие орденов в подъеме отгонного скотоводства. Начали они с прямого извлечения дохода: их стада паслись на их dehesas [пастбищах]. Это было смешанное стадо, где еще не преобладали овцы, кроме как у тамплиеров, которые в леонской Эстремадуре первыми ввели это новшество. Но ордены также извлекали прибыль из прохождения кочующих стад, спускавшихся с Севера на зимние пастбища на Юге; они взимали пошлину за прогон (портасго) и сдавали в аренду свои выгоны. В XIV и XV вв. международная рыночная конъюнктура была благоприятной для роста потребления кастильской шерсти, а значит, для развития овцеводства. Все обратились к последнему, кроме Калатравы, сохранившей верность смешанному животноводству, и все отказались от прямого хозяйствования — у орденов больше не было Стад. Отныне они сдавали свои пастбища, пользовавшиеся большим спросом, в аренду и получали портасго. Они в основном стали жить за счет ренты с отгонного скотоводства[561]. В Провансе и Южных Альпах госпитальеры тоже извлекали большие доходы из отгонного скотоводства, но эта эволюция здесь зашла отнюдь не так далеко, как в Кастилии.

    Требования рынка (необходимость кормить население обширных северо-западных территорий Европы) побудили и тевтонцев развивать в Пруссии зерновое хозяйство. Но даже если кризис конца средневековья усилил здесь тенденцию обращения к скотоводству и коммерческому земледелию, традиционная экономика сохранилась — в области Марбурга тевтонцы сохранили верность привычным зерновым культурам[562].

    Конфликты и арбитраж

    Тамплиеров часто представляют страшными крючкотворами, жесткими в делах, готовыми при помощи не всегда законных средств отобрать у соседей клочок земли или какое-то право. Нельзя отрицать, что их политика методичного приобретения и концентрации земель приводила к эксцессам и злоупотреблениям, но не менее дурной репутацией пользовались и другие ордены.

    Между военными орденами и прочими сеньорами, светскими или церковными, распрей было много, но ничего оригинального в этом нет. Я предпочту обратить особое внимание на конфликты между самими военными орденами, чтобы сделать из этого некоторые выводы.

    Эти распри в основном происходили по трем типам поводов: проблемы границ и прав пользования, особенно лесами и пастбищами, споры о правах или лишении прав, раздел судебной компетенции и расширение юрисдикции. Из беглого обзора сотни приговоров парижского парламента с 1255 по 1305 г., завершающих дела, в которых участвовали ордены Храма и Госпиталя, можно сделать три вывода: тамплиеры, лучше укрепившиеся в северной части королевства, явно упоминаются более часто; со светскими и особенно с церковными сеньорами они сталкивались больше, чем непосредственно с королем или его служащими; самыми многочисленными были конфликты по поводу судебных прав (droits de justice)[563]. Ни в одном процессе тамплиеры не противостояли госпитальерам; однако это можно сказать о приговорах высшего суда королевства, но не других судов — в Веле между обоими орденами было много споров, касающихся раздела и использования проходных земель (terrain de parcours) и пастбищ[564]. Картулярий госпитальеров из Тренкетайя в Провансе включает восемь грамот, относящихся к тяжбе между Храмом и Госпиталем по поводу владения Ла-Вернед, которое Бертран де ла Тур, ставший донатом Госпиталя, продал этому ордену, но, похоже, обещал также Храму; одна из грамот содержит отчеты о пяти заседаниях по этому делу, проходивших с 23 мая 1197 г. по 5 ноября 1198 г.; архиепископ Арльский, судья в этом процессе, в конечном счете признал правоту Госпиталя[565].

    Такие же мотивы конфликтов обнаруживаются в Сирии: границы и пределы Жибле и замка Маргат — в 1267 г.; использование воды, вращающей жернова госпитальерских мельниц в Рикордане и тамплиерских в Доке[566]. В Испании границы обширных территорий, жалуемых королем, были нечеткими и конфликты — неизбежными. Но добрый конфликт нередко выливался в доброе соглашение, уточнявшее эти границы: таковы договоры, регулирующие границы владений (в том числе анклавов) ордена Калатравы, короля, орденов Сантьяго и Госпиталя[567]. Когда орден Сантьяго и Ависский орден пришли к соглашению в области Сантарема, Сантьяго пометил свои границы по периметру орденским знаком меча[568].

    Лишь редкие споры перерастали в вооруженные конфликты. Отметим столкновение орденов Храма и Алькантары по поводу владения Ронда. Его в 1191 г. передал Алькантаре король Альфонс VIII. Тамплиеры захватили его силой; последовало двадцать лет крючкотворства, по истечении которых в 1243 г. суд велел тамплиерам вернуть Ронду, но они отказались, ссылаясь на произведенные улучшения и на процветающее овцеводство, которое они развили[569].

    Для улаживания конфликтов военные ордены разработали некоторые процедуры, порой оригинальные. Это могли быть полюбовные соглашения, как то, которое было заключено 28 января 1255 г. на Востоке между тамплиерами и госпитальерами: они отказались требовать оплаты расходов и издержек на все тяжбы, возникшие между ними к тому времени[570]. Чаще это было обращение к внешнему арбитражу: 26 апреля 1240 г. тамплиеры и госпитальеры обратились к патриарху Антиохийскому, чтобы уладить разногласия между собой из-за раздела территорий в графстве Триполитанском. Патриарх 7 июня 1241 г. вынес свой вердикт о «разграничении земель и казалей», которыми они соответственно владели[571]. Для урегулирования конфликта из-за мельниц в Доке и Рикордане Тома Берар и Гуго де Ревель, соответственно магистры орденов Храма и Госпиталя, 27 мая 1262 г. доверились арбитражной комиссии, в состав которой вошли папский легат, Герман Гельдеринг — великий командор Тевтонского ордена, Жоффруа де Саржин — сенешаль и бальи Иерусалимского королевства и коннетабль этого королевства[572]. Эти соглашения не всегда соблюдались. Так произошло с соглашением 1240–1241 гг., коль скоро 23 января 1259 г. тамплиеры и госпитальеры избрали третейским судьей одного тевтонца, чтобы закончить процесс о домах, землях, дорогах и т. д. в Триполитанском графстве и в сеньории Маргат[573], и дело тянулось до 1267 г. — в этом году попытались провести новый процесс, внутри орденов, о котором в предыдущем году были проведены переговоры: три ордена договорились передать весь спор между двумя сторонами в отношении всех латинских государств Востока и Армении на рассмотрение третьей[574].

    Подобный же метод ордены применяли в Испании: в 1178 г. ордены Храма, Госпиталя и Сантьяго решили, что в любом конфликте между двумя из трех орденов третий будет третейским судьей. В 1222–1224 гг. это соглашение распространили и на Калатраву. Было желание пойти дальше и учредить постоянную хунту из двенадцати братьев, решения которой имели бы обязательный характер. Но на это не согласились магистры Храма и Госпиталя, а также аббат Моримона. Удовольствовались менее амбициозной системой, при которой хунты создавались ad hoc [для определенного случая (лат.)][575].

    В целом похоже, что разработанные арбитражные процедуры, даже если не мешали конфликтам затягиваться, не позволяли им обостряться. На Востоке, где ордены не сдерживала сильная монархия, дело доходило и до военных столкновений между ними, но причины этих столкновений всегда были политическими, не связанными с проблемами межевания или заблудившимися стадами. «Война святого Саввы» в 1258 г. в Акре, когда госпитальеры и тамплиеры схватились меж собой, фактически была войной двух коалиций, одну из которых возглавляли генуэзцы, а другую венецианцы и в которых участвовали все силы и сообщества Иерусалимского королевства, в том числе и военные ордены.


    Глава 11
    Духовность и культура военно-монашеских орденов

    Чтобы понять, что нового представляли собой ордены в плане духовности, надо еще раз обратиться к первому из военных орденов — ордену Храма — и его уставу.


    «Антиаскетический и антигероический» устав

    «Предприняв крестовые походы, западное христианство впервые поставило под вопрос абсолютный приоритет созерцания над действием», — пишет Андре Воше[576]. Эта эволюция сопровождалась поисками, которые вели миряне и для мирян, — поисками новых духовных и аскетических путей, поскольку до того, опять-таки согласно А. Воше, миряне пытались «жить на манер монахов и подражая им. Далекие от того, чтобы притязать на какую-либо автономию мирского, они проявляли стремление к аскетизму и к ярко выраженному спиритуализму, которое приводило самых требовательных на порог ереси»[577]. Именно затем, чтобы избежать возможных отклонений в этом духе, отцы собора в Труа приняли бенедиктинский устав — умеренный и уравновешенный — за основу для устава Храма, того устава, который С. Черрини определила как одновременно «антиаскетический и антигероический»[578].

    Discretio [рассудительность, умеренность (лат.)] — лучшее средство от всякого искушения аскетизмом. Тамплиер не должен делать лишнего: никаких излишеств в раздаче милостыни; никаких излишеств в постах — устав предусматривает обильное питание, с мясом трижды в неделю, потому что сражающийся брат должен иметь силы для боя. Но — опять же умеренность: он не должен показывать свою физическую силу, кичиться тем, как он способен выносить трудности или усталость: если брат устал, во время службы он остается сидеть; если нужно и ничего этому не препятствует, он освобождается от присутствия на заутрене и может встать позже[579]. Послушание, которым он обязан магистру, — лучшее средство от искушения гордыней. Щедрость, храбрость, хвастливость, короче говоря, все, что святой Бернард обличал в поведении мирского рыцарства, следует отвергнуть — ни золотых шпор, ни тонких тканей, ни охоты, ни турниров[580]. Смирение и бедность станут поддержкой для антигероизма. Таков путь аскезы для miles Christi [воина Христа (лат.)]. Устав Сантьяго уточняет, что брат может предаться аскезе только с разрешения магистра, но добавляет, что Богу приятней сражения в защиту веры, чем пост[581].

    Брат военного ордена сражается в двояком смысле: в отношении духовном, внутреннем, он борется с искушениями беса; в военном отношении он противостоит вполне реальному врагу, которого он может убить, но который также может убить его. Он приносит в жертву свою жизнь, как выражается святой Бернард в «Похвале святому воинству». Церковь отныне открыто признает, что можно «безвинно убивать врага», как гласит устав Храма; и французский перевод уточняет: «Это значит, что вооруженное рыцарство может без греха убивать врагов креста»[582].

    Таким образом, в этом духе и надо понимать обязанности, возлагаемые на братьев в монастырской жизни.


    Монастырская жизнь: часы, мессы, молитвы и т. д

    Братья всех военных орденов выполняют религиозные обязанности монаха или уставного каноника, только более легкие и приспособленные к их призванию и военной практике. Эти литургические обычаи кратко изложены в уставах и подробней расписаны в retrais, обычаях или кутюмах орденов[583].

    Ритм каждому дню брата задавали часы и месса. За исключением ордена Калатравы и присоединенных к нему, которые, согласно цистерцианскому уставу, соблюдали монастырские часы, остальные военные ордены приняли канонические часы.

    Собравшись в часовне, братья слушали капеллана, читающего или поющего часы. Они могли читать их сами, но поскольку чаще всего были малообразованными, довольствовались прочтением «Отче наш» определенное число раз (сто пятьдесят в день); в Сантьяго или у тевтонцев, например, год послушания использовался в том числе и для обучения этому. На заутрене, которая совершалась около полуночи, читали девять канонических отрывков. Утром служили приму, терцию, а потом сексту; все это пели до трапезы. За ней следовала нона; вечерня, часов в пять-шесть, предшествовала ужину. Наконец, читали повечерие (часов в семь-восемь) и шли спать. Строгое соблюдение этой литургии допускало некоторые исключения: присутствие на заутрене не было регулярным; «малые часы», терцию и сексту, объединяли с примой и в таком случае пели до мессы; тот, кто не мог присутствовать в часовне, должен был прочесть определенное число раз «Отче наш»; это касалось больных или усталых братьев. Если брат был на войне или вообще занят, он мог читать «Отче наш», предписанные для разных часов, один-единственный раз[584].

    Присутствие на ежедневной мессе, которую служили капелланы ордена, было обязательным для всех орденов. Она совершалась между примой и терцией либо после совмещенных примы, терции и сексты[585].

    Каждый орден разработал собственный литургический календарь. Согласно С. Черрини, два первых retrais ордена Храма, написанных на латыни во время Пизанского собора в 1135 г., содержали: первый — список дней поста, второй — список тридцати двух праздников, которые тамплиеры обязывались отмечать[586]. Тамплиеры должны были обязательно проводить общую процессию во время десяти важнейших праздников (Рождества, Сретения, Пасхи и т. д.), а также на праздник святого покровителя церкви данного дома. Были также частные, необязательные процессии[587]. В ордене Госпиталя процессии были еженедельными в каждом доме, где есть часовня: «Установлено, чтобы каждое воскресенье братья, каковые не будут заняты ни на какой службе дома, являлись на процессию»[588]. Статуты Элиона де Вильнёва от 1332 г. делали обязательными процессии только в дни шестнадцати праздников, называемых обязующими. В XIV и XV вв. к ним добавились другие, например праздник святого венца, учрежденный капитулом 11 августа 1454 г. (госпитальеры на Родосе хранили шип из тернового венца Христа)[589].

    Кончина брата обязывала читать особые молитвы и мессы, добавлявшиеся к обычному обязательному набору: в ордене Госпиталя — ежедневная месса в течение тридцати дней («тридцатка»)[590] в Сантьяго — коллективная молитва во время мессы, отсутствующий брат должен был прочесть сто пятьдесят «Отче наш» в течение сорока дней, и в году, последующем за годом смерти брата, каждый должен был заказать тридцать месс[591]. В приоратах Калатравы служили по три мессы в день — обычную ежедневную мессу, мессу в честь Святой Девы и мессу за усопших; мирские братья, несомненно, были обязаны участвовать только в первой[592].

    Еженедельный капитул в каждом командорстве Храма открывался молитвами и заканчивался речью, произносимой тем, кто вел капитул. Эту речь заключала молитва о мире и согласии, в основе которой лежала молитва «Oratio communis fidelium», универсальная молитва или призыв молиться, который священник высказывал в конце службы: «Добрые сеньоры братья, вы должны знать, что всякий раз, когда мы завершаем наш капитул, мы должны молить нашего Господа о мире»[593]. Когда на капитуле присутствовал брат-капеллан, он после этой молитвы принимал исповедь братьев и отпускал им грехи[594]. В Калатраве исповеди мог принимать только приор, причем в приорате ордена[595]. Что касается причастия, непременно предшествующего исповеди, его давали с разной периодичностью в зависимости от ордена и от категории братьев: в Сантьяго — каждую неделю, а у братьев Калатравы или Госпиталя — только трижды в год[596].


    Церкви и часовни

    Военные ордены располагали церквами и часовнями, предназначенными для их пользования, а также приходскими церквами, которые им отдали им либо которые они построили на завоеванных и колонизованных территориях. Единственную монастырскую церковь госпитальеров на Родосе (святого Иоанна Крестителя), церкви монастырей-крепостей испанских орденов, церковь замка Мариенбург в Пруссии или монастырскую церковь ордена Храма в Иерусалиме можно сравнить с церквами бенедиктинских или цистерцианских аббатств. Эти церкви просты. В главных центрах орденов Храма и Госпиталя на Востоке монастырская церковь представляла собой капеллу в замке, на первом этаже донжона Сафиты, часовню на дворе замка Шато-Пелерен или Крак-де-Шевалье. Та же схема обнаруживается в Испании, например, в тамплиерском замке Миравет.

    В тамплиерских и госпитальерских командорствах Запада часовня была скромным, прямоугольным в плане зданием, которое имело единственный неф с тремя пролетами и завершалось плоской либо выпуклой апсидой. Эту модель, столь распространенную в своих романских и готических вариантах от Магриня в области Бордо до Сольс-д’Илан в Бургундии, от Фаро в Галисии до приюта в Поджибонси в Италии, породило осознанное стремление к простоте и строгости, свойственное орденам, испытавшим влияние цистерцианского духа и больше заботящихся о замках и госпиталях, чем о церквах.

    Остаются — очень малочисленные — здания с центрическим планом, в форме ротонды или восьмигранной призмы (и даже двенадцатигранной, как часовня тамплиеров в Шато-Пелерен): у Храма — в Париже, Лане, Лондоне, Томаре (атрибуция Вера-Крус в Сеговии как постройки ордена Храма вызывает сомнения), у Госпиталя — шесть в Англии. Желание подражать храму Гроба Господня тут несомненно: кстати, упомянутая церковь в Сеговии посвящена Гробу Господню. Эта имитация анастасиса храма Гроба Господня началась раньше первого крестового похода и не специфична для военно-монашеских орденов, тем более для ордена Храма: церкви в Неви-Сен-Сепулькр в Берри или в Рьё-Минервуа в Лангедоке ничем не обязаны военным орденам. Но упомянутая причина была не единственной, которая вызвала к жизни эти здания. В Лане, надо полагать, была использована модель кладбищенской часовни для усопших, а в Шато-Пелерен — модель часовен в пфальцах типа Ахенского. Но тамплиеры, поклонники четырехугольных башен, предпочитавшие их круглым, вписывали в них и капеллы такой формы, например в Сафите[597].


    Покровительство и культы

    Святые покровители

    Каждый орден был поставлен под опеку одного или нескольких святых покровителей. Христос был менее популярен, чем Святая Дева: только первые немецкие ордены, Меченосцев и Добринский, воззвали к покровительству Христа, как и позже португальский орден — преемник ордена Храма. Сам орден Храма, иберийские ордены, зависимые от цистерцианцев, тевтонцы поместили себя под покровительство Святой Девы. Орден Храма владел Тортосой в Сирии — знаменитым местом паломничества к Богоматери. Чудеса Девы, описанные в «Cantigas de Santa Maria» [Песнях святой Марии (исп.)] в XIII в., сделали из церкви тамплиерского командорства Вильясирга (ныне Вильялькасар-де-Сирга) важный объект паломничества на дороге святого Иакова[598]. Орден Госпиталя был посвящен святому Иоанну Крестителю и Святой Деве. Что касается ордена Сантьяго, его очевидным покровителем был святой Иаков Старший.

    Но к ним добавлялись другие персонажи, иногда поднятые почти на уровень главного покровителя: в Сантьяго — святой Михаил, у тевтонцев — святая Елизавета Венгерская, у тех же тевтонцев и у тамплиеров — святой Георгий[599]. Выбор этих покровителей был отнюдь не случайным — это были военные святые, как святой Георгий (святилище которого находилось в Лидде, на дороге из Яффы в Иерусалим), святой Михаил, а также святой Иаков, покровитель Реконкисты, ставший «матамором» — убийцей мавров, или святой Себастьян; святые, связанные с крестовыми походами или паломничеством, как святая Екатерина Александрийская, очень популярная у госпитальеров Италии, или святой Николай, часто ассоциирующийся с орденом Храма до такой степени, что некоторые изгоняли тамплиера отовсюду, где была церковь святого Николая; местные святые, как святая Барба (или Варвара) у тевтонцев, и множество святых, почитаемых в разных местах, как Сан-Бевиньяте у тамплиеров Перуджи, святая Евлалия в Каталонии и т. д.

    Особенно показателен пример Елизаветы Венгерской (1207–1231). Дочь короля Андрея II Венгерского, она вышла за ландграфа Тюрингии Людвига IV. Овдовев в 1227 г., она удалилась в Марбург в Гессене и основала там госпиталь, где посвятила себя заботе о бедных и больных в качестве простой сестры. Умерла она в 1231 г., и на ее могиле происходили чудеса. Ее деверь Конрад Тюрингский построил в ее честь церковь и добился за удивительно короткий срок, в том числе благодаря поддержке Германа фон Зальца, ее канонизации в 1235 г. Конрад вступил в орден и в 1239 г. сменил Зальца на посту генерального магистра. Святая Елизавета была очень популярной в Германии, но в других местах ее культ не слишком распространился: орден, укрепляясь тогда в Пруссии и Ливонии, предпочитал культ святого Георгия, знамя которого носили в бою перед армиями. Однако объединение святого Георгия и святой Елизаветы со Святой Девой ясно показывало двойной характер функции тевтонцев — военный и странноприимный[600].

    Святая Дева и Маккавеи

    Тевтонцы оригинальным образом использовали покровительство и культ Святой Девы, который внедряли во всех местах, где действовал орден, и в первую очередь в Пруссии и Ливонии. Колоссальная статуя Богоматери с младенцем стоит снаружи апсиды часовни в верхнем замке Мариенбурга; другая, сходного размера, украшала фасад Фрауэнбургского собора. Живопись и скульптура XIV и XV вв. развивали сюжет коронования Девы или сюжет Богоматери милосердия (Schreinmadonna), полы покрова которой укрывают людей[601]. Ее имя давали многим городам и крепостям: Мариенбург [Мальборк], Мариенвердер [Квидзын], Фрауэнбург [Салдус] и т. д.[602] Ее знамя следовало в армии за знаменем святого Георгия, и она могла выглядеть настоящей богиней войны, по выражению Эрика Христиансена[603]: летняя Reise (военная экспедиция на вражескую территорию) начиналась в день Успения или Рождества Богородицы, а зимняя — в день Сретения Господня [Purification de la Vierge, буквально «Очищения Девы»] (2 февраля).

    В те же времена (первая четверть XIV в.) хронисты ордена, Петр Дуйсбургский и Виганд Марбургский, внушали, что Пруссия — это земля Богоматери, наследие Марии, как Иерусалим и Святая земля — наследие Христа. 7 декабря 1337 г. Дитрих фон Альтенбург, магистр ордена, представился как «преданный всемогущей славе Господа и Святой Девы ради защиты Ее земли от неверных из Литвы, врагов креста Христова»[604]. Так же как прочие — это рыцари Христа, тевтонцы — рыцари Святой Девы и как верные вассалы защищают Ее землю[605].

    Эта концепция относилась и к Ливонии, «личному владению Девы»; в этом тевтонцы переняли традицию Меченосцев, изложенную в «Хронике Ливонии» за 1226 г.: «Святой отец, точно так же как Вы берете на себя заботу, дабы тревожиться о Святой земле Иерусалима, каковая есть земля Сына, Вам не должно пренебрегать Ливонией, каковая есть земля Матери…»[606] Так тевтонцы оправдывали свою миссию и легитимировали священную войну против тех, кто, нападая на Пруссию или Ливонию, посягал на Святую Деву.

    Тевтонцы, оправдывая свою борьбу, обращались и к Ветхому Завету: преамбула их устава упоминает Авраама и священные войны, потом Моисея, Давида и, наконец, Маккавеев[607].

    Ссылки на Маккавеев в литературе, посвященной крестовым походам, встречаются постоянно. Рыцари всех военных орденов отождествляли себя с этим родом ветхозаветных воинов — отцом Маттафией и его сыновьями, в том числе с Иудой Маккавеем, военным вождем еврейского восстания против Антиоха IV Епифана. Самопожертвование Иуды Маккавея уподобляли самопожертвованию первых христианских мучеников. В сюжете о Маккавеях есть два тесно связанных аспекта — образ воина, готового на мученичество ради службы Божьему делу, и идея, что добиться победы можно, лишь целиком положившись на Бога, а не рассчитывая только на собственные силы. Небольшое число людей может победить огромные армии, если оно уповает на Бога. Так Иуда Маккавей стал прообразом крестоносца и нового рыцарства военных орденов. Сравнений такого рода в хрониках времен крестовых походов не счесть: только в «Хронике» Генриха Ливонского дано 150 ссылок[608]. Петр Дуйсбургский делает Маккавеев главной опорой идеологии миссионерской войны в Пруссии[609]. Что касается ордена Госпиталя, к которому я еще вернусь, он ни более ни менее как возводит свое начало ко временам Маккавеев!

    Итак, храбрость в сочетании с верой и кротостью — таков образ Маккавеев, этих антигероических героев, с которыми сравнивали крестоносцев. Рорго Фретелл из Назарета описывает графа Родриго Гонсалеса де Лара, присоединившегося к тамплиерам в Святой земле и передавшего им замок Торон-де-Шевалье (Латрун), как «рьяного соратника Маккавеев, живущего перед Вефилем, при дворе царя Соломона»[610]. У медали была и обратная сторона: разве при расчете на божественную поддержку нельзя было бросаться в самые дерзкие предприятия, как поступил магистр Храма Жерар де Ридфор в мае 1187 г. при источнике Крессон? Гордыня, изгнанная в дверь, влетала в окно.

    Благочестие и обряды

    В почти безымянной массе орденских братьев выделяются отдельные образцовые биографии. «Хроника Пруссии» Петра Дуйсбургского, законченная в 1326 г., никогда не упоминает проявлений личной смелости, зато отмечает «благочестивую жизнь братьев из Христбурга» или же поучительную биографию Германа, по прозвищу Сарацин, уроженца Швабии, которого пылкость его молитв Святой Деве спасла от смерти. Добродетельный брат Бертольд пожелал проверить прочность своего обета целомудрия: ему показали юную девицу, обнаженную, и он, «сильнейший Самсон, святейший Давид, мудрейший Соломон», устоял перед искушением[611]. Такая образцовая жизнь иногда вознаграждалась святостью. Святые и блаженные госпитальеры — это не воины и часто даже… святые женского пола: святая Тоскана в Вероне, святая Флор — сестра из Больё, умершая в 1343 г. и канонизированная в 1360 г.[612]

    Правду сказать, военные ордены дали весьма немного святых или блаженных, и среди тех, кто стал известен (очень мало), некоторые атрибуции могут вызвать сомнения. Из простого крестоносца, спутника Людовика Святого — Жана де Монфора сделали тамплиера, образцовое поведение которого на Кипре зимой 1248–1249 гг. возвело его в ряд блаженных[613]. В XIV в. в Санта-Мария-дель-Темпио, близ Кальтаджироне на Сицилии, почитали некоего святого Герланда, происхождения польского или немецкого, пришедшего туда в царствование Фридриха II. Возможно, он был тамплиером, но его культ присвоили госпитальеры: картина неизвестного художника XVII в. в коллегиальной церкви Святого Павла на Мальте изображает этого святого в черном плаще с мальтийским крестом[614]. Его голова в качестве реликвии и по сей день хранится в Кальтаджироне.

    Военные ордены охотно предоставляли верующим для почитания реликвии, которыми они располагали. Тевтонцы насаждали культ святого Руперта, святой Варвары (Петр Дуйсбургский рассказывает о чудесном обретении головы святой) и, очевидно, святой Елизаветы[615]. Госпитальеры потеряли большую часть своих реликвий в Акре в 1291 г., кроме мощей Герарда, своего первого «ректора». Но они приобрели на Кипре реликвии тамплиеров, которые те вывезли сначала в Сидон, а потом на Кипр во время последнего штурма мамелюков[616]. Потом они переправили их на Родос, так что остров стал местом паломничества. Среди самых знаменитых их реликвий были рука святого Варфоломея, правая кисть святого Иоанна Крестителя, фрагмент древа Истинного Креста и шип из тернового венца Христова — Ожье д’Англюр во время паломничества в Иерусалим видел, как последний зацвел на Страстную пятницу 1395 г. в капелле магистерского дворца[617]. Распространен был также культ одиннадцати тысяч кельнских дев. У тевтонцев в их доме в Венеции была голова одной из них, а у тамплиеров в Париже — другой: на допросе во время процесса ордена Храма Гильом д’Арраблуа показал, что «часто видел на алтаре голову, оправленную в серебро, которую почитало большинство из тех, кто заседал в капитуле, и слышал, что это голова (реликварий) одной из одиннадцати тысяч дев»[618].

    В Сирии военные ордены играли не малозначительную роль в переправке реликвий Востока в Западную Европу. Патриарх Иерусалимский поручил тамплиерам и госпитальерам в 1247 г. доставить английскому королю сосуд со Святой кровью[619]. Немало насочинено по поводу святой плащаницы, захваченной в Константинополе в 1204 г., вновь обнаруженной во Франции в руках сеньоров де Лире, ветви рода Шарни, широко представленного в Бургундии и Южной Шампани, и перешедшей в 1578 г. во владение герцогов Савойи и Пьемонта. Посредниками в этой передаче изображали тамплиеров, представив бургундских Шарни родственниками командора Нормандии, погибшего в 1314 г. на костре вместе с Жаком де Моле, — Жоффруа де Шарне. Но никакой родственной связи между ними нет[620].

    Рядом с могилами святых, рядом с реликвиями часто происходили чудеса. Но чудо может произойти где угодно и когда угодно. Достаточно уметь их замечать, как это делает Петр Дуйсбургский, пересказывающий, помимо чудес на могилах святых, чудеса, сопровождавшие повседневную жизнь братьев-тевтонцев: «чудесные события во время этой войны»; «чудесные избавления и побеги братьев, взятых в плен язычниками»; чудесное предсказание одного брата, умирающего в замке Вельсайс, который предсказал освобождение брата-священника в тот самый момент, когда он умрет, как и сталось, и т. д.[621]


    Подготовка и образование братьев в военных орденах

    Ни орден Храма, ни орден Госпиталя прямо или косвенно не создавали эпических литературных произведений или романов, которые бы прославляли их деяния[622]. Надо ли делать вывод о некультурности братьев? Следует уже разобраться в смысле этих слов.

    Слово illiteratus означало того, кто не знает латыни, языка духовенства. Ничего более. Если аристократический класс, из которого набирали рыцарей, и не был столь невежествен в латыни, то усердное изучение орденскими послушниками молитв «Верую» и «Отче наш» явно не говорит в пользу очень продвинутого знания. Уставы, статуты, всевозможные решения приходилось переводить, и во время процесса ордена Храма большинство его братьев пришлось допрашивать на местном наречии. Притом были и неграмотные в том смысле, какой мы вкладываем в это слово сейчас: один «esgart» ордена Госпиталя гласит, что, если брат не в состоянии прочесть письменный приказ, отданный магистром, он может кого-нибудь попросить прочесть ему текст[623].

    В Уклесе, кастильской резиденции ордена Сантьяго, обнаружена лишь одна рукопись XII в. и шесть XIII в.[624] В списках имущества тамплиерских и госпитальерских домов числится немного книг помимо литургических, которые использовали братья-капелланы. Немногочисленность светских книг в этих списках легко объяснить: вступая в орден, братья отрекались от благородных развлечений, как от охоты, так и от рыцарских романов. Однако такие романы существовали: статуты Госпиталя за 1262 г. предусматривают, что по смерти брата его книги передаются ордену, «за исключением требников, романов, хроник и псалтырей»[625]. Что остается?

    Воздержимся от поспешных выводов на основе столь обрывочных сведений. Многие книги, о сохранении которых не заботились, исчезли. В домах военных орденов не было скрипториев, как в Клюни, — каждому своя миссия! Учтем также хронологию: списки книг XIV и XV вв. (и a fortiori [тем более (лат.)] более поздних периодов) богаче — страсбургское командорство госпитальеров в 1374–1396 гг. приобрело много книг как через посредство завещаний, так и путем покупки. Список 1746 г. перечисляет 899 томов, в том числе 164 пергамента[626]. Таким образом, ордены в своих домах активно занялись обучением в течение двух последних веков средневековья — не раньше. Думается, дело ордена Храма и кризис, который пережили военные ордены на рубеже XIV и XV вв., могли способствовать осознанию: определенный уровень культуры необходим.

    Орден Госпиталя извлек все выводы из печального опыта ордена Храма, не сумевшего как следует защитить себя, потому что среди его братьев не было людей, достаточно сведущих в праве и богословии, чтобы опровергать доводы доминиканских инквизиторов и королевских юристов. Тем не менее не будем добавлять к реальному процессу ордена Храма нелепые осуждения тамплиеров, так как сообщения об обучении и о сознательном формировании интеллекта братьев появились только в XIV и XV вв.; даже в ордене Госпиталя — раньше всех, ведь в Испании грамматические школы существовали до 1300 г.,- школы стали множиться только в 1330–1380 гг.[627] В Чешском приорате насчитывалось двенадцать школ; в Пражском доме было двадцать семь учеников, а в Страконице — тридцать пять[628]. В ордене Сантьяго сестры из женских монастырей обучали азам знаний детей рыцарей, которым самим предстояло стать рыцарями. Но аббаты Моримона занялись образованием в орденах, подчиненных цистерцианцам, только в середине XV в. Во время визита в Монтесу в 1444 г. аббат потребовал, чтобы, «поскольку, по свидетельству Сенеки, безграмотная праздность — могила для людей», нашли «образованного человека, монаха или мирянина, каковой станет учить науке прочих монахов (братьев ордена)»[629]. В 1468 г. аббат Вильгельм II Моримонский потребовал от магистров Калатравы и Монтесы назначить учителя грамматики, «ибо мы узнали, что некоторые братья мало образованны». В Калатраве он также велел, чтобы в следующем году установили башенные часы[630].

    Развитие государства нового времени и его средств тоже не могло оставить равнодушными ордены, которые, с одной стороны, были поглощены проблемами управления, с другой, как тевтонцы и госпитальеры, сами руководили государствами. С конца XIII в. маленький орден Сан-Жорди-де-Альфама содержал прокуроров при судах, а в 1343 г. всеми его проблемами управления занимался уже генеральный прокурор[631]. Требовались также люди, сведущие в каноническом праве, чтобы занимать должность прокурора ордена при римской курии. Очень просвещенный Хуан Фернандес де Эредиа проводил последовательную образовательную политику — основывал школы, содержал в Каталонии и в Арагоне стипендиатов, основал коллегию в Дароке и платил стипендию студентам-правоведам в Монпелье. Наконец, в 1356 г. папа разрешил его ордену создать в Париже собственную коллегию для студентов, изучающих каноническое право[632]. Точно так же орден Сантьяго основал в Саламанке, где в начале XV в. появился значительный университет, коллегию, открытую для стипендиатов из Уклеса и Сан-Маркоса-де-Леон; пятеро из них изучало здесь богословие, а трое — каноническое право. В данном случае стояла задача прежде всего готовить клириков для ордена, поскольку в Уклесе и Леоне были приораты[633].

    Испанские ордены прибегали к услугам летрадос [letrado — образованный, ученый (исп.)], не входящих в орден и получающих жалованье от него, которые работали также на корону и на вельмож.


    Интеллектуальная продукция орденов

    Она может показаться скудной, но ведь надо соотнести ее с обстоятельствами. Испанские ордены создали несколько литературных произведений; у тевтонцев, а также у арагонских госпитальеров под влиянием Эредиа были сделаны кое-какие переводы. Эредиа был настоящим интеллектуалом, как и оба брата Эсдена. Симон, французский госпитальер, командор Этерпиньи в Пикардии, а потом Санлиса, был доктором богословия; он перевел Валерия Максима (но для французского короля Карла V, «оборудовавшего» тогда свою библиотеку в Лувре). Его брат Жан, тоже богослов, славил французский гений в ставшей знаменитой полемике с великим Петраркой, очень презиравшим этих «варваров», которым неведома прекрасная латынь[634].

    Один только Тевтонский орден сознательно поощрял создание исторических трудов, прославляющих его. Действительно, в средние века часто придумывали себе славных предков. Тамплиеры и испанские ордены, подчиненные Сито, в этом отношении были благоразумнее всех и довольствовались знаменитым покровительством святого Бернарда. Орден Сантьяго, более смелый (но став таким не ранее XIV в.!), возвел свое происхождение к легендарной битве при Клавихо в IX в.[635] В Госпитале возникла легенда, согласно которой у истоков ордена стояли Маккавеи. Эту легенду, воспроизведенную в «Miracula», первая редакция которых восходит к 1160–1170 гг., вполне официально упоминают устав и статуты. Вильгельм из Санто-Стефано поместил «Miracula» в начало компиляции из устава и статутов, составленной им в конце XIII в. на Кипре. Однако он был не столь простодушен, коль скоро в конце своего труда вставил исторический трактат собственного сочинения, где передал историю появления ордена в том виде, в каком ее изложил Вильгельм Тирский. Так он проявил историческую критичность в ущерб тому самому тексту, популяризации которого способствовал! Но легенда была сильней. Вот как происхождение госпитальеров было отнесено ко временам до периода Маккавеев![636] Орден довольствовался этой легендой до конца средних веков; его историческая продукция, несмотря на усилия канцлера Вильгельма Каурсина, осталась второстепенной[637].

    Зато историческая продукция тевтонцев имела иной масштаб и иную природу[638]. Она родилась в ситуации кризиса, перенесенного орденом в 1290–1310 гг., основные черты которого я рассмотрю в следующей главе. Против него тогда выдвинули обвинения, и он оборонялся в идеологической и исторической сферах: одна за другой были составлены «Хроника Ливонии» (между 1291 и 1298 гг.), произведение неизвестного рыцаря, который писал по-немецки; «Хроника Пруссии» Петра Дуйсбургского, клирика, писавшего на латыни и в стихах (1326); перевод той же хроники на немецкий, сделанный Николаем фон Ерошином, рыцарем (1346), и, наконец, позже, в 1394 г., обширная немецкая хроника Виганда Марбургского, из которой мы имеем только отрывки. Труд Дуйсбурга — и его перевод — занимают центральное место, потому что его автор пытается в русле «Похвалы» святого Бернарда заново определить роль рыцаря в контексте крестового похода, поприще которого отныне — по преимуществу Пруссия и ее окрестности, земля Девы. Дуйсбург заново интерпретировал сюжеты крестоносной пропаганды, чтобы приспособить их к потребностям Пруссии XIV в.[639] Таким образом, орден сознательно развивал жанр рыцарской эпической поэмы в расчете на общественное мнение европейской знати. Однако Дуйсбург и его переводчик особо выделяли духовные аспекты, тогда как автор «Хроники Ливонии» и Виганд обращали больше внимания если не на воинские подвиги, то по крайней мере на способы применения оружия и ведения боев.

    Эта историческая продукция была орудием пропаганды тевтонцев. Но эта пропаганда использовала и другие средства: образ, символику, знаки, видимые и понятные всем.


    Глава 12
    Корпоративность. Знаки и символы принадлежности к ордену

    Братья военно-монашеских орденов принадлежали к определенному институту и образовали корпорацию; это предполагает чувство чести, гордость, чувство долга. Полагалось, чтобы это было заметно и внешне: признаками принадлежности к ордену были плащ, эмблема, знамя, печать.


    Одежды и облачение

    «Одежда играет главную роль в обозначении места индивида в группе и в обозначении места этой группы в обществе»[640]. Это, разумеется, относится и к монашеским орденам. Старая поговорка — «не облачение делает монаха» — верна лишь наполовину, потому что идентичность, своеобразие ордена проявляются прежде всего в облачении. «Первые тамплиеры, — пишет Вильгельм Тирский, — сожалели, что носят мирские одежды и поэтому их путают с мирскими рыцарями; их устав уточняет, что они будут носить белое облачение»[641]. Через тридцать-сорок лет братья Калатравы или Алькантары, войдя в орден Сито, стали носить белые рясы этого ордена, что утвердил в 1164 г. папа Александр III. «Кроме того, в отношении питания и одежды мы утверждаем то, что повелел вам ваш аббат, и братья-цистерцианцы, и генеральный капитул…»[642]

    Надо отличать облачение (habit) от других одежд. Словом «облачение» в монашеском ордене называется единственная верхняя одежда — каппа (cappa, chape), закрытый плащ с капюшоном (куколем, coule), или же открытый плащ, который мы называем «накидкой» (саре)! Одежды — это все остальное: рубахи, штаны, ряса, сюрко и т. д.

    Уставы и статуты постоянно уделяли внимание одеждам. Надо было избегать всякого «излишества», всякой роскоши в одежде, следуя при этом поучению святого Бернарда, который противопоставлял простоту внешнего вида нового рыцаря (тамплиера) нелепым нарядам мирского рыцарства. Устав Сантьяго уточняет: «Пусть они (рыцари) имеют одежды белые, черные, бурые, как подобает, и шкуры агнца и иные тому подобные, скромной стоимости. И будут они это иметь согласно решениям магистра»[643]. Братьям Калатравы Александр III советует следить, «чтобы ни за одну из ваших одежд вас не могли обвинить в излишестве и эксцентричности»; но простота не означает отсутствие комфорта. «Вы будете носить туники, позволяющие садиться в седло», — добавляет понтифик[644]. Наконец, надо было учитывать, что придется носить доспехи, и считаться с климатическими условиями: на Востоке разрешали носить рубахи и нижнее белье из льна, более легкое и более приятное в ношении, чем одежда из грубых шерстяных тканей; позже это право даровали и братьям иберийских орденов[645].

    Одежды отражали двойную идентичность братьев — монашескую и военную. В монастыре они носили монашеские рясы: фреска на заднем фасаде тамплиерской церкви Сан-Бевиньяте в Перудже изображает четырех тамплиеров у себя в монастыре, одетых в белые рясы с капюшонами и с поясами на талии[646]. Белая ряса братьев иберийских цистерцианских военных орденов (Калатравы, Алькантары, Ависского) — это ряса братьев хора ордена Сито. За пределами монастыря братья должны были носить облачение — закрытую монашескую каппу или открытый плащ поверх рясы или доспехов, которое торжественно вручалось после того, как соискатель давал обет в ходе церемонии вступления в военный орден.

    Присвоение особого облачения каждому ордену восходит ко времени их возникновения, хотя в отношении Храма этот вопрос неясен. Вильгельм Тирский пишет, что белый плащ присвоили тамплиерам на соборе в Труа, тогда как из устава, составленного на том же соборе, следует, что они его уже носили: ведь отмеченные случаи неправомерного ношения белого облачения побудили отцов собора отныне допустить его только для рыцарей — все остальные, и прежде всего «близкие» ордена (собратья, рыцари на временной службе), получали право носить только черный плащ или цвета bure [грубой шерстяной ткани] (серо-рыжий)[647]. У ордена Храма, как впоследствии и у всех остальных военных орденов, облачению следовало быть однотонным.

    В испанских орденах и Госпитале братья сначала надели закрытые плащи, просто приспособив их к военным нуждам (укоротив). Боевые братья носили их поверх доспехов. Это было не очень практично. Решение папы Иннокентия IV позволило братьям Госпиталя для сражения заменять этот закрытый плащ на сюрко[648]. Позже так же поступили в отношении испанских орденов.


    Крест и эмблемы

    Различие между монастырскими каппой и куколем, с одной стороны, и плащом — с другой подчеркивалось тем, что с первыми сочетался наплечник (scapulaire), а со вторым — эмблема. По мнению Шарля де Мирамона, «принятие крестоносного креста стало лабораторией средневековой эмблемы», и он уточняет: «Чтобы найти первые определения религиозной эмблемы, их надо искать у военных орденов, воплощающих идеал крестоносцев»; эти эмблемы носили на плащах[649].

    Устав ордена Храма не упоминает эмблемы. Согласно Вильгельму Тирскому, тамплиеры начали пришивать красный крест на свои плащи, только получив разрешение от папы Евгения III 27 апреля 1147 г.[650] Но если верить Эрнулю, тамплиеры какое-то время сохраняли эмблему каноников Гроба Господня, «разве что некоторые из них еще носили знак облачения Гроба»[651]. Речь могла идти только о патриаршем кресте с двумя перекладинами, а не об иерусалимском костыльном кресте, сопровождаемом по углам четырьмя обычными крестиками, который в XIV в. станет крестом рыцарей Гроба Господня, а позже — ордена рыцарей Гроба Господня[652]. А ведь крест ордена Храма был греческим. Надо ли полагать, что тамплиеры отбросили верхнюю перекладину патриаршего креста, чтобы прийти к форме греческого? И что именно эту модификацию Евгений III утвердил в 1147 г.? Не более чем гипотеза! Но она может примирить два этих утверждения, противоречащих друг другу.

    Надо ли на голубом глазу принимать на веру рассказ Жака де Витри — многим обязанного Вильгельму Тирскому, — который с самого начала приписывает госпитальерам облачение и эмблему? Судя по его повествованию, вскоре после взятия Иерусалима Готфридом Бульонским Герард вместе с несколькими достойными и набожными людьми, «прикрепив белый крест на наружной стороне своих одежд в области сердца, торжественно принял обет…»[653] Это не очень похоже на правду. Скорее стоит предположить, что «крест приняли» позже, например когда орден милитаризовался. Устав Раймунда дю Пюи указывает, что «все братья всякого послушания… должны будут носить на груди крест на своих мантиях и плащах в честь Бога и святого Креста», но о форме и цвете этого креста ничего не сказано[654]. А ведь Эрнуль пишет, что госпитальеры сохранили, не меняя, эмблему Гроба Господня, то есть патриарший крест с двумя перекладинами. Он был изображен на печати магистра ордена в течение всей истории последнего. Так что проблема — в выяснении, когда госпитальеры усвоили белый крест и, в частности, восьмиконечный крест, изображенный на их облачениях знамени.

    Эмблема, тем более крест, осмелюсь сказать, не является неотделимой от облачения. Не забудем, что крест — эмблема крестоносцев. А ведь — я здесь чуть-чуть уточню приведенное выше высказывание Шарля де Мирамона — братья Храма и Госпиталя не были крестоносцами; они не давали крестоносного обета; они были монахами и давали монашеский обет. Конечно, между их миссией и миссией крестоносцев была связь, и о понимании этого свидетельствует крест на одежде. В иберийских орденах (родившихся позже) с самого начала отмечено, что братья носят облачение, каппу: ее цвет уточняют уставы или папские буллы, подтверждающие их.

    Здесь надо различать ситуацию ордена Сантьяго и орденов, подчиненных Сито. Преамбула к первоначальному уставу Сантьяго четко формулирует: рыцари «должны носить на груди крест на манер меча», чтобы он был хорошо виден[655]. А в отношении цистерцианских орденов неизвестно, в какой момент и каким образом их братья получили эмблемы, так что порой даже выражаются сомнения, всегда ли она у них была. Братья Калатравы, Алькантары, Ависского ордена и Монтесы различались не эмблемой, а наплечником (scapulaire), этой типично монашеской матерчатой деталью одежды, которую носили на плечах поверх каппы (даже во время боя): у них были «плащ (mantella), каппа и наплечник в качестве монашеского облачения»[656]. Только в XIV в. каппа (и капюшон, или куколь) превратились в открытый плащ, а от наплечника отказались, заменив его крестом на левом плече. Орден Монтесы имел это право с 1328 г. Калатрава по ее просьбе получила его только 26 июня 1397 г. через посредство буллы Бенедикта XIII; Алькантара дожидалась 24 марта 1411 г., а Ависский орден — 13 ноября 1485 г.[657]

    Параграф 6 difiniciones 1468 г. ордена Калатравы уточняет, что крест следует носить на любой верхней одежде, будь то плащ, туника или что другое[658]. Значит ли это, что такая обязанность вводилась как новая? Под крестом имелась в виду эмблема или нет? Надо ли понимать, что до тех пор братья цистерцианских орденов никогда не носили креста? Допустить такое, похоже, очень трудно. Злоключения ависского креста как будто явно указывают, что он существовал с появления ордена: от красного креста, простого, поначалу отказались в пользу креста Калатравы, когда Ависский орден подчинили последнему; но после 1385 г. и победы португальцев над кастильцами Ависский орден в знак независимости изменил цвет своего креста — из красного тот стал зеленым[659].

    У немецких орденов, родившихся на рубеже XII и XIII вв., одеяние и эмблема изначально были единым целым: тевтонцы получили плащ (белый), украшенный крестом (черным), в тот же день, когда были признаны в качестве военного ордена.

    Связь между утверждением, или легитимацией, ордена и присвоением ему особого облачения (плаща и эмблемы) ясно прослеживается и в случае ордена Сан-Жорди-де-Альфама, основанного в 1200 г., но признанного папой только в 1373 г. Булла от 5 мая 1373 г. прямо утверждала, что «все настоящие и будущие братья будут носить спереди на каппе и белом плаще красный крест в честь Бога и святого Креста». А 8 сентября того же года епископ Лериды, передавая папское решение, торжественно вручил магистру Гильермо Кастелло белое облачение с красным крестом[660]. Когда в 1399–1400 гг. Монтеса слилась с Сан-Жорди-де-Альфама, объединенный орден сохранил белое облачение Монтесы, но с крестом святого Георгия — простым греческим крестом красного цвета. Эмблема представляла собой и облачение: братья «должны были носить в качестве облачения на своих одеждах эмблему в форме алого креста»[661].

    Таблица 6. Облачения и эмблемы

    Орден Плащ (цвет) Эмблема (форма) Эмблема (цвет)
    Храма Белый (рыцари) Черный (сержанты и капелланы) Простой греческий или лапчатый крест Красный
    Госпиталя Черный, красный (на войне) Простой крест, потом мальтийский крест Белый
    Святого Лазаря Белый Простой греческий или лапчатый крест Зеленый
    Святого Фомы Акрского Черный Простой греческий крест Белый и красный
    Тевтонский Белый Простой или лапчатый крест Черный
    Меченосцев Белый Меч, увершенный крестом Красный
    Добринский Белый Меч, увершенный звездой Красный
    Калатрава Белый Лилейный крест Черный, потом красный
    Алькантара Белый Лилейный крест Зеленый
    Ависский Белый Лилейный крест Красный, потом зеленый (1385)
    Сантьяго Белый Меч Красный
    Сан-Жорди-де-Альфама Белый Простой крест Красный
    Монжуа Белый?
    Святой Марии Белый Восьмиконечная звезда Красный
    Монтеса Белый Лилейный крест, потом простой крест Черный, потом красный (1400)
    Христа Белый Простой крест или лапчатый крест Красный, потом красный на белом


    Цвета и формы

    Плащ был не всегда белым; эмблемой не всегда был крест; и не всегда он был красным.

    Символика цветов плаща, как и эмблем, достаточно проста. Черный символизировал смирение и покаяние, и потому этот цвет усвоили монахи Клюни. Сито, порвавший с клюнийской моделью, отверг и черный цвет и принял белый — символ чистоты[662]. Яркие цвета были прерогативой мирян; братья военно-монашеских орденов должны были наглядно демонстрировать свой отказ принадлежать к мирскому рыцарству. Они усваивали белый, черный, цвет сурового холста или грубой шерстяной ткани — bure (серо-красный).

    Тамплиеры и те, кто вдохновлялся их примером, — цистерцианские ордены приняли для своих рыцарей белый плащ: «Пусть по белым платьям тех, кто покинул жизнь во мраке, узнают, что они примирились со своим Творцом»[663]. Черное облачение госпитальеров — результат их преемственности с бенедиктинцами (черными монахами) и влияния августинских каноников. Ордер святого Фомы Акрского, первоначально орден каноников, сохранил черное облачение, когда стал военным орденом[664]. Так что не надо упрощать символику, ассоциируя черный с тьмой, а белый со светом (Иисус Христос): черный или цвет bure (серо-красный) плащей братьев-сержантов и капелланов ордена Храма безусловно не символизируют зло — они означают просто-напросто смирение[665].

    Что касается эмблемы, она не у всех имела форму креста: звезда святой Марии Испанской или Добринского ордена — это Вифлеемская звезда, ведущая язычников к вере[666]. Меч в форме креста у ордена Сантьяго, меч в сочетании со звездой у Добринского ордена или с крестом у меченосцев — более явная военная символика. Крест, звезда, меч — эти эмблемы не обязательно бывали красными! У Госпиталя крест белый, у тевтонцев черный. Лилейный крест ордена Калатравы — красного цвета, такой же крест у Алькантары и Ависского ордена — зеленый. Так что не будем обобщать, утверждая, что все ордены имели символику красного креста, связанную с жертвой и кровью Христа.

    Первоначально эмблема была неброской и помещалась на левом плече спереди, но она развивалась, и воображение художников XIX в. уже побудило их украшать нагрудники рыцарей громадными крестами, в то время как знатоки эзотерической символики старались перещеголять друга в бредовых измышлениях!

    Средневековье не знало таких преувеличений. Поначалу форма креста не была фиксированной, и в иконографии того времени изображено много вариантов, которые большого значения не имеют. Самым распространенным был греческий крест с двумя равными концами. У иберийских цистерцианских орденов поначалу не было лилейного креста. Как и восьмиконечного креста у госпитальеров (символизирующего восемь заповедей блаженства): впервые он упоминается в булле Иннокентия IV за 1248 г., но фигурировал уже на восковой (то есть личной) печати Гарена де Монтегю, магистра ордена с 1207 по 1228 г.[667] Крест ордена Храма изображался в разных видах — простым греческим, лапчатым, якорным, цветочным (fleuronnée).

    Средневековая иконография отображает одновременно эту простоту и это разнообразие. Картина неизвестного художника из музея Прадо в Мадриде изображает Богоматерь благодарения и великих магистров единого ордена Монтесы и Сан-Жорди в белых плащах с красным крестом — маленьким — на левом плече[668]. На саркофаге инфанта Филиппа — датирующемся концом XIII в. — в церкви Вильялькасар-де-Сирга (провинция Паленсия) есть семь скульптур тамплиеров в плащах с простыми крестами[669]; но на плече брата-сержанта — командора Мас-Деу в церкви Сен-Лоран де ла Саланк крест лапчатый[670]. На миниатюре из «Нового Лиса» Жакмара Жьеле госпитальер и тамплиер (в своих облачениях) окружают Лиса, который одет в смешанное облачение, черное (Госпиталь) с белым (тамплиеры), с белым и красным крестами обоих орденов; это кресты цветочные. Все эти миниатюры датируются концом XIII в.[671] В базилике Сан-Франческо в Ассизи фреска «Сон Иннокентия III» работы Джотто изображает папу спящим под охраной двух кубикуляриев (спальников), один из которых госпитальер, а другой несомненно тамплиер; они одеты в плащи своих орденов, и у госпитальера можно различить простой белый крест[672]. Капеллан и сержант тамплиеров, которых арестовала королевская полиция и ведет в тюрьму, в рукописи «Больших французских хроник» из Британской библиотеки в Лондоне носят на коричневых плащах кресты, немного напоминающие якорные[673]. В буллу, освобождающую братьев Калатравы от ношения капюшона и заменяющую его крестом, папа Бенедикт XIII включил упрощенный рисунок лилейного креста Калатравы[674]. Меч ордена Сантьяго украшает камзол Веласкеса на прославленной картине «Менины» в Прадо; эту скромную деталь Веласкес дописал, когда был принят в рыцари Сантьяго. В Толедо рыцари со знаменитого «Погребения графа Оргаса» работы Эль Греко — тоже братья Сантьяго. Миниатюра из кастильской рукописи «Tumbo menor»[675] изображает короля Альфонса VIII и королеву Леонору передающими Уклее основателю ордена Сантьяго Педро Фернандесу, который, как и безымянный брат рядом с ним, одет в плащ с эмблемой — мечом в форме креста[676]. Наконец, восьмиконечный мальтийский крест встречается на многочисленных миниатюрах в рукописях Вильгельма Каурсина, канцлера ордена на Родосе в конце XV в.[677], а также на «Портрете Альберто Аррингьери», который написал Пинтуриккио в 1504 г.[678], или, наконец, на менее известной картине Гертгена тот Синт Янса, голландского художника, который нашел приют у гарлемских госпитальеров и около 1476 г. украсил алтарь часовни «Сожжением останков Иоанна Крестителя»; там видны госпитальеры в черных плащах с белыми восьмиконечными крестами[679].

    В заключение отметим, что тау-крест, то есть крест без верхнего конца, никогда не использовался в ордене Храма, но его носили послушники ордена Госпиталя и Тевтонского ордена[680].


    Ценность облачения

    Облачение — плащ и его эмблема — «становится опознавательным знаком и знаком принадлежности к ордену»[681]; это собственность ордена. Кульминацией вступительного ритуала было вручение плаща: «И потом тот, кто ведет капитул, должен взять плащ и надеть ему на шею, и завязать завязки. И брат капеллан должен прочесть псалом, где сказано “Ессе quam bonum” [Как хорошо (лат.), пс. 132], и молитву Святому Духу, и каждый брат должен прочесть “Отче наш”»[682]. Когда в июле 1204 г. Бонсома де Вилью принимали в отделение ордена Храма в Кастельоте (Арагон) в качестве доната, ему сказали: «Вы будете служить в доме, как прочие донаты, в течение года начиная с настоящего июля месяца, а по истечении года получите облачение и крест, как прочие братья»[683]. В Калатраве же, как и в Сантьяго, год послушничества начинался после получения плаща[684]. Можно было принять облачение и на смертном одре (ad succurendum): Вильгельм Маршал дал обет вступить в орден Храма еще во время Третьего крестового похода. Когда — через тридцать лет — приблизилась смерть, он велел укрыть себя плащом Храма, который заботливо хранил в сундуке; но он не был братом ордена, и поэтому его не похоронили с братьями[685].

    Братья должны были носить облачение во время церемоний:

    Поскольку мы слышали, что некоторые командоры, рыцари или братья не имеют белого плаща, да будет дозволено сеньору магистру предупредить их на этот счет: если какой-либо командор, рыцарь, приор или брат появится на капитуле или торжественном собрании без оного положенного ему плаща, пусть знает, что навлечет на себя отлучение.

    В случае повторного такого же нарушения он будет на три дня посажен на хлеб и воду. Такие решения принял аббат Моримона во время визита в Калатраву в 1468 г.[686] Братья Монтесы были обязаны надевать белый плащ при любом выходе[687]. Устав тевтонцев определенно гласит:

    Всякий раз, когда братья отправляются в поездку, или идут на врага, или направляются по любым иным делам, поскольку ношением креста они открыто показывают, что имеют знак благодати и принадлежности к ордену, пусть они стараются показать народу, добрым примером своих деяний и добрых слов, что с ними Бог и в них Бог[688].

    Устав ордена Сантьяго осуждает и наказывает брата, который, «презрев свой орден, с гневом бросает свое одеяние с крестом»[689]. Тамплиера, поступившего так же, приговаривали к утрате облачения на год и один день[690].

    Бросая таким образом облачение (как современные спортивные звезды бросают форменную майку!), брат делал первый шаг к разрыву с орденом. Утрата облачения была самым тяжелым наказанием после утраты дома; она означала временное отдаление от ордена; устав ордена Храма перечисляет тридцать один проступок, влекущий за собой утрату облачения на более или менее долгое время[691]. Брат, лишенный таким образом облачения, оставался членом ордена. «Он должен жить и питаться в доме раздатчика милостыни и не обязан ходить в церковь; но он должен читать часы и работать вместе с рабами». Если он умрет в период наказания, «его должно отпеть как брата»[692].

    Остается задаться последним вопросом, касающимся облачения: предполагали ли различия (например, по цвету) социальную дискриминацию в ордене? Она существовала, коль скоро у тамплиеров, госпитальеров, тевтонцев среди братьев-мирян различали рыцарей и сержантов, и это расслоение в принципе соответствовало расслоению знати. Отражало ли облачение такое социальное разделение? Мы видели, что в ордене Храма со времен собора в Труа белый плащ стал прерогативой рыцарей, но это объясняли не социальными причинами, а необходимостью положить конец злоупотреблениям. В конечном счете плащ стал отражать социальные различия. Такое же разделение переняли и тевтонцы[693]. Точно так же маленький орден святого Фомы присвоил черный плащ рыцарям, а «камелиновое» [рыжеватое, цвета верблюжьей шерсти] облачение — клирикам и конверсам[694]. Тому, что в испанских орденах облачение не отражало различий в социальном положении, удивляться не стоит — там, в принципе, все боевые братья были знатного происхождения; можно разве что отметить, что в 1259 г. только рыцарям и только благородным сестрам ордена Сантьяго разрешили носить на облачении раковину святого Иакова[695].

    Зато существовали различия в облачении между духовенством и мирянами; кстати, в группе мирян переходы между монастырской и воинской жизнью также выражались в смене облачения. Здесь интересен случай ордена Госпиталя. Сначала и рыцари, и сержанты, и клирики носили черное облачение. Булла Александра IV в 1259 г. предписала, чтобы

    рыцари, каковые являются братьями вашего ордена, носили черные плащи, дабы отличать их от прочих орденских братьев… однако на войне и в сражении (рыцари) чтобы носили юбки (jupons) и прочие военные сюрко красные, с белым крестом снаружи, в точности как на вашем знамени[696].

    Это оправдывалось желанием не оттолкнуть от ордена знать и последовать примеру Храма. Но такое различение по социальному положению не было принято, и капитул 1278 г. аннулировал эти положения: «постановлено, что все братья Госпиталя будут носить черные плащи с белым крестом» (ст. 3) и «постановлено, что все боевые братья Госпиталя, когда будут в доспехах, должны носить красные юбку и сюрко с белым крестом» (ст. 5)[697]. Одежда различалась в зависимости от типа деятельности, но не от положения.

    Эти колебания несомненно объяснялись следующим: братьям было нужно, чтобы их четко идентифицировали, они хотели, чтобы их принадлежность к ордену бросалась в глаза. Это показывают распри между орденами по этому поводу, которые можно истолковать как защиту права собственности! Когда тевтонцам при создании их ордена присвоили белый плащ с черным крестом, тамплиеры, присутствовавшие на церемонии (в 1197 г.), похоже, не сочли нужным что-либо возразить. Может быть, в их глазах белый плащ означал преемственность по отношению к их ордену или подчиненность ему? Потом они спохватились; по их просьбе Иннокентий III, «дабы избежать всякой путаницы», 27 августа 1210 г. велел тевтонцам отказаться от белого облачения, но 28 июля 1211 г. пошел на попятную вследствие вмешательства патриарха Иерусалимского. Гонорий III дважды подтверждал это решение (9 января 1221 г. и 17 апреля 1222 г.). Однако понадобилось еще вмешательство Григория IX, чтобы запретить тамплиерам «досаждать тевтонцам из-за плаща»[698]. Более удачливыми тамплиеры оказались в споре с братьями святого Фомы Акрского: они не согласились, чтобы последние носили на своем черном облачении красный крест. Григорий IX признал их правоту и предписал братьям святого Фомы носить наполовину белый, наполовину красный крест во избежание «скандала»[699].


    Другие знаки принадлежности к ордену

    Vexillum

    Принадлежность к ордену отражали и другие знаки. После облачения самый многозначительный знак — это знамя. Опять-таки мы будем руководствоваться retrais ордена Храма, зная их точность. Названия «знамя» (bannière), «значок» (enseigne), «штандарт» (étendard), «стяг» (gonfanon) означают разную форму. В то время использовалось латинское слово vexillum. В retrais оно переводится на французский словом «gonfanon» [стяг] (или «confanon») либо «enseigne» [значок], обозначая как знамя ордена Храма, так и знамя госпитальеров[700]. Определенное число сановников постоянно имели при себе стяг: магистр, сенешаль, командор Иерусалима, командоры Триполи и Антиохии, знаменосец[701]. В боях это было место сбора. В группе максимум из десяти рыцарей один должен был держать на поле боя развернутый стяг, а у командора этих рыцарей был запасной стяг, свернутый[702]. Опускать стяг — видимо, прикрепленный к концу копья — с целью атаки было запрещено. Иконография противоречит этому правилу: на фресках из Сан-Бевиньяте в Перудже тамплиеры атакуют со стягами на опущенных копьях. Ошибка художника или специальный прием, чтобы выделить тамплиеров среди прочих атакующих рыцарей? На фреске церкви в Крессаке, в Шаранте, изображены атакующие рыцари, о которых сказано, что это тамплиеры; но стяга ордена Храма не видно. Означает ли это уважение к уставу или на фреске мирские рыцари?[703]

    В качестве места сбора стяг делается одушевленным предметом: он «становится лагерем», он «поит коней», он «останавливается»[704]. В бою нельзя покидать поле сражения, пока стяг поднят; если он повергнут или захвачен врагом, брат-тамплиер должен присоединиться к стягу Госпиталя (приоритетный вариант) или любому другому христианскому знамени[705]. Брата, который покидал порученный ему стяг и бежал из страха перед врагом, приговаривали к утрате дома; если брат оставлял стяг, чтобы разить врага или атаковать без разрешения, за это полагалась утрата облачения, иногда вместе с запретом носить стяг в дальнейшем[706]. Статуты других орденов менее определенны. Но, исходя из указаний в retrais ордена Храма, можно полагать, что стяг Госпиталя играл идентичную роль — представлял орден. Кстати, в обоих орденах был знаменосец (gonfanonier).

    Стяг водружали, занимая какую-то территорию, забирая какое-то имущество; таким образом 1 июля 1253 г. госпитальеры овладели казалями (деревнями) горы Фавор[707].

    Формы и цвета орденских значков были различными. В «Большой хронике» Мэтью Пэриса изображены vexilla Храма и Госпиталя[708]. Стяг Храма — черно-белый вертикальный прямоугольник. По этой причине его называли «босан» (baucent или baussant), что означает просто «состоящий из двух частей», черной и белой (о черно-белом коне тоже говорили «босан»). Иногда его и называли просто-напросто «босан»[709]. Этимология, выводящая слово «босан» из vaut cent [сто́ит ста (фр.)], то есть один тамплиер стоит ста бойцов, явно фантастическая! Однако изображения в Перудже и в рукописи Мэтью Пэриса не совпадают: в первом случае две трети черных, а треть белая, во втором наоборот; к тому же на фресках из Перуджи в белую треть вписан красный крест[710].

    Знамя Госпиталя представляло собой красный продолговатый вертикальный прямоугольник с косицами и белым крестом на полотнище. Похоже, его истоки надо искать в надгробном покрове, который возлагали на тело усопшего брата, описанном в статутах 1182 г.: серебряный (белый) крест на червлени (на красном)[711]. Орден Сантьяго почти сразу получил право носить знамя святого Иакова. В конце средневековья на знаменах цистерцианских орденов был орденский крест на белом фоне.

    У Тевтонского ордена было три знамени. Виганд Марбургский рассказывает, что в 1385 г.

    магистр со своими служащими и многочисленными паломниками (речь идет о присутствовавших западноевропейских дворянах) решил отправиться в большую Reise [поход (нем.)] против язычников. Они вторглись на вражескую территорию с развернутыми знаменами: первым было знамя святого Георгия, за ним знамя паломников, потом знамя блаженной Девы, оно же знамя ордена, с орлом и крестом[712].

    На самом деле автор путает здесь знамя Девы со знаменем генерального магистра. Последнее, изображенное в сборнике знамен этого ордена, составленном Я. Длугошем («Banderia Prutenorum»), имеет форму белого прямоугольника с косицами и украшено большим черно-белым крестом с орлом на пересечении перекладин[713].

    Печати

    Печати — это бесспорно знаки идентичности. Магистр ордена Храма имел буллу (boule, или bulle), матрицу, позволявшую отливать двустороннюю свинцовую печать; она хранилась в кошеле, и брат, который бы в гневе сломал ее, за этот тяжкий проступок лишался облачения[714]. Печать магистра могла считаться печатью ордена. Но она была не единственной — каждый сановник имел собственную. В ордене Госпиталя, как и у тевтонцев, делали различие между печатью магистра и печатью монастыря (в первом) и печатью генерального капитула (у вторых). В 1278 г. генеральный капитул Госпиталя постановил создать общую печать для магистра и монастыря, чтобы запечатывать все акты, требующие их совместного участия[715]. У магистров или приоров провинций, командоров или бальи тоже были печати, очень часто собственные. Отсюда очень большое разнообразие печатей. Но, во всяком случае, магистерские печати и печати главных сановников не менялись в течение всей истории орденов. Самая известная печать ордена Храма — не самая распространенная. Имеется в виду знаменитая печать, изображающая двух рыцарей на одном коне, которую современники ордена толковали очень просто — как символ бедности либо как символ солидарности. Первоначально это была контрпечать (обратная сторона) буллы магистра, потом она стала печатью визитера ордена на Западе. На печати магистра фигурирует собор под названием «Купол над скалой», Templum Domini [Храм Господень (лат.)] латинян, самый символический памятник на эспланаде Храма, но не зависевший от ордена Храма. Надо уточнить, что первоначально орден Храма получил для размещения не только часть королевского дворца в мечети аль-Акса, но также, от каноников Templum Domini, часть стены эспланады, на которую выходила резиденция Храма[716]. На печати магистра Франции показан купол церкви парижского Тампля.

    У магистра Госпиталя было две печати: свинцовая булла и восковая печать. На лицевой стороне первой представлен магистр, стоящий на коленях перед патриаршим крестом, на обратной, символизирующей милосердную функцию ордена, — больной, лежащий на ложе. Но это может быть и изображением Христа. Восковая печать имела только одну сторону, где была изображена голова магистра с крестом. Каждый сановник имел свою восковую печать: например, у маршала — рыцарь, держащий знамя[717]. На печати ордена святого Лазаря изображался прокаженный со своей трещоткой[718]. Упомянем орла с тевтонских печатей. Наконец, многие печати просто изображали эмблему ордена: меч у Меченосцев, Богоматерь с младенцем в центре восьмиконечной звезды у ордена святой Марии Испанской и т. д.[719]

    Итак, облачение, эмблема, печать характеризовали орден как таковой. Но в понятие «облачение» (habitus) входили и другие знаки, связанные с физическим обликом или манерой поведения[720]. Они также должны были давать возможность различать братьев разных орденов. Святой Бернард противопоставлял «мирским рыцарям», с длинными завитыми волосами и в слишком широких одеждах, нового рыцаря Христова, который носит коротко остриженные волосы и бороду всклокоченную, но короткую[721]. В самом деле, устав ордена Храма и устав тевтонцев дают указания в отношении волос и бороды боевых братьев; что касается братьев-капелланов, им следовало иметь тонзуру и не носить бород[722]. Когда начался процесс против тамплиеров, многие побрились — чтобы не быть опознанными или в знак разрыва с орденом. Борода была отличительным знаком отшельников и паломников, а также цистерцианских конверсов[723]. Носили ли ее рыцари иберийских орденов, подчиненных Сито? Братья Сантьяго, судя по уже упоминавшемуся изображению из кастильского «Tumbo menor», носили[724]. Длинные бороды и длинные волосы, которыми иллюстраторы XIX в. украшали тамплиеров и госпитальеров Святой земли, обычно убеленных сединами и изможденных, — выдумка чистой воды. Это борода мирских рыцарей, а не того нового племени рыцарей, которое восхвалял святой Бернард!


    Часть третья
    Упадок, кризис, адаптация? (XIV–XVI вв.)


    Глава 13
    Кризисы и трудности (около 1270–1330 гг.)

    После падения Акры в мае 1291 г. в Восточном Средиземноморье осталось только два христианских государства — королевство Кипр (до 1566 г.) и царство Киликийская Армения (до 1373 г.). Там присутствовали и военно-монашеские ордены, но очевидно, что вытеснение из Сирии и Палестины лишило их территории борьбы и оправдания существования. Начался кризис, и процесс против ордена Храма стал лишь самым наглядным его проявлением, однако кризис затронул также Тевтонский орден и госпитальеров. Этот общий недуг обнаруживает всю свою сущность, если его рассмотреть в религиозном и политическом контексте конца XIII в.


    Конец латинских государств и эвакуация военных орденов на Кипр

    Людовик Святой еще находился в плену, когда в 1250 г. в Каире произошел переворот, в результате которого был свергнут последний султан из династии Айюбидов (династии Саладина) и власть перешла к мамелюкам. Это были вольноотпущенники, выходцы из понтийских и кавказских земель, люди, из которых состояли сильнейшие полки в египетской армии. Конфликты между вождями мамелюков затянули стабилизацию режима до воцарения султана Бейбарса (1260–1277). Бейбарс и его преемники сначала овладели мусульманскими Сирией и Палестиной, а потом за несколько походов, чередовавшихся с перемириями, уничтожили латинские государства: княжество Антиохийское исчезло в 1268 г., Крак-де-Шевалье пал в 1271 г., Триполи — в 1289 г. и город Акра — 18 мая 1291 г. В тот день в боях за Акру были смертельно ранены маршал госпитальеров Матвей Клермонский и магистр ордена Храма Гильом де Божё; башня Храма держалась еще десять дней, пока 28 мая не обрушилась как на последних защитников, так и на осаждающих. Члены военных орденов и прежде всего тамплиеры способствовали тому, чтобы на нескольких итальянских судах часть жителей вывезли и доставили на Кипр[725]. За последующие недели были эвакуированы последние береговые крепости, которые уже нельзя было удержать: Тир, Бейрут, Сидон, Тортоса и, наконец, 14 августа 1291 г. — Шато-Пелерен.

    Несправедливо говорить, что Запад оставался равнодушным к судьбе латинян Востока в течение двадцати-тридцати лет до катастрофы; но попыткам, сделанным после первого крестового похода Людовика Святого (1248–1254), не хватало серьезности и масштаба. Покидая Палестину в 1254 г., Людовик Святой оставил там сто рыцарей, содержащихся полностью за счет французской королевской казны[726]; его примеру последовал английский король Эдуард I. Эти постоянные отряды, прослужившие до конца Иерусалимского королевства, добавились к вооруженным силам, тоже постоянным, военных орденов. Это была попытка создать новую стратегию обороны оставшихся латинских твердынь. С расчетом на Второй Лионский собор 1274 г. папа Григорий X устроил опрос на предмет того, как лучше помочь Святой земле (In subsidium Terrae sanctae). Трактаты, написанные клириками (их было четыре), как и устные высказывания короля Арагона или магистра ордена Храма (которые присутствовали на соборе), указывали, что настоятельно необходимо срочно мобилизовать и направить эффективные подкрепления, не пытаясь пока организовать крестовый поход, то есть требовали того, что называлось тогда «частной переправой» (passagium particulare). Тем не менее папа, вопреки всем ожиданиям, выбрал крестовый поход (общую переправу, passagium generale), но его смерть прервала осуществление этого проекта.

    В 1291 г. госпитальеры, как и тамплиеры, эвакуировались на Кипр и устроили там свои штаб-квартиры. До острова добрались и многочисленные беженцы из Сирии. Королевство стало испытывать трудности с пропитанием, которые оба ордена старались решить, мобилизуя свои ресурсы на Западе и прежде всего в Южной Италии[727]. Жак де Моле сразу же после своего избрания в 1292 г.[728] поехал в Европу и отправился к папе, а также к королям Арагона, Неаполя и Англии с целью добиться прекращения таможенных придирок к продуктам питания и военному снаряжению, вывозимым на Кипр.

    Госпитальеры и тамплиеры объединили усилия и мобилизовали несколько галер, которыми располагали, чтобы поддерживать Кипр и Малую Армению (1292–1293) и проводить рейды на побережье Сирии и Палестины. Планируя совместную акцию с монголами, занимавшими Персию, они сделали опорным пунктом у сирийского побережья островок Руад (напротив Тортосы), который тамплиеры оккупировали два года (1300–1302). Но совместная экспедиция не состоялась, и они не смогли отстоять островок в борьбе с флотом мамелюков, безраздельно господствовавшим в морях с 1302 г. Гарнизон был перебит или взят в плен. Последняя неудача, которую на Западе опять-таки недопоняли[729].

    Во всех этих операциях орден Госпиталя не был ни эффективней, ни удачливей ордена Храма.

    Несмотря на совместные действия, соперничество госпитальеров и тамплиеров, хоть и смягченное, продолжалось, выражаясь прежде всего в позиции, которую они занимали по отношению к кипрским королям. Король Кипра Генрих II, обеспокоенный тем, что на острове постоянно обосновались два ордена из Святой земли, навязал им некоторые ограничения: в королевстве могло присутствовать ограниченное число братьев; их земельные приобретения были взяты под строгий контроль; их сервы и мастеровые братья подпадали под королевское налогообложение. Генеральный капитул ордена Госпиталя согласился с этими мерами: «Постановлено, что по сю сторону моря может постоянно проживать только 70 братьев-рыцарей и 10 братьев — боевых сержантов…», и в несколько измененном виде эти цифры были воспроизведены на капитуле 1302 г.[730] Вооруженные силы тамплиеров, должно быть, имели такой же порядок.

    В 1306 г. притязания на корону выдвинул брат короля — Амори Тирский. Сместить Генриха II он, однако, не сумел, но до 1310 г. обладал фактической властью. Госпитальеры поддержали короля, сохраняя при этом определенную дистанцию, тогда как тамплиеры встали на сторону Амори, участвуя при этом во всех попытках примирить обоих соперников. Из союза с Амори тамплиеры не извлекли пользы: тот в конечном счете поддержал папу и велел арестовать тамплиеров острова, как только против ордена начали процесс.


    Критика военных орденов. Проблема слияния

    Одной из целей Григория X, когда он созывал в 1274 г. Лионский собор, была организация крестового похода. В рамках этой темы собор обсудил также место военных орденов в защите Святой земли.

    Критические мнения высказывались насчет ответственности орденов за горести христиан в Сирии и Палестине. Две неудачи Людовика Святого, в 1250 и 1270 гг., вызвали обострение критики — не крестовых походов как таковых, а способа, каким их вели и использовали. Проведение «политических» крестовых походов, например тех, к которым папа призывал против Манфреда, сына Фридриха II и короля Сицилии (1258–1266), многими воспринималось как отказ от Святой земли. Часть общества отвернулась от походов такого рода, но это не значит, что она отвернулась от Иерусалима. Однако постоянные неудачи в борьбе с мамелюками побуждали также ставить вопрос об эффективности действий военных орденов, составлявших главную силу в обороне латинских государств[731]. Соперничество между госпитальерами и тамплиерами, конечно, не стоит преувеличивать — в последней трети века оно даже значительно ослабло; но его строго осуждало общество, видя в нем главную причину неудач, и героизм последних защитников Акры ничуть не изменил этого отношения.

    Авторы сатир того времени критиковали все ордены, не только военные. Жакмар Жьеле, автор «Нового Лиса», ополчается как на бенедиктинцев, так и на нищенствующие ордены, как на цистерцианцев, так и на военные ордены. Жьеле высмеивает как госпитальеров, так и тамплиеров, хотя более язвительной его критика становится в отношении последних. Храм воспринимается как орден чисто военный и занимает особое место в воображаемом мире: рыцарь Храма, особенно в куртуазных романах, считается образцом рыцаря; сочиняя своего «Парцифаля», Вольфрам фон Эшенбах вдохновлялся образами тамплиеров, когда описывал стражей Грааля[732].

    Вновь вернулись и к уже давним упрекам: в гордыне, алчности. С именем Ричарда Львиное Сердце связывают такую притчу: решив выдать замуж трех своих дочерей, он отдает первую, Гордыню, тамплиерам и госпитальерам (историки систематически забывают о последних, цитируя эту фразу), вторую, Скупость, — цистерцианцам, а третью, Сладострастие, — бенедиктинцам[733]. В XIII в. в числе грехов, в которых упрекали братьев военных орденов, Скупость часто сопутствовала Гордыне. «Все они исполнены гордыни и скупости»[734],- говорит трубадур Дасполь о тамплиерах и госпитальерах. При том отчаянном положении, в котором оказались латинские государства, эта критика сыграла особую роль, выявляя глубокое непонимание образа жизни военных орденов. Военные ордены порицали за богатство — упрек традиционный, — но прежде всего за его дурное употребление. Эти упреки исходили, разумеется, от западноевропейцев, мало знакомых с ситуацией на латинском Востоке и даже невежественных в этом отношении, которые видели, как много орденских учреждений существует в их краях, и негодовали по поводу того, сколько госпитальеров и тамплиеров, этих «тыловых крыс», обретается на Западе. К тому же командорства военных орденов не платили décimes на крестовый поход, взимаемые с духовенства. Критики не желали видеть, что госпитальеры и тамплиеры, живущие на Западе, в большинстве не бойцы (или уже не бойцы). И не желали видеть, что военные ордены переводят на Восток часть своих европейских доходов (responsiones).

    Так же пылко, желая сделать деятельность орденов эффективней, добивались их объединения в один орден. Потому этот вопрос был затронут на Втором Лионском соборе, но его правомерность успешно оспорил король Арагона[735]. Предложение о слиянии повторил папа Николай IV в энциклике «Dura nimis» (18 августа 1292 г.), и его обсуждали на многочисленных провинциальных соборах, созванных тогда же. Некоторые, как Раймунд Луллий, призывали к слиянию всех существующих военных орденов, как Святой земли, так и Испании; другие, как Карл II, король Сицилии, предполагали даже объединить военные, странноприимные и канонические ордены[736]. Однако чаще всего довольствовались требованием слияния Госпиталя и Храма, двух главных орденов Святой земли, а иногда к ним добавляли и тевтонцев. Но Николай IV в 1292 г. умер, не добившись ни малейших подвижек в деле организации крестового похода или реорганизации орденов.

    Этот вопрос снова поставил Климент V (1305–1314), еще раз запросивший мнения о крестовом походе и слиянии орденов. 6 июня 1306 г. он написал магистрам Госпиталя и Храма и попросил у них совета по двум этим вопросам. Имеется памятная записка о слиянии, составленная магистром Храма Жаком де Моле (в то же время это записка о крестовом походе)[737]. Был ли подобный госпитальерский текст? Если и был, то утрачен. Жак де Моле возражал. То, что известно о позиции тамплиеров на Втором Лионском соборе, выраженной в записке, которая отвергала некоторые обвинения против них, в основном сводится к следующему: они делали особый упор на своей милосердной деятельности[738]. Можно полагать, что слияние орденов намечалось в форме поглощения Храма Госпиталем, орденом, преимущество которого состояло в том, что он объединял военную и странноприимную практику. Опасения, которые это слияние внушало Жаку де Моле, судя по его памятной записке, укрепляют это впечатление. Оно произойдет, но, как мы увидим, совсем в другой обстановке!


    Военно-монашеские ордены и планы возвращения Святой земли

    До 1291 г. речь шла о защите того, что еще можно защитить; после 1291 г. вернулись к исходному положению — речь пошла, как во время Первого крестового похода, о завоевании Иерусалима, Сирии и Палестины. Трактаты о возвращении Святой земли, написанные после этой даты, учитывают ситуацию: трактаты о крестовом походе сочинили каталонец Раймунд Луллий в 1292, 1306 и 1308 гг., король Сицилии (фактически Неаполя) Карл II в 1292 г., король Кипра Генрих II в 1306 г., Жак де Моле, магистр ордена Храма, и Фульк де Вилларе, магистр ордена Госпиталя, в 1306 г., и многие другие[739]. Все они уделяют военным орденам важное место в крестовом походе и последующих действиях. Все, за исключением Моле и Вилларе, предполагают, что будет объединенный орден.

    Не входя в детальное рассмотрение трактатов о возвращении земель, можно отметить идею использования превосходства христиан на море, позволяющего навязать Египту торговую блокаду и проводить налеты на побережья с участием маленького отряда с солидным боевым опытом (новый вариант «частной переправы»). Следовало также защищать королевства Армении и Кипра, будущие тыловые базы «частной переправы» или крестового похода, который должен был стать завершением всего процесса. Предполагалось, что военный орден (или ордены) предоставит корабли и войска для поддержания эмбарго и проведения частной переправы.

    Вчитаемся внимательней в памятные записки Фулька де Вилларе и Жака де Моле. Первый предлагает такое развитие событий: блокада Египта, частная переправа с целью разорения мусульманских побережий и создания плацдарма, потом общая переправа. Что касается Моле[740], то он опускает стадию частной переправы, исходя из того, что достаточно использовать Кипр в качестве тыловой базы для общей переправы; он также ратует за блокаду, а значит, и за отправку в Восточное Средиземноморье небольшого военного флота с целью обороны Кипра и поддержания эмбарго. Оба магистра никоим образом не выводят на первый план свои ордены — тем более собственную лерсону — для руководства всеми операциями; а ведь в то время иные авторы делали главу объединенного ордена главнокомандующим похода и будущим королем Иерусалимским. По мнению Раймунда Луллия, этим rex bellator (королем-воином) должен был стать французский король Филипп Красивый либо один из его сыновей[741].

    Часто противопоставляют новатора Вилларе, приверженца частной переправы, консерватору Моле, защитнику архаичной общей переправы. Однако они близки друг к другу, поскольку оба предлагали папе общую переправу; разница состояла единственно в вопросе, полезна или нет предварительная частная переправа. Правда, впоследствии Вилларе предложил папе Клименту V проект самостоятельной частной переправы, не связывая ее с общей. Фактически это другой проект, связанный с завоеванием Родоса и разработанный в то время, когда уже начался процесс ордена Храма[742].


    Процесс ордена Храма

    В письме от 6 июня 1306 г. папа Климент V не удовольствовался тем, что ответил магистрам орденов Госпиталя и Храма на их высказывания о крестовом походе и слиянии орденов: он попросил их также приехать к нему во Францию для обсуждения этих вопросов. Жак де Моле прибыл во Францию в конце 1306 или начале 1307 г. (а Фульк де Вилларе немногим позже)[743]. По прибытии его познакомили со слухами и клеветой, распространявшимися в отношении его ордена с 1305 г., которые король Франции и его советники приняли всерьез. Удивленный и шокированный, Моле стал защищать репутацию ордена Храма и попросил у папы начать следствие, чтобы очистить орден от всех подозрений. Он виделся с королем и присутствовал на похоронах Екатерины, жены Карла Валуа — брата короля. Ничто не предвещало удара, обрушившегося на тамплиеров Французского королевства 13 октября 1307 г. В тот день в силу королевского приказа, датированного 14 сентября и разосланного всем бальи и сенешалям, которые хранили его в тайне, все тамплиеры (кроме нескольких десятков) были арестованы. Имущество ордена описали и поместили под королевский секвестр[744].

    Король Франции, убежденный в правдивости слухов, порочащих орден, выступил в качестве защитника веры; он действовал быстро, чтобы опередить следователей, которых торопил папа. Этот акт насилия со стороны короля возмутил папу: ведь Храм был монашеским орденом, безраздельно подвластным последнему. Но когда в конце октября появились первые признания, в том числе Моле и нескольких других сановников, Филипп восторжествовал. Чтобы перехватить инициативу, папа Климент V решил забежать вперед: 22 ноября 1307 г. он велел арестовать всех тамплиеров в Западной Европе и на Кипре, а также передать в руки церкви все их имущество. Монархи независимо от того, убедили их обвинения французского короля или нет, быстро поняли, какую выгоду могут извлечь из этого дела, и исполнили папские приказы.

    Папа пытался отстоять свое первенство, но был вынужден уступить давлению со стороны короля и отказаться допрашивать главных сановников ордена Храма. Серией булл «Facians misericordiam» от 12 августа 1308 г. Климент V начал двойную судебную процедуру — суда над тамплиерами как отдельными лицами, который вели епископские комиссии (одна на диоцез), и суда над орденом как таковым, который проводили папские комиссии (минимум одна на государство). Вынесение окончательного приговора предполагалось возложить на Вселенский собор, созываемый папой во Вьенне (в Дофине) осенью 1310 г. (созыв отложили на год). Уточним, что речь шла о процессе против ереси и об инквизиторской процедуре, где допускалось применение пыток; впрочем, агенты Филиппа Красивого независимо от того, «прикрывали» инквизиторы их действия или нет, без колебаний прибегли к пыткам с самых первых допросов.

    Обвинения, выдвинутые против ордена, можно изложить в нескольких словах: отрицание Христа, идолопоклонство, отказ от таинств, отпущение грехов мирянами, непристойные обряды и содомия, тайный характер капитулов, обогащение ордена всеми средствами. В этом не было ничего особо нового, все эти обвинения взяли из антиеретического арсенала, созданного в течение XIII в.[745] Гильом де Ногаре, канцлер французского короля, которому было специально поручено преследовать тамплиеров, уже прибегал к ним для обвинения папы Бонифация VIII еще до физического нападения на него в Ананьи в 1303 г.[746]

    Как расценивать показания тамплиеров? Те в основном признались в отрицании Христа путем плевка на крест, в непристойных поцелуях и в получении совета практиковать гомосексуализм в случае, если «распалишься».

    Эти показания нельзя отбрасывать не рассматривая, под предлогом, что их часто добивались под пыткой. Сообщения об этих обрядах отличались индивидуальным правдоподобием (retrais ордена предусматривали наказание за содомию — значит, прецеденты были!), а кроме того, Барбара Фрале доказала — и убедительным образом, — что эти обряды составляли «дополнительный» ритуал, добавленный (уточнить, когда и как, невозможно) к безупречно ортодоксальному ритуалу вступления, описанному в уставе, то есть ритуал инициации — нечто вроде издевательства над новичками, — который те, кто принимал соискателей, проводили с большей или меньшей неукоснительностью, а иногда вовсе без таковой. Для агентов короля, допрашивавших тамплиеров в 1307 г., такие обряды были доказательствами ереси. Однако не для папских уполномоченных, которые в такое упрощение не впали: они постарались выделить и прояснить этот «дополнительный» ритуал и сделали вывод, что он был, конечно, предосудительным и подлежал искоренению, но еретическим не был. А значит, ортодоксальность ордена он под сомнение не ставил[747].

    Когда в конце 1309 г. над орденом начался суд, казалось, король Франции одержал верх. Но именно тогда тамплиеры Французского королевства опомнились. Оказавшись в Париже перед лицом папской комиссии, они в массе стали защищать свой орден (пожелало высказаться приблизительно 600 из них). Они объявили орден невиновным и отреклись от показаний, данных ранее агентам короля или комиссиям диоцезов. Последние как раз готовились вынести свои приговоры в судах над отдельными лицами. Реакция была радикальной: архиепископ Сансский (а это был не кто иной, как Филипп де Мариньи, брат Ангеррана де Мариньи, в то время главного королевского советника), возглавлявший комиссию Парижского диоцеза (в то время Париж был викарным диоцезом архиепископства Сансского), сыграл на противоречии между показаниями, данными перед его судом, и отказом от этих показаний перед папской комиссией, чтобы 10 мая 1310 г. отправить на костер 54 тамплиеров как упорствующих еретиков. Это сразу сломило сопротивление тамплиеров.

    За пределами Франции события повернулись иначе. В Англии, Риме, Флоренции, Провансе тамплиеров арестовали и иногда пытали; в Арагоне они оказали сопротивление в своих замках, прежде чем сдаться и попасть в заключение. В Кастилии, Португалии, Германии их почти не тревожили. Архиепископ Равеннский Ринальдо да Конкореццо отпустил им грехи и отказался признать действительными показания, полученные под пыткой. Даже когда в октябре 1311 г. собрался Вьеннский собор, дело было далеко не решено: часть участников собора, может быть бо́льшая, склонялась к тому, что тамплиеры невиновны, и желала их оправдания по суду. Но на собор оказывал нажим король Франции, стоявший в Лионе с сильной армией, и Климент V решился пожертвовать орденом Храма, чтобы сохранить институт папства. 22 марта 1312 г. буллой «Vox in excelso» он «временно», без суда и приговора, распустил орден; из предосторожности он также запретил отцам собора делать какие-либо комментарии в связи с этим. Еще оставался вопрос насчет сановников ордена, сидящих в заключении в Париже, суд над которыми папа оставил за собой. Суд не состоялся: три кардинала, делегированных папой, довольствовались тем, что зачитали четырем сановникам приговор к пожизненному заключению. Тогда магистр ордена Жак де Моле, а также магистр Нормандии Жоффруа де Шарне возмутились и стали защищать орден. Это было 18 марта 1314 г. Король не оставил папским судьям времени на то, чтобы отреагировать: в тот же вечер Моле и его сотоварищ были сожжены на косе острова Сите, под садами королевского дворца.

    Орден Храма не осудили: его распустили, потому что, оклеветанный, он уже не мог оправиться от нанесенных ему ударов и стал бесполезен. Damnatio memoriae [осуждения памяти (лат.)] не было. С 1350 г. в парижском Тампле поселился приор французского приората Госпиталя и стал титуловаться «приор Храма». Другой пример — акт от 13 февраля 1486 г., согласно которому «почтенная особа, монах и рыцарь брат Шарль Шапперон из ордена святого Иоанна Родосского и командор Храма в Молеоне» получал денежную сумму от одного оруженосца, выплатившего штраф, который его тетку обязали по суду заплатить «покойному брату Иакову Савойскому, тогда командору Храма в означенном месте»[748].

    Виновны? Невинны? То, что некоторые тамплиеры несомненно были плохими подданными (такие есть везде!), не значит, что орден как таковой был виновен в мерзостях, в которых его обвинили. Еретиками тамплиеры не были. Ключевой фигурой в этом деле стал король Франции. Можно считать, что он был искренен (его окружение — не столь); можно допустить, что он в самом деле считал тамплиеров виновными. Но король Англии, иберийские короли — а почему их не считать столь же благочестивыми, как и он? — не поверили в это. Поэтому причины атаки этого короля на орден Храма надо искать в его политике.

    В это самое время генуэзец Кристиано Спинола в письме, направленном из Генуи королю Арагона, указывал на финансовые причины[749]. Французскому королю лишь с трудом удается финансировать свою дорогостоящую военную политику; в 1306 г. он ограбил евреев; он ограбил ломбардцев, то есть итальянских купцов, а не только «ростовщиков». Так почему бы ему не ограбить тамплиеров, о которых говорили, что они владеют несметными богатствами? Более века королевской казной управляли тамплиеры парижского Тампля. В 1295 г. король лишил их управления своей казной, чтобы передать его флорентийским банкирам, братьям Гвиди деи Францези (знаменитым Биччо и Муччо, Бишу и Мушу); между Храмом и королем не было размолвки — просто король надеялся получить от итальянских банкиров крупные кредиты, собираясь гарантировать их ресурсами казны. Это не удалось. Тогда в 1303 г. Филипп вернул казну ордену Храма, но окружил казначея Храма королевскими чиновниками, набранными из числа деловых людей Парижа и городов королевского домена. Слухи, которые ходили об ордене Храма, дали Филиппу Красивому повод раз и навсегда избавиться от финансовой опеки Храма. Для того чтобы арестовать евреев и ломбардцев, особых предосторожностей не требовалось; другое дело — тамплиеры, монашеский орден, подвластный папе. Обвинение в ереси позволило королю действовать[750].

    К этим причинам можно добавить и еще одну: Филиппу не слишком понравиЛось нежелание Храма согласиться на слияние орденов. Не то чтобы он сам был его горячим сторонником — он не хотел появления объединенного ордена, который бы остался подчинен только папе, и до самого Вьеннского собора противился передаче имуществ Храма ордену Госпиталя. Ему был нужен орден, подчиненный его власти (проекты Раймунда Луллия на эту тему соответствовали его пожеланиям). Крестоносная идея для него была лишь пропагандистским средством — кстати, он ни в малейшей степени не начал подготовку к крестовому походу. Военный орден, о котором он мечтал, должен был служить прежде всего интересам французских королей[751]. Впрочем, Крйстиано Спинола и этот аспект связывает с финансовыми вопросами:

    Однако я понимаю, что папа и король делают это по причине их денег (тамплиеров) и потому что хотят сделать из Госпиталя, Храма и всех прочих военных орденов один-единственный орден, от коего ордена означенный король хочет и желает, чтобы один из его сыновей был королем оного. Храм же сего не хочет и твердо противится оным замыслам[752].

    В целом объяснение процесса ордена Храма следует строить на том, что тогда, в конце XIII в., во Франции, в Англии, в иберийских государствах зарождалось государство нового времени. Ведь все европейские монархи извлекли выгоду из дела тамплиеров, хоть и не верили в их виновность!


    Выгоды, полученные орденом Госпиталя из дела Храма

    Сразу же после падения Акры орден Госпиталя пережил тяжелый конституциональный кризис, вызванный авторитаризмом магистра Эда де Пена (1293–1295): монастырь ордена попытался ввести коллегиальное управление, поставив рядом с магистром группу из семи diffinitores, одного на каждый язык. Это не имело последствий, а Эд де Пен умер по дороге в Рим, куда отправился, чтобы оправдаться перед папой. Магистром был избран Гильом де Вилларе, один из его противников на Западе. Приор Сен-Жиля от имени ордена и регент Конта-Венессен, принадлежащего папе, он сделал всю карьеру на Западе и имел мало желания отправляться на Кипр. Он созвал генеральный капитул ордена в Авиньоне, а затем в Марселе. Монастырь восстал и пригрозил начать против него процедуру esgart des frères, то есть обвинения по суду орденского капитула. Гильом покорился, прибыл на Кипр и в 1300 г. собрал там капитул. Свободу его действий не ограничили, но он должен был дать обязательство следовать обычаям ордена и соблюдать права монастыря[753]. Его преемник — его племянник Фульк — тоже навлек на себя гнев монастыря. Как мы увидим, завоевание Родоса стало для него средством смягчить (на время) этот конституциональный кризис.

    Это завоевание (1306–1310) произошло, когда началось дело тамплиеров, по отношению к которому госпитальеры заняли осторожную позицию. У процесса тамплиеров, естественно, было свое продолжение на Кипре. Папская комиссия по королевству Кипр, учрежденная в мае-июне 1311 г. для суда над орденом, в качестве свидетелей допросила приора тевтонцев и приора госпитальеров. Их показания в целом благоприятны для Храма, но слова приора госпитальеров, Симона де Сарезарииса, выглядят довольно двусмысленно: по поводу обвинений, вынесенных тамплиерам, ему особо нечего сказать (на Кипре он ничего такого не заметил), но он полагает эти обвинения обоснованными[754]. Его позиция в достаточной мере выявляет позицию его ордена и иерархии последнего: удовлетворение, осторожность, сдержанность. Госпиталь не расстроился из-за того, что случилось с братьями-врагами из Храма, но не хотел радоваться слишком откровенно. Фульк де Вилларе давно знал, что слияние орденов должно пойти во благо его ордену. Уже в начале процесса ордена Храма он знал, что папа хочет передать имущество последнего Госпиталю. Так что не стоило проявлять излишнее нетерпение, поскольку — и госпитальеры это тоже знали — то, что происходит с тамплиерами, вполне может произойти и с ними. В самом деле, хулители не щадили орден Госпиталя. Филипп Красивый открыто выражал желание, чтобы в ордене были проведены коренные реформы, и в конечном счете согласился на передачу тамплиерских имуществ Госпиталю только под влиянием Ангеррана де Мариньи, ставшего в 1310 г. его ближайшим советником, и при условии, что «апостолический престол исправит и реформирует сей орден госпитальеров и в голове, и в членах оного»[755]. Папа, в согласии с Вьеннским собором, принял конкретные меры в этом направлении: сокращение злоупотреблений и привилегий, следствие о доходах ордена. Но после смерти Климента V речь об этом больше не заходила; его преемник Иоанн XXII (1316–1334), напротив, открыто благоволил к госпитальерам.

    Буллой «Ad providam» от 12 мая 1312 г. папа передал ордену Госпиталя имущества ордена Храма. Нужно было еще вступить во владение ими. Фульк де Вилларе 17 октября 1314 г. назначил генеральным визитером на Западе Альберта фон Шварцбурга и возложил эту миссию на него; 3 ноября 1314 г. последний был заменен одним из семи его заместителей, Леонардо де Тибертисом, приором Венеции, который до того действовал во Франции.

    Проблем, вставших перед Тибертисом, оказалось много. Секвестрованные имущества повсюду были помещены на хранение, то есть поставлены под прямое управление в пользу монарха. Во Франции эти управители, получавшие жалованье, были набраны в основном из городских бюргеров. Например, в Сосе-Осере командорством заведовали два агента; им платил управляющий имуществами Храма по бальяжу Санс и графству Осерскому Жан Менье, бюргер из Вильнёв-ле-Руа[756] Он в свою очередь отвечал перед двумя генеральными управляющими по землям языка «ойль» (еще один был по землям языка «ок»). В течение 1309 г. королевское правительство отказалось от прямого управления в пользу аренды, то есть такой системы, при которой управление брал в аренду арендатор, или фермер. Аренда давала королю двойную выгоду: с одной стороны, он уже не должен был платить жалованье, а с другой — мог продать «движимость» (скот, сельскохозяйственный инвентарь), поскольку арендатор использовал собственный инвентарь. Так что наследие тамплиеров, которое, не приходится сомневаться, эксплуатировали нещадно, из рук королевских управителей не могло выйти невредимым. За пределами Франции, в Англии и Кастилии, многие владения захватила светская аристократия, чему способствовало попустительство королевской администрации. Для Госпиталя это означало многочисленные суды и денежные затраты, чтобы вернуть то, что ему принадлежало по праву.

    На пути к получению имуществ оказалось множество препятствий. Во Франции Филипп Красивый, в конечном счете согласившийся с решением папы от 24 августа 1312 г., потребовал от Госпиталя, прежде чем снять секвестр, чтобы тот выплатил ему сумму в 200 тысяч турских ливров в качестве компенсации расходов по управлению. Когда это было сделано, король 28 марта 1313 г. отдал приказ своим бальи и сенешалям. В Пуату (документ сохранился) сенешаль вручил королевский приказ сержанту, который произвел передачу шести домов Храма в сенешальстве прокурору, представляющему Леонардо де Тибертиса. Это произошло в течение недели с 20 по 27 мая 1313 г., и был составлен протокол[757].

    Не всегда дела шли так быстро: в Осере передача завершилась не ранее 1316–1317 гг., в других местах — еще позже. Сыновья Филиппа Красивого, Людовик X, а потом Филипп V, выдвинули новые финансовые требования, которые орден Госпиталя был вынужден принять соответственно 14 февраля 1316 г. и 6 марта 1318 г. Тем временем папа Иоанн XXII в нетерпении 5 декабря 1317 г. пригрозил санкциями виновникам задержек.

    Общее представление об этих проблемах можно составить, исходя из сведений, которые собрал Ж. Делавиль Ле Ру[758]. Во Франции, Дофине, Северной Италии и Чехии основную часть имуществ передали с 1313 по 1317 г. В Неаполе и Провансе (Роберт был одновременно графом Прованским и королем Неаполитанским) процесс затянулся до 1334 г. В Англии понадобилось два вмешательства папы, в 1317 и 1322 гг., и визит Тибертиса в 1327 г., чтобы дело чуть-чуть сдвинулось, и то не урегулированное до конца; в Шотландии же это произошло только в 1354 г. В Германии, где у ордена Храма было немного владений, но где он располагал сильной поддержкой со стороны аристократии, имущества захватили родственники тамплиеров, рассматривая их как составные части своих вотчин. (Положение в Испании рассматривается в отдельной главе.) Орден Госпиталя приобрел далеко не все, чем владели тамплиеры. Не будем слишком о нем сожалеть — ведь он удвоил и даже утроил свой патримоний. Например, в приорате Франция (Иль-де-Франс, Пикардия, Бельгия, Нормандия) 68 из 106 командорств Госпиталя прежде были командорствами Храма[759].

    Добавим в завершение главы, что папы не забыли и о себе: 21 июня 1317 г. все имущества орденов Храма и Госпиталя в Конта-Венессен были переданы папству. Папа Иоанн XXII подумал также о своих интересах и интересах своей семьи: в 1320 г. госпитальеры Каора, его родного города, передали ему имущества тамплиеров этого города[760].

    Это внезапное расширение побудило Госпиталь модифицировать свою административную структуру. Ему пришлось укрупнять подразделения, продавать, менять, чтобы постройки или часовни не дублировали друг друга. От великого приората Сен-Жиль (Прованс) в 1315 г. отделили приорат Тулузу, а великий приорат Франция разделили на три: Франция, Аквитания и Шампань.

    Трудности ордена Госпиталя с получением тамплиерского патримония можно объяснить «национализмом» государств. Климент V объяснял свое решение передать имущества ордена Храма ордену Госпиталя тем, что последний — единственный «всеобщий» орден, имеющий владения повсюду. В этом-то и упрекали Госпиталь, более или менее открыто, монархи. Филипп Красивый в начале 1309 г. жаловался, что орден Госпиталя и папа не привлекают его к приготовлениям к задуманному крестовому походу и не держат в курсе; он видел в этом унижение достоинства его королевства. Он протестовал и против слишком малого числа французов, мобилизуемых в этот крестовый поход[761]. Короли Арагона или Англии отказывались передавать responsiones командорств своих королевств на Родос; это стало одной из причин того, что Леонардо де Тибертис отправился в 1327 г. с миссией в Англию. Этот национализм проявлялся и внутри ордена, вызывая более или менее длительные расколы: в Чехии в пику приору-немцу Бертольду IX фон Хеннебергу был назначен антиприор-чех; в Венгрии пост приора, на который официально назначили итальянца, самовольно занял венгр[762].

    Родос завоевали даже не столько затем, чтобы спасти Госпиталь от участи Храма, сколько чтобы избежать «национализации», если я осмелюсь использовать подобный анахронизм.


    Трудности тевтонцев

    На рубеже XIII и XIV вв. корабль Тевтонского ордена двигался среди многочисленных рифов.

    Травму от падения Акры испытали и тевтонцы. Создание резиденции ордена в Венеции стало результатом непрочного компромисса между теми, кто хотел сохранить приоритет за Святой землей, и теми, кто желал переноса центра тяжести в Пруссию[763]. Братья в Пруссии, недовольные этим «неверным выбором», спровоцировали раскол и вынудили магистра Готфрида фон Гогенлоэ в 1303 г. отречься. Конфликт с Польшей в результате завоевания Восточной Померании (Померелии) в 1307–1309 гг., равно как и участь ордена Храма, заставили братьев отбросить последние колебания относительно переезда в Пруссию — в надежное убежище и вместе с тем на единственную «границу» этого ордена. В 1309 г. магистр Зигфрид фон Фойхтванген принял решение о переводе ордена в Пруссию. Его преемник Карл Трирский управлял орденом из своего города Трира, а в Мариенбурге монастырь-крепость ордена появился только в 1323 г.[764] Тевтонцев далеко не обошла вниманием критика военно-монашеских орденов в 1270–1280 гг. Но в последующие десятилетия им пришлось бороться с кризисом, вызванным обвинениями со стороны ливонцев и архиепископа Рижского.

    Их упрекали за методы, используемые ими в Пруссии.

    Когда христиане обсуждают вопросы веры с пруссами и прочими соседними народами, те легко поддаются убеждению и осознают свои заблуждения… Они желают стать христианами и очень счастливы, если церковь позволяет им сохранить свободу и пользоваться в мире их имуществом. Но христианские князья, пекущиеся об их обращении, и особенно братья Тевтонского ордена желают ввергнуть их в рабство… -

    писал в 1268 г. францисканец Роджер Бэкон. Доминиканец Гумберт Римский различал мусульман, против которых надо продолжать войну, и идолопоклонников, в том числе пруссов, в отношении которых «по-прежнему есть надежда обратить их таким же манером, как их соседей поляков, датчан, саксов, богемцев»[765]. Роджер Бэкон и Гумберт Римский несомненно были оптимистами, поскольку пруссы и литовцы в отношении миссионеров далеко не вели себя как кроткие агнцы. Тем не менее были поставлены реальные проблемы: соотношение между миссионерством и крестовым походом, а также методы и цели ордена в этой сфере[766].

    Однако не эти упреки со стороны духовенства, энергично прозвучавшие на Втором Лионском соборе в 1274 г., яростнее всего клеймили действия тевтонцев. Самые опасные нападки начались в самой Ливонии, их инициаторами стали мирские церковные иерархи, объединившиеся вокруг архиепископа Рижского, и бюргеры Риги. Ссылаясь на грамоту о вольностях, которая гарантировала им привилегии и свободы ведения торговых операций в регионе, бюргеры выступили против ордена в вопросе навигации по Западной Двине. Архиепископ их поддержал, и при помощи литовцев они разрушили один тевтонский замок. В ответ тевтонцы перебили население соседнего Штрасбурга (Бродницы). По-прежнему опираясь на архиепископа, жители Риги и прочие воззвали к папе Бонифацию VIII. Упреки, адресованные ордену, если поместить их в контекст, непосредственно предшествующий процессу тамплиеров, небезынтересны: братья равнодушны к миссионерству, угнетают горожан и обращенных, думают только о накоплении богатств; их обвиняли также, что они добивают своих раненых и сжигают своих мертвых![767]

    Орден в 1306 г. представил папе текст в свою защиту. Климент V, поглощенный делом Храма, только в 1310 г. начал следствие по этим обвинениям, поручив его архиепископу Бременскому и канонику Альберту Равеннскому (булла «In vinea Domini» за июнь 1310 г.). Тон папы был недвусмысленным:

    Дошло до нас, что командоры и братья госпиталя святой Марии Тевтонской в Ливонии и Пруссии… предавая поруганию — увы! — нашего Искупителя, оскорбляя всех верующих и понося их веру, стали врагами верующих и друзьями врагов. Они поднимаются более не затем, чтобы отстаивать имя Христово против врагов веры, но скорее в пользу оных, что поразительно слышать…[768]

    Протокол следствия, составленный в 1311 г., включает показания свидетелей, допрошенных не менее чем по 230 статьям, причем папа воспользовался случаем, чтобы провести углубленное расследование всей деятельности тевтонцев. В этом отношении процесс был иным (и не столь опасным), чем проходивший в то же время процесс против ордена Храма[769]. Тем не менее в 1312 г. папский легат отлучил братьев из Риги. Преемник Фойхтвангена Карл Трирский, тонкий дипломат, сумел успокоить Климента V.

    Наконец, как мы видели, аннексия Померании вызвала протесты поляков, обратившихся опять-таки к папе[770]. Тот снова принял решения в ущерб ордену, особенно в 1339 г.

    Орден сумел выпутаться из этого положения благодаря своему военному превосходству и своей пропаганде. В 1343 г. он вынудил Польшу подписать Калишский мир и, главное, смог привлечь на свою сторону европейскую знать, которая каждую зиму участвовала в крестовых походах, или «путешествиях в Пруссию», — чешский король Иоанн Люксембургский совершил такое путешествие зимой 1328–1329 гг. и вернулся в восторге от тевтонских рыцарей, которые «понесли тяжкие и невыносимые страдания и расходы, дабы распространять праведную веру, и сами возвели стену, дабы оборонять веру от литовцев и их сторонников, кем бы они ни были, зловредных врагов Христовых, каковых мы видели сами»[771]. Его сопровождал Гильом де Машо и тоже рассказал об этом путешествии в своей книге «Дружеская помощь»[772].


    Глава 14
    Госпитальеры на Родосе


    Завоевание Родоса

    Родос был греческим, и благодаря его положению на большом торговом пути с севера на юг, соединяющем Черное море и Египет, многие на него зарились. В 1282 г. его получили под непосредственную охрану генуэзцы, союзники Византийской империи. В 1302–1303 гг. его грабили турки из эмиратов побережья и пытались закрепиться на нем. Чтобы обезопасить расположенный недалеко Крит, в 1302 г. его захватила Венеция, а в 1306 г. она заняла ближний остров Нисирос.

    В том же году магистр Госпиталя Фульк де Вилларе заключил соглашение с генуэзским пиратом Виньоло ди Виньоло с целью завоевания Родоса и островов Додеканес (27 мая 1306 г.)[773]: Родос, Кос и Лерос должны были отойти госпитальерам, Виньоло получал два казаля (деревни) на Родосе и часть доходов, если же будут завоеваны другие острова, их разделят — две трети госпитальерам, треть Виньоло. Последний должен был предоставить два корабля, а Госпиталь четыре[774]. 23 июня флотилия покинула Лимасол и вскоре произвела высадку на острове Родос. Завоевание оказалось трудным. Госпитальеры и генуэзцы, похоже, довольно быстро овладели большей частью острова, но наткнулись на сопротивление города Родос. Если папа Климент V 5 сентября 1307 г. подтвердил принадлежность госпитальерам владений на Родосе, это не значит, что завоевание было к тому времени завершено[775].

    Город взяли 15 августа. Известно, что Вилларе в октябре 1306 г. покинул свои войска, чтобы провести 3 ноября на Кипре генеральный капитул; потом он отплыл в Западную Европу, где оставался три года. Поэтому некоторые историки думают, что город Родос взяли до его отъезда, то есть в период с 15 августа 1306 г.[776] Это маловероятно, потому что в апреле 1307 г. византийский император направил подкрепление защитникам острова, а в июне госпитальеры предложили ему соглашение. Он отказался, и продолжилась долгая осада города, которую разнообразило иногда прибытие византийского отряда. Завоевание завершилось только с приходом подкреплений в виде «частной переправы», организованной папой Климентом V и Фульком де Вилларе. План Вилларе, восходящий к 1307 или 1308 г.[777], начал осуществляться с появлением 11 августа 1308 г. папской буллы «Exsurgat Deus». Вилларе прибыл на Родос весной 1310 г. с 26 галерами, 200–300 рыцарями и 3000 пехотинцев, и город Родос пал 15 августа 1310 г.[778] Впоследствии были завоеваны остальные острова Додеканеса, за исключением острова Патмос. Господство над Леросом, однако, стало реальным только после подавления восстания 1319 г., а Кос, потерянный в том же году, был возвращен только в 1337 г. Госпитальеры взяли также Карпатос, остров между Родосом и Критом, но в 1316 г. были вынуждены уступить его Венеции (которая обосновалась там с 1309 г.). Наконец, в 1306 г. был завоеван остров Кастеллорицо, расположенный по пути на Кипр. Это был полезный перевалочный пункт между Родосом и Кипром.

    В 1344 г. морская лига, которую сформировал папа и в которой приняли участие госпитальеры, захватила порт Смирну; папа отдал его под защиту госпитальеров, а в 1374 г. — им в собственность, но в 1402 г. они лишились этого города в результате нападения Тамерлана. Вновь они закрепились на побережье Малой Азии, взяв Бодрум (бывший Галикарнас), расположенный напротив острова Кос. С 1408 г. они построили там замок Святого Петра, который сохранили до 1552 г.


    Госпитальерское Ordensstaat

    Тем самым госпитальеры создали независимое церковное государство, сравнимое с прусским Ordensstaat тевтонцев. «Тирский Тамплиер» (который был секретарем Гильома де Божё, магистра ордена Храма с 1273 по 1291 г.), внимательно наблюдавший за событиями на Востоке, тогда писал: «Сим манером Бог ниспослал Свою милость благородному магистру Госпиталя и достойным людям сего дома, сделав так, чтобы оные имели в сем месте великую свободу и великую вольность и были бы сами себе сеньорами, не подчиняясь иному господину»[779]. Но это завоевание повергло орден в глубокий финансовый и политический кризис — Вилларе стали упрекать за его причуды, авторитаризм и за долги ордена. Возник заговор, едва не завершившийся в 1317 г. его убийством. В конечном счете в 1319 г. он был смещен и заменен Элионом де Вильнёвом.

    Родос был промежуточным портом для паломников, направлявшихся в Иерусалим. В своих дорожных посланиях они описали «зеленый остров» и его окружение. Так поступил флорентиец Кристофоро Буондельмонте, проведший там восемь лет и описавший по возвращении, в 1420 г., остров Нисирос, где «в центре находится весьма высокая гора, вершина которой день и ночь изрыгает серу», добавив: «Поскольку этот остров, как полагают, полый, он часто подвержен весьма сильным землетрясениям»[780]. В самом деле, землетрясения 1354 и 1481 гг. опустошили регион. На этих островах было много природных богатств: мрамор Лероса и сера Нисироса, злаковые Родоса, вина Сими, вина и зерно Коса, финики и плоды Нисироса и т. д. Эти продукты давали возможность для экспорта. Однако хлеб Родос был вынужден ввозить из турецкой Малой Азии или из Западной Европы.

    Госпитальеры устроили командорства на Косе, а потом, в 1382 г., на Нисиросе. Сеть замков на самом Родосе требовала административного разделения на шателении — действительно, замок города Родос прикрывал только часть города, называемую Бург. Доходы острова составляли долю магистра и не попадали в казну и к казначею ордена. Магистр управлял островом как владетельный князь, а не как религиозный владыка. Наряду с ним в «монастырь» входило семь, потом восемь монастырских бальи, по одному на язык, список которых с соответствующими полномочиями приведен в таблице ниже. Напоминаем, что язык Испании в 1462 г. разделили на Кастилию и Португалию, с одной стороны, и Арагон и Наварру — с другой.

    Язык Функция «столпа»
    Германия Великий бальи (замок Св. Петра)
    Англия Туркопольер
    Франция Великий госпитальер
    Овернь Маршал (командующий армией)
    Прованс Великий командор
    Арагон Гардеробмейстер
    Кастилия Канцлер
    Италия Адмирал

    Монастырь на острове находился постоянно; как хранитель добрых обычаев ордена, он в качестве противовеса сдерживал поползновения магистров на самодержавную власть (например, в случаях с Гильомом и Фульком де Вилларе). Генеральный капитул ордена, собравшись в феврале 1379 г., твердо напомнил о своих прерогативах по отношению к магистру Хуану Фернандесу де Эредиа, находившемуся в то время в плену в Эпире[781].

    Госпитальеры создали свою организацию, калькировав урбанистическую организацию города. Они разделили его на два ансамбля — Коллакий (collachio) и Бург. Бург населяли родосские греческие, латинские, еврейские бюргеры и купцы, в то время как Коллакий (от colligere — собирать) предназначался для братьев ордена; стена, отделявшая его от Бурга, отныне выглядела скорей монастырской оградой, чем крепостной стеной. Над Коллакием доминировал магистерский дворец, также обнесенный оградой. Он был заложен при Элионе де Вильнёве. Именно этот магистр начал укреплять и Бург. В середине XIV в. возвели городскую стену Бурга и со стороны моря и построили портовые молы, на которых Филибер де Найяк (1396–1421) велел поставить защитные башни, особенно приметные (и изображавшиеся на миниатюрах) благодаря ветряным мельницам, работавшим там в мирное время[782]. Вследствие землетрясения 1481 г. Пьер д’Обюссон распорядился приспособить стены для артиллерии. Родос выписывал огнестрельное оружие с Запада, хотя в городе была литейня для пушек[783]. За каждым языком был закреплен сектор «вала» для обороны.

    Итак, и дворец, и Коллакий, и Бург были опоясаны стенами. Эта тройная ограда олицетворяла церковь: Бург, где собраны верующие, Коллакий, где находятся апостолы, и дворец, где на престоле восседает Христос[784]. Тройную функцию ордена на Родосе — религиозную, милосердную и военную — символизировало три здания:

    — монастырская церковь Святого Иоанна Крестителя была предназначена для братьев, живущих в Коллакии; после разрушения ее отстроили на портовой набережной;

    — госпиталь: решение о его строительстве было принято в 1314 г, а завершили его к концу XIV в. Магистр Антонио Флувиан распорядился о постройке другого, большего и более красивого, который открыли для больных к 1483 г. Это здание существует и поныне;

    — наконец, дворец магистра, возносившийся выше, чем теперь, пока его не приспособили для установки артиллерии.

    У каждого языка в Коллакии была гостиница (auberge). Большинство из них выходило на нынешнюю улицу Рыцарей, упирающуюся в госпиталь. Гостиницы были местами собраний, трапез для братьев, принадлежащих к соответствующему языку, но не местами размещения, разве что некоторых именитых гостей; братья, находясь на Родосе, должны были селиться в другом месте, но обязательно в Коллакии. Действительно, рыцари ордена были обязаны отслужить год на Родосе или на острове Кос. Эту систему тогда называли «караваном»[785].

    Обосновавшись на Родосе, госпитальеры застали остров обескровленным; его население составляло не более десяти тысяч. Через век, хотя он не избежал ни турецких набегов, ни чумы, один только город Родос насчитывал 10 тысяч человек[786]. Госпитальеры проводили прагматичную политику развития завоеванной территории, политику, которая была основана на «успокоении» местного населения и на заселении земель. Буондельмонте описал островок Лерос и его замок, «где по ночам из соображений безопасности укрываются все жители острова»[787]; Нисирос защищало пять замков. Замки объединяла система оптической сигнализации (днем сигнал подавали дымом, ночью — огнем), предупреждавшая население о каждом нападении турок. Это не исключило некоторых неприятных сюрпризов, как в 1454 г., когда берега Родоса разграбили, но в целом защита была эффективной. В сельской местности была настоящая жандармерия: в каждой деревне, или «казале», охрану порядка обеспечивал туркопол на жалованье.

    Сразу же после завоевания, 14 марта 1313 г., Фульк де Вилларе издал грамоты о заселении, согласно которым земли отдавались в лен в обмен на военную службу. Известны только фьефы, переданные Виньоло, которыми его наследники пользовались лет сто, да фьеф острова Нисирос, пожалованный в 1316 г. двум братьям — Джованни и Буонавите Ассанти с острова Искья за службу на боевой галере[788]. У Лигорио, сына Буонавиты Ассанти, «занимающегося ремеслом пирата» в ущерб ордену и Кипрскому королевству, орден был вынужден конфисковать его часть Нисироса[789]. По сути орден не хотел поощрять эту феодальную систему, чтобы не способствовать формированию аристократии, которая стала бы с ним соперничать.

    Кроме того, после отставки Фулька де Вилларе с поста магистра госпитальеры стали поддерживать эмфитевтическое держание, передаваемое пожизненно за выплату чинша и при условии использования земли. Такой режим способствовал развитию мелких независимых хозяйств и был выгоден как родосским грекам, так и латинским иммигрантам. 1 августа 1347 г. Джорджо Козина взял за выплату чинша пятнадцать модье (modiée) земли, в том числе девять невозделанных, при условии, помимо чинша, «что означенный Джорджо в течение двух лет засадит их виноградом». Ставилась задача колонизации, развития и окультуривания[790].

    Итак, Родос не знал восстаний знати, тем более что греческой аристократии архонтов на острове не было. Местное греческое население сохранило свои права, особенно религиозные: греческие церкви, за немногими исключениями, не были конфискованы, и греческая иерархия сохранилась, хотя были назначены латинские архиепископ и епископы. В 1474 г. греческие епископы стали коадъюторами латинских[791]. Религиозные меньшинства — сирийцы (иаковиты), армяне, евреи — могли свободно отправлять свои культы. После осады 1480 г. и последующего землетрясения синагога была восстановлена за счет ордена. В честь победы над турками в Бурге были построены две церкви: латинская — Богоматери Победы и греческая — Святого Пантелеймона[792]. Тем не менее Родос не обошла стороной волна антисемитизма, прокатившаяся по Западной Европе в конце XV в. В 1502 г. магистр Пьер д’Обюссон издал декрет об изгнании евреев с острова; эта меру осуществили в очень несовершенном виде, но угроза возникла.

    Греки, латиняне и прочие могли свободно жить вместе в родосском Бурге — активной и оживленной части города. Итальянцы и провансальцы покупали здесь дома. Жители пользовались статусом горожан и подчинялись законам и правилам «Capitula Rhodi» — статутов, кодифицированных в начале поселения госпитальеров, исправленных и дополненных 24 февраля 1510 г.[793] Тем не менее отсутствие дискриминации не означало равенства. Греческое население оставалось в подчиненном положении. Греческие крестьяне делились на свободных и пареков — статус последних походил на статус сервов на Западе. Госпитальеры использовали многочисленных рабов. Один статут 1332 г. предусматривал, что, когда брат — владелец казаля умирает, рабы должны, как скот, оставаться на месте, пока не будет принято решение о будущем казаля[794]. Приблизительно до 1380 г. эти рабы были по преимуществу греками. Сами госпитальеры прямо или косвенно участвовали в набегах на византийские земли Морей. Однако после 1380 г. — ив этом надо видеть также результат тогдашнего сближения между Западом и Византией — греческие рабы стали исчезать, сменяясь славянами, турками и азиатами либо африканцами.

    Сколь бы мощным ни было развитие, которое сообщили острову госпитальеры, в плане снабжения пищевыми продуктами он оставался зависимым от внешнего мира. Много раз приходилось прибегать к ввозу зерна из Турции. Оборона острова требовала крупных капиталовложений, для которых ему недоставало одних только responsiones от его домов на Западе. Родос не зависел от какой-либо западной «метрополии», даже если считать таковой христианский мир. Он не был колонией. Напротив, он сам эксплуатировал свои «заморские колонии», то есть европейские[795]. Доброе согласие между братьями ордена, латинскими иммигрантами и греческим населением было необходимо для выживания этого государства. Госпитальеры это понимали, и поэтому, в отличие от венецианцев на Крите, им не пришлось иметь дело ни с какими восстаниями — ни греческого населения, ни своих латинских подданных. Конечно, именно по требованию греков, мало склонных биться до конца, Филипп де Вилье де Лиль-Адан в 1522 г. решился на капитуляцию; солидарность и доверие были поколеблены. Однако, когда госпитальеры 2 января 1523 г. покидали остров, с ними отплыло около 4 тысяч уроженцев Родоса, не все из которых были латинянами. А в последующие годы произошло несколько антитурецких манифестаций и возник даже один заговор, в котором приняли участие греки и янычары-христиане из турецкой армии. Он был раскрыт и последствий не имел[796].


    Оплот христианства?

    Вооруженные силы ордена Госпиталя

    Когда общественное мнение на Западе выражало сомнение в том, что от госпитальеров есть польза, последние ссылались на свои действия против турок и мамелюков. Однако эти военные действия чередовались с длительными перемириями. Осторожность и поиски компромисса объяснялись требованиями защиты и выживания Родоса.

    Количество братьев Госпиталя, присутствующих на острове, они сами, как я сказал, добровольно ограничили 350 человеками: 300 рыцарей, 20 боевых сержантов и 30 капелланов. Остров и в самом деле не мог содержать больше. В случае угрозы мобилизовали 100 рыцарей дополнительно. Максимум, 500 рыцарей, был достигнут во время осады 1522 г. Тогда в защите города приняли участие 16 тысяч человек — боевые братья, наемники, родосские подданные, обязанные нести военную службу, туркополы (которых на острове Родос было 300–400) и всевозможные вспомогательные войска[797]. На Косе в 1391 г. было 25 боевых братьев, 10 латинских воинов (наемников) и 100 туркополов. Охрану замков обеспечивали греческие или латинские подданные либо наемники[798]. Наличие на Западе тысяч братьев не должно порождать иллюзий: они не были (или уже не были) воинами.

    Вопросы безопасности и обороны Родоса и островов решались на море. Орден постоянно держал небольшой флот, к которому при необходимости добавляли реквизируемые купеческие суда; он никогда не состоял более чем из двадцати боевых единиц — один-два больших круглых нефа, орденские галеры либо (частные) галеры некоторых рыцарей, к которым можно добавить галеру держателя фьефа Нисирос или оплаченные галеры наемников. Одна галера выделялась для охраны Родоса, другая — для охраны Коса. Итак, четыре-шесть галер и несколько круглых нефов — таким был постоянный собственный флот ордена. Жан де Ластик, магистр с 1437 по 1454 г., в виде исключения заказал восемь галер. Эти корабли строились в Западной Европе, в Барселоне или Марселе; на верфи Родоса строили только маломерные суда[799]. Для совместных операций с другими флотами Родос, как правило, выделял четыре галеры — и в морскую лигу, которая в 1344 г. завоевала Смирну, и в рейд на Адалию в 1361 г., и в поход на Александрию в 1365 г. Для этой операции была также мобилизована сотня рыцарей.

    Число галер волновало орден меньше, чем набор гребцов. До 1462 г. повинность servitudo marina вынуждала часть мужского населения острова служить на галерах. Адмиралу вменялось в обязанность в случае необходимости мобилизовать этих subditii marinarii [несущих матросскую повинность (лат.)] и заботиться о том, чтобы им платили жалованье. В самом деле, это была повинность, передававшаяся по наследству по женской линии. В 1462 г. ее отменили. Может быть, тогда начали прибегать к presse, к насильственной вербовке. Отметим также, что от города Линдоса во время нападения мамелюков в 1440 г. в порядке исключения потребовали экипаж[800].

    Против турок

    В начале XIV в. Малая Азия оказалась разделена между дюжиной независимых турецких эмиратов. Османский эмират был пока второстепенным по сравнению с береговыми эмиратами юго-западной части полуострова — Айдыном (который владел Смирной) или Ментеше, занимавшимся пиратством в Эгейском море. В союзе с Венецией или франками из княжества Ахайя госпитальеры добивались значительных успехов: в 1312 г., в 1318–1320 гг., в районе Хиоса или близ берегов Родоса. Эмират Ментеше в конце концов согласился на перемирие, что обеспечило Родосу спокойствие. Однако эмират Айдын оставался опасным, пока им правил Умур-паша (1328–1348)[801]. Морская лига, созданная под патронажем папства и включавшая Ахайю, Кипр, Венецию и Родос, в октябре 1344 г. захватила порт Смирну. Ее оборона была поручена Джованни де Бландрате, приору госпитальеров Ломбардии. Похожая лига в 1361 г. атаковала Адалию и южное побережье Малой Азии.

    После 1350 г. Османский эмират стал доминирующим. Мелкий континентальный эмират около 1300 г., он сначала подчинил своих турецких соперников на побережье Мраморного моря, а с 1354 г. закрепился в Европе. Под предводительством Мурада I османы очень глубоко проникли на Балканы, нанесли сербам поражения на Марице в 1371 г. и при Косово в 1389 г. и присоединили Болгарию. Западные крестоносцы во главе с Иоанном Бесстрашным, сыном герцога Бургундского Филиппа Храброго, в союзе с армией короля Венгрии Сигизмунда были разгромлены султаном Баязидом I при Никополе 25 сентября 1396 г.[802] Новый магистр госпитальеров Филибер де Найяк (1396–1421) вынужден был отправить флот вверх по Дунаю. Он смог спасти лишь уцелевших.

    Неудачные вылазки в Грецию

    Папство также уговаривало госпитальеров вмешаться в события в Греции, чтобы защитить франкское княжество Ахайю, которому угрожали турки с северо-востока, а также греки византийского деспотата Морея с юго-востока (Мистра, Монемвасия). Папа Иннокентий VI, найдя, что госпитальеры действуют против турок несколько «вяло», побуждал их вторгнуться непосредственно в Анатолию, а потом, два года спустя, внушал им мысль закрепиться в Ахайе[803]. В 1375 г. к этому плану вернулся Григорий XI: задача состояла в борьбе «с турками для частичного освобождения Греции, и император Константинополя обещал передать государю папе город Фессалоники и другой город, который бы держали братья Иерусалима и где находилась бы их резиденция»[804].

    Хуан Фернандес де Эредиа, друг Григория XI, став в 1377 г. магистром ордена, принялся воплощать эти замыслы в жизнь. Он взял в аренду на пять лет княжество Ахайю у королевы Джованны Неаполитанской, которая была сеньорой княжества, и в следующем году высадился в Эпире. Но его победили и взяли в плен албанцы — первая чисто госпитальерская операция после завоевания Родоса закончилась провалом; поэтому аренду княжества Ахайи в 1382 г. не возобновили[805].

    В конце XIV в. Филибер де Найяк бросил госпитальеров в бой одновременно на всех фронтах. После разгрома при Никополе он вступил в переговоры с Баязидом о выкупе взятых в плен франкских вождей. Он занял Коринф, которому тогда угрожал тот же Баязид, и купил с согласия императора Мануила II, укрывшегося в то время на Родосе, греческий деспотат Морею. Вместе с маршалом Бусико, старым крестоносным «рубакой», который тогда управлял Генуей от имени короля Франции, Найяк нанял два корабля, которые разорили Бейрут и Триполи на территории мамелюков. Венеция, всегда бдительно охранявшая свои торговые интересы, была этим очень раздосадована, и госпитальеры, опять-таки вместе с «генуэзцем» Бусико, столкнулись в 1403 г. с Венецией в сражении при Модоне.

    В 1402 г. в Эгее и Турции произошли неожиданные потрясения. Монгольский вождь Тамёрлан победил турок при Анкаре и взял в плен Баязида, который в плену и умер. Османское владычество в Малой Азии рухнуло. Запад не воспользовался этим, и османы сумели удержаться на Балканах. В этом деле госпитальеры потеряли Смирну, но выиграли лет двадцать передышки в борьбе с османами. Они снова приобрели плацдарм на азиатском берегу, оккупировав Бодрум. В 1403 г. они заключили мир с египетскими мамелюками и смогли открыть консульства в Египте и Палестине, в Рамле и Иерусалиме, однако не вернули себе в последнем прежней роли защитников паломников[806]. Поскольку турки более не угрожали Пелопоннесу, госпитальеры в 1404 г. покинули греческую Морею. Впрочем, греки никогда не соглашались на их присутствие там.

    Каперство

    Пираты в Эгейском море появлялись то и дело. Тамошнее пиратство имело две формы: нападения на купеческие суда с их грабежом или же набеги на побережья. В этих акциях участвовали турки, генуэзцы, венецианцы и родосцы, а в числе последних братья Госпиталя, сбывая впоследствии свои трофеи на рынках Родоса, Хиоса, Негропонта (острова Эвбеи) или других. Орден Госпиталя пытался не допустить участия кораблей острова в операциях против дружественных стран, таких как эмират Ментеше. В 1403 г. возвращение Египту захваченной лодки стало исходной точкой для мирных переговоров с мамелюкской властью.

    Каперство (course) — это не пиратство. Каперы действовали с разрешения государства и под его контролем.

    Родос начал каперскую войну, чтобы защитить свои территориальные воды, то есть зону, простиравшуюся от Хиоса (который находился в руках генуэзцев) до острова Кастеллорицо. Родосское каперство отчасти возникло из нападений на тех, кто вторгался в это пространство. В XV в. Родосу удалось сделать эту зону почти неприступной[807].

    Первый документ, недвусмысленно свидетельствующий о родосском corso, — разрешение, выданное в 1413 г. лейтенантом Филибера де Найяка двум госпитальерам языка Франции, владельцам галиота, заниматься каперством при условии, что они будут нападать только на врагов христианской веры[808]. В XV в. орден поощрял инициативу тех из своих членов, кто имел собственные корабли; в конце века насчитывалось 53 рыцаря, владеющих судами, в основном небольшого размера[809]. В 1503 г. орден заключил сделку с одним корсаром — он обязался принять участие в расходах на снаряжение корабля и поставить часть экипажа, за что должен был получать треть добычи[810]. Corso и в самом деле предоставлял средства родосскому государству, и в 1521 г. эти средства якобы составляли половину финансовых доходов острова[811]. Обычно корсары Госпиталя нападали на малые суда, главным образом на те, которые перевозили зерно. Но порой атаковали и большие нефы, как произошло в 1507 г. с большим генуэзским нефом, имевшим на борту 600 выходцев из Магриба, в том числе и богатых купцов. Добыча оказалась исключительной[812]. Родосские корсары не должны были нападать на христианские суда, но разве в этом случае нельзя было сказать, что генуэзское судно поощряло торговлю с неверными? Удобное оправдание! Но и такого не было, когда в 1460 и 1464 гг. атаке подверглись венецианские суда. Корсары также не должны были захватывать христианских рабов, и, однако, греки и христиане понтийских областей были не редкостью на родосском рынке, тогдашнем центре работорговли. Родосская экономика отчасти функционировала за счет рабского труда, и с 1481 г. — все в большей степени. Госпитальеры, ведя переговоры с турками и мамелюками об освобождении рабов-христиан, предлагали обмены. Одной из миссий гарнизона замка Святого Петра в Бодруме был прием беглых рабов-христиан из Турции[813].

    Каперство было доказательством верности ордена своей миссии, которое он предъявлял Западу. У госпитальеров не было средств для ведения непрерывной наступательной войны со своими противниками. Папство хорошо это знало и давало ордену право заключать с неверными перемирия и торговать с ними, но не разрешало выдавать неверным христиан и платить им дань. Так, магистр ордена отказался платить дань, которую в 1454 г. потребовал султан Мехмед II, потому что, по его словам, «их земля принадлежит папе, который им запрещает платить дань». За счет военно-морских сил и corso, за счет смекалки и умения использовать благоприятный случай госпитальерам до 1522 г. удавалось сдерживать своих противников.

    Три осады и случай с Джемом

    Османы понемногу оправились от серьезного удара, нанесенного им в 1402 г. Тамерланом. Они восстановили контроль над Малой Азией только при Мураде II (1421–1451); впоследствии тот занялся в основном отношениями с Персией и азиатским Востоком и ослабил нажим на Родос. Но именно тогда мамелюки попытались захватить в 1426 г. Кипр, а потом, в сентябре 1440 г., Родос. Египетский флот атаковал Кастеллорицо, но был отбит, а потом частично разорил Кос. В августе 1444 г. мамелюки вновь перешли в наступление и высадились на Родосе. Население успело укрыться за крепостными стенами. Сельская местность была разграблена, но город Родос держался стойко, и мамелюкам пришлось уйти. В 1445 г. был восстановлен мир.

    К тому времени отношения с османами начали портиться. Новый султан Мехмед II начал наступление на Византийскую империю, чтобы ее окончательно уничтожить, и 29 мая 1453 г. пал Константинополь. Мехмед II тотчас потребовал подчинения Родоса и выплаты дани, в чем, как я говорил, магистр отказал. Султан в ответ разграбил остров в 1455–1456 гг. После захвата в 1471–1472 гг. острова Негропонт (Эвбея) Родос стал приоритетной целью турок.

    В 1479 г. османы снова высадились на острове и 4 декабря начали осаду города. Однако госпитальеры сохраняли господство в море до прихода в мае 1480 г. большого турецкого флота. Именно этот момент изображают прекрасные миниатюры из книги, которую посвятил осаде канцлер ордена Вильгельм Каурсин[814]. Сопротивление госпитальеров вынудило турок, обескураженных постоянными неудачами в штурмах и значительными потерями, 17 августа 1480 г. снять осаду. В следующем году сильное землетрясение окончательно разрушило город и его укрепления. Пьер д’Обюссон (магистр с 1476 по 1503 г.) отстроил его.

    После этого Родос вновь воспользовался долгой передышкой. Со смертью Мехмеда II в 1481 г. два его сына, Баязид II (1481–1512) и Джем, заспорили о власти. Побежденный Джем 29 июля 1482 г. укрылся на Родосе[815]. Пьер д’Обюссон отправил его во Францию. Магистр был родом из Марша и поселил Джема в своей провинции, в Бурганёфе, где еще можно видеть башню Зизим. С разрешения папы орден 2 декабря 1482 г. заключил соглашение с Баязидом: магистр обязуется охранять Джема, на содержание которого Баязид платит ежегодную пенсию. Впоследствии Джем был переправлен в Рим, где в 1496 г. умер. Кончина Джема не сразу изменила отношения Родоса с Баязидом II. Султан тогда боролся с Венецией. Но когда папа Александр VI призвал к созданию христианской лиги в помощь Венеции (1501–1503), госпитальеры, хоть это им было не с руки, были вынуждены в нее войти. Они повели двойную игру, афишируя твердую приверженность крестоносному делу, с одной стороны, но не слишком активно участвуя в военных операциях лиги с другой. Венецианцы возмущались «друзьями турок», и Баязид II тоже им не доверял. Равновесие, созданное в 1481 г., тогда было нарушено, и началась каперская война — почти война, но не война!

    Потом османы в 1516–1517 гг. поочередно разбили персидских Сефевидов и империю мамелюков. А взятие Белграда в 1521 г. ознаменовало их внезапное наступление в Европе.

    Оставался Родос[816].

    Новый султан Сулейман собрал внушительный флот численностью в 130–180 кораблей. Заранее приготовившись к неизбежному, Родос усилил свои укрепления, вызвал боевых братьев с Запада и мобилизовал жителей острова. 26 июня 1522 г. турецкий флот высадил бесчисленные войска (говорят о 200 тысячах человек!). Турецкий лагерь разбили к северу от города, напротив дворца великого магистра и порта Мандраки. Турки не сумели блокировать главный порт, так что защитники города сохранили возможность использовать свои морские коммуникации. Осада продлилась пять месяцев и была отмечена артиллерийскими перестрелками и попытками использовать подкоп и мины. Мощь артиллерийского огня госпитальеров, которым Запад не оказывал поддержки, начала снижаться. Измена канцлера ордена Андреа д’Амараля, завидовавшего магистру Филиппу де Вилье де Лиль-Адану, и его казнь вызвали напряженность в ордене и среди населения. 20 декабря Сулейман принял капитуляцию госпитальеров и предоставил им десять дней на уход; жители острова, желавшие последовать за рыцарями, получали трехлетнюю отсрочку, чтобы удалиться со своим имуществом.

    2 января 1523 г. флот в пятьдесят парусов, покинувший остров и направляющийся к Криту, попал в шторм; потом он достиг Мессины и наконец в июле 1523 г. нашел порт приписки в Чивитавеккии. 25 января 1524 г. папа отдал сановникам ордена в пользование Витербо. Эпидемия чумы, а потом грабеж Рима войсками Карла V в 1527 г. убедили госпитальеров, что селиться надо в другом месте. Укрыв свой флот сначала в Вильфранше, а потом (в ноябре 1527 г.) в Ницце, они наконец приняли предложения того же Карла V. В самом деле, еще в 1523 г. начались переговоры с императором на предмет Мальты; они провалились из-за того, что госпитальеры требовали полного суверенитета. Соглашение было окончательно достигнуто 24 марта 1530 г. Тогда магистр Филипп де Вилье смог высадить всех своих на Мальте. Население Родоса, последовавшее за братьями, на долгие годы получило привилегии[817].


    Родос и Запад

    Госпитальеры и папство

    Через Крит проходила линия, разделявшая владения госпитальеров надвое: «по сю сторону моря» находились Родос и командорства Кипра и Греции, «за морем» — Запад. Основная часть карьеры госпитальера происходила на Западе. Такие магистры, как Элион де Вильнёв или Хуан Фернандес де Эредиа, умерший в Авиньоне, очень недолго жили на Родосе.

    Вмешательства пап в жизнь ордена были многочисленными. Авиньонские папы произносили очень суровые и порой несправедливые слова о духовном упадке ордена. 8 августа 1343 г. Климент VI изобличил его разложение и пригрозил отобрать у него владения тамплиеров и основать новый орден, если этот не проявит больше боевого духа[818]. 14 октября 1355 г. эти упреки и угрозы повторил Иннокентий VI[819]. Папство все больше напрямую вмешивалось в деятельность ордена. В 1317 г. Иоанн XXII выдвинул притязание на назначение всех приоров в связи с созданием на Западе нескольких новых приоратов[820]. Григорий XI сам назначил в 1377 г. магистром Хуана Фернандеса де Эредиа вопреки протестам монастыря и в нарушение устава ордена. Более позитивный характер вмешательства пап имели, когда те разрешали конфликты между магистром и монастырем или капитулом (случай Фулька де Вилларе) либо между руководством ордена на Родосе и его домами на Западе.

    Когда в 1445 г. магистр захотел наложить чрезвычайный налог на западные дома, чтобы покрыть дефицит, вызванный успешно выдержанной осадой мамелюков, приоры не согласились на это; на капитуле в Риме 22 февраля 1446 г. папа заставил недовольных приоров уступить[821].

    Папство хотело реформировать эту «руку христианства» in spiritualibus et temporalibus [в духовном и светском смысле (лат.)][822]. Для этого оно устраивало расследования, выясняя, какими средствами орден располагает на Западе. Расследование 1338 г., решение о котором принял Бенедикт XII и исполнителей которого торопили сами госпитальеры, почти не дало результатов, кроме как в приорате Сен-Жиль[823]. Григорий XI 8 февраля 1373 г. поручил епископам провести новое расследование. Оно завершилось через год вручением протоколов, из которых сохранился 71 и которые, кроме шести, относились к Франции и Италии. Их издание готовится.

    Потом началась Великая схизма Запада. В Риме 8 апреля 1378 г. был избран Урбан VI, но некоторые кардиналы оспорили его избрание, выбрав 20 сентября Климента VII. Образовалось две группировки: Англия, империя и итальянские государства признали Урбана VI, Франция, Шотландия, Кастилия и Арагон — Климента VII. Резиденция первого находилась в Риме, второго — в Авиньоне. Командорства Госпиталя разделились между двумя этими группировками.

    Магистр ордена Эредиа (1377–1396) был арагонцем и верным клементистом. Папа Урбан VI в декабре 1382 г. сместил его и в апреле 1383 г. назначил Рикардо Караччоло. Тот, чтобы обеспечить себе легитимность, должен был добиться признания на Родосе, но заговор, организованный в его пользу пьемонтским братом Рибальдо Ваньоне в 1383–1384 гг., раскрыли. Ваньоне был передан в руки Эредиа в Авиньон и 16 ноября 1384 г. приговорен капитулом к утрате облачения и двадцати пяти годам тюрьмы[824]. Караччоло имел некоторый успех у итальянских госпитальеров — 28 мая 1384 г., например, его поддержал венецианский приор[825]. Но английские госпитальеры по-прежнему передавали responsiones на Родос. Поэтому, когда Караччоло в 1395 г. умер, у римского папы хватило благоразумия его не заменять. Таким образом, раскол среди госпитальеров прекратился сам за двадцать лет до того, как кончилась Великая схизма. Кстати, преемник Эредиа, Филибер де Найяк, сыграл немаловажную роль в Пизанском (1409) и Констанцском соборах (1414–1418), положивших конец расколу церкви[826].

    Правду сказать, схизма могла повлечь намного более тяжелые последствия для ордена, если бы совпала с сильными национальными трениями, существовавшими внутри Госпиталя. Преобладание французских языков кое-кого раздражало. Назначая магистром Эредиа, арагонца, Григорий XI имел в виду отреагировать на сильное озлобление, которое на капитулах 1370 и 1373 гг. проявляли итальянцы. Схизма примирила Эредиа и французов, потому что они оказались в одном лагере. У Эредиа достало ума не заменять французский клан арагонским. Он окружил себя итальянцами, как Паламедо ди Джованни, и немцами, как Херсо Шегельхольц. Найяк, его преемник, хоть и был французом, оставил это интернациональное окружение и сохранил единство ордена[827]. Эти трения снова проявились в 1446 г. на капитуле в Риме, когда папа поставил под вопрос французскую гегемонию. Французские языки в ответ напомнили о значении французов в ордене и даже в первом крестовом походе![828] Оппоненты в 1462 г. довольствовались тем, что учредили восьмой язык, разделив язык Испании.

    Роль западного тыла в жизни ордена в конце средневековья

    Расследование 1373 г., хоть и незаконченное, создало настоящее клише, сформировав представления о положении ордена на Западе во время большого демографического и экономического спада 1300/1330–1440/1460 гг.

    Поселение ордена на Родосе не повлекло никаких изменений в организации командорств или баллеев и приоратов, которую я описал во второй части книги. Нужно было только укрепить связи центра с Западом: прокурор при римской курии и генеральный сборщик responsiones стали находиться там постоянно, как и наместник, представляющий магистра[829].

    Кризис затронул Госпиталь как крупного земельного собственника: из-за демографического кризиса, стагнации цен на сельскохозяйственную продукцию, подорожания малочисленной рабочей силы и инвентаря доходы, извлекаемые из земли, резко сократились. Последствия повсюду — и для всех — были одинаковы: опустевшие деревни, заброшенные земли, продажа части владений, переход от непосредственной обработки земли держателями к аренде (однако найти арендаторов было не всегда возможно) или уступка держаний в долговременную аренду за ограниченный чинш (?) и т. д.

    С 1450 г. настало время подъема и восстановления. Орден Госпиталя принял участие в этом широком движении и воссоздал свой патримоний — дома, часовни и мельницы отремонтировали, длительность сдачи в аренду или-за чинш сократили[830]. Однако кризис побудил орден изменить свое административное деление: в приорате Франция командорства, имеющие всего двух членов или меньше, были расформированы и присоединены к другим[831].

    А ведь, кризис не кризис, нужно было изымать responsiones из доходов западных хозяйств, чтобы передавать их казначею ордена на Родосе. Поэтому кризис доходов ставил специфические проблемы. Ведь Родос стоил дорого!

    Подсчитано, что на одно только завоевание госпитальеры потратили за три года около 154 тысяч флоринов, а в последующие годы Госпиталь израсходовал около 350 тысяч флоринов на то, чтобы вступить во владение достоянием Храма. Поэтому в 1320 г. долги ордена у флорентийских банков достигли 585 тысяч флоринов. Ответственность за это возложили на Фулька де Вилларе и отозвали его. Его преемнику Элиону де Вильнёву удалось выверить счета, но не ранее 1335 г.[832]

    Оборона Родоса и островов Додеканес, охрана Смирны до 1402 г., а после 1408 г. — Бодрума (содержание которого оценивается в 7 тысяч флоринов в год[833]), отстройка Родоса после осады 1480 г. и землетрясения 1481 г. — все это было бы невозможно только за счет ресурсов острова и владений на Кипре. Госпитальеры извлекали существенные доходы из производства тростникового сахара в Колосси на Кипре и в других своих владениях; responsiones, наложенные на командорство Кипр, в 1330 г. составляли 40 тысяч кипрских безантов[834]. К этому добавлялись суммы, получаемые от братьев с Запада, прибывших служить на Родос (принимали только экипированных братьев, с конями, оружием и кирасами), и имущество братьев, умерших на Родосе[835]. Наконец, для XV в. надо учитывать прибыль от каперства — богатую, но непостоянную.

    Responsiones, которые должны были платить приораты Запада, капитул в Монпелье в 1330 г. оценил в сумму 80 тысяч флоринов[836]. Эта сумма распределялась по приоратам и командорствам. Три командорства Тревизо, например, должны были выплачивать 280 флоринов[837], командорство Сос-Осер — 160 флоринов[838]. Это были теоретические суммы, которые депрессивная экономическая конъюнктура конца средневековья редко позволяла собрать. В Курвале, в Нормандии, командор Рауль Поре пишет: «Означенный дом выжжен и разрушен… войнами, каковые шли в стране с года XLVI (1346) и все продолжаются, и мором, каковой был в оной стране в году XLVIII (1348, речь идет о чуме) после сего…» и делает вывод, что «responcion мало возможно или совсем невозможно выплатить в течение 12 лет по причине оных войн и Mopa…»[839] Командор Вильмуазона (в Осерском диоцезе) выражается более прямо: по причине скудости доходов он «не платит, в течение десяти лет, означенную четверть responcion, поелику ему довольно и того, что он должен кормиться и выплачивать подати, каковыми означенный дом обязан не только Госпиталю…»[840] Беглый расчет на основе баланса командорств великого приората Франции за 1373 г. выявляет, что две трети их страдали от дефицита и имели трудности с удовлетворением требований ордена[841].

    Хуан Фернандес де Эредиа не платил их еще тогда, когда был шателеном Ампосты (приором Арагона)[842]. Госпитальеры Скандинавии с давних пор ничего не платили, а приор Португалии в 1363 г. имел недоимок на 24 тысячи флоринов[843]. 20 марта 1366 г. магистр Раймунд Беренгер убеждал своего генерального прокурора на Западе дать нагоняй нерадивым плательщикам. Орден уже обратился к папе, который в 1363 г. под угрозой санкций потребовал от ответственных госпитальеров Запада заплатить[844]. Тяжелые времена или (и) недобросовестность людей тому виной, но хотя решением генерального капитула ордена от 18 февраля 1358 г. в каждый приорат Западной Европы был назначен сборщик responsiones, заданной в 1330 г. суммы так никогда и не смогли собрать[845]. Не считая доходов от итальянских приоратов, в 1367–1373 гг. в год в среднем выходила сумма в 22 700 флоринов, а в 1378–1399 гг. — 38 500 флоринов[846]. Таким образом, в период Великой схизмы произошло ощутимое повышение дохода, и это подтверждает, что она внесла лишь поверхностные возмущения в жизнь ордена.

    Когда орден собирался предпринять наступательные действия или был вынужден делать непредвиденные расходы, требовались чрезвычайные ресурсы. Тогда взимали дополнительные responsiones, даже вводили подати. Финансирование «переправы» для борьбы с турками в 1373 г. предполагалось обеспечить за счет сбора 80 тысяч флоринов ежегодно в течение трех лет. Этих денег так ни разу и не собрали, и «переправа» выродилась в жалкую экспедицию в Албанию, где Эредиа попал в плен. Чтобы выплатить долги и заплатить за него выкуп, продавали имущество и делали займы[847]. Оставались дары: в 1465 г. герцог Бургундии Филипп Добрый преподнес 10 тысяч золотых экю, чтобы в течение двух лет на месте бывшей церкви Святого Николая возвели башню; герцог, конечно, потребовал, чтобы на валу у подножия башни воздвигли мраморную статую с его гербом и гербами каждого из его государств[848].

    Деньги, собранные сборщиками responsiones в приоратах, доставляли комиссионеры флорентийских банков в Авиньоне или Риме. Было два маршрута: responsiones из приоратов Франции, Аквитании, Прованса и Испании проходили через Авиньон (под контролем генерального сборщика), тогда как доходы от языков Англии, Германии и Италии шли транзитом через Италию[849].

    Уменьшались доходы — уменьшалась и численность людей. Целью расследования, предпринятого в 1373 г. Григорием XI, было в том числе и реформирование ордена. Папа желал, чтобы все элементы ордена, годные к военной службе, были отправлены in remotis [в дальние места (лат.)] (на Родос), а в командорствах Запада остались только священники[850]. Он питал слишком беспочвенные иллюзии. Сопоставление результатов расследования 1338 г. в приорате Сен-Жиль и расследования 1373 г. в шести провансальских диоцезах, входивших в тот же приорат, показало, что число братьев уменьшилось на 35 %, а «донатов» — на 87 %[851]. Снижение численности, а также старение и клерикализация — вот какие тенденции выявило расследование 1373 г.[852] Но это не было связано с массовым переселением боеспособных элементов на Восток. В случаях угрозы для Родоса орденское правительство обычно требовало от командорств Запада направить 100 боевых братьев. Это число выглядит ничтожным. И, однако, оно было реалистичным, если учесть, что в великом приорате Франции в 1373 г. на 219 братьев, статус которых известен, был всего один рыцарь и 49 сержантов и что только 10 из этих 50 были моложе 40 лет.

    После разграбления Александрии в октябре 1365 г. магистр ордена Раймунд Беренгер, обеспокоенный тем, что Египет готовит ответный удар, обратился с призывом к братьям Запада. Вызываемые боевые братья должны были отправиться морем, одни из Марселя или Эг-Морта, другие из Венеции; первые, вероятно, принадлежали к французским языкам, вторые — к языкам Англии, Германии и Италии. В 1366 г. магистр распорядился также снарядить в Марселе две галеры, на которых должны были отплыть братья[853].

    Все боевые братья должны были не менее года проходить службу на Родосе. Филипп де Вуазен, совершавший в 1490 г. паломничество в Святую землю, возвращался через Родос; там он встретил своих друзей — гасконских и беарнских рыцарей. Он упоминает четверых из них, и все были командорами госпитальерских домов Юго-Западной Франции[854]. Поприще госпитальера ордена святого Иоанна, даже магистра этого ордена, чаще всего совершалось на Западе, чередуясь с краткими пребываниями на Родосе. Робер де Жюйи был на Родосе, когда его в 1352 г. назначили командором Кулура; ему разрешили покинуть остров, чтобы вступить во владение своим командорством; потом он занимал несколько командорских постов в Нормандии, Южной Италии и Фландрии (обыкновенно совмещая их); в 1360 г. он вернулся на Родос, чтобы выполнить долг госпитальера. В 1362 или 1363 г., назначенный приором Франции, он поселился в резиденции главы приората — парижском Тампле. Там он узнал о своем избрании магистром ордена. Тогда он отправился на Родос, куда прибыл в январе 1375 г. Умер он 29 июля 1377 г. Текст отмечает, что «он был стар и слаб… и не мог управляться со своим телом»[855]. Однако не столь малое меньшинство братьев основную карьеру делало на Родосе, особенно в XV в.

    Филипп Красивый потребовал в 1312 г. реформы ордена Госпиталя; то же требование выдвигали авиньонские папы и пытались его осуществить (для чего и проводились расследования 1338 и 1373 гг.), без особого успеха. Недостатки ордена сохранялись, и мало что изменилось, даже когда он перебрался на Мальту. Но госпитальеры умели пускать пыль в глаза, и когда они совершали какие-то подвиги, их пропаганда со знанием дела их превозносила. Героические осады 1444, 1481 и 1522 гг. немало способствовали росту престижа «рыцарей Религии» и Родоса — «последнего оплота христианства». Когда Номпар де Комон, знатный гасконец, в 1419 г. отправился в Иерусалим — как паломник, но еще и в надежде, что его посвятят в рыцари Гроба Господня, он остановился на Родосе, где, пишет он, «постоянно пребывало великое множество рыцарей, ведя войну с сарацинами на суше и на море. Это, как мне кажется, лучше, чем, как говорят они, когда христиане воюют меж собой». Там он встретил одного молодого наваррского рыцаря ордена святого Иоанна, который отвез его в Святой город, «где посвятил меня в рыцари перед Гробом Нашего Господа»[856]. Грезы о госпитальерах еще тешили западноевропейскую знать.


    Глава 15
    Пруссия и тевтонская Ливония, 1309–1525 гг.

    Когда кризис, вызванный делом Риги, был преодолен (см. главу 13), Тевтонский орден смог посвятить себя борьбе с литовцами; отныне он лишился поддержки со стороны Польши, которая, несмотря на Калишский мир 1343 г., так и не смирилась с потерей Померелии; но даже тогда литовцы еще несколько десятков лет продолжали испытывать враждебность к Польше. Во всяком случае, пока литовцы были язычниками, у Тевтонского ордена все шло как по маслу — ведь не могла же церковь осудить орден, защищавший христианскую веру, церковь и… землю Святой Девы![857]


    В XIV в.: война с Литвой

    Княжество, или великое княжество, Литовское в то время широко простиралось между Польшей и русскими княжествами, а его территория Жемайтия достигала Балтийского моря, вклиниваясь между Пруссией и Ливонией. Литва создала крепкое государство, опирающееся на многочисленную военную аристократию и изобилующее богатыми аграрными ресурсами. Война с Литвой, начавшаяся в XIII в., выродилась в тот «нескончаемый крестовый поход», описывать который целиком было бы утомительно, поскольку практически ни одной зимы и ни одного лета не проходило без военных операций[858]. Угодно пример? В 1297 г. магистр Ливонии Брунон вытеснил из Ливонии литовцев, потом в свою очередь вторгся в Литву сам, но был разбит. Тогда Литва, город Рига и архиепископ Рижский заключили союз, но потерпели поражение от тевтонцев в 1298 г. В 1299 г. произошло вторжение в Восточную Пруссию, но командор Бранденбурга отбросил литовцев; они отыгрались на Польше и разорили Добжинь; потом они снова направились в Кульмерланд, исторический центр Пруссии. Поляки в бессилии обратились к тевтонцам (это было еще до разрыва), которые разбили литовцев. И так далее… разумеется, без участия поляков после 1309 г. В. Паравичини составил список этих операций, очевидно, разного масштаба: их было 299 с 1305 по 1409 г.![859]

    Можно вслед за Э. Христиансеном выделить два периода. С 1300 по 1350 г. тевтонцы оборонялись и держались стойко, но решительного успеха не достигли. Конфликты были кровопролитными и опустошительными, но уступать никто не хотел, а Жемайтия по-прежнему оставалась литовской. Второй период начался со вступления на магистерскую должность Винриха фон Книпроде (1351–1382), конечно, самой яркой фигуры в истории ордена после Германа фон Зальца. Ему удалось помирить тевтонцев с архиепископом Рижским и заставить бюргеров ливонских городов нести военную службу, какой уже были обязаны бюргеры городов Пруссии. Он лучше всех воспользовался расколом в Литве и заключил союз с Ягайло (по-литовски Йогайла), наследником великого князя Ольгерда (своего отца), оттесненным от власти его дядей Кейстутом (1345–1382). Пруссия оказалась в безопасности: в самом деле, за это время произошло лишь два крупных литовских набега — один на Ливонию в 1361 г., другой на Пруссию в 1370 г.[860]

    «Прусские крестовые походы» западноевропейской знати

    В течение всего XIII в. орден получал помощь от крестоносцев, прибывавших в основном из Германии. В XIV в. орден обратился к знати всей Западной Европы. Хроники тех времен предпочитают называть эти экспедиции немецким словом «Reise», «путешествие» (в офранцуженном варианте «rese»), а не «крестовый поход». Великие магистры сумели привлечь французских и английских рыцарей, окружив эти походы настоящим ореолом блестящей рыцарственности и в то же время используя пропагандистскую историческую литературу, упомянутую мной в предыдущей главе. Кстати, Виганд Марбургский, герольд и историк Тевтонского ордена, оставил точный отчет об этих Reisen в своей «Cronica nova Prutenica»[861].

    Регулярно, если не каждый год, — и так до 1413 г.,- группы рыцарей покидали свои страны, чтобы в течение нескольких месяцев принять участие в войне против литовских «сарацин» под руководством тевтонцев. Чаще всего они участвовали в зимней Reise; порой, когда их не задерживала служба своему монарху в сражениях Столетней войны, они включались и в летнюю Reise. Как в свое время у крестоносцев, ходивших в Святую землю, возникали семейные традиции путешествий в Пруссию. Шестеро сыновей графа Намюрского Жана I, умершего в 1330 г., несколько раз участвовали в Reise, от Жана II, который в 1334–1335 гг. нашел там смерть, до последнего сына, Гильома, присутствовавшего там с двумя своими сыновьями в 1386–1387 гг.[862] Томас Бошан, граф Уорик, ездил туда дважды; его примеру в 1367–1368 гг. последовали три его сына, а в 1409 г. в одной из самых последних Reise принял участие его внук Ричард[863]. Упомянем также герцога Бурбонского Пьера I, побывавшего там в 1344–1345 гг.[864], виконта Беарнского Гастона Феба — зимой 1357–1358 гг.[865], маршала Бусико — летом 1384 г., зимой 1384–1385 гг. и зимой 1390–1391 гг.[866]; Генри Дерби, сын герцога Ланкастера, будущий король Генрих IV, участвовал в Reise зимой 1390–1391 гг. и летом 1392 г.[867] В. Паравичини отметил, что с 1335–1336 по 1413 г. в Пруссии побывали 257 французских рыцарей и 177 английских[868].

    Они садились в Ла-Рошели или Брюгге на ганзейские суда, часто посещавшие эти порты, и добирались до Данцига или Кенигсберга (Гастон Феб). Чаще всего направлялись через Кельн, Прагу и Бреслау. Что касается графа Дерби, то он выехал из Венеции и достиг Пруссии через Вену и Бреслау.

    Автор «Хроники доброго герцога Людовика Бурбонского» описал рыцарский ритуал, характерный для походов такого типа. В 1374–1375 гг. овернские и бурбонские рыцари герцога Людовика Бурбонского во главе с Жаном де Шатомораном участвовали в отражении литовского набега и захвате замка. Под конец похода магистр ордена пригласил рыцарей на большой пир в его замке Мариенбург. Двенадцать самых храбрых рыцарей обедало с магистром за «почетным столом»[869]; похоже, эта практика появилась в последние годы пребывания Винриха фон Книпроде на магистерской должности, к 1370 г. В Кенигсберге, резиденции маршала ордена, по окончании похода рыцари помещали свои гербы, написанные на деревянных панелях, на стены украшенного фресками нефа нового собора, построенного с 1327 по 1365 г. (позже церковь разрушили)[870]. Так Тевтонский орден создавал у своих гостей иллюзию, будто оживают приключения рыцарей Круглого стола из романов о короле Артуре. Поражение тевтонцев от поляков при Танненберге в 1410 г. и возобновление франко-английского конфликта положили конец этому обычаю.


    Польско-литовская уния и ее последствия

    Годы 1382–1387 стали решающими. В 1381 г. умер Винрих фон Книпроде; в следующем году Ягайло устранил своего соперника Кейстута и, став великим князем Литовским, разорвал союз с тевтонцами. Итак, «нескончаемый крестовый поход» продолжился, но в совершенно изменившемся политическом и религиозном контексте.

    Обращение Ягайло, великого князя и короля

    Несмотря на мощь язычества и свирепость войны между тевтонцами и литовцами, нельзя сказать, что в Литве не было христиан: с одной стороны, на юго-востоке страны жило русское и украинское население, христианское по греческому обряду; с другой — по стране ходили отдельные францисканские миссионеры, в основном поляки. Уточним, что в середине XIII в. великий князь Миндовг на время обращался. Литва была великой державой, но оставалась изолированной в политическом и религиозном плане. Разрыв с тевтонцами в 1382 г. предвещал возобновление вооруженной борьбы. Надо было найти союзников.

    У Ягайло было две возможности, и обе предполагали обращение в христианство:

    — союз с русскими на основе брака между Ягайло и дочерью великого князя Московского; этот вариант был скоро отвергнут, так как Ягайло не хотел признавать приоритет московской церкви;

    — союз с Польшей на основе брака между Ягайло и наследницей Польши Ядвигой, дочерью Людовика Великого, короля Венгрии и Польши. Людовик обещал руку Ядвиги герцогу Австрийскому. Эта «имперская комбинация» (направленная на удовлетворение имперских амбиций Людовика) не отвечала интересам поляков; зато уния с Литвой давала возможность создать прочный союз против тевтонцев. Когда Людовик в 1382 г. умер, такое решение стало реальным. При двух условиях: чтобы герцог Австрийский «утратил интерес» к Ядвиге, а Ягайло обратился в христианство. Эти препятствия не были непреодолимы с тех пор, как из процесса исключили тевтонцев, которых все ненавидели.

    Уния была реализована в три этапа. Этап первый, 14 августа 1384 г.: по договору в Крево (в Литве) был заключен мир между Польшей и Литвой, Ягайло обязался возместить Австрии убытки и обещал обратиться в христианство. Этап второй, 1386 г.: 15 февраля Ягайло крестился в Кракове; 18 февраля он женился на Ядвиге, а 4 марта был коронован короной Польши под именем Владислава (пишут также «Ладислав»). Этап третий, 1387 г.: Владислав, один, направился в Вильнюс, столицу Литвы, чтобы провозгласить там католическую веру и назначить первого епископа — польского францисканца. Римский папа Урбан VI (тогда был период Великой схизмы), дезинформированный тевтонцами, признал его только в 1388 г.[871] Отныне тевтонцы не имели права нападать на Литву под предлогом миссионерского крестового похода.

    Орден не посчитался с этими переменами и ловко использовал двусмысленные моменты польско-литовской унии. Став польским королем, Владислав посадил на великокняжеский трон своего кузена Витовта, который стал разыгрывать карту автономии, если не независимости Литвы. Его интересы наход