Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    НАРОДНОСТЬ, НАРОД, НАЦИЯ...
    С. ГОРОДНИКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • Введение
  • Часть 1. ЧТО ЕСТЬ НАРОД?
  •   Глава I. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ И НАРОДНОСТЬ
  •     1. От родоплеменной общественной власти к государственной власти
  •     2. Народность
  •     3. Главные причины развития государственной власти
  •     4. Государство родовой знати и общественное государство
  •   Глава II. НАРОДНОСТЬ И НАРОД
  •     1. Философский рационализм и экономические интересы народности
  •     2. Языческий строй
  •     3. Египетские корни еврейской «богоизбранности»
  •     4. Римская империя и греческое христианство
  •     5. Сущность монотеизма
  •     6. Идеалистический строй в средневековых религиях
  •     7. Значение христианства в европейской истории
  •   Глава III. ДРЕВНЕРУССКАЯ НАРОДНОСТЬ И ВЕЛИКОРУССКИЙ НАРОД
  •     1. Древнерусская и великорусская народности
  •     2. Причины русского мессианизма
  •     3. Московская Русь и великорусская народность
  •     4. Великая Смута и великорусская Народная революция
  •     5. Украинская и белорусская Народные революции
  • Часть 1. ЧТО ЕСТЬ НАЦИЯ?
  •   Глава IV. ПРОТЕСТАНТСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ. ЕЁ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ГОСУДАРСТВЕННУЮ ВЛАСТЬ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
  •     1. Церковное и не церковное христианство западноевропейского средневековья
  •     2. Первые народные революции Западной Европы
  •     3. Воздействие протестантизма на народные революции в Германии
  •     4. Народно-буржуазные революции в Голландии и в Англии
  •     5. Отношения русского народа с западноевропейскими народами
  •     6. От народного государства к самодержавному абсолютизму
  •     7. Уничтожение народного государства имперской государственной властью
  •   Глава V. НАЦИЯ РОЖДАЕТСЯ ИЗ НАРОДА, КОГДА НАРОД ОТРИЦАЕТСЯ ГОРОДСКИМИ ОТНОШЕНИЯМИ СОБСТВЕННОСТИ
  •     1. Возникновение представлений о национальном обществе в эпоху французского Просвещения
  •     2. Либерализм – идеология обслуживания коммерческого интереса
  •     3. Народно-патриотическая контрреволюция и Национальная революция
  •     4. Национальное общество и промышленное производство
  •     5. Политический национализм
  •   Глава VI. ОБЩЕСТВЕННОЕ РАЗВИТИЕ В ЭПОХУ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ. СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ ХРИСТИАНСТВА
  •     1. Национальная республика
  •     2. Английский тред-юнионизм и французский социализм
  •     3. Марксизм и социальная демократия
  •     4. Американский прагматизм
  •     5. Глобализация противоборства либерализма и политического национализма
  • Часть 3. ЧТО ЕСТЬ ОБЩЕСТВО БУДУЩЕГО?
  •   Глава VII. ЭПОХА ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ И РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ
  •     1. Дворянская демократия
  •     2. Народные разночинцы
  •     3. Народная империя
  •     4. Русский большевизм
  •     5. Философия большевизма
  •   Глава VIII. ОТ ИДЕАЛИСТИЧЕСКОГО СТРОЯ К НАУЧНО-ПРОМЫШЛЕННОМУ СТРОЮ
  •     1. Национальный средний класс
  •     2. Великая социалистическая революция в России
  •     3. Начало эпохи русской коммунистической Реформации христианства
  •     4. Воздействие русской коммунистической Реформации на мировое общественное развитие
  •     5. Расцвет и закат эпохи русской коммунистической Реформации
  •   Глава XIX. НАУЧНО-ПРОМЫШЛЕННЫЙ СТРОЙ И ОБЩЕСТВО ЭТОГО СТРОЯ
  •     1. Буржуазно-демократическая революция в Советской России
  •     2. Упадок идеалистического строя
  •     3. Русская Национальная революция
  •     4. Предметные закономерности исторического общественного развития
  •     5. Предметные закономерности исторического общественного развития (продолжение)
  •     6. Следующий за нацией вид общества


    ПРЕДИСЛОВИЕ


    Признаки углубления общегосударственного кризиса в нынешней России множатся с каждым месяцем. Ухудшение экономического положения дел и разложение социальных отношений, социальных связей происходит непрерывно и так заметно, в особенности в среде молодёжи, что верхи режима диктатуры коммерческого интереса, космополитического по своей сути, теряют политическую уверенность в своих силах. Это заставляет их искать чуждые "чистому" идеологическому либерализму способы удерживать влияние на основные массы населения. Власть предержащим приходится делать неприятный и тревожный для многих из них вывод: сохранить либерально-космополитический режим не удастся без вовлечения в политику проявлений общественного самосознания государствообразующего народа, который они предпочитают называть структурообразующим. Они именно вынуждены уступать давлению обстоятельств. По образу действий пропагандистской машины прорежимных СМИ видно, с каким трудом, с какой неохотой, с какими внутренними раздорами, шажок за шажком, словно они ступают по минному полю, им приходится признавать существенность подъёма русского самосознания для удержания политической устойчивости в стране.

    Обслуживающий коммерческий интерес либерализм, будучи принципиальным противником идеи независимого от влияния мирового спекулятивного капитала государства, боится действительного укрепления государств через рост общественной сознательности и общественной самоорганизации государствообразующих этносов, что он доказывал всегда и везде в течение последних столетий. В конкретном случае с нынешней Россией он боится роста государственнического самосознания русских, которое представляет опасность для политических основ режима, для всего господствующего класса, каким тот сложился за короткое время после начала буржуазной революции в 1989году. Сейчас власть предержащим в России приходится решать не простую задачу. С одной стороны, искать способы укрепления защищающей их интересы собственности власти, что нельзя сделать без уступок патриотическим чувствам и настроениям государствообразующего этноса, то есть русских, которые встревожены вовсе не их проблемами, а происходящим распадом промышленной и военной мощи страны. А с другой стороны, подлаживать идущий от них, сверху, официозный патриотизм под космополитический либерализм, под либеральную конституцию режима. Достигается это прямо-таки иезуитскими вывертами, - русских сверху призывают к возрождению патриотических чувств, к жертвам ради России, ради либерального(sic!) государства, но при этом их настойчиво отчуждают от представлений о прямой связи своего исторического бытия с развитием государства, не позволяя допускать и мысли, что Россия их собственное государство. В официозных средствах массовой информации, в выступлениях уполномоченных на это чиновников ни разу не проскальзывает выражение "государствообразующий этнос"; русским, в лучшем случае, разрешается быть лишь "структурообразующим этносом" в пределах подчинённой либеральным свободам и правам человека идеологии имперского патриотизма.

    Постепенно примиряясь с необходимостью использовать народный имперский патриотизм и православие, как традиционную мировоззренческую основу такого патриотизма, либералы на опыте убеждаются, что народный патриотизм не так страшен, как они его себе представляли. У многих из них вызывает облегчение тот очевидный для русского теоретического национализма факт, что ни патриотизм, ни православие больше не являются подлинными идеологическими и политическими противниками режима, что они не способны возродить у русских самостоятельную волю к борьбе за политическую власть в стране. И одновременно, составляющие режим политические силы, при каждом удобном случае выказывают враждебность на грани истерики к малейшим проявлениям русского мелкобуржуазного национализма, выдавая тем самым свою тревогу по поводу его неуклонного развития и своей неспособности его контролировать. Политическое наитие не подводит либералов, – русский народный патриотизм и русский городской национализм, действительно, ни одно и то же.

    Объяснить различие между народным патриотизмом и городским национализмом либерализм не в состоянии, ибо либерализм так и не создал собственной теории общественного развития. На космополитических принципах абсолютных свобод и прав человека такую теорию создать невозможно в принципе, и в этом основная причина теоретической слабости либерализма, его мировоззренческой и политической ограниченности, его стремления к вытеснению науки из политической практики и к упрощению представлений о мировой истории до пошлости и вульгарного примитивизма. Либерализм в пропаганде всегда и везде скатывается до культивирования догм из смеси абсолютных свобод и прав человека, частной собственности и товарно-денежных отношений, к которым логически невнятно приспосабливаются идеи общества и государства, словно латаются прорехи на скверно сшитом костюме.

    Всякое действительно существовавшее и существующее общество чуждо космополитизму. Оно, такое общество, исторически и этнически конкретно, и общие закономерности развития проявляются у каждого общества через многообразие самобытных особенностей общественного бытия, которые складываются под воздействием географического места проживания, окружающей природы, определяются архетипами соответствующего разделения обязанностей внутри родоплеменных отношений конкретных этносов и рас и т.д. Так что правящие круги господствующего в России режима обречены на отсутствие определённости в своём отношении к русскому вопросу. Они будут раскрывать русскому патриотизму объятия, ибо этот патриотизм больше не в состоянии объединять русских, ставить вопрос о русской народной общественно-государственной власти, которая основывалась на общинных отношениях в русских деревне, селе, станице и которая разрушилась советским раскрестьяниванием государствообразующего этноса. И они же будут шарахаться от проявлений русского мелкобуржуазного (или правильнее было бы сказать, городского) национализма. От того национализма, который ясно и конкретно требует включать в повестку дня российской политики обсуждение вопроса о становлении нового русского общественного бытия, а именно, о политически направляемом процессе становления русской городской нации, выстраивающей национальную общественную власть через развитие демократического самоуправления средних имущественных слоёв участников производственных отношений.

    На нынешнем этапе буржуазной революции главная проблема российской политики заключается в том, что режим диктатуры коммерческого интереса больше не может предлагать обоснованную долгосрочную цель развитию страны. Позорный провал всех инициированных руководством режима попыток разработать хоть какую-нибудь "национальную доктрину" доказывает это с предельной убедительностью. Причина тому в следующем обстоятельстве. Народно-земледельческое патриотическое самосознание русских объективно отмирает в ходе буржуазной революции. Отмирают патриотические представления о трудовой этике, общественной нравственности и смысле общественного существования. И на основе разлагающейся традиции патриотического самосознания нельзя осуществить поворот России к требующему высокой социальной культуры общественных отношений промышленному цивилизованному капитализму, добиться выхода из экономического кризиса и состояния распада промышленного производства в стране. А потому опора на патриотизм не может быть долгосрочным основанием политической устойчивости государственных отношений. И только русский городской национализм, по мере роста своего теоретического и политического становления, способен предлагать и осуществлять меры по выходу страны из общегосударственного кризиса, – но обязательно через революционное свержение господствующего режима, через смену правящего класса. Поэтому между нынешним режимом диктатуры коммерческого интереса и нарождающимся русским политическим национализмом, который призван бороться за исторически наследующую этому режиму политическую систему, систему национального государства, нет, и не может быть никакого взаимодействия, наоборот, объективно вызревает их непримиримое противоборство за всю полноту власти.

    То есть, нынешняя российская политика столкнулась с проблемой неизбежности смены ныне правящего имущественного класса, которой этот класс не желает ни в коем случае. Класс этот боится любого теоретического анализа происходящего в стране с позиции закономерностей исторических событий, анализа, предрекающего ему неотвратимую политическую смерть. А потому он поощряет либеральную деинтеллектуализацию политики и тактическое балансирование своей исполнительной власти ради сохранения текущего господства любой ценой, любыми средствами. Но деинтеллектуализация политики, отсутствие у режима исторического целеполагания, в свою очередь, влекут за собой деинтеллектуализацию во всех остальных областях человеческих отношений в стране, в том числе в армии, в ВПК, в науке, в культуре и так далее, то есть в том, что определяется понятием "политическая надстройка".

    Именно со стремления разобраться в происходящем, внести смысл и интеллектуальное философское содержание в объяснение хода событий, найти новую стратегию развитию государства русский политический национализм зародился в России в начале 90-х годов двадцатого века и стал входить в политическую борьбу, как противник действующего режима и либерализма. Как раз этим стремлением осмыслить события в России с позиции логических закономерностей исторического прогресса человечества он доказывает свою огромную историческую перспективу и неизбежность своей политической победы. И чем логически убедительнее он будет показывать жителям промышленных регионов способность видеть в кажущемся хаосе случайностей внутренние закономерности, тем меньшими жертвами он добьётся политической победы и тем основательнее он повернёт Россию к новой эпохе её истории.

    В нынешней России наряду с основной тенденцией, тенденцией приручения режимом диктатуры коммерческого интереса русского народного патриотизма и антагонистического неприятия правящим классом собственно городского политического национализма, должны проявляться, набирать влияние как внутри правящих кругов, так и среди официозной, думской оппозиции переходные формы отражения политических настроений горожан. И эти переходные формы отражения политических настроений горожан будут подготавливать объективно неизбежный, исторически предопределённый приход революционного политического национализма к власти. Ибо в России происходит необратимое разрушение исторически земледельческого народного общественного бытия русских, у которого больше нет будущего, и замена его городским национальным общественным бытиём государствообразующего этноса. Этот вывод позволяет отстаивающим необходимость революционных мер борьбы националистам не отказываться от участия в выборах органов власти внутри действующей либеральной конституции режима диктатуры коммерческого интереса. Наоборот, при определённых обстоятельствах революционеры националисты могут и должны активно участвовать в них, чтобы прийти к власти в стране через избирательный процесс и, используя легитимность своей политической победы, осуществить революционную замену либеральной конституции буржуазно-представительного самоуправления на конституцию национального государства, на законном основании с точки зрения сторонников представительного самоуправления. Тем самым будет выбита почва из-под ног у противников русского национализма как внутри страны, так и на Западе.

    Рост влияния на умы идей русского политического национализма будет происходить в России постепенно, но неуклонно, по мере исчерпания возможностей патриотизма, как духовного проявления народных общественных отношений, объяснять происходящее и поддерживать в стране политическую устойчивость. Как бы правящие кланы режима диктатуры коммерческого интереса ни сопротивлялись наступлению русского городского национализма, какие бы препятствия не создавали ему, однако обстоятельства вынудят часть из них приспосабливаться к этому объективному процессу, подстраивая под него либерализм, даже изменяя его содержание ради сиюминутных задач удержания власти. И только кланы, способные делать уступки националистическим настроениям, смогут удерживать власть. Такое поведение внутри власть предержащих кланов будет иметь место до тех пор, пока режим не запутается в собственных идеологических и политических, конституционных противоречиях и не рухнет в результате широкого прорыва национализма в политическую борьбу ради революционного поворота страны к созданию условий для ускоренного подъёма промышленного капитализма.

    В истинности такого вывода убеждают все изменения за последние четыре года как в политике режима, неуклонно осуществляющего главную свою задачу, а именно расчистку завалов, препятствующих росту спекулятивно-коммерческих капиталов, так и в настроениях основной противостоящей либералам официозной организации – думских коммунистов.

    Каков был характер этих изменений?

    С октября 1993 года, когда в результате политического переворота установился нынешний режим российской власти, он был агрессивно космополитическим и подчёркивал радикальный характер идеологического либерализма, то есть, ещё выступал под знаменем воинственного гуманитарного либерализма с лозунгом – "Свобода, равенство, братство". По мере накопления капиталов и собственности у спекулянтов и ростовщиков, казнокрадов и бандитов, у номенклатурных взяточников и приватизаторов разного рода занятий и званий, новоявленные частные собственники стали выделяться в новый правящий класс страны, объединяемый и организуемый коммерческим интересом как таковым и обслуживающей его идеологией либерализма. Они широко использовали либеральную конституцию для укрепления своего господства и превращения его в господство классовое. Их классовая идеология либерализма стала отличаться от гуманитарного либерализма тем, что постепенно отказывалась от слова "братство" на своём знамени, а "свободе" и "равенству" придала такой смысл, который оправдывал все действия и поступки, позволяющие делать наибольшую спекулятивно-коммерческую прибыль.

    Класс выразителей коммерческого интереса стал быстро выделяться из остального населения, обособляться своим особым положением, своим влиянием на исполнительную и законодательную ветви буржуазно-представительной власти. Коммерческий капитал в первые годы режима переживал процесс бурного первоначального накопления и подчинял задачам собственного роста остальные экономические отношения, стремясь абсолютно всё в России превратить в товар, пригодный для спекулятивных сделок. Хищный эгоизм разнузданных спекулянтов и обслуживающей их интересы коррумпированной бюрократии привёл к тому, что в промышленных и сельскохозяйственных регионах принял размах стихийного бедствия упадок всякого производства, там воцарились бедность, политическое бесправие десятков миллионов людей. Такой ход событий стал побуждать подавляющее большинство населения страны всё критичнее относиться к режиму, к его конституционным и либеральным идеологическим основаниям. Отражение таких настроений выразилось в возрастании влияния коммунистов как раз в производительных регионах.

    Встревоженные этим наступлением коммунистической оппозиции самые близкие к исполнительной власти прослойки правящего класса коммерческих спекулянтов из корыстного прагматизма начали искать с подвластной страной некие формы приемлемого их интересам взаимопонимания, для чего им и потребовалась риторика народного российского патриотизма, который в ряде основополагающих представлений мало чем отличается от идеалов либерального космополитизма. Либерализм с его болтовнёй об абсолютных правах человека как такового стал постепенно вытесняться патриотическим либерализмом, который ограничивает такие права рамками патриотической идеи. Сейчас патриотический либерализм постепенно превращается в открыто официозный.

    К началу 1997 года вся самая спекулятивно доходная собственность России была поделена мелким, средним и крупным коммерческим капиталом. Владельцам коммерческих капиталов стало тесно в стране. Помимо ожесточения противоборства между ними ради перераспределения собственности, у самых крупных собственников стал проявляться, опять же, корыстный интерес к внешнеполитической активности, к собственным сферам капиталистического влияния за пределами страны. Одновременно с вызванным этим расслоением интересов населения по отношению к коммерческой спекуляции и собственности зарождалось городское буржуазно-общественное сознание ряда этнических групп, особенно показательно доказывая это в выборах местных властей. А со становлением этнического самосознания начало набирать силу русское городское политическое самосознание, грозя в ближайшее время оказаться определяющим фактором внутриполитической жизни России, так как именно русские являются основными горожанами страны. К этническому общественному самосознанию тяготеют уже миллионы людей из имеющих право голоса, и их численность постоянно возрастает; их настроения приобретают политический вес, с которым невозможно не считаться. Влияние этих настроений на власть и на оппозицию уже проявляется, и оно будет усиливаться по мере созревания умов русских горожан для "заболевания" мелкобуржуазным национализмом, который станет их организовывать и направлять к собственным политическим целям.

    Чтобы сохранить приносящий огромную коммерческую прибыль контроль над страной, часть представителей клики власти, состоящей из кланов владельцев крупных ростовщических капиталов и нефтяных и газовых компаний, а так же из тесно связанных с ними верхов государственной бюрократии, уже робко потянулась от патриотического либерализма к лозунгам некоего национал-либерализма. Понимается ими национал-либерализм предельно упрощённо, – по их представлениям поднимающиеся мелкобуржуазные националистические настроения должны обслуживать либерализм и политически укреплять его, помогая им оберегать почти задором приобретённую собственность от иностранных и внутренних соперников. Последнее время заметно проявляется воздействие националистических настроений и на коммунистическую парламентскую оппозицию. Представляя групповые интересы довольно многочисленного среднего звена бывшей советской партноменклатуры, эта оппозиция проживает в городах и поэтому неуклонно обуржуазивается. Она теряет свою базу политической поддержки по мере отмирания пролетариата и, из потребности политического выживания и вследствие собственного обуржуазивания, начинает приспосабливаться к путаной смеси идей из упрощённого, близкого к утопическому коммунизма, немецкого социал-демократизма и бытового национал-патриотизма.

    По существу вопроса национал-либерализм правящих группировок взрастает из их попыток примирить коммерческий космополитический интерес, идеологически обслуживаемый либерализмом, с новой, угрожающей режиму диктатуры этого интереса реальностью. Именно, с пробуждающимся и приобретающим в течение нескольких последних лет буржуазно-демократической революции политическую самостоятельность русским буржуазно-городским, буржуазно-гражданским общественным самосознанием. (Становление этого общественного самосознания особенно заметно проявляется среди русской городской молодёжи, по сути, превращаясь в единственную организующую молодёжь идею; и уже в скором времени это станет серьёзнейшей политической проблемой для правящих кругов господствующего в стране режима.) А национал-патриотизм питают стремления прокоммунистической и патриотической оппозиции примирить и превратить в политический симбиоз объективно отмирающий народно-почвеннический российский патриотизм с тем же, зарождающимся в результате необратимой демократизации, русским городским общественным самосознанием.

    И национал-либерализм, и национал-патриотизм переходные, невнятные и неустойчивые формы политических взглядов, так как несут в своих политических целях компромисс городского национализма с коммерческим космополитизмом или с коммунизмом, с правящим классом или с коммунистической оппозицией. Они обречены на сближение в силу того обстоятельства, что и тот, и другой не в состоянии предложить действенную программу выхода страны из общегосударственного кризиса, ибо боятся признать характер кризиса именно как общегосударственного, который нельзя преодолеть без социальной Национальной революции. Сторонники новомодных национал-либерализма и национал-патритизма боятся прогрессивности социальной Национальной революции, которая выметет их из политической жизни на свалку истории, а потому становятся силами реакционными, силами вчерашней, старой России, которые пытаются приспособиться к текущим обстоятельствам и пока имеют возможности определять ход событий. Общая реакционность и загоняет их в один политический лагерь, загоняет объективно, чему не мешают временные стычки за передел сфер влияния внутри созданного режимом поля политических отношений.

    Об их реакционности можно судить по жалкому уровню интеллектуального обеспечения как либеральной, так и прокоммунистической пропаганды, – идеологи и того, и другого лагеря до сих пор не поняли даже того факта, что в России с 1989 года происходит буржуазная революция! Не удивительно, что официозная российская политическая мысль так и не разобралась, что такое народ и нация, что такое национализм, патриотизм и либерализм, что такое национал-патриотизм и национал-либерализм. И либералы, и марксисты избегают затрагивать темы о существе различий в исторических формах общественного бытия, так как на основаниях их идей объяснить, в чём же состоит особенность каждой формы, как данные формы развиваются, какая из них низшая, а какая высшая, невозможно в принципе. По этой причине и либеральные "демократы", и, так или иначе, опирающиеся на марксизм коммунисты, социалисты, социал-демократы постоянно смешивают понятия народ и нация, почти не разделяя их по смысловому содержанию. Вольно или невольно нагнетаемая в средствах массовой информации нынешней России невероятная путаница при использовании этих понятий мешает социально здоровым слоям городского населения страны разобраться в происходящем и привыкать к идеям политического национализма, который только и выражает их материальные и духовные интересы в политике.

    Однако русские националисты всё увереннее упорядочивают понятия, расчищают авгиевы конюшни российской политики от невежественной и разрушающей экономику и традицию государственности бессмыслицы, распространяемой господствующим либерализмом и пока ещё имеющим известное влияние коммунизмом, в том числе тогда, когда встают вопросы, касающиеся видов общественного бытия: народности, народа и нации. И в конечном итоге в политической борьбе обязательно победят те, кто борются за здравый смысл, за ясное понимание действительности на основе логики исторического развития общественно-политических отношений цивилизованного человечества.



    6 июля 1997г.






    Введение


    Имеет ли теория общественного развития только умозрительное значение?

    Это зависит от обстоятельств, в каких появляется такая теория, и от целей, которые её разработчик преследует. Сейчас в России господствует режим диктатуры асоциальных выразителей спекулятивно-коммерческого способа накопления капиталов и приверженцев либерализма, идеологически обслуживающих спекулятивно-коммерческие интересы как таковые. А потому объясняющая причины глубокого кризиса в стране социально-производственных отношений и указующая направление выхода из него теория общественного развития имеет непосредственное политическое значение.

    На основании чего делается такой вывод?

    Производство по своей сути есть следствие общественной деятельности, общественного разделения труда, которое только и позволяет увеличивать производительность труда, наполнять рынок товарами производственного изготовления. Производство и производительность труда напрямую зависят от социальной организованности членов общества, от уровня влияния социальных этики, морали, нравственности на общественные отношения. И развиваются производство, производительность труда, а в более широком смысле, производительные силы, только и только внутри общественных отношений и лишь постольку, поскольку развиваются сами эти отношения. Вне развития социальной культуры общественных отношений невозможно никакое развитие общественных производительных сил, а тем более современных промышленных, информационно-технологических производительных сил, дающих возможность многократно и непрерывно повышать производительность труда и уровень жизни в стране, в которой такие производительные силы раскрепощаются.

    Чтобы обсуждать способы выведения России из состояния упадка производственной экономики, упадка производительности труда в условиях рыночного товарно-денежного обмена, надо в первую очередь разобраться с тем, что сейчас происходит в общественных отношениях государствообразующего этноса. Именно в разложении общественных отношений находится первопричина упадка производительных сил любой страны, в том числе и нынешней России. А потому необходимо понять сущность общественных отношений, общую закономерность общественного развития как такового, обнаружить в ней, в этой закономерности, то состояние, в котором пребывают общественные отношения в нынешней России и определить основных носителей передового общественного самосознания, показать им ясный, научно обоснованный путь дальнейшего развития. Тот путь, каким только и можно изменить сложившееся, гибельное для реальной экономики и государства положение дел.

    Господствующий ныне имущественный класс всевозможных спекулянтов, ростовщиков и воров, тесно связанных с ними чиновников-бюрократов боится любого теоретического анализа происходящего в стране с позиции закономерностей исторических событий, анализа, который предрекает ему, по своей посреднической сущности чуждому и политически враждебному социально-производственным интересам классу, неотвратимую гибель. А потому этот правящий класс поощряет либеральную деинтеллектуализацию политики и тактическое балансирование исполнительной власти ради сохранения текущего господства любой ценой, любыми средствами. Отражением такой политики является вопиющий запрет режима на преподавание в России политической экономии, отрицание философского мировосприятия, исторической диалектики и одновременное заигрывание с иррациональным православием. Философские знания об общих закономерностях исторического развития, устройства мира и человеческих обществ подменяются и заменяются в нынешней России юридическим правом, то есть формальным управлением текущими столкновениями интересов разных, юридически вырванных из общественных отношений, из общественного самосознания людей. Уже пример Римской империи, которая изобрела юридическое право в условиях упадка римского полисного общества и навязывала его военно-бюрократическими способами вплоть до своего краха, и спасение от полного исчезновения того, что от Римской империи осталось, философским христианством показали бесперспективность подобной политики. Политика режима нынешней власти в России загоняет страну в исторический тупик, схожий с тем, в какой такая же политика загнала Римскую империю. Но в наше время выход из исторического тупика для России указывает только и только отталкивающийся от философского познания мира, мировой истории и закономерностей исторического развития русский политический национализм. Это не случайно. Русский политический национализм на данный момент истории единственный требует революционного изменения сущности российской власти, преобразования её в общественно-государственную власть русских горожан, которая использует для выстраивания отношений между людьми не юридическое право, не чиновно-полицейские, по своей сути тоталитарные средства воплощения этого права, а общественные этику и мораль. Только русский политический национализм предлагает России историческое видение будущего справедливого общества с политическим господством участников социально-производственных отношений.

    Чтобы антагонистическое противоборство политически дряхлеющего либерализма и выходящего из пелёнок русского городского национализма, во время предстоящей объективной (предметной) смены правящего класса в России не вызвало катастрофы страны, её распада, русский национализм обязан подготовиться к управлению внутриполитическими и внешнеполитическими процессами, которые наберут силу к тому времени. Но подняться до уровня такой задачи он сможет лишь тогда, когда теоретически разберётся в возможно большем числе фундаментальных вопросов. В частности, в одном из ключевых вопросов современной мировой политики, а именно, - что же такое народный патриотизм, чем он отличается от национализма и какова логика преобразования земледельческого народа в городскую нацию. Без ответа на данный вопрос нельзя понять, почему на высокоразвитом капиталистическом Западе обозначился кризис национальных политических отношений и на каком пути возможно преодоление этого кризиса. А такое понимание обязательно должно найти отражение в политических программах русского национализма, чтобы он вдохновлялся моральным правом на борьбу за власть, за превращение власти в национально-общественную власть.

    Иначе говоря, русскому национализму для спасения России нужно выстроить современную и логически убедительную теорию развития общественной самоорганизации государствообразующих этносов, начиная от эпохи зарождения их традиции государственности и заканчивая видением общества будущего миропорядка. Чтобы оценить всю сложность задачи, стоит упомянуть, - до сих пор единственной теорией общественного развития, которая достигла уровня философского влияния на политическую борьбу, остаётся теория классовой борьбы в интерпретации марксизма.

    Приближение теории общественного развития к абсолютной истине, к глубине понимания наиболее общих законов природы должно подтверждаться тем, что на её основаниях можно непротиворечиво выстраивать причинно-следственные закономерности в объяснении истории и текущих социально-политических событий, а так же предсказывать ход развития этих событий с целью воздействовать на них тем или иным образом. Способность логически непротиворечиво объяснить ход текущих событий и дать выводы на ближайшую перспективу при этом оказывается главным требованием к теории, претендующей приблизиться к абсолютной истине и тем самым к тому, чтобы быть используемой в политической борьбе. Поэтому она должна хотя бы в общих чертах показать эту способность, иначе теория изначально ошибочная и не имеет практического значения.

    Основополагающая проблема для разработчика теории общественного развития в следующем. Подобные теории приходится делать в области знаний, которая является спекулятивной, не опирается на экспериментальные исследования, экспериментальные проверки, экспериментальные подтверждения или опровержения, как имеет место в точных науках. Такие области знания, в отличие от точных наук, не могут порождать собственные представления о причинно-следственных закономерностях, о логике и логической непротиворечивости, об истине. Поэтому теории в данных областях знаний нельзя создать без опоры на философскую теорию познания, выстраиваемую на основаниях философских обобщений способов истинного познания, которые появляются в точных науках на определённой ступени их развития. Без теории познания, выстраиваемой на основаниях философских обобщений способов познания в точных науках, нельзя, к примеру, достичь спекулятивного понимания устройства вселенной, истории развития вселенной, а так же истории развития Солнечной системы, Земли, жизни на Земле. Нельзя без неё понять и ход развития человека и его общественных отношений.

    Говорить о способности теории общественного развития объяснять текущий ход событий и быть политически полезной возможно лишь тогда, когда автором предлагаются необходимые краеугольные камни в её основании. Во-первых, обнаружены методы анализа общественных отношений, без которых нельзя использовать научно-методологические подходы в изучении природы точными науками. И, во-вторых, предложена отражающая последние достижения точных знаний философия познания, посредством которой становится осуществимым использование методов анализа для собственно логически убедительных теоретических построений. Иначе говоря, современная спекулятивная теория, чтобы предметно объяснять ход текущих событий и быть политически действенной, то есть, не оказаться оторванным от жизни схоластическим словоблудием, должна опираться как на совершенно новые методы анализа, так и на самую передовую философию познания. Передовой же философии познания, чтобы стать таковой в настоящее время, надо подняться над самой основательной и глубоко проработанной философией познания девятнадцатого-двадцатого столетий, а именно над механистическим диалектическим материализмом Энгельса, Плеханова и Ленина. То есть ей надо вырваться из сетей традиций древнегреческой механистической диалектики, на которой, как частный случай, строилась теория научного социализма К.Маркса и воспитывалось русское мировосприятие в условиях Советского государства.

    Чтобы философски подняться над механистическим диалектическим материализмом в вопросах общественного развития, следует рассмотреть ход истории с совершенно новой гносеологической позиции, отражающей последние достижения мысли в научном изучении свойств природы. А именно, с позиции вероятностно-статистической диалектики. На основании чего делается такой вывод? Вернее сказать, почему делается вывод о необходимости опоры практически полезной современной теории общественного развития на вероятностно-статистическую диалектику, философию познания современных точных наук?

    Информационно-технологический этап развития промышленной цивилизации, поворот к которому обозначился в конце двадцатого столетия, пробуждает личностную предприимчивость многих миллионов и миллионов образованных людей, вовлечённых в творческое взаимодействие науки и производства, в товарооборот и коммерческие сделки, в переливы капиталов или, говоря иначе, в системные экономические отношения. Люди эти имеют широчайший доступ к разнообразнейшей информации, часто выходят на нужные сведения и делают важные для производства открытия игрой случая. У них широкие свободы выбора в разных областях жизни и перемещения по своей стране и по планете. Поэтому их сложные личностные побуждения к поступкам, их индивидуальные интересы и волевые порывы к целенаправленному действию проявляются под воздействием множества разнообразных и, порой, противоречивых обстоятельств, - то есть вероятностно.

    Все их личные воли и индивидуальные интересы, сталкиваясь и пересекаясь по всей планете, вроде молекул газа в замкнутом объёме, оказываются порождаемыми двумя главными движущими интересами современного капитализма: коммерческим и промышленным, - и подчиняются внутренней логике диалектического взаимодействия этих двух интересов, логике борьбы и единства противоположностей. Коммерческий и промышленный интересы являются главными причинами современного экономического развития и, так или иначе, не мытьём, так катаньем, выстраивают и упорядочивают индивидуальные интересы и личные воли отдельных людей. Чем в большей мере отдельный человек вовлечён в отношения с другими людьми, когда он работает на достижение прибыльности коммерческой или промышленной производственной деятельности, тем больше он управляем этими интересами.

    В политической борьбе влияние данных движущих интересов капиталистической экономики проявляется через соответствующие им представительные организации, политические партии. Своей деятельностью представительные организации, политические партии выстраивают и направляют вероятностно-статистические тенденции массовых настроений избирателей, которые придают законность требованиям этих двух интересов к характеру власти и образуют опору избираемой ими власти, позволяющую ей проявлять волю к политическому действию. Именно борьба данных тенденций определяет характер политического развития той или иной способной на промышленное производство страны и, в конечном счёте, всего современного мира. А для выявления этих тенденций в политике нет иного способа, кроме вовлечения широких масс гражданского населения в представительное самоуправление, при котором происходит вероятностно-статистическое проявление их совокупных политических настроений, узаконивающих господство во власти того или иного интереса на определённый срок времени.

    Мировой опыт показывает, что промышленный интерес возникает на определённом уровне общественного развития конкретной страны, он есть следствие истории её общественного развития. И всякое общество содержит в самом себе как пережитки прошлых форм своего общественного бытия, которые сохраняются слоями или группами населения, живущими производственными отношениями прошлого, так и зачатки будущих форм общественных отношений, которые вызревают на базе социально развитых слоёв, вовлечённых в самые передовые и перспективные производственные отношения.

    Для прошедшей через индустриализацию и раскрестьянивание России перспективные производственные отношения могут быть только отношениями, необходимыми для развития интенсивных производительных сил на основе информационных технологий и непрерывного роста производительности труда. Русский городской национализм как раз и борется за будущую форму общественных отношений государствообразующего этноса России, вовлекаемого ходом истории в эпоху становления информационно-технологической постиндустриальной цивилизации. Но для того, чтобы русский национализм смог совершить поворот России к промышленному капитализму информационно-технологической цивилизации, он должен научиться вероятностно-статистическому подходу к пониманию существа общественно-производственных отношений, обуславливающих уровень развития общественных производительных сил. Только так национализму удастся в рамках представительного избирательного процесса общественного самоуправления найти и освоить средства легитимного, политически управляемого изменения производственных отношений, от старых, экстенсивных форм, достаточных для индустриального производства, к новым, интенсивным формам, необходимым для всеохватного информационно-технологического производства.

    Найдя и освоив такие средства, национализм полностью, окончательно вытеснит из политики сложившиеся в 19-20 столетиях индустриальные социалистические, социал-демократические и коммунистические идеологии и партии, заменит их в борьбе за становление промышленных производственных отношений и в защите промышленного интереса как такового в обстоятельствах перехода к постиндустриальному производству 21 века. Ибо тогда только национализм сможет в условиях принципиально защищаемого им демократического самоуправления преобразовывать производственные отношения в самые передовые, в самые общественные по своему существу производственные отношения. Именно в отношения, когда в процесс развития производительных сил конкретной страны вовлекается всё её население, вовлекается как единое социально-организованное целое, с единым общественным самосознанием, готовое отторгать от себя любые антиобщественные и асоциальные группы и человеческие элементы, подавлять любые попытки навязать себе идею аморфного либерально-гражданского общества и спекулятивно-коммерческого потребительского паразитизма.

    Мировой исторический опыт позволяет делать однозначный вывод. Возглавить и запустить процесс становления национального общества способен единственно политический национализм, который не боится демократии и борется за то, чтобы преобразовать демократическое самоуправление в национально-демократическое самоуправление. Общественные же производственные отношения станут постиндустриальными, когда общественное сознание способно будет осуществлять долгосрочное подавление коммерческого интереса при самом всеохватном демократическом самоуправлении. А для этого нужна такая степень политической зрелости государствообразующего этноса, когда происходит осознанное, философски и теоретически разумное становление национальной демократии, когда коммерческий интерес и его идеология либерализм посредством философского сознания полностью подчиняются целям и задачам развития национального общества.

    Ниже мы будем рассматривать общественное развитие с познавательной позиции вероятностно-статистического детерминизма, с позиции закономерного в вероятностно-статистическом понимании существа законов природы перехода от низших форм общественного бытия к высшим. И будем называть национализмом идейное и политическое течение, которое ведёт борьбу за становление национального городского общества промышленной цивилизации, то есть, самой развитой формы общественного существования на современном этапе исторического развития человечества.

    Выстраивая теорию общественного развития, в том числе, на примере русского государствообразующего этноса, мы будем подразумевать именно вероятностно-статистический детерминизм в становлении разных форм общественного бытия, но рассматривать эти формы "в чистом виде", обобщёнными понятиями, соответствующими последовательным историческим ступеням усложнения политической организации государства, в том числе, русского государства.





    Часть 1. ЧТО ЕСТЬ НАРОД?





    Глава I. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ И НАРОДНОСТЬ




    1. От родоплеменной общественной власти к государственной власти


    Власть есть способность к насилию.

    Всякое государство возникает, как совершенно новый вид насилия в сравнении с тем, которое объединяло и организовывало первобытные племена. Государство появляется тогда, когда для объединения родственных племён становится возможным использовать вооружённое насилие, которое коренным образом отличается от общественного насилия прежней, родоплеменной власти.

    Родоплеменная власть возникала естественным образом. Она развивалась из стайных отношений человекообразной обезьяны. Человекообразная же обезьяна, как любое другое стайное животное, не выживала в одиночестве. Отдельные члены не выдерживали борьбу за существование. Если гибла их стая или они теряли связь с ней, то они были обречены на отмирание. Поэтому мутационные изменения в процессе естественного отбора человекообразной обезьяны были не индивидуальными, а стайными. Вернее сказать, мутационные изменения человекообразных обезьян тогда только оказывались полезными для эволюции вида и способствовали его эволюции, сохранялись в следующих поколениях, когда из индивидуальных они превращались в стайные, когда распространялись на всю стаю. В том числе через изменение взаимоотношений внутри стаи. Эволюция человекообразных особей происходила постольку, поскольку это было необходимо для эволюции стаи, для укрепления взаимодействия внутри стаи. Первостепенное значение для борьбы за существование человекообразных обезьян, как всех стайных животных, имела именно эволюция взаимодействия членов стаи, их взаимных отношений. Эволюционировали отношения членов стаи, и внутри них, и ради эволюции отношений членов стаи эволюционировали человекообразные особи, а не наоборот.

    Стайные отношения человекообразных обезьян со времени мутационного появления языка и начала использования орудий труда и охоты переживали революционные изменения, а в процессе закрепления изменений в следующих поколениях преобразовывались в этнические родовые отношения с особыми культами, призванными углублять общинное содержание таковых отношений. Организация совместного поведения стаи при этом преобразовывалась в родовую общинную организацию, в которой звуковые сигналы и сигналы, получаемые с помощью орудий труда и охоты, качественно усложняли взаимодействие всех членов, порождали потребность в качественно более сложном разделении их обязанностей. Столь существенные усложнения в организации взаимодействия человекообразных обезьян вызвали революционные изменения во внешнем облике и психике, - человекообразные обезьяны превращались в первобытные человеческие существа.

    Язык обогащал образное мышление и индивидуальное самосознание членов рода, развивал их. И он же усиливал зависимость индивидуального поведения каждого члена от других членов рода, лучше подчинял индивидуальное поведение родовым взаимоотношениям, которые приобретали зачатки культурной самобытности, проявляющейся в языческих религиозных культах, закладывающих первые представления об этническом родовом бытии во времени и пространстве. По мере развития языка представления о своём этническом бытии стали определять характер родового самосознания. Как следствие, резко усиливались возможности рода в борьбе за выживание через завоевание новых пищевых ниш и быстрое увеличение своей численности. Происходило не просто выделение из древа старого рода ветвей новых родов, но и сохранялась их тесная связь через культовые этнические отношения, через наследование этнических культов, что подготавливало предпосылки для развития межродового, межобщинного взаимодействия.

    Мутационное появление языка и способностей к использованию орудий труда и охоты, к их совершенствованию не могли произойти сразу у всех стай человекообразных обезьян. Подобная мутация могла сначала проявиться лишь у одной или нескольких стай. Но именно эта стая (или эти стаи) получила (или получили) существенные преимущества перед остальными в борьбе за существование и размножение. От неё (или от них) стали отпочковываться, ответвляться новые стаи с подобными преимуществами. С течением времени они вытесняли из своей экологической, пищевой ниши человекообразных обезьян, которые не имели данных преимуществ, и доводили их до исчезновения, одновременно начиная борьбу за другие ниши, занятые другими видами животных. Вся последующая эволюция человеческого вида происходила таким же образом. Сначала качественно изменялась организация взаимодействия и взаимоотношений внутри человеческих родовых и этнических межобщинных отношений, а, если такая организация давала существенные новые преимущества их членам, совершалось вытеснение из экологической ниши тех родовых и этнических сообществ, которые не имели подобных преимуществ.

    На определённом этапе скачкообразных мутационных и постепенных эволюционных изменений, приблизительно 40 тысяч лет назад и появилась человеческая первобытно-родовая община с наследуемым этническим самосознанием, со всеми биологическими особенностями, которые свойственны современному человеку. Существенные преимущества в организации взаимодействия, в совершенствовании и использовании орудий труда и охоты, позволили первобытной общине научиться добывать огонь и применять его для приготовления пищи, что окончательно выделило человека из животного мира. Огонь и использование огня для приготовления пищи резко расширили возможности первобытно-родовой общины в борьбе за существование. Полностью захватив пищевую нишу на своей прародине, в Африке, она начала быстрое расселение по всей земной поверхности, по всем географическим и климатическим зонам. Человеческая первобытно-родовая община повсюду постепенно завоёвывала пригодные для её борьбы за существование экологические ниши и вытесняла из них соперников из числа стай древних людей и животных. В частности, 30 тысяч лет назад она вытеснила из Европы стаи неандертальцев, самого совершенного до первобытнообщинного, до этнического человека, в условиях севера пережившего глубокие мутационные изменения ради приспособления к суровому существованию в ледниковый период.

    Распространение первобытных родовых общин по разным континентам привело к тому, что их дальнейшие мутационные и эволюционные изменения происходили в разных местах земли, под влиянием различных условий существования и в разных условиях борьбы за существование. Так возникли популяции с устойчивыми мутационными и обусловленными разной эволюцией различиями, образуя расы и расовые этносы. Расовые этносы возникали, как более сложные, чем родовые, сообщества людей, имеющих родственное родовое происхождение. Они проявляли способность к объединению родов вследствие генетического наследования общего бессознательного родового общинного умозрения, общих этнических культов.

    Первобытнообщинный строй существовал десятки тысяч лет. За это время нигде и никогда человек как таковой не смог выделиться из этнических родовых отношений, превратиться в индивидуального, свободного от общинных обязательств человека. Этническое бытие и мировосприятие, этническое родовое разделение труда и общинное самоуправление естественным отбором закрепляли этническое родовое, общественное бессознательное умозрение в каждой человеческой особи. Это этническое родовое бессознательное умозрение позволяло каждому члену рода на бессознательном уровне объединяться и организовываться для самой действенной борьбы за личное и родовое выживание, что раскрепощало и развивало сознательные способности к изобретению и совершенствованию орудий труда, изделий быта, подталкивая развитие личного сознания.

    Личное сознание опиралось на инстинкт личного самосохранения, а родовое общинное бессознательное - на инстинкт сохранения рода. Поэтому личное сознание и родовое бессознательное умозрение в каждом человеке диалектическим образом боролись между собой, определяя как характер его поведения внутри родовых отношений, так и ход развития родовых отношений. У генетически здоровых особей, пригодных для дальнейшей эволюции вида, родовое бессознательное умозрение, в конечном счёте, всегда оказывалось сильнее, всегда побеждало личное сознание, вынуждая его подчиняться. Если личное сознание вследствие мутаций оказывалось сильнее родового бессознательного умозрения, оно влекло за собой гибель человека, прекращение его участия в дальнейшей эволюции человеческого вида.

    У генетически здоровых, генетически приспособленных к видовой эволюции людей личное сознание являлось вторичным по отношению к родовому бессознательному умозрению. Оно управлялось заложенными в подсознании архетипами поведения, которые при рождении каждой особи предопределяли набор её ролей в выстраивании внутренней общинной иерархии рода.

    Архетип – проявление той области бессознательного умозрения человека, которая определяет его общинное поведение. Без определяющего личное поведение архетипа человек не в состоянии соучаствовать в выстраивании стайных, общинных, социальных отношений и является биологическим вырожденцем, обречённым на эволюционное отмирание – либо сам, либо в своих потомках, – ибо он уже не способен к соучастию в эволюционном развитии человеческих сообществ. Он может пристроиться к эволюционному развитию определённого сообщества, паразитируя на развитии этого сообщества, но резкое усложнение борьбы за существование или революционные скачки существенного усложнения общественных отношений производят чистку общества от большей части таких паразитических особей. Зачатки архетипов есть у всех стайных или стадных животных, птиц и рыб, но только у человека они развиваются вследствие диалектического противоборства с личным сознанием, которое способно разрушать архетип разрывом человеком родовых связей с породившим его обществом.

    Личное сознание каждого члена рода примирялось с его родовым общественным бессознательным умозрением через родовое общинное самоуправление, через родовую общинную власть, - такую власть, которая совершает насилие над каждым членом родовой общины с согласия и одобрения большинства других членов, прошедших через архетипическую инициацию. Иначе говоря, родовое общинное самоуправление было следствием родового общественного бессознательного умозрения каждого члена рода, ибо в каждом генетически здоровом члене рода инстинкт родового самосохранения, инстинкт продолжения рода был сильнее инстинкта самосохранения, как это свойственно всем иным стайным животным. На этом основании зиждилась способность рода и его членов вести борьбу за существование в окружающем мире, и развивались общественная власть и общественное сознание. Ослабление влияния на поведение человека родового общественного бессознательного умозрения, родовых этнических архетипов было равносильно осуждению на смерть, такой человек был обречён на то, чтобы оказаться отторгнутым родом, его общественной властью, стать изгоем или погибнуть, так или иначе, прекратив соучастие в эволюции вида.

    Общинное право собственности на определённую территорию и на добычу было естественным правом родовых отношений, оно имело природное происхождение, - человекообразные обезьяны принадлежали к животным, которые метят и защищают территорию своей стаи, участвуют в добывании ресурсов жизнеобеспечения всей стаей. Этнические родовые общинные отношения переводили это естественное право в речевые обороты, в понятия, зародили представления об этике и морали, нравственности и духовности в вопросах собственности. Внутри родовых этнических отношений стало возможным накапливать от поколения к поколению знания о разделении труда, об изготовлении и использовании орудий труда и охоты, рассматривая их как общинную собственность. Эти знания служили борьбе за родовое существование, и потребность в их непрерывном развитии стала одним из проявлений этнического родового бессознательного умозрения. С течением времени внутри родовых отношений отдельных этносов благодаря накоплению знаний и опыта складывались и закреплялись столь глубокие разделения труда и обязанностей, что произошло приручение животных, появление примитивного скотоводства. Так возникли новые расы с совершенно новыми взглядами на свои отношения с природой, способные к сложному и неразрывному взаимодействию родственных общин ради совместной защиты новых видов собственности, преобразованию взаимодействующих общин в этнические сообщества.

    Первыми ступенями взаимодействия родовых общин, которое облегчало борьбу за существование, стали фратрии, союзы родов, происходящих от одного рода. Они имели общий язык, общее этническое самосознание, общие культы религиозного этнического мировосприятия, общие способы организации общинной власти и иерархии общинного взаимодействия. Это позволяло им естественным образом находить взаимопонимание и выстраивать более сложную, чем была родовая, межродовую общественную власть, организующую межродовые общественные отношения. Второй ступенью взаимодействия первобытных родовых общин стало объединение уже сложившихся этнических фратрий в устойчивые союзы фратрий, то есть в племена. Эта ступень объединения тоже оказывалась возможной только на основании культовых представлений и родовой памяти о существовании единого древнего прарода. Без бессознательных, наследственных представлений об общем этническом происхождении союзам фратрий не удавалось видоизменять родовую общинную власть в общественную власть племени, родовые культы в культуру племени, родовой язык в более сложный общий язык племени. При этом сами родовые отношения не отмирали, не исчезали. Отношения членов рода между собой оставались тесными, непосредственными, но они обогащались новым содержанием, новым видением окружающего мира, новыми традициями борьбы за существование, в которых их родовая борьба за существование становилась неотделимой от борьбы за существование этнического племени, подчинена ей.

    Со временем укоренялись представления и мифы о существовании единого духа племени, единого тотема племени. А необходимость в новых совместных отношениях, которые бы объединяли и организовывали племя для борьбы за существование, позволяли выстраивать разделение обязанностей между родами, порождала традиции обрядов племени, его ритуалов. В особых обрядах закреплялись общие для всех родов возрастные и половые посвящения в наделяемые возрастными правами и обязанностями члены племени; становились традициями правила перехода членов одного рода в другой род и появления новых родов из старых родов уже внутри племени. Из противоречий взаимоотношений родов за сотни и тысячи лет складывались традиции принятия общих решений, проведения общего суда и осуждения на наказание провинившихся общей для всех родов племени общественной властью. Общественная власть племени существенно отличалась от общинной родовой власти. Общественное насилие племени становилось представительным, его осуществляли советы старейшин родов. Именно старейшины, самые опытные в выражении сущностных особенностей общинной власти наделялись представительным правом защищать и отражать интересы общин, согласовывать общинную власть всех родов племени при выработке общих решений, обязательных для всех членов племени. Так складывалась общественная власть родоплеменного общества, как представительная власть.

    Родовые общинные отношения постепенно преобразовывались в подчинённую часть родоплеменных общественных отношений с их более сложной культурой взаимодействия. Однако родовые отношения не растворялись в родоплеменных отношениях, а продолжали развиваться внутри них и вместе с ними, в диалектическом противоборстве с ними; именно роды оставались основной ячейкой общественной организации племени. Общественная организация племени, то есть зарождение и углубление общественного характера родоплеменных отношений, возникала не сразу, а в результате естественного отбора, который удачно выражается понятием "социал-дарвинизм". Субъектами этого отбора были не отдельные особи, а родовые общины с их собственным общинным взаимодействием всех своих членов. Конечный итог длительного становления общественной организации племени представлял собой системную иерархию родовых общин, каждое из которых имело свои родовые обязанности, свою родовую специализацию в общем разделении труда племени. Такой вид разделения труда превращал каждую родовую общину в нерасторжимую часть племени, делал каждую родовую общину жизненно заинтересованной в едином родоплеменном общественном самосознании, в разрешении противоречий с другими родовыми обществами через компромиссы внутри единого, накапливаемого посредством опыта, не кодифицированного правового поля родоплеменных отношений. В процессе длительного отбора выживали лишь те особи, у которых помимо родового общинного бессознательного умозрения развивался, закреплялся в подсознании второй уровень общественного бессознательного умозрения, уже родоплеменного по своей сути.

    У некоторых родоплеменных сообществ, которые вытеснялись в совершенно чуждую первобытному человеку среду обитания Севера, туда, где происходили сезонные фазовые переходы воды в лёд и обратно, выживание стало зависеть от знаний о природных явлениях, о сезонных закономерностях. Непрерывное накопление и переработка полезных знаний превратились в одно из главных условий их борьбы за существование. Напряжение мозговой деятельности вследствие потребности в углублении знаний об окружающем мире и преобразовании окружающего мира с помощью орудий труда вызвало изменения свойства мозговой деятельности, мутационное развитие разумного мышления. Мутации резко возросли после очередного, последнего наступления холода Ледникового периода. За время тысячелетий похолодания среди этих племён совершилось революционное появление разумного сознания жрецов, что стало первопричиной важнейшего мутационного разрыва у одного или нескольких северных племён с первобытным родовым шаманизмом и заменой его родоплеменным жречеством. Появление родоплеменного жречества, озабоченного напряжением разумного осмысления окружающего мира ради его изменения на благо племени, осуществило переворот в родоплеменных отношениях и дало огромные преимущества в борьбе за существование. Столь значительное событие скачкообразно изменило архетипы бессознательного умозрения и мировосприятие племен, в которых жречество вытеснило этнический родовой шаманизм, и выделило эти племена в новые расы, которые начали посредством усиливающегося значения сознания использовать не только охоту и рыболовство, но и осваивать кочевое скотоводство и простейшее земледелие. При этом простейшее земледелие оказалось возможным вследствие зарождения в суровых условиях существования особого опыта общественных производственных отношений, которые складывались на основе общей собственности на средства производства. Пережившие мутационное изменение мозговой деятельности северные племена благодаря скотоводству и простейшему земледелию быстро размножились, что создало предпосылки для первой волны мощной экспансии северных рас на юг. Даная экспансия и зародила представления о начале исторического бытия человечества.

    Скотоводство позволило разорвать прежнюю зависимость существования и выживания человеческих родовых обществ от природных, естественных ресурсов жизнеобеспечения. Как следствие, стали рваться природные связи родовых отношений скотоводов со своей биологической пуповиной, со стайными отношениями человекообразных обезьян. На развитие родовых отношений внутри скотоводческого племенного сообщества, на их эволюцию стали влиять новые причины, которые способствовали усложнению этих отношений, привнесению в них нового содержания. Численность рас, которые освоили скотоводство, стала быстро возрастать. Плотность заселения ими пригодных к скотоводству степных и лесостепных земель тоже непрерывно увеличивалась. Это обстоятельство ужесточило борьбу за существование уже между племенами внутри рас скотоводов и начало определять цели этой борьбы и используемые средства, необходимые для её ведения.

    Скотоводство указало на новые возможности увеличения ресурсов жизнеобеспечения. Вследствие накопления опыта по превращению диких пастбищных животных в скот и по использованию скота в своих целях, представления об орудиях труда скачкообразно расширились. Увеличивать производительность труда всего родоплеменного сообщества оказывалось возможным посредством особых, уже биологических орудий труда. Сначала научились приручать и приспосабливать для своих нужд тягловых, вьючных, а так же помогающих в охоте и охране животных. Затем появилось рабство пленных, использовать которых, как и орудия труда, как и прирученных животных, имела право вся община, труд которых принадлежал всей общине. Закреплять общественное рабовладение, развивать скотоводство и защищать скот от нападения хищных зверей сами собой родовые общины уже не могли. Родовые общины скотоводов вынуждены были искать способы углубления межродового взаимодействия внутри племени, превращать такое взаимодействие во всё более сложное разделение обязанностей между родами.

    Именно кочевые племена завершили объединение первобытных родовых общин в системно устойчивые сообщества, в которых укоренилась единая родоплеменная общественная власть. Однако для кочевых племён родоплеменная общественная власть стала последним видом устойчивой власти. Хотя под давлением обстоятельств, вызванных нарастающей плотностью заселения пригодных для скотоводства земель и ужесточением борьбы за такие земли, появлялись воинственные союзы этнически родственных кочевых племён, направленные на борьбу с другими племенами, такие союзы были неустойчивыми, ситуационными. Членам родов одного кочевого, непрерывно перемещающегося к сезонным пастбищам племени было слишком сложно поддерживать личные и общественные отношения с членами родов другого племени. А потому союзам племён не удавалось создать единую общественную, опирающуюся на родовые общины власть, единые культы такой власти и тем самым осуществлять устойчивое разделение труда внутри своих союзов. Производительность скотоводческого труда достигла в кочевом племени своего предела, она теряла главное условие для дальнейшего роста, а именно продолжение развития разделения труда и его всё более разветвлённой специализации.

    Кочевые племена существовали многие тысячелетия, вытесняя из мест, пригодных для скотоводства иные проявления, иные традиции объединения родовых общин, превращая их в эволюционные тупики развития, так как только племена при своей многочисленности в сравнении с доплеменными формами общинной самоорганизации могли успешно воевать за ресурсы жизнеобеспечения, в том числе и между собой. За тысячи лет самостоятельного развития у этнически родственных, но много перемещающихся кочевых племён появлялись и укоренялись определённые различия в языке, в произношении, в мифах о своём происхождении, в родоплеменной культуре. А это только усложняло отношения между ними, с течением времени лишь углубляло противоречия, делая невозможным, неосуществимым долгосрочное объединение племён и развитие единого межплеменного самосознания.

    На целых континентах было всего несколько мест, где земледелие оказывалось более продуктивным, чем скотоводство. Жаркий климат с множеством солнечных дней и долины разливных рек позволяли в таких местах два-три раза в год выращивать растения, которые давали пригодное в пищу зерно и кормили прирученных животных без необходимости искать сезонные пастбища. В этих местах некоторые из кочевых племён оседали и направляли усилия на поиски способов развития зернового земледелия. Сначала осёдлое земледелие дополняло скотоводство, но постепенно оказывалось, что оно позволило получать с тех же участков земли существенно больше пищи, чем скотоводство. Преобразованию земледелия в основное занятие осёдлых племён способствовало то, что оно вызвало такой рост плотности заселения людей, который был немыслим при скотоводстве и неуклонно вытеснял скотоводство, преобразуя его в подсобное занятие.

    Осёдлость и возникновение земледелия в нескольких долинах разливных рек разделили человеческие племена по главным целям родоплеменной общественной деятельности, на кочевых скотоводов и земледельцев. Это территориальное разделение, во-первых, вызвало потребность в товарообмене между, с одной стороны, племенами пастбищных скотоводов и, с другой стороны, племенами земледельцев, в расширении производства товаров для такого товарообмена и в рынке, на котором такой товарообмен мог происходить. А во-вторых, осёдлость земледельческих племён, высокая плотность заселения ими ограниченных для зернового производства приречных земель создала предпосылки для устойчивого взаимодействия между близкородственными соседними племенами на основаниях общих устремлений защититься, как от других земледельческих племён, так и от грабительских набегов кочевников скотоводов и тем самым заставить тех идти на товарообмен. Но обеспечить согласованность взаимодействия даже этнически близкородственных соседних земледельческих племён не получалось, пока не появился совершенно новый вид власти, использующий независимое от родоплеменной общественной власти насилие и способный подчинить своим целям традиционное стремление племён к тому, чтобы жить только обособленными интересами. Условия для появления такой власти вызрели с зарождением права родовой собственности на земельные владения племени.

    Родоплеменные отношения породили разные уровни прав собственности. При родовом разделении обязанностей внутри племени кроме родовых прав на определённую собственность, которые были не отчуждаемы от рода, возникали интересы общественной собственности уже всего племени. У осёдлых племён главной общественной собственностью стала земля, которая обеспечивала возможность выращивания необходимых для выживания средств жизнеобеспечения. На своих собраниях родовые старейшины осёдлого племени передавали право родового правления и управления всей земельной собственностью жрецам, а так же избираемым вождям и их помощникам. То есть тем, кто мог заниматься непрерывной защитой этого права от посягательств соседей, управлением земельной собственностью в общих интересах племени, в том числе осуществляя суд и разбор противоречий, возникающих в связи с отношениями личной, родовой и племенной собственности. Специализация в этой области деятельности, накопление навыков и знаний об использовании общественной собственности племени, усложнение проблем управления общественными отношениями привели к тому, что разделение труда внутри племени эволюционно завершилось превращением родов вождей в наследственных родовых собственников наибольшей части земельных владений племени. Однако вожди оставались полностью подотчётными родоплеменной общественной власти, и земельная собственность племени передавалась им в родовую собственность лишь постольку, поскольку они оставались подотчётными общественной власти племени в лице её представителей, старейшин родов.

    Родовое разделение обязанностей внутри племён земледельцев и подготовило условия для появления надплеменной власти. Ибо стремление каждого вождя укрепить права своего рода на неподотчётное управление земельной собственностью и делами племени постоянно вступало в противоречие с традициями общественной власти, ограничивалось ею. Диалектические противоречия между интересами родов вождей и общественной властью с течением времени обострялись, превращались в противоположности, которые разрешались скачкообразным переходом отношений между вождями и общественной властью племён в качественно новое состояние.

    Власть вождей и их родов могла оказаться неподотчётной и в то же время устойчивой, если бы ей удалось вырваться из непосредственной зависимости от родоплеменной общественной власти, превратиться в особую власть, которая оказалась бы сильнее общественной власти, поднялась бы над нею. Этого нельзя было добиться, оставаясь внутри родоплеменных отношений. Но этого удалось бы добиться, договорившись с вождями нескольких родственных соседних племён о совместном отстаивании общих интересов, используя то обстоятельство, что у племен не получалось создать единую общественную власть, что общественная власть каждого племени испытывала непреодолимое недоверие к общественной власти соседних племён. Иначе говоря, вождям соседних осёдлых и этнически родственных племён можно было бы вырваться из непосредственной зависимости от родоплеменной общественной власти в единственном случае. Если бы они превращались в единый управляющий класс своих племён, совместно выступали против общественной власти каждого племени и укрепляли своё положение главных земельных собственников, используя и до известного предела поощряя противоречия между племенами.

    Заинтересованность вождей соседних осёдлых племён с общей этнической культурой в появлении надплеменной власти и стала причиной возникновения государственной власти, которая с позиции насилия расширила представление каждого племени о своём жизненном земледельческом пространстве до качественно более сложного представления о жизненном земледельческом пространстве государства.




    2. Народность


    Надобщественная власть не имела оснований появиться там, где родоплеменная общественная власть была сильнее прав вождей. Она появлялась среди тех племён земледельцев, в которых произошло столь значительное разделение труда, что начали складываться родовые навыки выполнения разных общественных обязанностей, вызрели предпосылки для передачи ответственности за всю общественную собственность племени жрецам и наследственным вождям. Но надобщественная власть не могла утвердиться всерьёз и надолго, как верховное насилие, если противоречия между интересами родов вождей и родоплеменной общественной властью не достигали столь высокой степени противоборства, что для защиты своих интересов вожди вынуждались искать объединения с вождями других племён.

    Этнически близкородственные соседние племена, развиваясь в условиях сложных взаимоотношений, созревали к появлению надобщественной власти приблизительно одновременно. Но возникновение устойчивой единой власти над ними происходило в чрезвычайных обстоятельствах, когда из всех вождей своими воинскими доблестями выделялся один, который героической деятельностью способствовал преодолению этих обстоятельств, после чего признавался особенным героем несколькими соседними племенами, достойным мифологизации и обожествления, как их общий царь. Такой герой смог обособляться от своего племени, и вокруг него и его рода волей или неволей объединялись другие вожди, заинтересованные в усилении своих возможностей для борьбы за укрепление родовых прав на надобщественную власть и общественную собственность в своём племени. Так из вождей и жрецов соседних племён складывалась господствующая знать, объединяемая схожими имущественными интересами, а надобщественная власть превращалась во власть государственную, олицетворяемую родом героя и городским поселением, в котором род героя её сосредотачивал. Род героя с помощью насилия получал права на верховное управление на всей территории соседних племён, но права отчуждённые от земельной собственности, в диалектической борьбе интересов согласуемые с правами знати на управление в землях отдельных племён. Каждый род знати при этом стремился добиться наиболее значительного влияния на государственную власть, из чего складывались противоречия между родами знати, с одной стороны, и родов знати с родом героя – с другой, что могло привести к свержению рода героя и замене его другим господствующим родом. Однако эти противоречия отражали борьбу и единство противоположностей, углубляя сплочённость знати при отстаивании общих имущественных интересов в отношениях с родоплеменной общественной властью каждого племени, а тем самым укрепляли государственную власть как таковую. Роды знати из своих вождей создавали влиятельные, представительные советы при царе, без укрепления которых государственная власть не могла развиваться и усиливаться.

    Прежде, в течение тысячелетий господства родоплеменной общественной власти, кочевые племена создавали лишь временные, неустойчивые межплеменные союзы, которые легко распадались. Но осёдлые племена, оказавшиеся подвластными сговору родовой знати, которая из них выделилась, в случае, если межплеменная знать доказывала способность укреплять надплеменное государственное насилие, вынуждены были смиряться с этим насилием, а со сменой поколений преобразовывались в совершенно новую форму своего совместного бытия, которую определим понятием народность. Устойчивость государственной власти и народнических отношений обуславливалась тем, что в каждом из соседних осёдлых племён развивались такие хозяйственные отношения, при которых уже надобщественная власть существенно лучше отвечала коренным интересам большинства его членов в максимальной добыче и перераспределении ресурсов жизнеобеспечения. Ибо она позволила осуществлять более высокую организацию разделения труда и военных обязанностей в этих племенах, налаживать более выгодное углубление производительных и товарообменных отношений между ними.

    Однако старые традиции родоплеменной общественной власти и родоплеменного эгоизма у объединяемых внешним насилием знати племён остаются чрезвычайно сильными на начальной ступени исторического становления нового государства. В их основе заложены биологические инстинкты стайной борьбы за существование, к которым родоплеменные отношения приспособились путём естественной эволюции, природным отбором и наследуемыми архетипами поведения; тогда как государство стало следствием насильственного выделения субъективных интересов родов вождей за пределы природных отношений родоплеменных обществ. Даже родственные племена вначале очень трудно удерживать в одной упряжке единой государственности без учёта традиций родоплеменной общественной власти, этнической по своей природе.

    Большая зависимость устойчивости государственной власти от родоплеменной общественной власти делала её на начальной ступени развития общественно-государственной властью, что предопределяло размеры территории, традиции управления и духовный строй молодого государства. Государство в раннюю историческую эпоху поневоле отражало родоплеменные общественные отношения, в том числе и потому, что на них поневоле опиралась знать в борьбе за свои родовые интересы внутри господствующего слоя имущественных собственников. Однако для достижения устойчивости государственной власти, которая выделилась из родоплеменных отношений и зависела от них, господствующий слой знати вырабатывал способы подчинить родоплеменные отношения государственным отношениям, и в этой задаче наибольшую роль начинали играть жрецы. Значение, которого добивались жрецы во влиянии на отношения между знатью и родоплеменной общественной властью племён, определяло уровень сложности государственных отношений, – чем выше оказывалась роль жрецов, тем более выраженными были государственные отношения, тем сильнее они воздействовали на развитие межплеменных хозяйственных и новых, социальных связей, постепенно объединяющих представителей разных племён в межплеменное сообщество. Кроме государственных отношений, с появлением государственной власти начинали складываться и политические отношения между самими племенами. Политические отношения несли в себе опасность для знати тем, что они налаживали взаимодействие между общественной властью государствообразующих племён, и чтобы ослабить это взаимодействие, надо было развивать и совершенствовать жреческие знания и способы долгосрочного воздействия на поведение большинства родов племён на основе родоплеменных культов и религиозных традиций. В этой сложной диалектической борьбе государственной власти с родоплеменной общественной властью и развивалась направляемая жречеством духовность и культура образуемой государством народности.

    Самосознание народности изначально неустойчиво, хаотично, что вызвано диалектическим противоборством старых, за тысячелетия глубоко укоренившихся в личном и общественном поведении традиций родоплеменной общественной власти, власти местнического эгоизма, с постепенно укрепляющимися традициями общественно-государственной надплеменной власти. Поэтому самосознание народности не может быть основательной подпоркой государства. Государственная власть удерживает племена в состоянии народнических отношений только авторитетом надплеменного насилия, и вооружённое насилие в конечном счёте остаётся решающим средством убеждения в непрерывном противоборстве с традициями родоплеменной общественной власти, главным, естественным источником права. Всякое молодое государство возникает и вначале держится только за счёт энергичного и решительного вооружённого насилия опирающейся на знать столичной царской власти, за счёт её способности организованно устрашать таким насилием податные племена и разнообразных соседей. Поэтому первыми мифологизируемыми героями всякого государства, создателями его первых учреждений управления являются воинственные вожди, цари, которые с оружием в руках решительно, не считаясь с проливаемой ими кровью, навязывали свою родовую наследственную надплеменную власть, как своим племенам, так и соседям. Культ их героических заслуг перед государством становился первым культом молодого государства, надолго определяя бесспорное главенствующее положение военных дружин, а позже военного прасословия в составе государственной власти и в государственной культуре.

    Появившись с зарождением этнического государства, народность в существовании своём полностью зависит от его способности применять государственное насилие. Объединённая и объединяемая в большой мере готовностью и способностью знати использовать в своих целях вооружённую силу, она продолжает признавать лишь авторитет надплеменного вооружённого насилия, так как сохраняет в своём духовном и культурном мировоззрении значительные пережитки языческих традиций родоплеменной общественной организации, когда межплеменные трения решались главным образом силовыми средствами. А потому её целостность чрезвычайно зависит от вооружённой силы государственной власти, от её присутствия на всей подвластной территории. Народность есть неустойчивое этническое общество, создаваемое государственной властью из чрезвычайно устойчивых родоплеменных обществ, и оформляющийся народнический характер этого общества испытывает значительное влияние исторических взлётов и падений государственной власти, изменения форм государственного устройства. На основаниях особенностей судьбы государства складывается культурная, духовная, мировоззренческая самобытность народности и её судьба.

    Народность является главным продуктом государственного насилия. И государственная власть стремится любой ценой сохранить этот продукт, найти новые средства своего насилия над родоплеменными традициями общественных отношений, превратить новые средства и способы осуществления насилия в новые виды власти, разветвить эти виды власти для их взаимной подмены, усложнить власть и, наконец, преобразовать её в систему государственной власти. Историческое движение к возникновению системы государственной власти есть всегда следствие мучительного для создавших государство вождей военных дружин признания необходимости разветвлять государственную власть ради её устойчивости, создавать чиновничье управление, что только и позволяет им и их родовым потомкам сохранить своё положение во власти. Ибо разные ветви власти переживают кризисы способности применять действенное насилие над традициями родоплеменной власти не одновременно, а это даёт возможность уменьшить зависимость жизнеспособности государства от кризисов того или иного вида власти временной передачей полноты ответственности другим её видам.

    Рано или поздно, но вооружённые роды знати, которые управляют молодым государством, начинают осознавать, что особо важная роль в поддержании устойчивости государственной власти принадлежит духовному культовому насилию. Собственно система государственной власти возникает с появлением государственного религиозно-идеологического насилия и выделением рационально действующего жречества или священства, которое развивает и применяет это насилие, в особое, первое прасословие господствующего класса.

    На заре развития первых государств идеологическое насилие выбиралось из архетипических мифов родоплеменных общественных отношений, которые перерабатывались жречеством в мифы по приданию священного значения государственной власти и господствующему классу, чтобы поднять, поставить их над родоплеменной общественной властью. Архетипические мифы родоплеменных общественных отношений превращались в государствообразующие мифы, отрицающие родоплеменную общественную власть, что углубляло противоречие между общественной и государственной властью, в том числе между общественной властью и обслуживающим господствующий класс жречеством.




    3. Главные причины развития государственной власти


    Родоплеменные отношения были внутренне не антагонистическими, общественная власть всегда подчиняла себе любые личные и родовые интересы внутри родоплеменного общества. Поэтому развитие родоплеменных отношений вызывалось в первую очередь естественными, природными причинами: непрерывной борьбой племени за территорию, за средства жизнеобеспечения с всевозможными соперниками: животными и другими племенами. Выделение знати нескольких близкородственных племён в господствующий класс, создающий надобщественную власть, то есть появление государственной власти вследствие победы родов вождей и их дружин над родоплеменной общественной властью породило антагонистические отношения между знатью и общественной властью племён. Непримиримое содержание этих отношений должно было либо привести к разрыву между знатью и племенами, либо вызвать поиск знатью способов и средств усиления надплеменного насилия. И чем глубже становились противоречия между знатью и общественной властью, тем сильнее и разнообразнее должно было проявляться надплеменное насилие, чтобы не дать этим противоречиям уничтожить надобщественную власть. Таким образом, непримиримость противоречий между знатью и племенами, из которых она выделилась, стала первопричиной развития государственной власти.

    Основной проблемой государственной власти была проблема взаимоотношений господствующего класса с родоплеменной общественной властью, его непримиримая борьба с родоплеменной общественной властью при вынужденной опоре на эту власть. Ибо общественная власть признавала только своих вождей, только своих аристократов в господствующем классе знати и признавала постольку, поскольку через них могла защищать свои интересы, влиять на принятие жизненно важных для себя решений государственной власти. И каждый род знати был таковым постольку, поскольку оставался связанным с общественной властью племени, из которого выделился, на которое мог опереться в борьбе за наилучшее положение уже внутри господствующего класса.

    Общественная власть каждого племени примирялась с возникновением государственной власти при том условии, что государственная власть воспринимала главные мотивы религиозной и морально-правовой языческой культуры, традиционных ритуалов возрастных, половых и закрепляющих разделение труда инициаций государствообразующих соседних племён, и на их основе выстраивала отношения с племенами. Но эти традиции и ритуалы хранили память о самостоятельном бытии племён, о господстве родоплеменной общественной власти. По указанным причинам в мировой истории всякое образующееся само собой государство, всякая народность были изначально конкретно этническими и продолжительное время оставались таковыми. И противоречия между знатью и родоплеменной общественной властью развивались внутри этнических отношений.

    Господствующий класс для придания устойчивости государственной власти и родовым правам собственности составляющей его знати должен был стремиться ослабить родоплеменные общественные отношения, превратить их в государственные отношения. Для достижения такой цели он изыскивал всевозможные способы разнообразия насилия. Но получалось так, что эти способы складывались, развивались только на основаниях традиций родоплеменных общественных отношений, внутри этих отношений, среди мифологических архетипов этих отношений. А поскольку государственная власть должна была бороться за своё выживание ещё и с внешним, окружающим её миром других государств и враждебных племён, постольку она принуждалась искать поддержки родоплеменной общественной власти в этой борьбе, что ограничивало её возможности ослаблять родоплеменные общественные отношения. Поэтому борьба с окружающим миром превращалась во вторую причину развития государственной власти, непосредственно обусловленную первой, то есть борьбой знати и родоплеменной общественно власти.

    Постепенно растущее значение для развития государственной власти приобретало и сущностное различие в представлениях рода царя и родов знати на пределы, до которых необходимо стремиться ослабить родоплеменную общественную власть. Родовая знать была всё же заинтересована в сохранении определённого, но строго подчинённого ей значения родоплеменной общественной власти. Ибо каждый род знати ради удержания своего положения, для борьбы с другими родами знати, с родом царя внутри государственной власти за наибольшее влияние на неё опирался на свои связи с родоплеменными отношениями, подчёркивая, что выступает представителем племени в государственной власти. Тогда как отчуждаемый от конкретных родоплеменных связей род царя, служащие ему единственной опорой силовые и управленческие учреждения вследствие борьбы с родовой знатью за наибольшую самостоятельность в вопросах управления приходили к представлениям о необходимости полного ослабления, а лучше уничтожения родоплеменной общественной власти как таковой.

    Однако в молодом государстве главным движущим противоречием являлось именно ожесточающееся противоборство общественной власти государствообразующих племён с наступающим на её имущественные права господствующим классом родовой знати и рода царя. В таких обстоятельствах преобразуемая в мифы память о прежних родоплеменных общественных отношениях стала источником представлений о "золотом веке" духовного единства и взаимодействия всех членов родоплеменного общества, которое осталось в догосударственном прошлом. В мифах о прошлом “золотой век” первобытнообщинного строя представлялся разрушенным с возникновением государства и господствующего класса знатных земельных собственников, что придавало этим мифам вполне определённую смысловую окраску отрицания частной собственности и государственного насилия, имеющую огромное значение для последующего развития общественно-политических идеологий.

    Хотя становление государства было вызвано выделением из осёдлых родоплеменных отношений надплеменного господствующего класса знати, который начал осуществлять направленное против традиций родоплеменных общественных отношений насилие, рождающееся антагонистическое противоборство знати и родоплеменной общественной власти не было классовой борьбой! Ибо хозяйственного и политического единства разных осёдлых племён, способного стать основанием для формирования классового самосознания разных слоёв членов этих племён, никакой религиозной мифологии, которая обосновала бы необходимость в классовом самосознании таких слоёв, не было, и быть не могло. Традиции родоплеменных отношений и религиозного умозрения были чужды представлениям о непримиримости противоречий между разными слоями членов внутри племени. Господствующему классу знати антагонистически противостояло всё родоплеменное общество, но каждого племени по отдельности, и в этом была причина того, что, раз возникнув, господствующий класс, государственная власть только закрепляли подчинённое положение племён, из которых они выделились. И закрепляли до тех пор, пока между родоплеменными обществами не возникали экономические и политические социальные отношения, ослабляющие значение родоплеменных отношений.

    В течение веков диалектическая борьба единства и противоположностей, а именно борьба молодых традиций государственной власти и обосновываемых языческой религией местных земляческих традиций общественной власти, которые имели глубокие корни во всём строе жизни подавляющего большинства податного населения государства, является самой главной движущей причиной становления традиций государственного насилия и государственной власти. На первом этапе исторического развития любого государства, едва только государственная власть слабела в возможностях и воле использовать вооружённое и религиозное насилие, так сразу же местная общественно-земляческая власть отказывалась признавать навязанные ей широкие права государственной власти в управлении оброчными податями, тем самым, подрывая материальные средства поддерживать единство государства как такового.

    Главным союзником государственной власти становилось зарождающееся языческое духовное и культурное социальное самосознание государствообразующей этнической народности. Это самосознание со сменой поколений обрастало собственными традициями, собственной мифологией, развиваясь, укрепляясь вследствие как диалектического противоборства господствующего класса знати государства с традициями общественно-земляческой власти, так и борьбы государства с окружающим его миром. Древнерусские летописи, к примеру, отразили рост самосознания русской народности как следствие именно этих причин.

    Благодаря становлению государственной религии и государственных традиций культовых мероприятий, родоплеменная общественная власть переживала определённые изменения в соответствии с субъективным влиянием государственной власти. Она подлаживалась под определённые социальные политические отношения как между объединяемыми в государство племенами, так и с окружающим государство миром, в противоречивую борьбу с которым вовлекалась государственная власть волей складывающихся обстоятельств. Этим изменениям способствовало и системное усложнение самой государственной власти, которая превращалась в источник разных способов насилия, в том числе использующих культовые традиции родоплеменной общественной власти. Как раз за счёт изменений родоплеменной общественной власти в условиях приспособления к государственному насилию происходило развитие самосознания народности.

    Накопление политических отношений между объединёнными государственной властью родоплеменными обществами вырабатывало у них народнический дух определённого взаимодействия в борьбе с частными и родовыми интересами знати. При благоприятных обстоятельствах сильные традициями общественного самоуправления родственные племена могли объединиться духом народности для борьбы со знатью и потеснить её во влиянии на государственную власть. Поэтому развитие государств приводило к разным соотношениям влияния знати и общественной власти на государственную власть: от деспотического, кастового господства жречества и знати в древневосточных цивилизациях до народнической по духу, полисной демократии в Древней Греции.




    4. Государство родовой знати и общественное государство


    Противоборство между господствующим классом родовой знати и ещё сохраняющей большое влияние родоплеменной общественной властью оказалось главной внутренней причиной развития изначальной государственной власти как общественно-государственной власти. Будучи меньшинством, удержать власть над подавляющим большинством членов племён роды знати были в состоянии только за счёт высокой организованности и упорядоченности взаимоотношений в своих рядах, при обосновании своего права на власть посредством жрецов и использования религиозных верований. Если родовой знати удавалось удержать и укрепить государственную власть в своих интересах, возникали дворцовые государства, на основе которых развивались первые государственные культуры и цивилизации.

    Дворцовые государства переживали становление постольку, поскольку знать приучалась подчинять своё поведение строгим ритуалам, преобразующим её в сплочённый и готовый к совместному действию господствующий класс. А разработка ритуалов основывалась на мистификации рода царя-жреца, на его обожествлении в глазах родоплеменных общин тем, что во дворце размещались святилища основным языческим богам племён, проводились соответствующие этим богам праздники и жертвоприношения. Жрецы в таких обстоятельствах определяли государственные отношения между знатью и родоплеменными земледельческими общинами. Они же налаживали правление хозяйственной и духовной жизнью государств, облагали земледельческие родоплеменные общины как натуральными, так и трудовыми повинностями в пользу дворца и дворцовых святилищ. Под их руководством во дворце складировались излишки урожаев и другие подати, которые использовались не только для нужд знати и развития ремесла, но и для оказания помощи общинам в неурожайные годы или при всевозможных бедствиях. А чтобы иметь ясные сведения о хозяйственной жизни, жрецами разрабатывались письменность, меры веса, создавались службы писцов, занятых подсчётом и записями на глиняных табличках доходов и расходов власти. Иначе говоря, жрецы превращались в правящие касты, которые разрабатывали способы долгосрочного, стратегического государственного правления и управления, превращали их в опыт и в особые знания, в цивилизационную социальную культуру.

    В условиях сохраняющих своё естественное влияние традиций родоплеменной общественной власти значение дворца, как святилища богов и хранилища запасов на случай бедствий, укрепляло дворцовую государственную власть основательнее, нежели вооружённое насилие не имеющей достаточного опыта устойчивой самоорганизации знати. Поэтому в первых государствах родовая знать волей или неволей подчинилась руководству жрецов.

    С течением времени между соседними дворцовыми государствами в долинах рек выделялись сильные, то есть те, которые нашли способы добиться наилучшей упорядоченности поведения господствующей знати и действенного управления родоплеменными общинами, и они повели военное наступление на соседние дворцовые государства. Побеждённые государства уничтожались, их знать частично вовлекалась в господствующий класс победителей, а земледельческие родоплеменные общины включались в состав податного, подчинённого населения, что ещё более усиливало победившие государства перед лицом соседей, подталкивало их к дальнейшему осуществлению захватнических действий. В долинах крупных паводковых рек южной части азиатского континента и многоводного Нила в Северной Африке, где при обилии жарких солнечных дней быстро развивалось осёдлое земледелие и зарождались самые первые государства, а так же на европейском острове Крит в Эгейском море, вследствие завоеваний сильными дворцовыми государствами слабых появились крупные дворцовые державы.

    Государственная власть дворцовых держав за короткий исторический срок развилась в опирающуюся на многочисленное чиновничество деспотию каст жречества и родовой знати и создала первые земледельческие цивилизации. Цивилизации эти распространяли своё влияние только в окрестностях нескольких крупных рек двух континентов, а критская островная цивилизация – в Эгейском море. Дворцовые державы не сталкивались одна с другой: каждая из них была очагом цивилизации, ограниченным пространными природными препятствиями: пустынями и степями, горами и девственными лесами, болотами и морями, – и их главными противниками были лишь племена воинственных кочевников. Поэтому основные движущие развитием государственной власти противоречия полностью определялись внутренними отношениями жреческих каст и дворцовой знати, с одной стороны, и родоплеменной общественной власти – с другой.

    Дворцовые державы объединяли под своей властью много осёдлых племён на протяжённых земельных пространствах. А каждое осёдлое племя соприкасалось только с соседними осёдлыми племенами, сохраняло привязанность к местным языческим культам и богам, к местным святилищам и празднествам, знало лишь местную жреческую и чиновничью власть. Согласованно выступить против господства жрецов и знати земледельческие общины всех осёдлых племён были не в состоянии, и никакого политического взаимодействия между деревенскими общинами не возникало в силу отсутствия в этом пользы для образа общинной жизни. Устойчивость государственной власти в таких условиях полностью определялась единством господствующего класса, выступающего источником насильственного права, – и в первую очередь права на совокупную земельную собственность, – а потому все кризисы государства отражали кризисы внутри господствующего класса. Только при кризисах внутри господствующего класса, кризисах его способности осуществлять насильственное управление обострялись противоречия между родоплеменными общинами и родовой знатью. Это влияло на мероприятия по совершенствованию государственной власти, по восстановлению единства знати на новых основаниях, позволяющих выходить из кризиса государства. Имея преимущество в организованности и в возможности использовать насилие избирательно, то в одной части страны, то в другой, знать дворцовых держав приобретала исторический опыт осознания своей заинтересованности в разобщённости подвластных земледельческих общин. А поддерживать разобщённость общин надо было посредством сохранения в общинах определённых традиций родоплеменных общинно-общественных отношений, родоплеменного разделения труда и местных языческих культов, делающих общины самодостаточными, склонными придерживаться замкнутого и местнического образа существования. Поэтому в дворцовых державах наступление знати на традиции родоплеменных общественных отношений с течением времени слабело и прекращалось. Это отражалось в религиозном мировоззрении, на существе хозяйственных и государственных отношений, которые закреплялись религиозными культами, приобретающими застойный вид.

    Общинное земледелие не нуждалось в рабском труде, и рабство в дворцовых державах было ограниченным и только государственным, использовалось при строительстве и обслуживании крупных культовых, дворцовых сооружений, дорог, поливных каналов, дворцовых нужд. Рабов привлекали и в огромный чиновничий аппарат управления, в дворцовые ремесленные учреждения. Поскольку объём земледельческого производства зависел от размера обрабатываемых и орошаемых земель, постольку государственная власть дворцовых держав сама бралась за создание ирригационных сооружений, которые являлись высшим достижением в развитии производительных сил земледельческих цивилизаций. После создания крупных поливных сооружений, хозяйственное и государственное развитие достигало предела, кастовые отношения становились устойчивыми, и наступали эпохи многовекового цивилизованного застоя.

    Так как в дворцовых державах земледелие основывалось на общинном разделении труда, а общины хранили традиции родоплеменных отношений и родоплеменной общественной власти, в земледельческих цивилизациях естественным отбором поддерживалось первобытное архетипическое бессознательное умозрение каждого члена общины, как господствующее. И то обстоятельство, что общинные производственные отношения были главным условием земледельческого производства, придавало жизнеспособность дворцовым цивилизациям в течение многих сотен и тысяч лет. Хозяйственные и государственные отношения первых земледельческих держав из-за влияния на них родоплеменных общинных отношений были чужды торговым и ростовщическим интересам, не позволяли им превращаться в самодовлеющие и господствующие. Торговля и ростовщичество оставались чуждыми общинам земледельческих держав, не оказывали на них значительного, разлагающего общинные отношения влияния даже тогда, когда возникла необходимость в межгосударственном товарном обмене. Гибли же эти цивилизации вследствие внешних причин, когда подвергались завоеваниям. Однако и после захвата завоевателями они сохраняли возможность возродиться на основании пробуждения первобытного этнического самосознания земледельческих общин. Примеры из истории Индии, Персии, Китая, стран, которые просуществовали с древности до нашего времени, тому наглядное подтверждение.

    Поливное земледелие в первых земледельческих государствах, в условиях солнечного, благодатного климата позволяющее выращивать несколько урожаев в год, давало столько зерна, что его излишки обеспечили возникновение и развитие профессионального ремесла, обслуживающего государственную власть, царя и родовую знать. Благодаря излишкам урожая в древних дворцовых державах развились бронзовые орудия труда и войны, бронзовые, золотые и серебряные украшения, каменное строительство, древесное кораблестроение.

    Совершенно иные государственные отношения развились в полисах Древней Греции.

    Общественная власть древнегреческих племён смогла в полисных государствах политически объединиться, стать самостоятельной силой и одержать победу над властью родовой знати! Это заложило основания для становления европейских цивилизаций, как существенным образом отличающихся от цивилизаций других континентов.

    Предпосылки для особого пути развития древнегреческих городов-государств были заключены в природе и климате юга Балканского полуострова и сложились в дворцовых государствах ахейцев во II тысячелетии до н.э. Юг Балканского полуострова расчленялся разветвлёнными горными хребтами на отдельные межгорные низины с вполне пригодными для осёдлого земледелия и скотоводства речными долинами, однако не настолько плодородными, как те, в которых зародились первые цивилизации. К тому же межгорные долины было сложно обрабатывать без бронзовых орудий труда, которые производились только в земледельческих цивилизациях. Греческие ахейские племёна кочевых скотоводов пришли в долины юга Балкан с севера Европы тогда, когда земледельческие дворцовые державы Передней Азии, Египта и островного Крита стали нуждаться в привозном сырье, создали морские суда и начали налаживать средиземноморскую торговлю. За ценное сырьё юга Балкан морские торговцы готовы были расплачиваться с местными туземцами тем, что больше всего ценилось в те времена, особенно среди вождей племён, а именно бронзовыми орудиями труда и войны. Благодаря получаемым посредством морского товарного обмена бронзовым изделиям ахейские племена смогли наладить обработку земли долин юга Балканского полуострова и осесть в долинах, а их вожди заразились представлениями о государственной власти.

    Из нескольких близкородственных племён в некоторых долинах Балканского полуострова стали рождаться местные, первые европейские дворцовые государства, в общих чертах похожие на все изначальные дворцовые государства древнего мира. Однако труднопроходимые горные хребты не позволили даже самому могущественному дворцовому государству в Микенах захватить и поглотить другие ахейские государства и предстать дворцовой державой в этой юго-восточной оконечности Европы. Каждое дворцовое государство ахейцев сохранило свою независимость, но ценой предельной военной организации власти, больших военных расходов, в том числе на строительство сложных крепостных сооружений из горных камней. Военные расходы в условиях малопродуктивного земледелия и обусловленной этим необходимости поддерживать пастбищное горное скотоводство, дополнять питание охотой удавалось покрывать грабежами, военными походами за всевозможной добычей, особенное в трудные неурожайные годы. А для облегчения тяжёлых повинностей, которые возлагались на земледельческие общины, понадобилось использовать дешёвый труд пленных рабов. Необходимость платить государственной власти царя и родовой знати очень высокие подати в конечном итоге привела к замене родовой собственности на землю и другие виды имущества более производительной моногамной семейной собственностью на участки обрабатываемой с помощью бронзовых орудий труда земли, но при этом верховное право собственности на землю оставалось за всей общиной, именно община осуществляла распределение семейных участков. Так закладывались основы европейских представлений о личной или частной собственности земледельцев в пределах общественных интересов.

    Военный гнёт в дворцовых государствах ахейцев дополнял гнёт чиновничий, что до предела обостряло противоречия между родоплеменной общественной властью и знатью, сплачивало общины для противодействия военному произволу знати, углубляло и усложняло родоплеменные отношения внутри государственных отношений. Постепенно накапливались противоречия и иного рода. Из дальних военных походов знать и дружины возвращались с невольниками, с рабами, главным образом женщинами и детьми, в том числе и принадлежавшими к другим расам. Молодых рабынь превращали в наложниц, от них рождались дети, вырастающие подданными государства. Всевозможные смешения крови изменяли наследственность как знати, так и части подданных, и через поколения ублюдизация разрушала родоплеменное архетипическое бессознательное умозрение, на основании которого выстраивалось естественное распределение обязанностей, подрывала наследственные основания для ощущения этнического, расового единства и взаимозависимости знати и общин. К тому же из общин на нужды дворца забирались самые способные ремесленники; из-за постоянной работы во дворце они отчуждались от родоплеменных отношений, вовлекались в процесс дворцовой ублюдизации. Следствием подобных действий господствующего класса становился совокупный и относительный рост численности тех, кто был равнодушен к памяти и традициям родоплеменных предков, к кровнородственному содержанию общественных и государственных отношений и к самим таким отношениям. Распад бессознательных архетипических связей вызывал ослабление инстинктов родовой борьбы за существование, лежащих в основаниях жизненной силы людей, только и побуждающей к самоотверженной борьбе за будущее детей и внуков. Теряя этнические и расовые корни, ахейцы, и в первую очередь знать, теряли бессознательный, природный смысл своего общественного взаимодействия, а их государственная власть всё больше и шире полагалась на военное насилие, направленное на защиту интересов только знати.

    Острота противоречий родоплеменной общественной власти с дворцовой знатью отчуждала этнические общины от дворцовых государств, укореняла недоверие к культам этих государств, к жреческим кастам, с течением времени создавала соответствующую подобным настроениям духовную традицию у ахейских родоплеменных общин. Глубокое отчуждение общин от знати, расшатав дворцовые государства ахейцев изнутри, ослабило их возможности противостоять натиску варварских племён, который обозначился в XIII веке до н.э. Даже самым могущественным дворцовым державам древнего мира не всегда удавалось пережить волны нашествий воинственных варваров. Не пережили нашествия северных дорийских племён и ахейские дворцовые государства. Дорийцы либо разрушили и уничтожили ахейские дворцовые государства, либо ускорили их гибель, как было, к примеру, в Аттике, куда новые завоеватели южных Балкан не вторгались. Выжившие ахейские земледельческие общины были вытеснены в восточную часть Балкан и на восточное побережье Малой Азии.

    Потеряв поддержку родоплеменных общественных отношений, дворцовые государства ахейцев уже не смогли возродиться ни в каком виде. Чуждые общинным родоплеменным отношениям дворцовые ремесленники и чиновники погибли, вымерли или бежали в другие государства, вследствие чего произошло исчезновение высокой дворцовой ремесленной, управленческой и строительной культуры. Эпоха дворцовых государств ахейской Греции стала достоянием истории. Испытывая к оставшейся дворцовой знати и жреческим кастам глубокое недоверие, ахейские общины вернулись к первобытному существованию.

    По прошествии трёх веков природной, негосударственной борьбы за выживание, в среде переживших нашествие дорийских варваров ахейских общин произошло эволюционное очищение от последствий ублюдизации и восстановление господства традиций родоплеменной общественной власти, что сблизило их с дорийскими племенами по образу существования и по мировосприятию. Дорийцы, как и ахейцы, принадлежали к воинственным греческим племенам. Ахейцы в прошлом уже имели опыт государственных отношений, который отразился на их восстановленных традициях родоплеменных отношений, на способности использовать ряд орудий труда и войны, и завоеватели дорийцы вследствие языкового и культурного этнического родства с ними испытали плодотворное воздействие этого опыта.

    Естественным отбором возродив кровнородственную чистоту родоплеменных отношений, ахейцы, ставшие ионийцами и этолийцами в новой, гомеровской Греции, вернули себе родовую жизненную силу, необходимую для продолжения природной, эволюционной борьбы за существование. От прошлого опыта государственных отношений у них сохранились представления о семейной собственности в пределах общинной собственности, о политических взаимоотношениях общин соседних родоплеменных обществ, что отражалось на содержании общинного землепользования и самоуправления. Поэтому новое выделение родовой знати, по-гречески аристократии, и объединение знати соседних племён для воссоздания государственной власти ради налаживания более продуктивного землепользования, увеличения производства средств жизнеобеспечения происходило иначе, чем в эпоху возникновения дворцовых государств.

    Права семейной собственности, как способствующие наиболее производительному землепользованию в условиях природы и климата юга Балкан, пережили упадок и гибель дворцовых государств. Они укоренились в обычаях обновлённых родоплеменных отношений, получили некодифицированное самостоятельное значение в пределах господства прав родоплеменной общины на всю собственность, необходимую для её выживания, ибо всё же только община, опираясь на традиции племенных отношений, могла защищать семейную и общественную собственность своих членов от чужих общин и иных врагов. В таких обстоятельствах положение аристократической знати в родоплеменных отношениях стало определяться размерами её семейно-родовой собственности, семейно-родового богатства. Знатным и влиятельным оказывался тот, кто являлся богатым, способным приобрети дорогое бронзовое оружие и иметь досуг для занятий военными упражнениями.

    Богатая знать могла давать часть своей собственности взаймы нуждающимся бедным семьям сородичей, в том числе в рост, с условием возврата займа и процентов по нему полученным урожаем. В случае засухи, природных бедствий или иных причин, расплатиться урожаем сделавшая у знати займ семья не могла, она вынуждалась в счёт долга отдавать свой надел земли заимодавцу и идти к нему в кабалу. Традиционная родоплеменная общественная власть выступала против роста имущественного неравенства и закабаления одних членов племени другими, тем самым она оказывалась главным препятствием для знати в её стремлениях увеличить свою собственность за счёт собственности и безвозмездного труда семей сородичей. Опасения за свою собственность заставляли аристократию соседних племён объединяться и совместно создавать средства надплеменного насилия, то есть государственную власть.

    Новая государственная власть начала складываться в гомеровский (предполисный) период истории Древней Греции и сосредотачивалась в укреплённом протогородском поселении, куда знать переносила основное своё движимое имущество, где строились её основные дома, склады и хозяйственные постройки. Однако такая государственная власть не возрождала дворцовые государства, потому что аристократия не могла и не имела заинтересованности возродить общинные подати, для сбора которых необходимы были преданные знати военные дружины и множество чиновников. Знати были выгоднее сложившиеся в племенах семейные отношения собственности. Не устраивали её только традиции родоплеменной общественной власти, объединяющие общины для противодействия эгоистическим способам и средствам обогащения и закабаления аристократами бедных сородичей. Для ослабления значения родоплеменной общественной власти аристократия помимо учреждения государственных богов и празднеств вовлекала семейных собственников в поднадзорные государственной власти обсуждения противоречий, которые устраивались на городских собраниях членов государствообразующих племён.

    В последующие столетия улучшение способов земледелия и орудий труда привело к появлению излишков сельскохозяйственного производства, которые превращались в товар для обмена на другие товары. В городских поселениях налаживался рыночный товарный обмен, для облегчения которого возникла необходимость в торговцах и в деньгах. Быстрый рост богатств у защитившей себя государственной властью и городскими стенами земельной аристократии, а так же у торговцев и ростовщиков, превратил их в олигархов, которые вызывали недовольство и раздражение у бедных и закабалённых членов родоплеменных общин, у потерявших свои земельные наделы членов родоплеменных отношений. Обычаи обсуждать отношения, связанные с распределениями семейной собственности на земельные наделы, делала общины восприимчивыми к обсуждению этих вопросов с другими общинами и к политическому взаимодействию с ними. Поэтому новые государства на определённой ступени развития стали сотрясаться смутами всех общин, которые вынуждали знать, из опасений потерять свои богатства, отказываться от долговой кабалы. Чтобы бороться со смутами, аристократия воспользовалась своим традиционным правом толковать и вводить новые родоплеменные законы и начала изобретать законы, уничтожающие родоплеменные отношения передачей ключевых полномочий собраний отдельных общин городским собраниям демоса, то есть собраниям полноправных членов всех общин. Расчёт строился на том, что договориться на городском собрании членам общин будет гораздо сложнее, чем внутри общин. Одним из способов действенной борьбы с родоплеменной общественной властью стало законодательное введение понятия гражданства города-государства, как заменяющего не обозначенного в законах понятия члена родоплеменных общин. Однако вопреки интересам знати, способность к политическому самоуправлению демоса, его роль и значение стали со сменой поколений возрастать, особенно там, где быстро развивалось городское хозяйство, появлялись значительные прослойки ремесленников и обслуживающих местное производство мелких и средних торговцев. Ибо в среде ремесленников и торговцев быстро ослабевало значение традиций родоплеменных отношений, традиций разделения обязанностей между родами и налаживалось социальное и политическое взаимодействие, как наилучшим образом позволяющее защищать их семейные имущественные интересы перед лицом олигархов.

    Семейная собственность создавала предпосылки для того, чтобы ремесленники занимались ремеслом внутри общин, как семейным делом, нацеленным на получение семейного дохода. Не теряя прав члена общин, они могли при желании сдать или продать свой надел земли, перебраться в город и там превращать ремесло в собственническое занятие на основе товарно-денежных отношений. Сохранять важные права члена родоплеменных отношений, которые позволяли получить право гражданства, переселяющиеся в город ремесленники могли только поддерживая постоянную связь со своими общинами, то есть в небольших государствах, и они были заинтересованы именно в таких государствах. Но и другие представители родоплеменных отношений могли действенно защищать свои семейные интересы в противоборстве с земельной аристократией, ростовщиками и торговцами только тогда, когда были в состоянии развивать социальные политические отношения с членами общин одного или нескольких соседних племён. Это обстоятельство и природные условия юга Балкан, восточного побережья Малой Азии и островов Эгейского моря способствовали становлению, развитию в Древней Греции именно небольших городов-государств, в которых демос мог налаживать межплеменное общественное представительное самоуправление с целью превращения традиций родоплеменной общественной власти в традицию межплеменной полисной общественной власти. По мере накопления опыта становления и осуществления полисной общественной власти демос отбирал у знати главные средства влияния на государственную власть, сокращал необщественные чиновничество и военизированные полицейские отряды, в первую очередь наёмные отряды, и учреждал демократию, как общественное социально-политическое, представительное самоуправление города-государства.

    Опираясь на традиции непосредственной связи с опытом противоречий ахейских дворцовых государств, каждая семья в прибрежных ионических городах-государствах, где ремесло получило наибольшее развитие, лучше отстаивала свои интересы собственности, чем это имело место в дорийских городах-государствах. Поэтому в ионических полисах внутренняя борьба между родовыми интересами знати и родоплеменными традициями общественной власти привела к более полной политической победе социально-политической общественной власти, преобразующейся в самую широкую полисную демократию, наиболее ярким примером которой стали Афины. Главной опорой демократии оказались средние имущественные слои полисного гражданства, всадники и зевгиты, а вернее семьи всадников и зевгитов. Именно их хозяйственная деятельность, вследствие семейной собственности и раскрепощения товарно-денежного обмена нацеленная на предприимчивый поиск способов и средств повышения производительности труда. Именно их участие в политической борьбе за выстраивание общественной представительной власти – обеспечили переход древнегреческих полисов к совершенно новому, европейскому интенсивному пути развития, благодаря чему только и стало возможным осваивать малоплодородные, плохо пригодные для осёдлого земледелия территории земной поверхности, начать распространение государственной власти и цивилизационного развития вширь от первых земледельческих цивилизаций.





    Глава II. НАРОДНОСТЬ И НАРОД




    1. Философский рационализм и экономические интересы народности


    Древнейшие государства возникали вследствие естественного выделения из соседних и этнически родственных осёдлых племён надплеменного господствующего класса земельных собственников, который начинал выстраивать общественно-государственную власть, как насилие над родоплеменной общественной властью. Но он выстраивал насилие, считающееся с общинным способом ведения земледелия, с опорой земледельческих общин на традиции родовых и родоплеменных отношений, родовых прав собственности на часть имущества племени. Первые государства становились дворцовыми государствами. Их общественно-государственная власть старалась приспособить родоплеменные общественные отношения, а так же обслуживающие эти отношения языческие культы, которые тысячелетиями помогали племенам выживать в природной борьбе за существование, к дворцово-цивилизационному содержанию государственных отношений. И создаваемые общественно-государственной властью этнические народности состояли из довольно замкнутых общин, не имеющих побудительных причин к налаживанию между собой упорядоченных социальных связей. Внутри же общин складывались устойчивые традиции разделения земледельческого труда, которые позволяли им вести устоявшийся образ существования, близкий к биологическому стайному существованию. Общины оказывались очень жизнестойкими и мало интересовались государственными отношениями за пределами налагаемых на них податей и повинностей. Поэтому при распаде или гибели дворцовых государств созданные общественно-государственной властью народности легко и безболезненно распадались на отдельные общины, а между избавленными от государственного насилия общинами возрождались первобытные родоплеменные отношения.

    Интересы власти дворцовых государств первоначально определялись интересами знати к укреплению своего насилия над общинами. Это заставляло жрецов видоизменять языческие родоплеменные культы для лучшего обслуживания общественно-государственных отношений, усложнять эти культы и усложнять с помощью осмысления новых задач и целей государственного развития через обобщения всех накопленных прежде знаний, выделения в них наиболее общих закономерностей, то есть рационально. Так появлялись зачатки рациональной жреческой философии и системных знаний по налаживанию государственного управления. Потребность власти в обосновании смысла существования государства и целей общественно-государственного развития в интересах знати давала жреческой философии толчок к собственному развитию через появление новых понятий и умозрительных средств налаживания смысловой связи между понятиями, благодаря чему совершенствовался разумный анализ действий общественно-государственной власти, улучшались умозрительные оценки последствий от этих действий. Становление философского осмысления государства и мира вело к тому, что общественно-государственная власть в своих устремлениях и действиях вырывалась из полной зависимости от капризов природы и начинала изменять окружающую действительность в направлении сознательной цивилизационной упорядоченности ради наибольшей эксплуатации природных ресурсов через рациональное развитие земледельческих производительных сил и производственных отношений.

    Естественное, природное право на насилие со стороны того, кто оказался сильнее, является основой основ всякого эволюционного развития. И народность создавалась естественным правом общественно-государственной власти на насилие над родоплеменной общественной властью со стороны наследственных родовых вождей, которые стали господствующим классом потому, что освящались родоплеменными отношениями на особую роль в управлении общественной собственностью племени и самим племенем. Осёдлые общины дворцовых государств, которые насильственно преобразовывались в народность, слабо взаимодействовали со своей общественно-государственной властью в её развитии, но они поневоле диалектическим образом изменялись вместе с нею. Философское осмысление этих изменений оказывало воздействие на становление государственной языческой религии, способствуя её интеллектуализации, которая выражалась в стремлении жрецов ко всё более широкой систематизации связанных с воззрениями на мир понятий, к иерархии самих понятий. Так, на основаниях интеллектуализации и систематизации понятий, обусловленных целями и задачами укрепления, совершенствования государственной власти, стало возможным системное и ярко образное философское мифотворчество о зарождении и становлении этнической общественно-государственной власти и этнической народности, как неотъемлемой и необходимой, центральной части становления мироздания.

    По мере своего эволюционного развития государственная власть превращалась в сложный, с множащимся числом обслуживающих её учреждений организм, и все государственные учреждения стремились из целей борьбы за собственное существование уничтожить родоплеменной сепаратизм. Успешно бороться с родоплеменным сепаратизмом было невозможно без уничтожения влияния родоплеменной общественной власти, без сохранения общественных отношений лишь в той мере, которая была необходима для разделения земледельческого труда. Главной задачей жречества в таких обстоятельствах становилась рационально продуманная и художественно выразительная мифологизация мировоззрения народности, благодаря которому земледельческие общины примирялись бы с государственными отношениями, направленными на искоренение родоплеменной общественной власти ради вовлечения родоплеменных общественных отношений в новые, полностью зависимые от государственной власти социальные отношения. Правовой, духовной и культурной основой родоплеменной общественной власти были родовое общинное и родоплеменное представительное самоуправление, этнические языческие культы, совершаемые жрецами племени. Переход жречества на позиции деятельного соучастия в строительстве государственной власти эволюционно преобразовывал духовную и культурную среду племён в духовную и культурную среду состоящей из земледельческих общин народности, долженствующей беспрекословно подчиняться государственной власти знати.

    Быстрый рост дворцовых производительных сил первых земледельческих государств был напрямую связан с тем, что общественно-государственная власть насильно обеспечивала условия для такого разделения труда внутри общин государствообразующей народности и при отношениях с другими государствами, которого нельзя было добиться в родоплеменных отношениях. Упорядочение земледельческих отношений в общинах, государственное жреческое вмешательство в земледелие позволяли получать общинам излишки урожая, которые изымались дворцовой властью в виде податей, используемых для развития дворцового ремесленного производства и товарообмена, как внутри государства, так и с другими государствами и племенами скотоводов кочевников. Организуемый дворцовой властью товарообмен создал условия для окончательного выделения ремесленной деятельности в самостоятельную ветвь производства, а товарообменную деятельность преобразовал в торговое занятие, которое вообще выделил из сферы общественного производства и из непосредственной зависимости от общественных отношений как таковых.

    Таким образом, и ремесленное производство и занятие торговлей появляются одновременно с появлением общественно-государственной власти и государствообразующей народности и сосредотачиваются в дворцовых поселениях, где находится общественно-государственная власть. Дворцовое ремесленное производство оказалось зависящим от укрепления общественно-государственной власти, от развития государственных отношений. А торговая деятельность по мере роста производительности общественного труда народности, как в земледелии, так и в дворцовом ремесле, расширяла свои сделки, всё шире выходила на межгосударственную торговлю, заражаясь асоциальным, вне общественным индивидуализмом и космополитизмом. Она всё определённее проявляла заинтересованность в том, чтобы вырваться из зависимости от общественно-государственной власти, подчинить её своим собственным развивающимся интересам получения наибольшей прибыли от торговых и посреднических сделок между государствами. Тем самым она дала возможность биологически выживать тем человеческим индивидуумам, в ком угасало, исчезало архетипическое бессознательное умозрение, кто в догосударственных условиях борьбы за существование был обречён на гибель, на отмирание.

    Это стало наиважнейшей вехой в истории развития человечества. Впервые усложнение направляемого государственной властью общественного производства, а с ним и социальных отношений народности стало зависеть от не общественного индивидуализма и личного эгоизма небольшого числа тех, кто профессионально занимался осуществлением торговых сделок с товарной продукцией общественного земледелия и зависящей от земледелия дворцовой ремесленной деятельности. Так зародилось диалектическое единство и противоборство общественного сознания, обуславливающего производство, с одной стороны, и торгового сознания, требующего полных свобод от общественных отношений, – с другой, то есть диалектическое единство и противоборство производительного интереса и торгового интереса. С этого времени зародилось антагонистическое противоборство интереса частной собственности в понимании её торговцами, как собственности особой, полной, абсолютной, над которой не должны иметь никаких прав ни общественная власть, ни государство, и интереса развития общественно-государственной собственности, без которой невозможно развитие общественно-производственных отношений, невозможно никакое общественное и производственное развитие вообще. Представления торговцев о полной частной собственности толкали их бороться за ослабление вмешательства государственной власти в торговые сделки, за ослабление самой государственной власти как таковой. Тогда как усложнение производства обуславливалось усложнением социального взаимодействия участников производственной деятельности и зависело от укрепления государственной власти, усиления её способности отстаивать интересы собственности, связанной с производственной деятельностью, в первую очередь интересы земельной собственности, вмешиваться в права частной собственности, вплоть до их ограничения и подавления.

    Представители указанных интересов постепенно включились в борьбу за влияние на государственную власть, на внутреннюю и внешнюю политику государственной власти. Особенно ярко это проявилось с самого начала становления полисных городов-государств Древней Греции с их основанной на семейной собственности интенсивной экономикой, отразилось в ожесточённой борьбе за власть между демократическими силами и олигархическими кругами каждого полиса. Ибо в городах-государствах Древней Греции ремесленная деятельность превратилась в составную часть общественного производства и развивалась только при развитии полисной демократии.




    2. Языческий строй


    В полисных демократиях, которые сложились на основе развития семейной собственности на земельный надел и(или) ремесленную мастерскую, произошёл переход от экстенсивной общинной экономики к интенсивной семейной экономике. Интенсивные подходы пробудились семейной предприимчивостью при рыночном товарно-денежном обмене, и они стали возможными из-за постепенного расширения способов использования труда рабов, как живых орудий труда, что явилось причиной увеличения производительности труда семьи в общественном производстве полиса и быстром росте среднего уровня жизни членов полисного общества.

    Важно подчеркнуть следующие обстоятельства. Во-первых. Насильно вовлечённые в производство рабы не имели самостоятельных интересов в развитии общественного и государственного производства, поэтому не становились неким соучаствующим в производственных отношениях слоем или классом, как это представлялось в социалистических и коммунистических учениях XIX и XX века. Во-вторых. В марксистской теории общественного развития исторический строй Древнего Мира был назван рабовладельческим, что создавало впечатление о главенствующем влиянии рабского труда на хозяйственное и государственное развитие во всех государствах того времени. А поскольку до сих пор это была единственная теория общественного развития, постольку заявленная в ней систематизация исторических эпох оказалась самой распространённой и почти не оспариваемой. Но в действительности, называть первый исторический государственный строй рабовладельческим неверно по существу того, что имело место в Древнем Мире.

    В самых первых дворцовых земледельческих цивилизациях труд рабов практически не использовался в земледелии, которое являлось основой производственных отношений. Земледелие дворцовых государств держалось на общинном разделении труда податных осёдлых племён, и при таком разделении труда сохранялись этнические традиции родоплеменных отношений, общинная этническая этика и мораль, которые унаследовали дух родоплеменного общинного неприятия чужаков. Труд пленённых или купленных рабов использовался дворцовой государственной властью господствующей знати главным образом для решения государственных задач: временами надобность в нём была большей, временами – меньшей; но он не определял содержание хозяйственных отношений земледельческих цивилизаций. Даже в Древней Греции, где в демократических полисах впервые началось широкое вовлечение рабов в семейное производство, в целом ряде хозяйственно отсталых, по преимуществу сельских, земледельческих городов-государств рабовладение не получило распространения. К примеру, в самом крупном городе-государстве Древней Греции, могущественной Спарте, илоты, на которых держалось земледелие, не были рабами. Они были завоеванным спартанцами местным населением, насильно превращённым в крепостных крестьян на уделах, которые предоставлялись государственной властью профессиональным воинам-спартиатам и их семьям, то есть тем, из кого в основном и состояло спартанское общество. Государственные и производственные отношения в Спарте скорее можно определить, как древний удельно-крепостнический общественно-государственный феодализм, а положение спартанцев было похожим на положение служилого сословия.

    И разве рабство исчезло по всему миру в историческую эпоху, называемую в марксизме эпохой феодального строя? Нет. В исламском мире, который оказался неспособным на научное и техническое развитие, первобытное рабство, торговля рабами были широко распространены вплоть до настоящего времени, и если исламское рабовладение отступало, то всегда только под военно-политическим давлением христианского мира. Но даже и в западном христианском мире официальное рабовладение, узаконенный захват представителей диких варварских племён, превращение их в семейных рабов, торговля рабами и использование труда рабов на плантациях в заморских колониях широко практиковались вплоть до середины 19-го века. А точнее, до окончания Гражданской войны Севера и Юга в Соединённых штатах Америки. И что самое интересное, англосаксы практиковали узаконенное использование труда рабов уже в условиях господства меркантильного капитализма, в течение трёх столетий после Английской буржуазной революции, с которой, согласно марксизму, началось исчисление Нового Времени, времени становления мирового капитализма.

    Так что ж, действительно, объединяло все государства Древнего Мира? Вовсе не рабовладение. Сущность государств Древнего Мира была в том, что они обосновывались языческим мировоззрением, на основе которого складывались народнические социально-общественные отношения. Именно народническое бытиё, при насилии государственной власти развивающееся на языческом мировосприятии с его культом местных богов, мифов и интересов, было главной отличительной особенностью первых государств и цивилизаций, главным стержнем государственных отношений, на основе которого уже и выстраивались общественные производственные отношения. Поэтому общественно-государственный строй древности правильнее определить, как народнический языческий строй. Развитие же языческого строя обуславливалось развитием языческой государственной власти и государствообразующих народностей, а не подъёмом, расцветом и упадком рабовладения.

    Само рабовладение и труд рабов появились и стали использоваться ещё в догосударственных родоплеменных обществах. В первобытнообщинных племенах общественная власть заставляла пленных из других племён, главным образом женщин и их детей, выполнять ту работу, которой менее всего были склонны заниматься члены родоплеменного общества, прошедшие посвящение в те или иные роли в общественном разделении труда. Однако рабский труд, труд не членов племени никак не способствовал развитию общественных по своей сути производительных сил и производственных отношений, первобытнообщинные рабы никак не участвовали в процессе исторического развития родоплеменных обществ.

    Общественно-государственная власть после своего возникновения перевела на качественно новый уровень использование рабского труда бесправных инородцев. Но, как и в первобытных обществах, их труд не влиял на совершенствование производительности труда в основных, общественных видах деятельности. Ибо рост производительности труда обеспечивался лишь за счёт усложнения организации разделения и специализации общинных производственных отношений государствообразующей народности. К примеру, земледелием, то есть главным видом производственной деятельности в Древнем Египте, занимались отнюдь не рабы, а собственно египтяне и те племена, которые были покорены и приучены к общинному земледелию египетской государственной властью. Как отмечалось выше, вырванных из родоплеменных отношений рабов в Древнем Египте использовали для обслуживания интересов государственной власти знати, главным образом в строительстве культовых сооружений, в рытье каналов и тому подобных работах. То же самое происходило и в других древних земледельческих государствах.

    Языческий строй Древнего Мира позволил освоить земельные пространства вдоль долин разливных рек под устойчивое земледелие и построить на основе избыточного производства, которое достигалось в упорядочиваемом государственной властью землепользовании, несколько самобытных цивилизаций. Эти цивилизации достигали уровня запросов и потребностей, которые можно было удовлетворить единственно расширением влияния государственной власти на соседние территории, налаживанием торговли. В конечном итоге древние цивилизации приходили в соприкосновение, что вызывало рост их взаимного военно-стратегического противоборства. А при таком соприкосновении и противоборстве чётко обозначились два самостоятельных направления цивилизационного развития.

    С одной стороны, древнейшими, самыми первыми цивилизациями являлись дворцовые державы Азии и Северной Африки, которые сложились в долинах разливных рек в условиях жаркого климата с обилием солнечных дней. Производство в них основывалось на поливном земледелии, а производственные отношения выстраивались на общинном разделении труда и при общинном землепользовании, которое устанавливалось, упорядочивалось и обеспечивалось государственной властью господствующего класса знати посредством разветвлённых учреждений многочисленных чиновников. С достижением предела возможностей развивать производительность труда в общинном земледелии эти цивилизации достигали предела своего цивилизационного развития и погружались в застойное существование, которое могло длиться века и тысячелетия.

    С другой стороны, много позже появилась полисная цивилизация Древней Греции, коренным образом отличающаяся от вышеуказанных земледельческих цивилизаций.

    В древнегреческих полисах государственная власть складывалась в 8-7 веках до н.э. Как и в любых других государствах Древнего Мира, её главной задачей была борьба с родоплеменными общественными отношениями, с родоплеменной общественной властью, явно или неявно противодействующей становлению государственных отношений. Однако отличительной особенностью Древней Греции было то, что полисная государственная власть создавалась под определяющим воздействием товарно-денежных отношений, которые из-за растущего значения торговли с земледельческими цивилизациями Передней Азии и Египта быстро развивались в полисах уже с 7 века до н.э. Контроль над торговлей сосредотачивался в руках родовой знати, и наибольшие средства существования знать могла получать уже не через общественное разделение труда, не через участие в общественно-производственных отношениях, а посредством получения наибольшей выручки, наибольшего навара от соучастия в торговых сделках, сосредоточения в своих руках основных денежных средств, денежных потоков. Так родовая знать полисов неуклонно отчуждалась от родоплеменных общественных отношений, чего не было в земледельческих цивилизациях, а потому она создавала полисную государственную власть, с предельной определённостью направленную на всеохватное подавление своих сородичей, на полное разрушение традиций этнических родоплеменных и общинных отношений, родоплеменного и общинного взаимодействия. А основным средством борьбы полисной государственной власти с традициями родоплеменной общественной власти стало раскрепощение и углубление интересов семейной частной собственности. Поэтому в полисах институт частной собственности утверждался с неуклонной определённостью, с сознательной целеустремлённостью. Для этого в полисах знатью совершалась кодификация традиционного, неписанного права родоплеменных обществ, отталкиваясь от которой насаждался закон о защите частной собственности. За посягательства на право частной собственности вводилась смертная казнь, что должно было защитить частную собственность от коллективистских обычаев родового строя, родоплеменных общественных отношений, нанести серьёзный удар по традициям таких отношений.

    Родовая знать каждого полиса имела разные возможности участвовать и соучаствовать в морской торговле с земледельческими цивилизациями Египта, Передней Азии, Крита. Наименьшие возможности были у родовой знати полисов, не имеющих выходов к морю, а наибольшие – у знати прибрежных полисов. Из-за этого складывалось широкое разнообразие степени отчуждения родовой знати от общественно-производственных земледельческих интересов, и соответственно, появлялись разнообразные виды полисной государственной власти и рабовладения. Самым ярким проявлением этого разнообразия стали полярно противоположные устройства государственной власти и государственных отношений в Спарте и Афинах, крупнейших полисах Древней Греции. Спарта являла собой пример слабо вовлечённого в морскую торговлю земледельческого полиса. Законы Ликурга, принятые для снятия напряжения противоречий между родами знатью и соплеменниками, навязали государственным отношениям Спарты огромное влияние традиций родоплеменного и общинного равноправия, общественных прав собственности. В Спарте стало складываться военизированное, устойчивое народническое «общество равных». Тогда как Афины предстали примером ведущего широкую морскую торговлю полиса Древней Греции, в котором имущественное расслоение частных семейных собственников привело к становлению народнического демократического общества.

    Вначале законы о защите частной собственности, которые принимались в полисах, были выгодны в первую очередь родовой знати и ростовщикам, связанным с морской торговлей. Ибо они позволили с помощью всех учреждений государственной власти защищать сосредоточение в руках родовой знати и ростовщиков наибольшей части торговых сделок, спекулятивно взвинчивать цены на заморские товары. На торговые доходы родовая знать и ростовщики с помощью тех же законов о частной собственности скупали землю, которая прежде находилась в общинном ведении, и обращали сородичей в должников, закабаляли их, принуждали к долговому рабству. Именно таким образом в Афинах после принятия закона о частной собственности сложилось и узаконилось паразитическое олигархическое правление, то есть власть богатых семей, чьи состояния делались на спекуляции заморскими товарами и ростовщичестве, а использовались не на развитие производства, а на получение развлечений, всё более изощрённых и разнузданных. Противоречия между олигархами и остальным населением полиса быстро достигали такой остроты, что грозили вылиться в кровавые столкновения. Пример Афин показывает, как разрешались эти противоречия, заложившие основы европейской цивилизации. Солон, избранный правителем Афин с неограниченными полномочиями в 594 году до н.э., законодательно запретил долговую кабалу, долговое рабство граждан полиса и ввёл представительное самоуправление. А при опоре на представительное самоуправление ограничил верхний предел земельной собственности и распределил изымаемые у олигархов излишки земли между неимущими и малоимущими.

    Солон стремился добиться ослабления внутренних противоречий через хозяйственное процветание родного полиса, через поворот интересов афинян к хозяйственной деятельности, к подъёму ремесленного и сельского производства, к обслуживающей их торговле. Для превращения представительного самоуправления в средство достижения своих целей он разделил всех, кто получал афинское гражданство, на четыре имущественных разряда, – каждый с собственными правами и обязанностями, – и создал законодательные условия для быстрого развития хозяйства и торговли. Его политической целью стало стремление увеличивать численность и значение в Народном представительном собрании представителей средних имущественных разрядов: всадников и зевгитов, то есть разрядов средних и мелких собственников, как раз их сделать противовесом олигархической знати и финансовым ростовщикам. Именно повышение экономической роли средних имущественных слоёв гражданства должно было, по мнению Солона, повысить их политическую роль, превратить в опору Народного собрания, в главное условие достижения устойчивости государственных отношений и быстрого процветания Афин. Такое устроительство государственного самоуправления, то есть представительно-политическую диктатуру средних разрядов имущественных собственников, он назвал демократией. При этом только связанная с производственными интересами родовая аристократия сохраняла определённое общественное значение, определённое влияние на власть через свои советы старейшин. Ибо она оставалась хранительницей традиций государственной власти, мифов о её историческом зарождении именно знатью.

    Законодательные реформы Солона были реформами, осуществляемыми посредством кодифицированных законов. Нацеленные на отмену долгового рабства граждан полиса, на расширение относительной численности мелких и средних собственников, на установление такими собственниками своей политической диктатуры эти реформы вынуждали всех искать замену долговой кабале в рабовладении. Сначала крупных собственников, олигархов, а за ними и остальных собственников полиса. Поэтому идея построения демократии оказывалась зависящей от устойчивого притока бесправных рабов, от поиска рабов внутри полиса и во внешнем мире. Она толкала Народное собрание афинских граждан ужесточать законодательные условия для получения гражданства, переосмысливать значение войн, которые начинали рассматриваться, как способ захвата пленных и превращения их в рабов для обслуживания экономики. Иначе говоря, демократия выстраивалась только на двойной этике и морали замкнутого в своём самосознании полисного общества, рассматривающего остальной мир, как средство для достижения внутреннего процветания и снятия внутренних противоречий. Этим демократия принципиально отличалась от способных к замкнутому, без связей с остальным миром существованию земледельческих цивилизаций.

    Революция Солона заложила конституционные основы демократии, однако сама по себе не могла быстро создать значительные слои мелких и средних собственников, объединить их ясным пониманием своих интересов, взрастить в их среде политические партии, способные, как выкорчевывать традиции родоплеменных отношений, так и подчинять олигархические семьи своей политической воле. Иначе говоря, революция Солона сама по себе не решала задачу достижения устойчивости государственных отношений, ослабления противоречий между олигархами и остальным населением полиса. Нужен был переходный исторический период, в течение которого взращивались бы средние имущественные слои граждан, постепенно преобразовывались в политический средний класс и вдохновлялись стремлением к классовому политическому господству. Таким периодом стала тирания Писистрата. Писистрат опирался на чиновные учреждения и наёмные военные отряды, лично преданные ему, как тирану; при их поддержке он полностью подчинил Народное собрание, превратил его в формальное учреждение при исполнительной власти никому не подотчётного правителя.

    Главным смыслом деятельности тирана Писистрата было не проведение социальных и экономических реформ, не выстраивание демократии, а обеспечение прочности своей личной власти и тех групп и знатных родов, которые его поддерживали. С одной стороны, он поощрял занятия ремеслом и торговлей, производство на экспорт. Но с другой стороны, не позволял растущим в численности слоям мелких и средних собственников участвовать в политике, и не ущемлял материальные интересы олигархической знати. Хотя Писистрат отобрал земельные владения своих знатных и богатых противников, часть таких земель раздал беднякам, однако большинство знатных родов сохранили свои богатства и получили возможности их преумножать при условии готовности поступиться своим влиянием на власть в его пользу. Устойчивость власти Писистрата достигалась, как произволом наёмных чиновничьих и военно-полицейских учреждений, так и опорой на традиционные общинные настроения в среде бедняков, неимущих фетов, которые противопоставлялись и олигархической знати, и слоям всадников и зевгитов, то есть слоям мелкого и среднего имущественного гражданства, но сами по себе не могли бороться за власть.

    За десятилетия тирании Писистрата происходила смена поколений, а с ней изменялись мотивы поведения всех слоёв населения Афинского полиса. С одной стороны, чиновничья и силовая власть полностью разлогалась связями с олигархами, олигархическими интересами, а с другой стороны, выросли поколения молодых граждан Афин, которые в значительной мере оторвались от традиций родоплеменных отношений, от свойственной таким отношениям общинно-коллективистской этики и морали. Молодые поколения уже вдохновляло стремление любой ценой стать мелкими и средними собственниками, получать средства для потребительского образа жизни, в том числе посредством использования труда рабов. Как раз они восстали против тирании сыновей Писистрата, политически объединились вокруг их непримиримого противника Клисфена. Молодые поколения афинян увидели в Клисфене своего вождя. Они наделили его диктаторскими полномочиями для ведения гражданской войны против олигархов, представителей чиновных и военных учреждений и покорных им старших поколений, носителей пережитков общинно-коллективистского сознания, и уже через Клисфена захватывали и перераспределяли олигархическую собственность и установили военизированную демократию, опирающуюся на гражданское ополченческое самоуправление. Последующие реформы Клисфена окончательно уничтожали остатки коллективистского сознания родоплеменных отношений и ускорили появление корпоративного патриотического общественного сознания средних имущественных слоёв на основе двойной этики и морали, которая позволяла завершить поворот экономики к интенсивному развитию, основывающемуся на самой широкой возможности проявлять частную предприимчивость и использовать труд рабов-иноплеменников. Таким образом, политическая и законодательная деятельность Клисфена завершила преобразования, начатые реформами Солона, резко, в разы сократила численность чиновных и военно-полицейских учреждений, понизила их значение для устойчивости государственной власти, и Афины предстали государством с общественно-политической властью в её понимании средними имущественными слоями, то есть с полисной демократией.

    Именно представления о семейной собственности в пределах господства общественных представительно-политических государственных отношений, которые отталкивались от традиций родоплеменных общественных отношений с представительным самоуправлением родовых старейшин, позволили торговым полисным государствам запустить городское производство, как самостоятельный вид общественного хозяйствования. Вначале городское производство торговых полисов призвано было научиться воспроизводить бронзу, железо, орудия труда и войны из них, лишь отталкиваясь от навыков их производства в земледельческих цивилизациях. Причина налаживать собственное городское производство была очень серьёзная, от решения данной задачи зависела способность полисных государств развиваться. Только широкое использование бронзовых, но особенно железных орудий создавало условия для устойчивого земледелия во много худших природных и климатических условиях, чем условия, в которых появлялись самые первые земледельческие государства. Но привозных изделий было мало, они оказывались очень дорогими, как из-за стремления торговцев получать наибольший спекулятивный навар, так и вследствие надбавки в цене за риски морских перевозок, опасных из-за пиратов, штормов. Поэтому спрос на городские изделия устойчиво возрастал, и возрастал настолько, что его не могла удовлетворить морская торговля.

    Благодаря полисному политическому самоуправлению в городском производстве оказалось возможным многократно повышать производительность семейного труда за счёт углубления общественного разделения обязанностей и рабовладения, следствием чего стало раскрепощение сознательной творческой самодеятельности множества семей в поиске способов увеличения средств существования, а именно в изобретении, в разработке и использовании высокопроизводительных орудий труда и войны. Именно в греческих полисах произошёл быстрый и всеохватный переход от эпохи бронзовых орудий к эпохе железных орудий, а так же к совершенно новому способу получения энергии, – из древесного угля. Железные орудия труда и использование древесного угля, которое собственно и позволило работать с железом, дали древним грекам средства начать цивилизационное освоение юга Балкан, средиземноморского побережья Передней Азии и западной Европы и Причерноморья. И больше того, – разработать традиции цивилизационного освоения территорий Земли, неблагоприятных для земледелия и проживания человека. Данные традиции в конечном итоге сделали древнегреческую цивилизацию родоначальницей особого, европейского пути цивилизационного развития.

    В торговых полисах природные традиции родоплеменного самоуправления постепенно преобразовывались в цивилизационные традиции политического самоуправления средних имущественных слоёв граждан. Политическое преобразование родоплеменных архетипических отношений в полисные социально-этнические общественные отношения демоса-народности, которое произошло в полисах Древней Греции, стало новой ступенью в эволюционном развитии общественных отношений, в их существенном расширении и усложнении. Его суть выразилась в использовании личных мотиваций поведения каждого наделённого политическими правами члена демоса-народности для ведения напряжённой борьбы за существование всего полисного сообщества в условиях государственных, социальных отношений, а так же для выстраивания государственной власти, как представительного самоуправления, создающего представительное государственное насилие. При таких государственных этнократических социальных отношениях каждый, у кого были соответствующие природные задатки, на основе семейной собственности брался за изобретение и использование совершенно новых способов и орудий труда и привлечение рабов в качество семейных живых орудий труда. Это создало предпосылки для многократного увеличения производительности семейного и совокупного общественного труда и творческого развития совершенно новой цивилизационной культуры, как общественно-политической культуры средних имущественных слоёв гражданства. У средних имущественных слоёв граждан полиса росла потребность в точных знаниях, в классификации знаний, в науках и городском общественном искусстве, нарастал рационализм обоснования личных и семейных интересов, следствием чего оказалось неуклонное оттеснение жрецов, а затем и религиозного мистицизма на окраину непосредственных жизненных забот и интересов. Этими особенностями общественные и духовные отношения демоса-народности отрывались от традиций застылых кастовых народнических отношений и жреческой культуры земледельческих цивилизаций.

    В городах-государствах Древней Греции трудовая деятельность гражданского сообщества упорядочивалась полисной государственной властью, которая была в той или иной мере представительно-политической, развилась из традиций родоплеменной общественной власти при её диалектическом отрицании у двух или нескольких соседних осёдлых племён, первоначально насильно объединённых государственной властью знати. Совершенствование труда и рост производства в каждом полисе определялись тем, как в нём развивались этнические общественные отношения демоса, выстраиваемые на основе разумных выводов о политических способах защиты и продвижения рациональных интересов большинства семейных собственников гражданского сообщества. Направленность же интересов определялась природными побуждениями получать наибольшие средства для текущего жизнеобеспечения и подчинять личную борьбу за существование общественной борьбе за продолжение рода в текущих обстоятельствах. Именно текущие интересы имущественных собственников оказывали наибольшее воздействие на представительное самоуправление и на представительную государственную власть. А поскольку текущие интересы непрерывно изменялись, постольку государственная власть вынуждалась подстраиваться под них, – это, с одной стороны, вызывало быстрое развитие всех сторон хозяйственных и государственных отношений, но с другой стороны, не позволяло иметь долгосрочную и устойчивую государственную и социальную политику. Непрерывное изменение политического семейного взаимодействия в соответствии с постоянно меняющимися обстоятельствами было схожим с поведением животных в стае, в известном смысле являлось антитезисом выстраиванию устойчивых и системных первобытнообщинных отношений шаманами, а затем жрецами. Жрецы в полисных городах-государствах неуклонно теряли значение духовных вождей гражданского сообщества, они постепенно вытеснялись из влияния на власть рационально обосновывающими цели и задачи власти ситуационными политиками, “стайными вожаками”, наиболее пригодными именно в данном положении дел к руководству согражданами, и жрецам оставалась лишь роль служителей культов и религиозных мероприятий.

    Гражданство и политические права в полисах вначале и вплоть до расцвета полисной цивилизации были близкородственно этническими, что только и обеспечивало устойчивость государственных отношений. Ибо согласование интересов разных слоёв граждан происходило лишь вследствие поддержания духа наследования этнических архетипических бессознательных побуждений к общественному распределению обязанностей и общественному разделению труда. Как только дух наследования этнического бессознательного умозрения начинал размываться, в полисах наступали времена хозяйственного упадка, смут, угрожающих представительным устоям, представительному политическому самоуправлению. Поэтому предоставление полисного гражданства во всех полисах находилось под бдительным надзором, как самого демоса, так и избираемых им руководителей государственной власти. Если дух демократического согласования интересов разных слоёв гражданства слабел и, как следствие проявлялись признаки хозяйственного упадка, ведущего к массовому обнищанию и смутам, то осуществлялись этнические чистки, призванные укрепить общественное самоуправление. Такую чистку, к примеру, пережили Афины в эпоху своего наивысшего расцвета, в “золотой век” Перикла, когда они, возглавляя могущественный морской союз полисов восточного средиземноморья и Передней Азии, были Афинской державой, и им были необходимы внутренние сплочённость и общественное единство для удержания своего державного положения.

    Польза от семейного и государственного рабовладения в древнегреческих городах-государствах была следствием высокого духа этнического общественного единства демоса. Только этническое гражданское единство позволяло полностью раскрепощать общественное самоуправление граждан полиса без опасений: не сдержать восстаний рабов или илотов. Экономическое развитие полиса зависело не от количества используемых в производстве и иной деятельности рабов, а от способности демоса сплочённо держать в подчинении всю среду лишенных личных свобод рабов и лично свободных не граждан, метеков, заставлять их делать то, что нужно этническому демосу.

    Угрозы демократии, которая раскрепощала личную и семейную предприимчивость демоса, первоначально поддерживала его высокую общественную мораль и нравственность, сплочённость в использовании государственной власти при незначительной численности подконтрольных представительному собранию чиновников, исходили главным образом от двух обстоятельств.

    Во-первых, демократия была нацелена на быстрый рост городского товарного производства посредством раскрепощения рыночного капитализма, который зародился и стал складываться в некоторых полисах Древней Греции, в первую очередь в Коринфе и в Афинах, в торговых городах побережья Передней Азии и островов Эгейского моря. А непрерывно растущее товарное производство требовало расширения рынков сбыта, подталкивало развитие средств и способов осуществления торговли, рыночных и товарно-денежных отношений, вызывало появление ссудного капитала, побуждало к усложнению и разнообразию общения с внешним для полиса миром. Торговые сделки с другими полисами и дворцовыми земледельческими государствами, с варварскими племенами создавали у растущих в численности торговцев интересы, отличающиеся от интересов занятых в производстве членов полиса. Для торговцев было выгоднее закупать ремесленные и иные товары в других полисах или странах, если они там оказывались дешевле и лучше изготовлены, ввозить их для продажи в свой полис, тем самым подрывая местное производство данных товаров ради собственного обогащения. С одной стороны, это способствовало становлению межполисного разделения труда, специализации каждого полиса в некоторых видах производственной деятельности, повышению производительности труда в наиболее развитых из демократических полисов. Но с другой стороны, ставило торговцев и ростовщиков в особое положение, из-за чего контролировать их посредством политических учреждений полисов оказывалось всё сложнее и сложнее.

    По мере становления в торговых полисах рыночного капитализма нарастало перераспределение денежных и иных средств и собственности от занятых в производстве членов гражданского сообщества к торговцам и тем, кто давал им ростовщические ссуды для осуществления оптовых сделок и доставки грузов. Как свидетельствуют источники того времени, проценты на ссуды для внешней торговой деятельности, требующей: постройки или взятия в аренду кораблей, найма грузчиков, матросов, военной охраны, страхования рисков, - были самыми высокими, достигали 30%, то есть давали удачливым ростовщикам очень большие доходы. Предоставлять значительные ссуды в рост, по-прежнему, могли главным образом родовая знать и богатые ростовщики. Поэтому большинству граждан полисов приходилось смиряться с необходимостью сосуществования с олигархами, несмотря на их асоциальные, необщественные интересы. Это сосуществование порождало главное внутриполитическое противоречие, которое во многом определяло развитие полисов сначала к процветанию, а затем упадку.

    В стаях животных порой рождаются особи с мутационными поражениями стайного поведения, что является необходимым условием для создания разнообразия способов продолжения жизни в случае непредсказуемых изменений природных и климатических обстоятельств, для эволюции животного мира как такового. В борьбе за существование стаи они обречены на отмирание, ибо не способны участвовать в эволюционном и революционном развитии вида, его стайных отношений. Такие особи с мутационными поражениями архетипического бессознательного умозрения рождаются и в этнической среде людей. У них оказывается ослабленным или атрофированным общественное мировосприятие, способность встраиваться в общественное разделение труда, и мотивацию их поступков, поведения определяет инстинкт личного самосохранения, личной борьбы за существование. В первобытных обществах они отмирали. Однако с возникновением государств и зарождением в цивилизациях Древнего мира торговли, с повышением её значения для развития товарного производства появились условия для их выживания и размножения, несмотря на то, что они не проявляли бессознательной потребности найти себя в общественных отношениях и даже противопоставляли себя обществу и государственной власти. Их выживание полностью определялось и определяется той деятельностью, которая не связана с общественными производственными отношениями, то есть со спекулятивной коммерцией, ростовщичеством. И лишь при гибели государств и цивилизаций, когда в первую очередь распадается и сходит на нет торговля, а с ней и ростовщичество, они первыми вымирают, как тупиковые ветви эволюционного развития человечества. При подъёме же товарно-денежных отношений эти особи накапливаются, обособляются, превращаются в особую, противообщественную часть населения, в паразитов на обусловленном общественными отношениями производстве. Наиболее ярко эта их противообщественная роль проявляется у олигархов, у тех, кто делает самые крупные спекулятивно-коммерческие, ростовщические состояния любыми путями и любыми средствами, не считаясь ни с кем и ни с чем.

    В древнегреческих полисах неуклонно росло недоверие между расширяющими торговые, финансовые сделки коммерческими спекулянтами, олигархами и членами гражданского сообщества, семьями ремесленников и земледельцев, и это недоверие с течением времени превращалось в непримиримую политическую враждебность. История полисов не знала исключений из такого правила. Проявлялась данная враждебность в смутах и в кровопролитной борьбе за государственную власть. В полисах устанавливалось либо олигархическое правление, беспощадно подавлявшее общественную политическую, в том числе и демократическую оппозицию. Либо побеждали общественные политические, демократические силы, которые при необходимости расправлялось с наиболее одиозными олигархами, остальных жёстко подчиняли общественному политическому надзору, а после изъятия значительной доли богатств на общественные нужды, облагали общественными повинностями и требованиями уничтожения долговых расписок членов полиса. Сама политическая общественная власть полисов сложилась вследствие роста противоречий между участниками общественных производственных отношений и олигархами, из-за их ожесточённого политического, диалектически взаимозависимого противоборства, наглядно являющего пример единства и непримиримой борьбы противоположностей.

    В основе столь антагонистических внутренних противоречий между олигархами и политическим полисным сообществом лежало развивающееся противоречие между производственными интересами подавляющего большинства демоса и спекулятивно-коммерческими интересами, наиболее определённо выраженными в среде олигархов. В политике демократическое сообщество вдохновлялось полисным патриотизмом. Тогда как олигархи всегда готовы были к предательству патриотических настроений демоса и к опоре на наёмные вооружённые отряды, на чиновно-полицейский произвол, на внешние государства и силы, лишь бы превращать государственную власть в средство обслуживания, защиты и продвижения своих асоциальных спекулятивно-коммерческих интересов, дающих им средства для личной борьбы за биологическое выживание. Среди олигархов и зародилось космополитическое мировосприятие, как объединяющее их для борьбы за государственную власть, политически оправдывающее такую борьбу. Власть олигархов всегда была шаткой, так как коммерцией, торговлей и ростовщичеством, могли жить только несколько процентов от общего числа граждан полиса, и это меньшинство было единственной средой, которая поддерживала олигархическое правление. Поэтому олигархические силы всегда стремилась предельно ослаблять значение представительных собраний и укреплять чиновно-полицейские учреждения власти, стараясь набирать в них всевозможных наёмников.

    Полисное производство нуждалось во внешних рынках сбыта товаров и завоза сырья, оно не могло развиваться без широкой торговли, в том числе без двигающих торговлю крупных торговцев и ростовщиков заимодавцев. И в политической экономии вопрос стоял следующим образом. Для успешного развития экономики полиса нужно было посредством демократии жёстко подчинить интересы коммерции интересам ремесленного и сельскохозяйственного производства. Что и происходило там, где условия и географическое положение способствовали подъёму городских производственных интересов. Но победа демократии в полисе не означала окончательного разрешения противоречия между демосом и олигархами. Рост средств и возможностей осуществления торговли позволял олигархам увеличивать свою собственность за пределами полиса, превращаться в посредников в торговле между полисами, с другими государствами и племенами. Рост экономического развития полиса делал олигархов всё менее зависимыми от торговых сделок в этом полисе, и демократическому сообществу отдельно взятого полиса, даже очень крупного, каким были Афины, подчинять их интересы своим производственным интересам становилось всё сложнее.

    Второй угрозой демократии были сами основы повышения интенсивности хозяйственной деятельности. Интенсивным производство становилось не только из-за совершенствования орудий труда, ибо орудия труда становились таковыми, когда появлялся источник внешней энергии, а им выступал главным образом человек. Поэтому рост производства зависел от расширения использования рабов как живых орудий труда, имеющих биологический источник движущей ими энергии, позволяющей пользоваться неживыми орудиями труда для той или иной деятельности, – в том числе военной, через использование рабов на морских судах. Однако один раб не мог делать больше того, что дано человеку природой, и энергетическая отдача от одного раба была ограниченной. Чтобы непрерывно наращивать объёмы своего производства, хозяину необходимо было увеличивать численность занятых в производстве рабов. Польза же от увеличения численности рабов в полисе имела свои пределы. При росте их численности возрастали сложности сохранения над ними действенного надзора со стороны демократического сообщества, что несло опасности массового неповиновения со стороны рабов, способного расшатать основания полисного хозяйства и устойчивость власти. Выход из указанного противоречия был таков. Во-первых, увеличение производства за счёт расширения рабского труда в одних, самых успешно действующих, самых капиталистически прибыльных семейных хозяйствах должно было происходить при сокращении рабовладения в других. Во-вторых, для укрепления государственной власти, для её устойчивости необходимо было расширять учреждения военного и чиновно-полицейского управления, наделять их всё большими правами, призванными защищать в первую очередь самых успешных семейных собственников, имеющих наибольшее число рабов. Однако соответствующее развитие событий подрывало дух единства сообщества, его способность сообща удерживать максимальное число рабов в повиновении и оказывать политическое противодействие выразителям спекулятивно-коммерческих интересов, олигархам. Самые богатые граждане получали средства для расширения личного потребления, тогда как беднеющие, теряющие собственность сограждане не могли содержать семьи. И то, и другое влекло за собой падение рождаемости, рост индивидуализма, разложение социальных общественных связей.

    Уже накануне греко-персидских войн успешное экономическое развитие демократических полисов за предшествующие столетия привело к тому, что угрозы демократии со стороны олигархов и рабов возросли, и борьба этих полисов за своё политическое и экономическое будущее побуждала их к созданию союзов для защиты демократической власти в каждом из них. Союзы демократических полисов должны были обобщать возможности укрепления рабовладения, но главное, противостоять росту самостоятельного влияния олигархов, чтобы защитить господство производственных интересов, которыми жило большинство, над коммерческими интересами меньшинства. Этому способствовала и приобретающая вполне определённые цели политика Пелопонесского союза земледельческих городов-государств со слабо развитым ремесленным товарным производством, союза, возглавляемого могущественной Спартой, которая стремилась везде насадить и поддерживать выгодные и покорные ей олигархические режимы, готовые нанимать спартанцев для подавления внутреннего сопротивления полисных сообществ. После победы над персами, изгнании их из Европы и прибрежных греческих государств Передней Азии, развернулось военное противоборство демократических Афин и земледельческой Спарты за гегемонию в Древней Греции. Это противоборство требовало огромных средств, которых не было у хозяйственно слаборазвитой Спарты, и родовая знать в Спарте волей-неволей стала непрерывно углублять связи с олигархами других полисов, а, беря у них займы, сама заражалась олигархическими интересами. В отсутствии же внутренних средних имущественных слоёв городских собственников олигархические интересы поощрения безмерного потребления разложили общественную социальную этику и мораль спартанской знати и всех спартанцев быстрее и основательнее, чем имело место в Афинах и других полисах с традициями демократического самоуправления.

    Греко-персидские войны V—IV веков до н.э. ускорили становление устойчивого союза демократических полисов, а именно Афинского морского союза. Во всех покорённых полисах персы свергали демократов, распускали представительные собрания и приводили к власти олигархов, как своих пособников. Чтобы уничтожить в демократических, хозяйственно развитых полисах условия для политической победы олигархов и их сторонников, приходилось укреплять межполисное военно-политическое взаимодействие. Однако с течением времени Афинский морской союз обнажил новые противоречия в демократическом устройстве власти и способе хозяйствования. В Афинском союзе продолжилось сосредоточение собственности и рабов у одних граждан за счёт уменьшения владеющих собственностью и рабами других граждан, и Афины принялись навязывать своим союзникам условия, при которых перераспределение собственности и рабов совершалось в пользу афинян.

    Афинский морской союз подавил олигархическое сопротивление в объединяемых им полисах, но не смог разрешить противоречия, связанные с исчерпанием возможностей роста производства на основе рабовладения в условиях этнократической демократии. Возрастание производства за счёт увеличения численности рабов происходило главным образом в самом могущественном полисе союза, Афинах, и по мере того, как этот город-государство подчинял всех остальных участников союза своим интересам, заставлял обслуживать эти интересы. Преодоление кризиса производства в Афинах было вызвано использованием огромных денежных средств общей кассы союза на изготовление оружия и строительство флота, на общую милитаризацию экономики, на расширение учреждений государственного управления и увеличение численности чиновников, военных сил, на военные действия. Из общей казны финансировались строительство в Афинах союзных зданий, ширились расходы на содержание учреждений военного, политического и хозяйственного управления союзом. По сути Афины превращались могущественную военно-морскую державу, которая стала рассматривать союзников, как покорных её воле пособников в разрешении её внутренних проблем. Поскольку за десятилетия тяжелейших войн значительная часть афинян из сферы экономики перемещалась в хорошо оплачиваемую постоянную службу в военные соединения, восполняла военные потери, постольку остальные граждане могли увеличивать семейное производство вовлечением в него захваченных в войнах рабов, которые стали дёшевы. К тому же военное могущество Афин, милитаризация общественного сознания позволяли существенно уменьшить соотношение граждан к не гражданам и рабам. Численность метеков и рабов в Афинах заметно выросла относительно численности граждан, что так же способствовало увеличению рабов в семейных хозяйствах и вызвало процветание этого города-государства.

    Однако процветание Афин за счёт союзных средств, за счёт своего господствующего положения среди союзников породило недовольство в остальных полисах союза, делающих большие взносы в общую казну. Ибо у большинства членов союза быстро исчерпались источники экономического подъёма, которые сложились вследствие устойчивого мира между демократическими полисами и ставшей относительно безопасной морской торговли. Оказывалось, – способ выхода из экономического застоя посредством союзного федерализма демократических городов-государств, доказал свою несостоятельность. За военно-политическим поражением Афин в Пелопонесской войне, за разгромом и разграблением этого богатейшего города Спартой, навязанные спартиатами победителями олигархические режимы в поверженных демократических государствах развалили Афинский морской союз, и у подавляющего большинства входивших в него полисов не было причин бороться за его возрождение.

    Поражение в Пелопонесской войне стало для Афин хозяйственной катастрофой, от которой они так и не смогли оправиться. В новых обстоятельствах множество метеков и рабов оказалось опасным бременем, ими нельзя было управлять, поэтому значительную их часть изгоняли и распродавали за пределы Афин, что повлекло за собой упадок семейного производства. При многократном уменьшении военного строительства невозможно было больше содержать оплачиваемое гражданское войско, а возвращаться к мирному труду отвыкшим от него, по сути ставшим наёмными профессионалами воинам было сложно. Господствовали настроения раздражения и недовольства, которые выливались в смуты, что делало представительную власть неустойчивой, склонной искать во внешних врагах и войнах средство для сиюминутного сплочения граждан. Но противоречия разъедали не только Афины и их недавних союзников. Внутренняя социально-политическая устойчивость после Пелопонесской войны была потеряна не только в побеждённых демократических городах-государствах, но и среди победителей, в том числе в Спарте. Даже спартанский дух “общества равных” разъедался огромной военной добычей, используемой в основном на рост потребления, на расширение земельной собственности одних спартиатов за счёт других.

    Жречество, языческая религиозная мифология ничего не могли предложить для преодоления этого кризиса. В предыдущую эпоху становления полисов, по мере совершенствования представительных государственных отношений жречество, языческая религиозная мифология Древней Греции пришли в состояние застоя. Однако ко времени кризиса под воздействием политической жизни в полисах с демократическим самоуправлением получила развитие выдающаяся рациональная политическая философия городского демоса, которая закрепляла победу городской общественной власти над родовой знатью на уровне мировоззрения. Философия в демократических демосах, в отличие от жреческой философии земледельческих цивилизаций, стала рассматриваться, как знание о наиболее общих закономерностях природы, мышления и бытия, которые соответственно разделялись на физику, логику и этику.

    Сократ первым увидел необратимость заката классической полисной демократии и капиталистической экономики. Но что гораздо важнее, он осознал, что полисная общественно-политическая власть и полисное народническое общество обречены отмирать. Отталкиваясь от истории Афинской демократии, он начал разрабатывать представления о совершенно новом, выстраиваемом философией универсальном обществе, в котором общественные отношения не только не зависят от существования государственной власти, но и определяют государственную власть. Именно Сократ заложил основания для появления философских народных общественных отношений, философского народного общества, отрицающего языческий строй Древнего Мира как таковой. А его ученик Платон довершил развитие взглядов учителя, дал видение нового общества, как этнического сословно-корпоративного общества, в котором осуществляется сословное разделение обязанностей, а каждое сословие образуется из наследственных членов общества, имеющих природную предрасположенность к выполнению тех или иных обязанностей. Согласно выводам Сократа и Платона, народное общество можно построить лишь через постижение истинными философами посредством и рационального сознания, и иррационального транса подлинной сущности вселенского мироздания, его системной гармонии, как созданной абсолютным богом, высшим, идеальным вселенским Разумом.

    Сократ, а за ним Платон вырвали из философии этику, и развивали свои воззрения исходя из того, что этика является самостоятельной, независимой от физики и логики частью философского знания. Причина тому была в следующем. Сократ пришёл к убеждению, что в полисном обществе с демократическим самоуправлением стремление добиться личного успеха, личного потребления в условиях рыночного капитализма развращает человека, влечёт его к индивидуализму и эгоизму, к поиску чувственных пороков. По мере того, как слабеют традиции языческого мировоззрения, языческих родоплеменных отношений, индивидуализм и эгоизм, склонность к чувственным порокам от поколения к поколению усиливаются, наследственно закрепляются и в конечном итоге разрушают нравственность, социальное взаимодействие, способность граждан выстраивать общественные отношения и общественную власть. Единственное средство преодолеть упадок социального общественного сознания Сократ увидел в особой, разрабатываемой философами идеальной этике добра и зла, которая должна помочь человеку выбирать поведение, ведущее к нравственному совершенству, к благодати. Однако по Сократу способностью выбирать добро обладают не все, а лишь избранные, не затронутые разлагающим вырождением. Это имело определяющее значение для последующего сближения греческой этической философии с восточными религиозными поисками выхода из кризиса языческого строя в земледельческих дворцовых цивилизациях, главным образом с иудаизмом и персидским зороастризмом, позволило привлечь иудаизм и зороастризм для выведения европейской языческой цивилизации из этического кризиса и упадка. Таким образом Сократ, этот величайший мыслитель Древнего Мира, стал родоначальником философского этического идеализма и народно-патриотического общественного идеала, который привёл к появлению греческого христианства.

    Аристотель, подвергнув представления Сократа и Платона непримиримой критике за выделение этики из общей философии, попытался обосновать другой проект выхода из кризиса полисных государственных и общественных отношений, уже с помощью логики и физики. Тем самым он заложил европейскую традицию мировоззренческой и политической борьбы материализма и идеализма, хотя и признал рациональную, логическую необходимость опереться на идею Высшего Разума, источник эманации духовной энергии, который преобразует бесформенную материю в многообразие форм жизни и управляет её развитием. Исходя из своего видения устройства мироздания, Аристотель предложил собственный универсальный проект совершенствования устройства полисных государственных отношений на основе представлений о логически выводимом идеальном мире духовных сущностей, позволяющем духовно и политически объединить все полисы Греции в единую народность, которая в греко-персидских войнах уже обрела политическое самосознание. Умозрительно рациональный, универсальный философский дух такой народности должен был восстановить внутреннюю социально-политическую устойчивость в полисах Греции, дать им новый смысл существования без необходимости, как переходить к этическому идеализму, так и выстраивать ограничивающее рациональное знание сословно-корпоративное народное общество. Такой дух по Аристотелю должен был направить полисы не на поиск способов экономического развития каждого полиса в отдельности, а на совершенствование личной нравственности каждого гражданина всех полисов и разумное ограничение потребления в условиях достигнутого уровня развития, на консервацию полисной демократии, из которой исключались олигархи. Именно Аристотель среди других созданных им направлений научного познания зародил политическую экономию и разделил сами способы приобретения собственности в условиях рыночного товарообмена. Экономикой он назвал науку о ведении хозяйства дома, предприятия, отрасли и государства. А экономике противопоставил хрематистику – искусство наживать богатство. Хрематистику Аристотель считал противоестественной хозяйственной деятельностью, так как она ведётся не ради потребления необходимых товаров, а ради накопления богатства через торговую деятельность как товарами, так и деньгами. Он подчеркнул, что в умении наживать состояние, поскольку оно скапливается в торговой деятельности, никогда не бывает предела в достижении цели, так как целью оказывается беспредельное богатство и обладание деньгами. Все же, кто занимаются денежными оборотами, стремятся увеличить свои капиталы до бесконечности, отрывая их от естественной экономики, нацеленной на удовлетворение естественных потребностей большинства людей. Из чего следовало, что занимающиеся неестественной деятельностью сами являются неестественными особями, чуждыми общественным отношениям, общественному самоуправлению и не должны допускаться к власти. Данный вывод позднее обосновал право христианства беспощадно бороться с космополитизмом и с носителями спекулятивно-коммерческих интересов.

    Представления Сократа, Платона и Аристотеля, этих ярчайших мыслителей демократической Древней Греции об идеальном обществе и государстве были нацелены на гармонизацию социально-политических отношений, как внутри полисов, так и между ними. Однако дальнейшая история показывала, что только проект Сократа и Платона смог воплотиться в действительность, превратиться в философию церковного христианства, которое и вывело римскую империю, прямую наследницу эллинистических империй, из тупиков языческого строя через его революционное отрицание.

    Кризис древнегреческой экономики гражданского сообщества семейных собственников непрерывно нарастал и стал причиной неуклонного упадка общественного сознания демоса, вызывал рост имущественного расслоения граждан полисов на очень богатых и очень бедных. В полисах накапливались и укоренялись чувства неискоренимой враждебности одних граждан к другим, создавались условия для безнаказанного подкупа представителей власти персидскими и македонскими царями, иными враждебными силами. Полисная народность теряла смысл своего существования, способность сообща воспитывать среди новых поколений политическое взаимодействие. Илоты и рабы при благоприятных условиях восставали, в конечном итоге добивались свобод и прав гражданства, что только усугубляло упадок общественных государственных отношений и демократического самоуправления, так как у новоявленных граждан не было наследственного архетипического бессознательного стремления к распределению полисных общественных обязанностей, а при смешанных браках оно угасало в следующих поколениях. Разложение полисной общественно-государственной, общественно-политической власти в свою очередь ускоряло распад полисных народностей. В то же время представления о единой греческой народности, как объединяющей полисные народности в сплочённое сообщество, имеющее общую культуру и общие этнические корни, не могли перебороть политических традиций языческого местничества. Превращению таких представлений в политически значимую тенденцию всегреческого развития препятствовали отличительные особенности глубоких традиций местного устройства полисной власти, потеря политической устойчивости в большинстве полисов. Повсеместная внутренняя политическая нервозность становилась причиной беспрерывных войн временных союзов одних городов-государств против временных союзов других городов-государств, что ослабляло все полисные города-государства.

    В таких обстоятельствах во второй половине IV века до н.э. переживающая подъём Македония под руководством царя Филиппа II без особого труда установила в Греции свою гегемонию. А сын Филиппа II, молодой царь Александр Македонский подчинил греческие полисы замыслам своего отца о завоевании Малой Азии, вытеснении из неё враждебной и могущественной Персии. Успех войн Александра Македонского в Малой Азии и Египте увлёк его идеей покорения всех цивилизаций Древнего Мира. За короткий срок он подчинил своей власти огромные пространства, в том числе ряд земледельческих цивилизаций в Северной Африке и в Азии. На основе греческой культуры и греческого рыночного хозяйствования он принялся создавать единое военное, финансовое и административное управление, заложив основания становлению имперского эллинистического мира, а в широком смысле и первой в мировой истории капиталистической глобализации.

    После смерти Александра Великого военачальники, представители македонской знати, объявили себя наместниками завоеванных им стран. Они схлестнулись в междоусобных войнах, а победители создали несколько крупных эллинистических держав со сложным устройством военно-бюрократической имперской власти. Военачальники, которые разгромили соперников, стали правителями держав, основателями в Египте и в Азии царских имперских династий. Македонские династии опирались главным образом на греко-македонскую военную и административную элиту, но привлекали к управлению и местную знать, носительницу традиций чиновничьего управления прежних дворцовых цивилизаций. В эллинистических империях создавались благоприятные условия для переселенцев из Греции и Македонии, чтобы они основывали полисы или укрепляли уже существующие. Однако эллинистические полисы не имели общественно-государственной власти, а тем более демократии, их политическое самоуправление было ограниченным, а социальные связи выстраивались извне, имперской царской бюрократией. Подчинённые военной бюрократии полисы рассматривались, как оплоты власти новых царей-правителей, и полисная капиталистическая экономика внутри эллинистического мира получила возможность для продолжения интенсивного развития на основе семейной собственности вне полисных народнических отношений. Сочетание укладов экстенсивного общинного земледелия древних цивилизаций и полисного интенсивного производства, полисной торговли обеспечивалось сильной военно-чиновничьей властью, во главе которой были цари, члены их семей, а так же всевозможные приближённые.

    Военно-чиновничьей власти было выгодно защищать интересы тех, кто увеличивал производство за счёт использования большого числа рабов, и в эллинистическом мире расширялось крупное рабовладение. Следствием обогащения меньшинства крупных рабовладельцев было обеднение большинства гражданского населения полисов, часть которого пополняла войска царских наёмников, ряды предприимчивых искателей приключений и удачи, разрывающих связь с родным полисом, с полисным патриотическим мировоззрением. Среди греков набирали влияние спекулятивно-коммерческие воззрения, стремления к денежному обогащению любыми способами, отталкивающиеся от представлений о необщественном, не связанном с полисным производством космополитизме, о безмерном потреблении и поиске утончённых наслаждений, для удовлетворения которых все средства являлись приемлемыми. Крупные торговцы и ростовщики на волне таких настроений с течением времени приобретали всё большую власть, как в полисах, так и на царскую бюрократию, подчиняли политику имперской государственной власти своим интересам. Столетия неуклонного разложения общественной морали и производственной этики эллинов, их ублюдизация, в конечном итоге, стали причиной морального и экономического упадка всего эллинистического мира, его неспособности противостоять варварам завоевателям с Востока и Запада.

    Эллинистический мир достиг невиданного прежде процветания и глобального мировосприятия, впервые создал глобальный товарно-денежный обмен между всеми цивилизациями Азии, Европы и Северной Африки, включая Китай и Индию. Но он был неустойчивым, не имеющим единой цели существования. Постоянные войны царей, переделы сфер влияния, перемещения множества людей при сохраняющейся культурной замкнутости эллинов и восточных народностей, распад общественных и семейных связей, сложность сопряжения земледельческих общинных и полисных семейных интересов – всё это оказывалось непреодолимым на основе старых, языческих традиций мировосприятия. Обстоятельства подталкивали философов и царскую власть к умозрительным поискам новых верований и представлений о смысле бытия, долженствующих придать устойчивость и духовное объединение эллинистическому миру на историческую перспективу.

    Греческие философы эпохи эллинизма на основе разумного осмысления действительности с помощью рационального сознания разрабатывали и совершенствовали идеалистическую теорию Сократа-Платона и некоторые взгляды Аристотеля, мистику чисел школ пифагорейцев. Они создали совершенно новые философские направления: школы стоиков, эпикурейцев и киников, делающие главный упор на нравственное самосовершенствование человека, что означало победу идеализма Сократа и Платона. Однако для воплощения в жизнь своих идеалистических философских воззрений им недоставало знаний об обусловленных природным происхождением бессознательных побуждениях людей и способах управления этими побуждениями. Такие знания развивались религиозными жрецами и только при их деятельном участии в становлении государственных отношений. В Греции политические отношения полисных семейных собственников не нуждались во влиянии жрецов на развитие общества и государства, что привело к исчезновению практики совершенствования жреческого иррационального эзотеризма, а затем к его вырождению. Поэтому по мере упадка эллинистического мира в нём вызревали условия для творческого объединения греческого философского рационализма и восточного жреческого эзотеризма, который совершенствовался в недрах земледельческих дворцовых цивилизаций.




    3. Египетские корни еврейской «богоизбранности»


    Представления о богоизбранности зародились в Древнем Египте. А именно после появления в среде дворцового жречества концепции единобожия и неудачной попытки воплотить её в жизнь в самом египетском государстве.

    В Ветхом завете излагается библейское предание о том, как еврейские кочевые племена попали в рабство к египетскому фараону Эхнатону, который царствовал в 1419 - ок. 1400 г. до н.э. Этот египетский фараон 18-й династии первоначально назывался Аменхотепом IV, и упомянут не случайно. Он первым в мировой истории предпринял попытку коренным образом преобразовать отношения между государственной властью и народностью, заменить власть каст языческих жрецов и родовой знати властью философской идеи о единобожии. Государственная власть Древнего Египта держалась на могуществе жреческой касты и старой родовой аристократии, которые опирались на местные родоплеменные отношения и языческие культы, признаваемые как общегосударственные египетские культы. Такой властью создавалась древнеегипетская народность, единство которой полностью зависело от единства каст жрецов и аристократов и сложного вовлечения жрецами местных языческих богов в иерархические отношения, на вершине которых был общий для всех родоплеменных культов бог урожая и солнца Амон-Ра. Сам фараон и управление страной при языческом многобожии полностью зависели от кастовых интересов жрецов и аристократии.

    Аменхотепу IV в обстоятельствах очередного кризиса общественно-государственной власти удалось запретить культы Амона и других местных богов, конфисковать владения жрецов этих культов и ввести государственный культ единого бога Атона, который был умозрительной разработкой одного из кружков дворцовых жрецов Аменхотепа III, отца Аменхотепа IV. Новый культ должен был разрешить противоречия в управлении государством, усилить централизацию власти и придать ей устойчивость, какой не было прежде. Этого требовали, как внутренние задачи, так и внешние отношения, которые стали возникать по мере распространения влияния Египта на окружающий мир, в Палестину. В связи с введением культа единобожия Аменхотеп IV взял себе новое имя, Эхнатон - Угодный богу Атону и объявил себя очеловеченным сыном Атона. Он произвёл революционные реформы и принялся создавать совершенно новую культуру, призванную внедрить единобожие в быт египтян и через быт оторвать их от языческих традиций. Однако после смерти Эхнатона первая в истории попытка ввести единобожие для обоснования и коренного усовершенствования государственных отношений, предпринятая из-за намерения окончательно победить языческое местничество, закончилась неудачей. Со смертью Эхнатона местные жречество и знать восстановили своё господствующее влияние, вернулись к прежним культам и запретили не только монотеизм, но постарались уничтожить самую память о фараоне реформаторе и его культуре.

    Сложности борьбы с глубоко укоренёнными во всём строе жизни Египта цивилизованными традициями языческого многобожия вынуждали фараона-реформатора и его сподвижников-жрецов готовиться к такому повороту событий. Для воспитания верных последователей им легче оказывалось вовлечь в новый культ чуждые египетским цивилизационным традициям первобытные племена, которые созрели для осёдлого мировосприятия. Такими племенами и стали захваченные еврейские кочевые племена, которых Эхнатон принудил к осёдлому поселению в Египте. Они получили плодородные дворцовые земли, а их вожди оказались вовлечёнными в процесс обслуживания единобожия, прошли под руководством жрецов соответствующие посвящения. Приверженность единобожию была еврейским племенным вождям выгодна, она делала их приближёнными Эхнатона и давала привилегии. Но после его смерти они должны были лишиться привилегий и оказались чуждыми вновь возрождаемым египетским родоплеменным культам, которые не воспринимали их собственные, крайне отсталые еврейские родоплеменные культы, вследствие чего евреи очутились на положении бесправных рабов. Это подталкивало их сохранить приверженность культу единого бога, оставаться под руководством втайне продолжающих развивать концепцию единобожия жрецов.

    Религиозность первобытных людей сложилась из-за бессознательных архетипических побуждений родовых общин к стайному поведению на этапе появления речи и этнического образного мышления. Она выражалось в развитии культового образного мировосприятия, помогающего усложнению родовых отношений и совершенствованию самоуправления всех членов этих отношений для более успешной борьбы за родовое существование. Религиозное мировосприятие имело природное происхождение, было следствием стайного образа жизни первобытного человека. Затем оно развилось в более сложные родоплеменные религиозные ритуалы, которые позволили выстраивать устойчивые родоплеменные отношения. Накопленные египетскими жрецами глубокие эзотерические знания о рациональном создании языческих государственных религий для управления земледельческими племенами позволяли сторонникам единобожия втайне разрабатывать ритуалы преобразования своего культа в религию единобожия, которая использовала религиозные бессознательные верования еврейских родоплеменных сообществ. Иначе евреи могли бы оказаться вовлечёнными в государственные языческие культы, культурно раствориться среди египтян.

    После смерти Аменхотепа IV евреи поневоле стали подданными следующих фараонов и со сменой поколений приобрели навыки поливного земледелия. Но их вожди и часть жрецов продолжали хранить веру в единобожие, тайно развивать её в духе еврейской богоизбранности. Это давало им возможность противопоставлять евреев египтянам, тем самым преодолевать традиции сепаратизма родоплеменной общественной власти каждого еврейского племени и сплачивать основную массу евреев, чтобы получать серьёзные рычаги влияния на фараонов в защите и продвижении собственных интересов и даже становиться важными царедворцами. Египетский бог Атон в таких обстоятельствах был заменён жрецами более таинственным и способным на завет, договор с евреями богом Яхве.

    В самом боге Яхве, в сложном отношении к нему еврейских последователей единобожия угадывается обожествлённый фараон Эхнатон. В дворцовых государствах царь-жрец являлся мистической обожествляемой личностью, чьё имя запрещалось произносить, а лицо – видеть, и обращаться к нему позволялось только, как к господину. Воля же его передавалась через того, кто представлялся ему наиболее достойным такой милости, и в особых условиях, подчёркивающих его мистическую сущность, способность являться подобно видению. Собственно только царь-жрец, фараон был способен на двусторонний договор, признающий некие племена избранными, приближёнными к нему в ответ на их обязательства следовать его предначертаниям и указаниям. Превращение же Эхнатона в таинственного Яхве обуславливалось запретами господствующих жреческих каст упоминать имя враждебного им фараона-реформатора, преследованиями его последователей.

    Исход евреев из "египетского плена", возглавленный безраздельно верным единобожию Моисеем, который по некоторым источником являлся египетским жрецом, и последующая история становления израильской государственной власти и израильского народа были необратимым осуществлением воззрений Эхнатона на практике. Среди еврейских племён, которые, покинув Египет, направились в Палестину, чтобы осесть там, и у которых никогда не было своей государственности, становление государственной власти, минуя развитие общественно-государственной власти, происходило мучительно, продолжительное время, стало многовековой исторической эпохой. В Ветхом завете описана вся сложность этой задачи и средства, какими она решалась в процессе рационально направляемого обособленными еврейскими жрецами эволюционного отбора. Во времена осёдлой жизни в Египте единобожие было неким тайным отвлечённым культом еврейских вождей, который не оказывал серьёзного влияния на основную массу евреев. Это позволяло сохранять среди евреев кочевые языческие родоплеменные отношения, помимо прочего способствовавшие высокой рождаемости в благоприятных условиях относительно высокого уровня жизни в египетском государстве. Моисей вывел из Египта союз не потерявших склонность к кочевому существованию многочисленных племён, а не осёдлую еврейскую народность. В Палестине только и началось зарождение и становление еврейской государственной власти, и происходило оно под воздействием касты организованных Моисеем жрецов единобожия. Выступая единственной религиозной кастой, разорвав связи с традициями языческого местничества, жрецы бога Яхве призваны были противостоять естественному ходу вещей, выделению общественно-государственной власти и созданию ею языческой народности. Пока не зародилась государственная власть, они были единственными правителями всех еврейских племён. А когда племена созрели для появления государственной власти, они жёстко навязывали развитие именно централизованной государственной власти, с помощью которой принялись создавать еврейский народ, как особое общество. В известном смысле это был рационально подготовленный эксперимент с непонятными последствиями.

    Родоплеменная общественная власть каждого племени оказывала ожесточённое сопротивление никак не считающейся с ней централизованной государственной власти. Общественная власть еврейских племён часто приводила к кризисам отношений с религией единобожия, к отказу от единобожия и возврату к языческим культам. Даже некоторые цари проявляли колебания, отступали к такому правлению, которое было попыткой становления языческой общественно-государственной власти. Но каждый раз появлялся пророк, который предупреждал о гневе бога за отступление от завета и жестоком наказании со стороны врагов евреев, выступающих как враги всего еврейского этноса. И после “страшного наказания” природными катаклизмами или нашествиями врагов, еврейские племена и их цари поневоле возвращались к единобожию. Действительная же причина “наказания” была в резком ухудшении управления в государстве после того, как жреческая каста бога Яхве прекращала оказывать поддержку власти. Борьбой традиций родоплеменной общественной власти с централизованной государственной властью объясняется и распад первоначального еврейского государства на два государства, враждебность между которыми смирялась только общим единобожием.

    Государственная власть, освящённая единым богом, насильно навязывала еврейским племенам становление этнических надплеменных общественных отношений за счёт ослабления родоплеменных общественных отношений. А средством формирования таких надплеменных общественных отношений была идея этнического народно-коллективного спасения. Весь Ветхий завет пронизывает эта идея коллективного спасения евреев не как племён, не как народности, а как народного общества, как избранного богом народа. Иначе говоря, государственная власть с помощью единобожия и идеи коллективного спасения осуществляла преобразование родоплеменного мировоззрения отдельных еврейских колен в еврейское народное мировоззрение, преодолевая стремление родоплеменных отношений к самосохранению и поддержанию связей с другими племенами на уровне неустойчивого взаимодействия в форме древнееврейской народности.

    Древние евреи под воздействием правления религиозных жрецов единого бога Яхве стали первым и самым ярким примером мучительного поиска новой формы общественного бытия, которое преодолевало неустойчивое общественное бытиё языческой народности. Народ был умозрительным идеальным понятием, чуждым природному, языческому духу многобожия, и через жестокое навязывание этого понятия кастой священников, использующих представление о коллективном спасении, создавалась некая этническая общность, существующая лишь в идее единого бога и без него немыслимая. Религия единого бога создавала идеалистический народ, и такой народ оказывался очень устойчивым к историческим потрясениям этническим общественным образованием, постепенно отторгающим родоплеменные традиции общественных отношений. Диалектическое противоборство навязывающей единобожие государственной власти и родоплеменных общественных отношений разрешалось посредством появления особых нравственных обязательств друг перед другом всех участников народных отношений. Так зарождалась идеалистическая традиция народного государства, народной монархии, которая вытесняла природные традиции родоплеменной общественной власти, а с ними и традиции родоплеменного рабовладения.

    Еврейский мессианизм, обоснованный в иудаизме богоизбранностью, суть которого не в состоянии рационально объяснить сами евреи, был, таким образом, связан с тем, что евреи мучительным и кровавым путём доказывали возможность создания идеальной устойчивой формы надплеменного общественного бытия, способного отрицать природное родоплеменное общественное бытиё. В процессе длительного превращения идеи единобожия в духовную основу этнического мировосприятия еврейские племена как бы мимоходом преодолевали неустойчивую форму совместного общественного бытия, которой была народность, и достигали народной формы общественного бытия. В народном общественном бытии происходил распад родоплеменных общественных отношений, но сохранялись земледельческие общинные отношения, которые не могли больше разрушить надплеменного общественного единства даже при кризисе или гибели государственной власти.

    Народная форма этнического общественного бытия складывалась в древнем Израиле в условиях земледельческих производительных сил. Земледельческие производственные отношения при этом лучше всего развивались небольшими поселениями, основная часть жителей которых занимались непосредственно крестьянским трудом. Разделение труда в земледелии было относительно простым, и жителей таких селений или деревень оказывалось достаточно, чтобы обеспечивать устойчивое земледельческое производство на основе традиций общинного разделения обязанностей. Поэтому села и деревни оставались главными хранителями традиций родовых общинных отношений, но уже подчинённых народному общественному самосознанию, которое позволяло осуществлять устойчивую местную специализацию сельскохозяйственного производства и товарообмен на общенародных городских рынках при наименьшем участии торговых посредников. Коммерческий интерес в таких условиях оказывался подчинённым народному обществу, обслуживал задачи его хозяйственного развития лучше, чем это имело место в государствах, где складывались отношения языческой народности.

    Еврейский народ, каким он предстал Древнему Миру уже во время вавилонского пленения, показал поразительную живучесть своего надплеменного общественного самосознания. Это самосознание было пропитано умозрительными представлениями о неразрывной связи еврейского народного бытия с историческим прошлым собственной государственности и превращалось в основополагающую опору государственной власти, возрождая её даже после того, как она оказывалась уничтоженной внешним нашествием. Еврейский народ как бы хранил единого бога и государство в самом себе. Но такое народное самосознание позволяло еврейской государственной власти ставить и осуществлять многовековые стратегические задачи, на что не была способна ни одна общественно-государственная власть в мировой истории. Ибо главной проблемой общественно-государственной власти являлись языческие духовные традиции родоплеменной общественной власти, хранящие приверженность местническим культам и верованиям осёдлых племён. Рано или поздно, любая общественно-государственная власть переживала всеохватный непреодолимый кризис или гибла от внешних военных ударов, и тогда этническая народность распадалась, исчезала вместе с государством. В лучшем случае воссоздавалась другой государственной властью.

    Живучесть еврейского народа делала живучим и его господствующий класс жреческих священников и имущественных управленцев, и таким образом господствующий класс евреев получал возможность ставить и осуществлять многовековое стратегическое целеполагание даже в рассеянии, даже при разрыве с земледельческим производством. После завоеваний Александра Македонского Палестина оказалась вовлечённой в эллинистический мир, а евреи стали подданными имперской греко-македонской государственной власти. Пример устойчивости еврейского народного бытия, еврейского единобожия к влиянию индивидуализма и космополитизма вынудил греко-македонские господствующие круги погружающегося в глубокий духовно-политический кризис эллинистического мира заинтересоваться еврейским монотеизмом. В то же время часть еврейских мыслителей увлекла эллинистическая философия, и они вдохновились намерением связать еврейское единобожие с вселенской, приемлемой всем этносам эллинистического мира греческой философией. Так стала зарождаться религия христианского единобожия.

    Последующий исторический опыт показал, что народная форма общественного бытия могла быть только этнической. И её легче создавали варварские племена, которые приобщались к христианскому монотеистическому мировоззрению историческим путём, подобным тому, которым прошли евреи после исхода из Египта, то есть, под воздействием отрицающей язычество христианской церкви быстро минуя эпоху общественно-государственной власти и народническую форму общественного бытия. Отличие от евреев у них было в том, что большинство этнических народов на основе христианского единобожия формировались не собственной этнической государственной властью, а имперской государственной властью тех этносов, которые унаследовали имперские традиции античного Рима и Византии.




    4. Римская империя и греческое христианство


    Во времена Великой греческой колонизации и классической эпохи развития греческих полисов новые государства возникали не только по всему европейскому и малазийскому побережью Средиземного моря, но по всей Передней Азии. Так или иначе находясь под влиянием опыта государственных отношений и отношений собственности самых древних земледельческих культур и цивилизаций, они быстро осваивали пригодные для земледелия и добычи руд земли, численность населения в них возрастала, и их интересы приходили в соприкосновение или столкновение. Наиболее сильные из молодых государств, которые прошли через жестокую военную и политическую борьбу за интересы собственной общественно-государственной власти с соседними государствами и вышли из неё победителями, превратили военное дело и политическое управление завоёванными землями в главное своё занятие. Им уже не обязательно было опираться на большой исторический путь развития собственных общественно-производительных сил. Грабя или облагая податями другие государства, они стали использовать их достижения в развитии производственных отношений и земледельческих производительных сил для удовлетворения своих потребностей в ресурсах жизнеобеспечения. Проблемы удержания завоёванных стран, от которых в значительной мере начинал зависеть образ жизни завоевателей, заставлял последних воевать уже с сопредельными завоёванным землям государствами и племенами хищных кочевников. Те державы, которым удавалось расширять свою территорию покорением других государств, племён и даже цивилизаций, использовали их ресурсы для ведения новых и новых войн. В конце концов, выделились самые приспособленные для проведения такой политики державы, и они установили военное господство над огромными субконтинентальными регионами. Они достигали процветания уже не столько за счёт собственной хозяйственной деятельности и торговли, а за счёт управления своими империями. Однако при этом потеряли способность к самостоятельному общественному и хозяйственному развитию, что подготавливало их скорый упадок вследствие разложения и распада обусловленных развитием производства общественных отношений государствообразующих этносов.

    Первыми имперскими державами в регионе Средиземноморья, Передней и Средней Азии стали державы эллинистического мира, которые возникли после завоеваний Александра Македонского. А наиболее яркий пример становления имперского могущества и последующего упадка даёт история Древнего Рима, который после Юлия Цезаря, вследствие его завоеваний, стал прямым наследником и продолжателем традиции эллинистических империй.

    Рождение римского государства пришлось на ту эпоху, когда древние греки осуществляли колонизацию Южной Италии и Сицилии. Поэтому римское государство с самого начала своего развития оказалось под влиянием греческих культуры, традиций полисного самоуправления и семейных отношений собственности. Основания государственного устройства Рима сначала закладывалось родами патрициев, то есть, с одной стороны, наследников вождей окружающих Рим племён и, с другой стороны, наследников кучки пришлых авантюристов, по-видимому, греческого происхождения, которые и основали Рим, насильно навязали окрестным племенам свои права собственности на плодородные близлежащие земли. Объединение в правящий класс вождей племён и авантюристов и создало государственную власть Рима, которая сосредоточилась в патрицианском Совете – Сенате. Родоплеменная общественная власть составляющих государственные отношения племён в антагонистической борьбе с господствующим классом патрицианской знати добилась превращения города-государства в республику на основе прав демократического соучастия в республиканском управлении для каждого члена родоплеменных отношений. Демократические традиции развивались на основаниях родоплеменных отношений городским плебсом, который приобретал политическое самосознание, из своей среды выбирал трибунов, призванных политически надзирать за господствующим классом патрициев.

    Антагонистическое противоборство патрициев и плебса, Сената и римской народности развивало республиканские государственные отношения Древнего Рима. Плебс вынужден был признавать господствующий класс патрициев постольку, поскольку именно этот класс, борясь с традициями родоплеменного самоуправления, создавал плебс, как этническую народность. Но политическая борьба плебса с патрицианской знатью за интересы земельной собственности была очень ожесточённой, не считающейся с тем, кто являлся первопричиной появления государственной власти. Она воспитывала у плебса воинственную силу духа, высокую демократическую организованность и общественную дисциплину, а у патрициев - политическую предприимчивость и склонность к дипломатической скрытности, хитрости и изворотливости ради достижения максимального удовлетворения своих стремлений к увеличению земельной собственности, главного основания своего привилегированного положения. Внутриполитическая борьба закалила тех и других настолько, что они смогли успешно сражаться с соседними городами-государствами, покорять их, уничтожать их государственность и шаг за шагом осуществлять распространение своих интересов на весь Апеннинский полуостров, а затем на юго-восточную Европу, на Ближний Восток и северную Африку. Успешные завоевания коренным образом изменяли республику. Следствием завоеваний стал завоз патрициями, как рабов для земледелия, так и добычи, которая увеличивала общественное потребление, расширяла товарно-денежные отношения. В товарно-денежные отношения постепенно вовлекалась земля, что сделало возможным её сосредоточение в руках знати и олигархов.

    Из всех государств и цивилизаций Древнего Мира лишь в Древнем Риме после великих завоеваний римлянами стран и цивилизаций юго-восточной Европы, Ближнего Востока и Египта рабовладение стало определять существо производственных отношений, отделив их от общественных отношений государствообразующего этноса. Вследствие узаконенных представлений о семейной собственности, при завоеваниях римскими легионами древних земледельческих государств и цивилизаций патриции получили возможность завозить оттуда рабов в свои поместья целыми общинами, сохраняя их уклад общинных земледельческих отношений. Культура производственных отношений, культура земледельческого производства в завоёванных государствах была более развитой, чем у собственно римлян, а потому крупные землевладельцы, используя труд общин рабов, добивались большей производительности труда, чем те, кто не мог себе этого позволить, а потому вытесняли последних из землепользования. Так появлялись люмпены, те, кто наследовали римское гражданство, но теряли собственность.

    Именно в Риме достигла своего высшего проявления борьба государственной власти с многочисленными рабами за их подчинение интересам знати. В древнем мире только для Рима была свойственной предельная острота противоречий, связанных с рабовладением. Отталкиваясь от истории Рима, в девятнадцатом веке в Европе было сделано, а затем марксизмом укоренилось ошибочное заключение, будто во всех античных обществах главным противоречием был классовый антагонизм рабов и рабовладельцев и этот классовый антагонизм будто бы являлся причиной развития государств того времени. Однако, в действительности, класса рабов, именно как класса в государственных отношениях, нигде и никогда, даже в Риме, не существовало.

    Беспримерное в истории рабовладение привёло к быстрому закату древнеримскую республику, к её перерождению в рабовладельческую военно-бюрократическую империю.

    Плебс, то есть имеющие земельные наделы и гражданские права простые римляне, не выдерживал конкуренции с патрициями рабовладельцами, в своей массе беднел. Беднейшие слои плебса закладывали земельные участки в залог или продавали их, а сами пополняли ряды городских люмпенов. Люмпены имели политические права и выучку вести организованную политическую борьбу, но не имели средств получения доходов. Они вынуждали господствующий класс принимать государственные законы, обеспечивающие их определёнными материальными условиями существования, а для этого торговали своими голосами при избрании выборных руководителей власти, принимали участие в смутах против богатых. Господствующий класс оказался заинтересованным в том, чтобы обезземеленные римляне становились наёмными солдатами, направлялись в завоёванные страны, где, либо вели войны ради денег, добычи и наград, ради получения новых наделов земли, либо оказывались на постое у местных жителей.

    За короткий исторический срок огромных завоеваний римский плебс был рассеян по завоёванным странам, а патриции добились отмены законов, которые мешали им сосредотачивать в своих руках наибольшую часть пригодной для земледелия земли. Чтобы ослабить влияние демократических слоёв на государственную власть, патриции давали свободу рабам, дети которых могли получать гражданство, и демократические традиции древнеримской народности, которые прежде развивались на основе традиций родоплеменных отношений, рассеялись вместе с этой народностью. Древнеримская народность ублюдизировалась, исчезала, плебс терял способность к архетипическим общественным отношениям, к борьбе за демократию, и патрицианская знать смогла одержать окончательную политическую победу, превратить общественно-государственную власть в государственную военно-бюрократическую власть, выражающую только её интересы.

    Империи, которые возникали в ту историческую эпоху в разных местах Евразии, держались только на понятном языческому мировосприятию праве завоевателей на власть над покорёнными народностями и племенами. Это делало империи неустойчивыми, вызывало в них глубокий духовный, морально-нравственный кризис. Жреческая религиозно-языческая культура завоевателей не в силах была вытеснять из сознания покорённых цивилизованных народностей их собственную языческую культуру и заменить своей. Все народности имели сложные этнические культурные и религиозно-духовные традиции, что мешало развитию общеимперских товарно-денежных отношений и порождало хозяйственные неурядицы и восстания.

    Наиболее явно эти противоречия проявлялись в империях, которые создавались европейскими античными государствами, сначала эллинистической Македонией, а затем Римом. Основанная на семейной собственности и использовании труда рабов интенсивная экономика завоевателей развивалась вследствие рационализации сознания, которая в греческой культуре достигла высот личного философского свободомыслия, смиряемого только гражданской ответственностью перед членами полисного сообщества. Политические отношения при этом вытесняли религиозных жрецов на второй план общественных и государственных отношений. А в завоёванных странах, государствах и цивилизациях Востока хозяйство держалось на общинном земледелии, представлениях об общинной собственности и традициях родоплеменных общественных отношений, которые вовлекались в государственные отношения посредством развиваемых властными жреческими кастами религиозных культов. Политические отношения и политики в восточных государствах отсутствовали. И примирить столь противоположные воззрения на способы цивилизованного существования оказывалось невозможным делом.

    Попытка выйти из этого тупика привлечением богов покорённых народностей в отечественный пантеон богов завоевателей и заменой этнократического гражданского права на участие в разделе государственной собственности юридическим, вне этническим гражданским правом, как это сделали римляне, вроде бы давала положительный результат. Но успех оказывался временным и гибельным по последствиям. Местный языческий сепаратизм земледельческих общин от этого не исчезал, а среди отрывающихся от своих общественных отношений завоевателей распространялся мировоззренческий цинизм, космополитизм, торгашеский индивидуализм, способствующие разложению духовной, моральной силы античных империй. В результате, государственная власть завоевателей повсеместно отчуждалась от общественного надзора, постепенно преобразовывалась во власть военной полиции, чиновников и бюрократии. Такая административная власть становилась всё менее способной соучаствовать в развитии общественно-производственных отношений, опирающихся на творчество снизу. Она всё более и более усиливала бюрократическое регламентирующее давление на производственные отношения сверху, разрушала их общественный характер, что замедляло развитие, как производственных отношений в империи, так и её производительных сил. Она доводила производительные силы античных языческой империи до застоя и сначала медленного, затем ускоряющегося упадка. Хозяйственная жизнь постепенно вытеснялась господством торговых интересов узкого слоя крупнейших торговцев и ростовщиков, которые сосредотачивались в столицах империй, устанавливали теснейшие связи с господствующими классами знати и бюрократии, вовлекали их в свои интересы и сделки, тем самым укрепляли влияние на цели внутренней и внешней политики государственной власти. Втягивание знати и высшей бюрократии в крупные коммерческие сделки, в ростовщичество ускоряло моральное и нравственное разложение господствующих классов индивидуализмом, сиюминутным эгоизмом, гедонизмом, отчуждало их от государственных интересов. И империи теряли способность бороться за своё существование в условиях языческого строя.

    Субконтинентальная империя римлян, какой она являлась при первых Цезарях, на таком пути развития преобразовывалась в римскую империю, в которой гражданство из родоплеменного права римского этноса на общественное политическое самоуправление превратилось в юридическое право космополитического подданного императорской бюрократии. Вместе с завоеванием в восточном Средиземноморье пришедших в упадок эллинистических держав, она унаследовала все их проблемы. Эти проблемы ускорили упадок римской империи, и она оказалась втянутой в философские и религиозные искания эллинистическим миром способов выхода из духовно-мировоззренческого кризиса языческого строя, которые привели к появлению христианского монотеизма.




    5. Сущность монотеизма


    Рациональная греческая философия достигла столь высокого уровня осмысления окружающего мира, что стала объяснять его через обобщающие категории: то есть наиболее существенные стороны и отношения предметов и явлений. А потому проявления кризисов в полисных и эллинистических государствах побуждали греческих философов к широким обобщениям и выводам, которые поднимались над этническими особенностями конкретного государства, над местной религиозно-языческой культурой и соответствующей ей моралью. С V века до н.э. философы Греции принялись разрабатывать вопрос взаимоотношения человека и государственной власти как таковых, при абстрагированном осмыслении некоего идеального бытия. Они пытались найти общие способы преодолевать все общегосударственные кризисы языческого строя на основе идеалистических представлений и разработок механистической диалектики.

    Эпоха эллинизма, эпоха первой цивилизационной глобализации дала мощнейший толчок развитию именно идеалистических воззрений, стремлениям с помощью разума обнаружить и обосновать некий идеал государственных и общественных отношений с позиции общечеловеческого взгляда на вещи, – что закладывало основания для идеалистических выводов о существовании общечеловеческих ценностей. Кризис полисного патриотизма, беспримерные перемещения множества греков по странам эллинистических держав, где они вступали в сложные, часто неустойчивые отношения с самыми разными народностями и племенами, способствовал поискам мер, которые могли бы подорвать влияние языческих традиций местного сепаратизма на духовном, культурном, мировоззренческом уровне, традиций, которые несли главные угрозы эллинизму. Схожие философские искания происходили в Индии и в Персии до её завоевания Александром Македонским, то есть там, где шло становление субконтинентальных имперских пространств на основе земледельческой цивилизационной традиции. Однако философские искания Индии и Персии развивались внутри религиозной жреческой философии и общинного земледелия и не поднимались до расчётливого политического рационализма средних имущественных слоёв городских семейных собственников. Данное обстоятельство обусловило степень отрицания языческого строя философскими учениями, которые возникали в земледельческих империях Индии, Персии и Китая, с одной стороны, и античных империй – с другой. В античном мире эллинистических империй, а затем Римской империи такое отрицание достигло уровня революционного неприятия языческого строя, чего не было в дворцовых земледельческих империях. Это отрицание вело к представлениям о появлении имперского пространства совершенно новых, неязыческих обществ, а именно сословно-корпоративных народных обществ в духе платонизма.

    Такое революционное отрицание языческого строя обосновывала механистическая диалектика. Философские учения земледельческих империй Индии, Персии и Китая тоже поднялись до диалектики, до представлений, что развитие всего сущего происходит вследствие борьбы непримиримых противоположностей. Мира света и мира тьмы, духа и тела в персидском зороастризме; добрых божественных сил и злых сил в индийском мировосприятии; первоначальных энергий инь и ян в китайской культуре. Но философская диалектика земледельческих цивилизаций развивалась в поле языческой религиозной традиции, приемлемой земледельческим общинам, и она обуславливалась устремлениями мудрецов к совершенствованию данных традиций, к совершенствованию земледельческого языческого общества через его постепенную трансформацию. Тогда как механистическая диалектика древнегреческой философии разрывала свою связь с языческой религией вследствие зарождения в демократических полисах научного механистического знания и научной систематизации, которые обслуживали задачи интенсификации производства и вытесняли языческое религиозное сознание за пределы философии как таковой. И она, механистическая диалектика, толкала к революционному слому, революционному отрицанию языческого строя ради революционного рождения нового общественного строя, как строя идеалистического.

    Всякие общественные отношения складываются лишь при опоре на родоплеменное общественное бессознательное людей, на этнические архетипические побуждения к общественному разделению труда и обязанностей. Чтобы стать пригодным к применению в действительности, то есть дать направление выхода из кризиса хозяйственных и государственных отношений в имперских державах, философский идеализм должен был учитывать этническое родоплеменное бессознательное людей. И не просто учитывать, а управлять им, обеспечить становление таких этнических общественных отношений, которые подавляли бы коммерческий интерес и умозрительный, в том числе чиновничий, космополитизм в условиях полиэтнических, полирасовых империй, – чего не удавалось сделать при языческом строе. Добиться этого оказывалось невозможным без привлечения религиозного единобожия и без противопоставления духа, связанного с идеальным бытиём, материальному, природному естеству с целью непримиримой борьбы за подчинение телесной плоти духу.

    Соединение наиболее целостных в изучении этого вопроса философских воззрений и идеи религиозного единобожия привело к разработке в эллинистическом мире представлений об идеальном гармоничном государстве, которое существует в мире идейных сущностей, в мире Абсолютной Идеи, в бестелесном мире космического Бога. Согласно этим представлениям, только постигнув мистическим философским прозрением и изучением глубин разума существенные свойства идеального государства, а затем воплотив их в материальном мире, можно преодолеть все кризисы империй и выстроить в них гармоничные и устойчивые государственные отношения.

    Воплощённое в жизни идеальное государство должно было эволюционно для земледельческих цивилизаций и революционно для эллинистического мира разорвать зависимость прежнего государства от языческих, телесных традиций этнической общественной власти, и приобрести нравственную ответственность за каждого своего подданного вне зависимости от его происхождения и в любом месте имперского пространства. При этом создать условия для подъёма материального производства, основного источника податей для существования самого государства и средств обеспечения его устойчивости. В каждом подданном такое государство должно было увидеть конкретного человека с его страданиями и надеждами на лучшую судьбу. При этом, не уничтожая естественные этнические традиции общественных производственных отношений, а подчиняя их идеальным, вне языческим общественным отношениям. Отношениям, которые развиваются на основе особой этики нравственного самосовершенствования, как подданных, так и представителей власти, с целью выстраивания особой, идеалистической общественной власти. Посредником в достижении взаимопонимания, взаимодействия человека и такого идеального государства должен был выступать абсолютный Бог, Бог воинственно чуждый этнической родоплеменной общественной власти и её местнической духовной традиции, Бог, для которого равны "и эллин и иудей", но равны именно как представители этнических народов и лишь постольку, поскольку те являются представителями народов.

    Творческий “сплав”, во-первых, идеалистического философского мировосприятия о долженствующем быть взаимоотношении человека с государством и, во-вторых, религиозной мифологии единобожия, правдоподобно объясняющей ход истории какого-нибудь древнего государства божественной волей, порождал монотеистическое мировоззрение, монотеистическую систему идеологического насилия. Единственно монотеистическая система идеологического насилия давала возможность государственной власти создавать совершенно новое общество, частично или полностью вырванное из зависимости от природного язычества. Такое общество уже не было народностью. Такое общество, выстраиваемое государственной властью на основаниях философского мировоззрения и религии единобожия, в европейской истории стало, по примеру еврейского народа, называться народным обществом или просто народом. С тем коренным различием, что переработка чрезвычайно развитой идеалистической философии античной Эллады религиозной мифологии иудаизма, которая создавала еврейский народ в виде единственного и избранного народа, породила имперское христианское мировоззрение, как мировоззрение сосуществования многих христианских народов в едином цивилизационном пространстве общей империи.

    Но философский сплав, во-первых, идеалистически понимаемого миропорядка, как части идеального вселенского порядка, и, во-вторых, мифологии единобожия, как особого метода анализа исторических процессов, опирающегося на аксиоматическое представление о детерминизме воли Абсолютного Авторитета, вселенского Бога, имел и другой глубокий смысл.

    Философское мировоззрение появляется только в цивилизационно развитом государстве и вне наличия государственной власти оно невозможно. Тогда как религиозное единобожие мифологически подчёркивало свою естественную природную связь с эволюционным развитием от первобытных родоплеменных отношений. В имперском государстве языческого строя одной из причин упадка являлся антагонизм центральной бюрократической власти и местных языческих традиций родоплеменной общественной власти, которые особенно отчётливо сохранялись в земледелии. И он был в то же время антагонизмом между теряющим языческую мораль большим городом, месторасположением имперской бюрократической власти, и имеющей собственную, природную мораль почвой, между городом и естественной человеческой природой. Монотеистическое учение преодолевало этот антагонизм примирением диалектических противоположностей в идее о нравственном самосовершенствовании каждого своего последователя, которое достижимо через мировоззренческое учреждение народных государственных отношений с определёнными правилами внутренних отношений. В том числе народных податных отношений, в которых раз и навсегда устанавливалась строго обозначенная часть продукта земледелия, отдаваемого, с одной стороны, государственной власти и, с другой стороны, выстраивающей её монотеистической организации, то есть касте священников или церкви. Согласно монотеистическому учению, желающая быть устойчивой власть большего от подданных требовать не имела морального права.

    В христианской мифологии Нового Завета, к примеру, Христос провозгласил основой своего мессианизма нравственные заповеди. Через эти заповеди он требовал от последователей самосовершенствования, которое должны были примирить всех, в том числе имперскую власть Рима с податным населением каждой завоёванной страны, каждой провинции. И гибель Христа, порождённого почвой и традициями родоплеменных общественных отношений, этническим историческим мировосприятием, а потому близкого основной людской массе земледельческого населения империи, была гибелью за торжество своих заповедей именно в городе, от неправедного насилия чиновничьей государственной власти, от её произвола. Но перед гибелью он простил место своей смерти, то есть город, и имперскую государственную власть в лице её полномочного представителя прокуратора Понтия Пилата, а так же выполняющих решение прокуратора о казни солдат. Он обещал всем поверившим в его учение посмертное единение, единение города и почвы, государственной власти и родоплеменных общин в Боге, в суде Божьем, что имело важнейшее значение для последующего становления нового исторического строя с удельно-крепостническими, феодальными государственными отношениями в регионах, находящихся под влиянием восточной Византийской и западной Римской империй.

    Прощение Христом имперского государства на основе провозглашённых им нравственных заповедей, показывало, как станет возможным примирение государственной власти и языческих традиций родоплеменной общественной власти, позволяя городу и почве, имперской государственной власти и сельскому населению развиваться, сосуществуя порознь, но одновременно в нерасторжимом единстве народного общественного бытия. Если государственная власть решала свои задачи на основании христианского мировоззрения, она была от Бога, и родоплеменная общественная власть не должна была вмешиваться в её политику, заведомо признавая эту политику отражающей интересы родоплеменных общественных отношений, беспрекословно платить власти подать по заповеди: кесарю кесарево, а Богу божье. Но при этом государственная власть обязана была нести ответственность за подданных, соизмерять свои действия с их интересами, сохраняя родоплеменные традиции, на которых строились земледельческие общинные отношения.

    Такое сосуществование государственной власти с сохраняющими традиции родоплеменных отношений земледельческими общинами достигалось посредством монотеистической религиозной веры и сословно-кастового разделения народных общественных обязанностей. Выполнение всеми строго обозначенных в христианском вероисповедании нравственных и моральных заповедей позволяло добиться политического единства в государстве при полном господстве правящего класса землевладельцев и добровольном рабстве земледельцев, смиряемых любовью к Богу, то есть надеждой на грядущую справедливость. Понимание же справедливости в христианстве, как и в любом другом монотеизме, полностью соответствовало представлениям о справедливости, которое свойственно родоплеменным общественным отношениям. А рай, куда за праведное поведение и терпение умозрительно попадал христианин, был отражением мечты о "золотом веке", о времени господства родоплеменных общественных отношений, когда царила атмосфера гармонии межчеловеческих отношений, предопределяемой единением первобытного образа жизни с окружающей природой. Верить именно в такую справедливость и в такое воздаяние за терпение призвал Христос, который доказал своей сознательной гибелью собственную непоколебимую веру в то, что это единственный путь корпоративного спасения, как государственной власти, так и традиций родоплеменной общественной власти.

    Было бы неверным делать вывод, будто государственная власть и традиции родоплеменной общественной власти получали в христианстве, как и в любом другом монотеизме, равные права и возможности. Благодаря монотеистической системе идеологического насилия государственная власть оказывалась подотчётной только Абсолютному Авторитету, космическому Богу. Тем самым государственная власть, правящий класс государства получали право пренебрегать родоплеменным общественным сознанием и подавлять его при целесообразной необходимости борьбы с теми или иными проявлениями местного языческого сепаратизма. То есть они в монотеизме получали всё же преимущественное значение, и антагонизм правящего класса и традиций родоплеменной общественной власти сохранялся. Антагонистические отношения правящего класса и подвластного населения примирялись в общем, народном сословном или кастовом единстве, как составной части общечеловеческого единства, через особую личностную этику, через индивидуальную ответственность, через индивидуальную совесть, через индивидуальное раскаяние и народно-коллективное спасение, через миф о спасении лучших праведников после грядущего Апокалипсиса.

    Эсхатологические мотивы непременно пронизывают любую монотеистическую систему идеологического насилия. Без них невозможно в полной мере оправдать насилие государственной целесообразности над общественным архетипическим бессознательным, разрывом его на индивидуальные атомы волей Бога.

    Монотеизм всячески подчёркивает и воспитывает индивидуальную ответственность перед Богом. Это было необходимо для устойчивости государственной власти после распада языческого строя вследствие перемещения множества людей в огромном имперском пространстве. Согласно христианству, как и любому монотеизму вообще, виновата не государственная власть, - она не может быть виновной в принципе, так как она от справедливого Бога, от мудрости вездесущего Абсолютного Авторитета, - а её отдельные представители, отдельные индивидуумы во власти, которые нарушили правила христианского или иного монотеистического мировосприятия и этического поведения. Именно на них должен направляться гнев народного возмущения против попрания архетипически, бессознательно ощущаемой справедливости, против произвола государственной власти в отношении традиций родоплеменной общественной власти. Государственная власть в праве совершать всё, что она посчитает необходимым, но затем она должна найти в правящем классе “козла отпущения” и обвинить его во всех деяниях, неприемлемых традициям родоплеменной общественной власти, вызывающих у общественного бессознательного мировосприятия низов гнев и возмущение. При этом для оправдания власти, когда она наказывает зачинщиков возмущения, церковью всячески внушается, что государственная власть никогда не выступает против традиций родоплеменной общественной власти, но лишь против отдельных индивидуумов народной среды, которые её возмущают против власти.

    Монотеизм позволял духовно и культурно утвердить в бесспорных правах собственно государственную власть, обосновывал необходимость добиться полного отрицания прежней этнократической общественно-государственной формы власти, характерной для древних, в том числе античных земледельческих цивилизаций, и сделать устойчивыми имперские иерархические отношения. Его идеологическое целеполагание определяло новое основание для взаимных отношений государства и подвластного ему населениячерез культурное, духовное единение в народном самосознании, как части общечеловеческого самосознания объединённых в монотеистической вере индивидуумов.

    Монотеистическое мировоззрение прямо отвечало интересам имперской государственной власти. Как только правящие классы субконтинентальных империй Евразии ощущали подступающий общегосударственный кризис, гибельный для них, то есть никак непреодолимый усовершенствованием языческого строя, в их среде, так или иначе, рано или поздно, появлялись деятельные круги, которые решительно вводили монотеизм в качестве единственной государственной религии. Но тем самым они революционно изменяли всю систему общественных, производственных и политических отношений, которые вели к замене самого правящего класса новым, соответствующим монотеистическому мировосприятию. Затем шаг за шагом происходило преобразование языческих государственных отношений в отношения удельно-крепостнические, феодальные, превращение их из общественно-производственных отношений в системе общественно-государственной власти в производственные отношения в системе государственной власти. А в качестве компенсации провозглашались известная индивидуальная духовная свобода выбора, духовное равенство всех перед Абсолютным Авторитетом, Богом, проистекающие из новой духовной культуры, из нового монотеистического мировоззрения.

    Идеал равенства всех перед единым Богом и имперского единения народов отрицал рабовладение, наносил удар по традиционному языческому рабовладению, на основаниях которого развивалось интенсивное производство в Древней Греции и в эллинистическом мире. Этот идеал разрушал основы интенсивного производства, которое вместе с огромными достижениями в материальном производстве привело к распаду в греческих полисах общественных связей и отношений, к ублюдизации греков, что загоняло их в эволюционный тупик, губило, как этнос, неумолимо влекло к краху эллинистический мир. Не случайно, что этот идеал наиболее основательно был разработан именно в греческой философии, в первую очередь стоиками, которые отрицали спекулятивно-коммерческую погоню за деньгами, как непременную составляющую полисной экономики, и оказали огромное влияние на содержание христианского мировоззрения. Осуществление этого идеала в жизни означало для эллинистической Греции, что она отказывается от своего уникального цивилизационного пути развития, соглашается на упадок производства, главным образом городского ремесленного производства, готова искать пути сближения традиций семейного хозяйствования со свойственным восточным цивилизациям общинным земледелием. На этом пути городские ремесленники с их семейным правом собственности, теряя связь с земледельческими родоплеменными отношениями, обрекались на эволюционное вымирание. А поскольку именно на них, на интересах семейной собственности средних имущественных слоёв горожан держались демократия и политическое самоуправление, постольку эпоха полисной демократии и политики завершалась, становилась достоянием истории.

    Разработка эллинистического монотеизма шла в направлении развития платонизма, тех идей Платона, которые обосновывали необходимость замены демократии сословно-корпоративными государственными отношениями. В свою очередь эти идеи отталкивались от учения Сократа о причинах отсутствия у полисной демократии исторической перспективы. Кризис полисной демократии Сократ объяснял тем, что граждане в отношении политической жизни полиса делятся на три части. Первая состоит их тех, кто имеют мнение на текущие события и живут текущими событиями, ситуационно меняя мнение с изменением обстоятельств. Вторую составляют не имеющие никакого мнения. Представителями третьей части являются философы, которые ищут понимания сути вещей. Философы немногочисленны, однако только они способны на многовековое стратегическое мышление, понимание сущности мироздания и предвидение того, что угрожает государству и обществу. Но в условиях демократии они не могут оказывать какого-либо существенного влияния на государственную политику. При демократии господствуют политики, которые отражают настроения подавляющего большинства граждан, а именно имеющих то или иное мнение и не имеющих никакого мнения. Пока на граждан оказывали огромное воздействие традиции языческого религиозного мировосприятия, религиозная общественная этика, мораль и нравственность, эти традиции обеспечивали демократическим государственным отношениям устойчивость и задавали направление развития. С вытеснением языческого религиозного сознания рациональным сознанием средних имущественных слоёв горожан этнократическая общественные этика, мораль и нравственность стали разлагаться, и политику в демократических полисах начали определять текущие страсти и пороки граждан, их стремления ко всё большему потребительскому паразитизму и индивидуализму. Поэтому демократия пришла к состоянию упадка. Вывести полисы из состояния упадка способны лишь философы посредством долгосрочной политики, подчинения текущей политики долгосрочному стратегическому целеполаганию. Но в условиях демократии они не могут прийти к государственной власти, а если бы и очутились у рычагов власти, были бы не в состоянии проводить долгосрочную политику из-за постоянно меняющихся настроений сограждан. Из этого Сократ сделал вывод, что для спасения полисов необходимо заменить демократию такими государственными отношениями, которые обеспечат политическое господство школам философов и их учеников, безусловное подчинение всех остальных граждан политике, разрабатываемой в философских школах.

    Платон довершил разработку учения Сократа, придя к представлениям о сословно-коллективном обществе и государстве. Он умозрительно разделил всех способных на общественные отношения граждан на три сословия. Первое относительно малочисленное сословие должны представлять философские школы, разрабатывающие и проводящие многовековую долгосрочную политику, и данное сословие обеспечивает стратегическое правление. Во второе сословие стражников надо отбирать тех, кто будет осуществлять текущее управление, подчинённое стратегическому правлению. А в третьем, многочисленном податном сословии должны быть те, кто непосредственно производить материальные средства жизнеобеспечения для всего общества. Все три сословия объединены только осознанием своей принадлежности к единому этническому обществу. А взамен общественного представительного политического самоуправления появляется сословное представительное самоуправление, то есть представительное самоуправление сохраняется только внутри сословий. Первое и второе сословие осуществляют государственное насилие, вынуждают третье сословие подчиняться стратегическому духовно-философскому целеполаганию через посредство военно-управленческого насилия.

    Такое сословно-коллективное общество и государство оказалось совпадающим с тем еврейским народным обществом и государством, которое создавалось в Палестине на основе иудаизма. В Ветхом Завете чётко показано, что еврейский народ создавался кастовым сословием левитов, обеспечивающим стратегическое правление и становление царской военно-управленческой касты-сословия, чтобы посредством военно-управленческого насилия царской власти заставлять податную касту-сословие общинных земледельцев подчиняться цели создания еврейского народа. Данное обстоятельство как раз и позволило сблизить платонизм эллинистических школ с иудаизмом, вследствие чего возникло греческое церковное христианство. Именно по этой причине греческое христианство наследовало отрицание Сократом и Платоном демократического самоуправления. Все попытки приспособить христианское учение для сохранения демократического общественного сознания полисных низов, которое сохранялось в Восточной Византийской империи, подправить его в соответствии с такой целью вели к непримиримым противоречиям с имперским христианством, объявлялись ортодоксальной церковью опасной ересью, против которой разворачивалась беспощадная борьба.

    Экономическим основанием для ведения церковью именно беспощадной борьбы явилось становление в эллинистическом мире феодального земледелия. К феодальному земледелию подталкивали две причины. Первая была обусловлена тем, что кризис греческих общественных, социальных отношений, распад греческих общественных связей и социального взаимодействия вызвало рабовладение. Поскольку основой земледельческого хозяйствования в эллинистическом мире, а затем в римской империи стало крупное, принадлежащее семьям государственной бюрократии землевладение, использующее труд множества лишённых прав рабов с исчезающей у них способностью к бессознательному разделению обязанностей, с разлагающейся общинной и общественной этикой труда. Постольку сохранить достигнутый уровень крупных, огосударствленных земледельческих хозяйственных отношений, как основополагающих хозяйственных отношений империй, и одновременно избавиться от рабовладения оказывалось возможным единственно заменой рабов этническими общинами с предоставлением им определённых прав общинной собственности. Такой переход требовал замены полного изъятия продуктов труда у общин земледельцев введением определённой подати от полученного урожая. Второй причиной оказывалось то устройство народных государственных и имущественных отношений, которое сложилось в течение многих столетий в иудейском государстве, как мифологическом примере для подражания. А именно этническое общинное земледелие при сосредоточении прав земельной собственности в руках царской еврейской бюрократии.

    Христианская церковь поворачивала покорённый Римом эллинистический мир, а затем и всю римскую империю к возрождению устройства власти европейских дворцовых государств Крита и Ахейской Древней Греции. Но делала это на новом витке исторического развития, когда христианские дворцовые государства приходили на смену полисным городам-государствам диалектическим отрицанием, сохраняя в самих себе зёрна достижений античной европейской цивилизации Средиземноморья. Зёрна эти были главной причиной того явления, что позже, в европейском христианском мире Средних Веков вопреки его мировоззренческим догматам происходил мучительный поиск способов возрождения демократии и интенсивной экономики на новых основаниях, уже не через рабовладение, а посредством научного и технологического пути развития. Научно-технологический путь развития, который зародился в Средние Века в ремесленных городах католической Европы, начал эпоху нового подъёма городской экономики, вызвал к жизни итальянское Возрождение, стал основанием для становления рационального буржуазного капитализма, в свою очередь поведшего борьбу за диалектическое отрицание церковного христианства и обосновываемого им христианского феодального государства. Но это происходило в условиях господства христианских народных общественных отношений, и борьба с церковным христианством и феодализмом вызвала борьбу за реформацию народного общественного бытия, за его приспособление к развитию городской экономики посредством возрождения интереса к полисным демократиям языческого строя, к их политическому представительному самоуправлению.




    6. Идеалистический строй в средневековых религиях


    Каждая монотеистическая система идеологического насилия, мировая религия появлялась в результате исторического становления конкретного имперского государства. Общей причиной, по которой государственная власть империй вынуждалась привлекать и навязывать философский монотеизм, было стремление придать имперским государственным отношениям устойчивость за счёт решительного ослабления влияния местных языческих религий. Иначе приходилось опираться на огромный и дорогостоящий аппарат военно-бюрократического управления, неповоротливый, коррумпированный, ненадёжный. Замена языческих религий единой имперской философской религией совершалась на той ступени развития внутренних противоречий, когда ускорялось разложение социального общественного бытия, социального общественного самосознания народностей, волей или неволей вовлекаемых в имперское государство. С одной стороны, разложение социального общественного бытия народностей происходило в побеждённых государствах и цивилизованных дворцовых державах, когда победители уничтожали в каждом из них создавшую народность общественно-государственную власть, заменяли своей властью, после чего в местных земледельческих общинах усиливалось влияние родоплеменных языческих культур, возрождалась родоплеменная общественная власть и племенная замкнутость. С другой стороны, в ещё большей мере упадок социального общественного бытия происходил у победителей, у имперской народности, которая должна была рассеиваться и постоянно перемещаться по пространствам империи для управления ими, теряя непосредственную связь с собственными языческими традициями родоплеменных отношений своего отечества.

    Возникая в языческой империи в ответ на повсеместное углубление духовного, морального и социального кризиса, монотеистическая система идеологического насилия обязательно состояла из двух неразрывных, диалектическим образом взаимосвязанных частей. Во-первых, из наиболее развитой в империи гносеологической (познавательной) идеалистической философии; и во-вторых, из метода анализа исторических процессов на основе яркой и художественно выразительной этнической мифологии, стержнем которой была тема всепобеждающей, направляющей события воли единого вселенского, внеземного Бога. Иначе говоря, каждая мировая религия становилась таковой потому, что являла собой диалектический сплав яркой и расово обусловленной этнической языческой мифологии, в которой эволюционная история этноса, состоящего из ряда родственных племён, предопределялась и объяснялась волей Абсолютного Авторитета, единого вселенского Бога, и рациональных идеалистических философских систем цивилизаций, вошедших в состав империи.

    Монотеистическая система идеологического насилия разрабатывалась, развивалась мыслителями под давлением практических проблем и противоречий империи. А именно таких, которые были вызваны неуклонным разложением и распадом социального общественного самосознания входящих в империю земледельческих народностей, что влекло за собой разложение и распад социальных производственных отношений и производительных сил, которые развились при доимперской языческой общественно-государственной власти. Оказывалось, что общественное бытиё языческих народностей было неустойчивым. При разрушении имперской государственной властью общественно-государственной власти покорённого этнического государства местническое родоплеменное общественное бессознательное умозрение вырывалось из-под контроля, социальное взаимодействие и разделение труда внутри народности распадались, что становилось причиной постепенного упадка производства и вело к постоянным местным восстаниям. Проблемы усугублялись тем, что межрасовая и межэтническая ублюдизация не разрешала противоречий, но умножала их. При межрасовом, межэтническом смешении чаще всего разрывалась архетипическую связь индивидуумов с родоплеменными отношениями, порождая сторонников роста влияния коммерческих, спекулятивных и ростовщических интересов, потребительского сиюминутного эгоизма и космополитической бюрократизации власти, вследствие чего воздействие ублюдизации на этику труда и производительные силы империи было разрушающим. Ублюдизированные подданные и представители власти были самыми горячими сторонниками империи, но лишенные кровной привязанности к тем или иным родоплеменным общественным отношениям, они в подавляющем большинстве были неспособными участвовать в общественном разделении труда, осуществляющемся вследствие этнических, расовых бессознательных побуждений к выстраиванию общего взаимодействия. Эпоха античности доказала, что величайшие достижения языческих цивилизаций юго-восточной Европы, Ближнего Востока и Северной Африки стали приходить в упадок после включения их в политическое и юридическое пространство Римской империи, государственные отношения в которой строились на космополитическом гражданском праве, способствующем ублюдизации имперских граждан.

    Главной заботой правящего класса всякой империи было стремление сохранить имперское пространство, в том числе ради беспрепятственного и устойчивого товарообмена между региональными товаропроизводителями, который углублял местную специализацию производства, привязывал местное производство к экономике империи, обогащая имперский правящий класс. Однако для поддержания местного производства как такового имперскому правящему классу надо было остановить разложение и распад социальных производственных отношений и производительных сил во входящих в империю провинциях. Добиться же этого можно было единственным путём, а именно, переходя к преобразованию неустойчивых этнических народностей, после исчезновения этнической общественно-государственной власти раздираемых традициями родоплеменной общественной власти, в устойчивые общественные образования, способные развиваться вне собственной общественно-государственной власти. Когда появлялась монотеистическая религия, готовая решать такую задачу, она в конечном итоге бралась на вооружение имперской государственной властью. После чего монотеистическая религия при решительной поддержке имперской военно-бюрократической власти постепенно вытесняла все прежние, языческие религии великой субконтинентальной империи, создавая единое религиозное имперское пространство.

    Монотеизм возникал и привлекался для обслуживания государственной власти под непосредственным воздействием глубоких кризисов правления и управления в языческих империях Евразии, для преодоления этих кризисов языческого строя. Однако он спасал не сами империи, а имперское цивилизационное пространство, одухотворяемое философским единобожием. Вызываемое кризисом языческого строя моральное и военное ослабление субконтинентальных империй, способностей их военно-бюрократической власти удерживать государственные отношения вело к тому, что империи теряли силы противостоять давлению кочевых варварских племён, которых привлекали возможности грабежа материальных достижений этих империй. На приграничные земли империй накатывались волны воинственных варварских племён, которые до монотеизма не созрели, в которых господствующими были родоплеменные общественные отношения и языческие религии. Переживая кризис государственной власти, её перестройку на основаниях монотеизма, древние империи не выдерживали ударов варваров и рушились. Но под воздействием достижений рухнувших империй и входящих в них древнейших цивилизаций, разграбленных материально и культурно, варвары тянулись к осёдлости и принимались создавать собственные этнические государства, приспосабливаться к цивилизационному земледелию и землепользованию, в том числе к монотеизму.

    При этом выявились важные, определившие дальнейший ход мировой истории различия между христианским монотеизмом и буддизмом, а так же между христианством и возникшим под его влиянием исламом.

    В многолюдных империях Индии и Китая не было рабовладельческого производства. Хозяйственная деятельность держалась в них на экстенсивном общинном земледелии, в котором сохранялось сильное влияние традиций родоплеменных отношений, управляемых жреческими и военными кастами дворцового государства. В таких условиях познавательная философия не смогла достичь высот абстрактного мышления древних греков, не повернулась к рациональному изучению природы как таковой, и монотеизм в данных империях был соответствующим, жреческим, развивающимся из мировоззрения языческого цивилизованного прошлого, не отрывался от него. Варварские нашествия кочевников поглощались этими империями. Варвары подчинялись сложившимся кастовым имперским и земледельческим отношениям, и продолжалось естественное развитие монотеистической цивилизации из языческой, наследовалось многое от традиций языческой культуры. Просто местническое мировосприятие расширялось философией до субконтинентального религиозного мировосприятия; а местная замкнутость расширялась до субконтинентальной религиозной замкнутости. Буддизм индийской империи, у которой его позаимствовала и переработала под свои нужды китайская империя, оказывался незавершённым, в нём так и не удалось осуществить переход от субконтинентального мировосприятия к абстрактно вселенскому, общечеловеческому, а потому не удалось перейти к идее народа, как полностью отрицающей языческую народность. В этих империях не сложилось собственного чёткого представления о разделении истории на обособленные ступени развития – на Древний Мир и Средние Века; на языческий строй народнического общественного бытия и идеалистический строй народного общественного бытия. Языческий строй в них постепенно перестраивался в идеалистический, растворяясь в нём, а не отрицаясь им.

    Иным было положение дел в Византийской и Римской империях. Выстроенное на основаниях греческой философии средних имущественных слоёв граждан полисов христианское мировоззрение революционно отвергло языческий строй и языческую культуру ради воплощения в жизни умозрительного идеального государства, как вселенского государства нового, идеалистического строя. Образ такого государства складывался при отрицании рабовладельческого способа производства, который привёл к распаду родоплеменные отношения в полисах Греции и античном Риме, поставил этносы на грань исчезновения. И идея христианского народа революционно отрицала языческую народность, какой та стала в европейском Средиземноморье.

    Монотеистическое мировоззрение побеждало не сразу. Чтобы выстраивать идеалистические государственные и народные отношения, потребовались многие века постепенного внедрения философского монотеизма в сознание носителей этнического родоплеменного бессознательного умозрения. Выполнять такую задачу могла единственно особая организация воспитываемых на религиозной философии священников, опирающаяся на традиции каст жрецов языческого дворцового государства, которые передавали свою власть и свои эзотерические знания от одного поколения следующему. Однако в греческой полисной традиции политических отношений не было жреческих каст, не было их и в Римской империи. И в эллинистическом мире, а затем в Римской империи набирала влияние идеалистическая философия, которая развивала взгляды Платона о сословных отношениях в идеальном государстве, позволяющих приспосабливать опыт кастовых отношений дворцовых держав к разрешению кризисных противоречий в полисной Европе. Церковная организация христианских священников сложилась, отталкиваясь именно от таких взглядов, и сословное влияние она набирала не столько вследствие поддержки её государственной властью империи, как было в Индии и в Китае с кастовым буддизмом, а по мере усвоения полисного опыта политической агитации и пропаганды. Отнюдь не случайно Будда был царевичем, ищущим нравственного самосовершенствования ради духовного единения с податными общинными низами земледельцев, в среде которых господствовали традиции родоплеменных отношений, а евангелический Христос – сыном плотника, который распространял свои революционные воззрения, как политический вождь.

    Доступа к власти христианская церковь добилась после завоевания политической поддержки со стороны масс городских низов, когда она научилась выступать в роли и значении особой политической партии, борющейся за однопартийную идеологическую диктатуру. Своих прав на длительную идеологическую диктатуру христианская церковь не смогла бы обосновать, если бы не повела решительную, неизбежно многовековую войну с языческими традициями и культами за их полное искоренение идеалистическими традициями и культами, и с народническими общественными отношениями за их полную замену народными сословными отношениями. И она, христианская церковь, не добилась бы политической диктатуры, не окажись это единственным условием спасения эллинистического мира Римской империи и самой империи от хаоса и распада.

    Распространение христианства происходило в первую очередь в эллинистическом мире Римской империи, постепенно придавая ему новый смысл исторического развития. Преодоление духовного и мировоззренческого кризиса эллинистического мира проявлялось в укреплении христианской общественной этики и морали и накоплении признаков возрождения хозяйственного подъёма в земледелии. Когда из-за рабовладения разложение власти и нравов в самом языческом Риме стало необратимым, ведя к упадку экономики и исчезновению римской народности, император Константин перенёс свою дворцовую резиденцию в центр эллинистического мира, в древний греческий полис Византий, основав в 324 г. н.э. новую столицу имперского пространства. В новой столице, названной Константинополем, он провозгласил христианство главной религией государственной власти. А для того, чтобы она действительно оказалась главной религией, он выделил эллинистический мир из приходящей в упадок Римской империи, объявив его Восточной Римской империей. По требованию императора Константина в 325 году собрался I Вселенский собор – Никейский – из представителей поместных церквей, на котором были приняты общие для всех местных христианских церквей догматы, что преобразовывало их в единую организацию, призванную обслуживать задачу содействовать управлению империей посредством создания имперского духовно-политического пространства и стратегического правления. На I Вселенском соборе произошло превращение христианства в государственную религию Византийской империи в Восточном Средиземноморье и в Передней Азии. После чего началось становление нового исторического строя, идеалистического строя народных обществ, хозяйственные отношения которого складывались в виде удельно-крепостнического, феодального землевладения и семейно-общинного земледелия.

    История Древнего Мира завершилась I Вселенским собором греческой христианской церкви. С этого времени началась история Средних Веков.

    Только под воздействием примера Византийской империи совершилось становление государственного христианства и в пространстве западного Средиземноморья, которое определилось, как Западная Римская империя.

    Византийская империя предстала пространством, на котором родился первый христианский народ, а именно греческий народ. Его рождение оказалось мучительным, сложным и кровавым. Наступление поддерживаемого императорской властью философского христианства на традиции языческого строя, языческой культуры вызвало ожесточённую борьбу этических философских течений. С одной стороны, тех, которые обосновывали монархическое, дворцовое устройство земледельческой государственной власти по примеру новозаветного Израильского царства. С другой стороны, им противостояли философские течения, пытающиеся отстаивать полисные традиции представительного самоуправления, защищать и выражать интересы участников городского семейного производства в концепции монотеизма. Последние объявлялись официозной церковью еретическими, ересью, их разработчики и сторонники подвергались гонениям со стороны императорской власти. Философская борьба постепенно перерастало в религиозно политическую борьбу, которая охватывала, главным образом, греческие земли Византийской империи и в конечном итоге переросла в Великую Смуту иконоборчества. Эта кровавая Смута, начатая победой в Константинополе иконоборцев, сторонников традиций полисного политического самоуправления и резкого ослабления значения церкви, её упрощения, продолжалась несколько поколений, – с 8 века и всю первую половину 9 века. Она переросла в религиозные войны, поставила империю и сам греческий этнос на край пропасти. Среди отчаявшихся греков набирали влияние настроения гибели, божьего наказания за грехи, и как раз данные настроения подготовили большинство греков к идее Спасения в божьем промысле, который был наглядно показан в мифологии еврейского Ветхого и Нового Заветов. Идея Спасения в божьем промысле, в угодном Богу народном земледельческом обществе с сословным монархическим устройством государственных отношений толкала большинство греков в лагерь христианской церкви, которая осознано выступила в роли руководящей и единственной понимающей цели божьего промысла силы. Христианская церковь вдохновила греков на социальную Народную революцию, окончательно разрывающую связь с языческим прошлым, с традициями полисного образа жизни, образа мыслей, с защищающими полисное политическое самоуправление течениями философии. А с завершением Народной революции предстала бесспорным первым сословием греческого народного земледельческого общества, бесповоротно разорвавшего связь с языческим прошлым. Но в отличие от еврейского народа, греческий народ под духовным руководством греческой христианской церкви явил себя имперским мессианским народом, образующим и организующим имперское пространство народов, народностей и племён с целью превращения всех народностей и племён в народы.

    Преобразование греческой народности в греческий народ шло через революционное отрицание великой греческой полисной цивилизации. Но последующее становление народных обществ в молодых варварских государствах Европы, которым государственной властью знати навязывалось христианство, не отягощалось такими проблемами, а потому имело существенные особенности.

    Во второй трети первого тысячелетия нашей эры из средней полосы Евразии и из Аравийского полуострова происходило Великое переселение союзов варварских племён на земли древних языческих цивилизаций Передней Азии, Юга Европы и Северной Африки. Оседая у границ Византийской империи и расселяясь в землях уничтоженной германскими племенами Западной, римской империи, варвары создавали новые этнократические государства. Однако, выстраивая государственную власть, знать варваров находилась под воздействием материальных достижений, высокой культуры христианской Византийской империи. Ради использования этих материальных достижений и культуры знать варваров стремилась быстро преодолеть языческую общественно-государственную форму власти и народнические общественные отношения. Под влиянием христианской церкви она приучалась критически оценивать собственные языческие религии и культы, не держаться за них. В таких обстоятельствах значение варварских языческих жрецов во власти неуклонно падало, их вытесняла из влияния на соплеменников военная знать со своими дружинами, создающая не считающееся с ними монархическое военное управление.

    Военная знать новых государств из стремления усвоить достижения Византийской империи приглашала церковь в качестве сословия, чтобы оно заменило жрецов, в том или ином виде приспособило монотеистическую систему идеологического насилия для ускоренного становления в новых государствах неподотчётной родоплеменным отношениям государственной власти. При этом знать воспринимала христианство, как догматику, позволяющую государственной власти включиться в товарообменные отношения с входящими в имперское христианское пространство странами, без осознания логики причинно-следственных связей с прошлым, которые привели к появлению монотеизма, без восприятия глубины обосновывающей его философии. Следствием было то, что происходила абсолютизация, как господствующими классами молодых государств, так и воспитываемыми церковью государствообразующими этносами, самой идеи непререкаемого Бога, в значительной мере наделяемого местными языческими чертами и особенностями, отталкивающимися от природного, бессознательного родоплеменного религиозного мировосприятия. Благодаря столь явному философскому превосходству в понимании целей дальнейшего цивилизационного развития, выступающая единым сословием в разных новых государствах церковь стала выстраивать религиозное имперское пространство с позиции стратегического правления, ведя борьбу за подчинение военной управленческой знати каждого государства своей имперской политике. Наиболее явно это проявилось не в самой Византийской империи, где греческая церковь была встроена в имперскую государственную власть императорами, служила их административной политике, а в Западной Римской империи, которая после гибели античного Рима в 486 году воссоздавалась только волей местной епископальной церкви, митрополией римских епископов. Различие задач христианских церквей Византии и Рима в выстраивании власти на огромных пространствах Западной и Восточной Европы, Передней Азии и Северной Африки определило различие устройств их организации. Оно вынуждало искать собственные способы и меры борьбы за долгосрочные цели становления имперских пространств христианских народов, что стало причиной последующего раскола христианской церкви на восточную и западную ветви, а вероучения – на православное и католическое.

    Позднее, в 7 веке, на юго-восточном приграничье Византийской империи возник ислам, как отдельная ветвь монотеизма. Его появление и распространение стало следствием неприятия южным по своей сущности расовым языческим бессознательным умозрением арабских племён и населением покорённых Александром Македонским и затем римлянами земледельческих цивилизаций, среди которых сохранялись традиции общинного земледелия, сущностных основ северного эллинистического христианств. Одна из отличительных особенностей белой северной расы европеоидов, к которой принадлежали древние греки, заключалась в том, что эта раса в условиях северной природы, ради выживания и размножения преодолела первобытнообщинную полигамию. Появление самобытной греческой цивилизации стало возможным вследствие выделения интересов моногамной семьи внутри общинных отношений. Такая семья усложняла родоплеменные общественные отношения возникновением интересов отдельной семейной ячейки. Это создавало предпосылки для выделения семейной собственности из общинной собственности, с последующим выстраиванием общественных отношений в виде наиболее выгодного, с точки зрения добычи средств жизнеобеспечения, согласования семейных интересов на общинных и родоплеменных общественных собраниях. Именно вследствие семейной собственности и представительного самоуправления стало возможным перейти к интенсивному городскому и сельскому хозяйствованию, становлению полисного демократического общества и цивилизационному освоению малопригодных для поливного земледелия земель, в том числе европейских земель с холодными зимами.

    Славяне и германцы были близкими расовыми родственниками древних греков. Поэтому славянские и германские племена, расселяясь в землях Византийской и Римской империи, в средней и северной полосе Европы, признали греческое христианство приемлемым своему архетипическому бессознательному умозрению северной расы. Для арабских же племён и общинам земледельческих цивилизаций это оказалось не по силам. Для них потребовалось упростить имперскую идею, обосновать её таким единобожием, которое было бы понятным земледельческим общинам и скотоводческим кочевникам южных рас, их сохраняющимся традициям первобытнообщинной полигамии. Ислам стал упрощённым переводом христианского монотеизма на язык арабских скотоводов кочевников и в таком виде оказался воспринятым общинами земледельческих цивилизаций. Из христианского единобожия при этом переводе была вырезана непонятная арабским племенам первопричина его появления, то есть греческий исторический и духовный путь развития на основе интенсивного рыночного производства и политических институтов представительного самоуправления, полисные рациональная философия и расовая сущность эллинистического христианства. А потому ислам не смог постичь, не воспринял эллинистическую идею народа, как революционно отрицающую языческую народность, и исламские государства воспроизводили народности с монотеистическим мировоззрением, наполненным пережитками языческого родоплеменного мировосприятия.

    Христианская церковь, там, где она утверждалась в молодых языческих государствах, постоянно вела эзотерическую борьбу за полное и окончательное преодоление общественного бытия языческой народности, за построение идеалистического народного общества, общества в философском духе, общества не от мира сего. Тогда как ислам опускал непонятную ему идею народа с небес вселенской философии до приземлённой идеи совершенствования народнического бытия в религиозной империи, – народнического бытия, лишь приобретающего некоторую историческую устойчивость вследствие жёсткого навязывания культа единобожия при кровавом подавлении языческого многобожия. Культ рода пророка Мухаммеда, его потомков, вплоть до ныне живущих, культ родов основателей исламских сект, ритуальное принесение жертв животных, примитивное первобытнообщинное рабовладение, которое всегда было распространённым в исламском мире, показывают естественную связь ислама с родоплеменным языческим мировосприятием, совершенно чуждым философской эллинистической идее народа. Ислам зарождался тогда, когда арабские племена только начинали приобретать опыт осёдлой жизни, когда у некоторых соседних племён возникала общественно-государственная власть, стремящаяся утвердить народнические отношения в обстоятельствах растущих торговых связей с христианской Византийской империей. Однако в условиях сухих степей, полупустыни и пустыни Аравийского полуострова нельзя было перейти к осёдлому образу жизни всем племенам, что создавало большие сложности для становления государственной власти знати. И ислам в полной мере выразил стремление примирить языческие настроения в среде частью осёдлых, частью продолжающих вести кочевнический образ существования арабов, как с возникающей государственной властью знати, так и с непонятным этой среде греческим христианством.

    Последующее вытеснение исламом христианства в древних земледельческих цивилизациях Египта и Западной Азии показало, что ислам всё же оказался приемлемее сложившемуся там общинному земледельческому мировосприятию. Это мировосприятие основывалось на традициях родоплеменных отношений земледельческих общин, мало затронутых кризисом интенсивного рабовладельческого способа производства греков и римлян. Даже после столетий господства эллинизма, затем Римской и Византийской империй оно так и не восприняло не только сложной греческой полисной философии идеализма с её революционной полисной идеей вселенского народа, но и вне философского понимания народа в учении еврейского иудаизма. Земледельческие цивилизации Египта и Западной Азии, как и цивилизации Индии и Китая, тянулись к эволюционному изменению народнических общинных отношений под воздействием религиозного единобожия. И ислам в большей мере отвечал этому духу постепенного развития, движения вперёд без полного разрыва с языческим прошлым. По этой причине ислам признала и значительная часть склонных к космополитизму горожан греков Передней Азии, которых вдохновил образ ставшего пророком купца Мухаммеда, и они перешли в ислам и наполнили его потребительским культурным и спекулятивно-коммерческим рыночным содержанием.

    Различные монотеистические религии воздействовали на цивилизационное развитие средневековых государств Евразии и Африки по-разному. Но и одна религия оказывала отнюдь не одинаковое влияние на государства, знать которых принимала её в качестве идеологического насилия при выстраивании системы государственной власти. Для порождающих монотеистическое мировоззрение этносов оно было естественным следствием их собственного духовного, общественного развития, помогало преодолеть внутренний кризис народнического общественного бытия, обусловленный либо становлением их собственных империй, либо насильственным вовлечением в чужое имперское пространство. У таких этносов монотеизм способствовал дальнейшему развитию земледельческих общественно-производственных отношений в условиях вырождения общественно-государственной власти империи в государственную военно-бюрократическую власть с растущим влиянием на неё олигархических интересов, разлагающих этику труда и народнические общественные отношения. В тех же государствах, в которых господствующие классы брали монотеизм извне ради превращения общественно-государственной языческой власти в существенно более устойчивую монотеистическую государственную власть, с помощью религиозных священников ускоренно развивались единообразные земледельческие производственные отношения. В этих государствах, в той или иной мере, подавлялось самостоятельное развитие коренного этнического общественного сознания и ему навязывалось чужое, отражённое в мифологии монотеизма общественное сознание в качестве идеального, к которому надо стремиться приблизиться вопреки собственному этническому бессознательному умозрению.

    Поэтому монотеизм на всякое принявшее его извне молодое государство воздействовал сложно и противоречиво. И особенно отчётливо эта противоречивость проявилась в Европе, где распространилось христианство. Вначале проповедующие, распространяющие монотеизм священники боролись с языческим мировосприятием и, вынужденные постепенно привлекать в монотеизм некоторые черты этого мировосприятия, разрабатывали местный, этнический образ монотеистической мифологии. На данной, нижней ступени внедрения монотеистического мировоззрения священники лишь обслуживали этническую общественно-государственную власть и создаваемое такой властью народническое общественное бытиё, оказывая на них прогрессивное влияние посредством привлечения знаний о достижениях древних цивилизаций для земледельческого освоения территорий, для появления и обустройства городов, в которые они привносили культуру монотеистических империй. А затем, по мере достижения победы над местным язычеством, они начинали навязывать философию преобразования этнической общественно-государственной власти в идеальную государственную власть, а этнических общественно-производственных отношений в идеальные производственные отношения. То есть монотеизм начинал тормозить дальнейший рост производственных отношений из-за идеологического подавления местного этнического общественного сознания, из-за постепенного разложения местного социального сознания взаимной ответственности между феодальными собственниками земель и податным населением на этих землях, когда появлялась и росла в численности прослойка обслуживающего государственную власть необщественного чиновничества. Оправдание угнетающему воздействию на производственные отношения монотеизм получал тем, что только ему удавалось осуществить преодоление кровавой феодальной раздробленности, которая наступала из-за остающегося влияния местной родоплеменной общественной власти, готовой поддержать мятежную знать, и которая наносила несопоставимо больший вред развитию, как производства, так и производственных отношений. Нарастающие противоречия в конечном итоге разрешались становлением этнических идеализированных, отрываемых от природных инстинктов общественных отношений, более сложных, чем естественные языческие народнические общественные отношения. В истории христианской Европы разрешение указанных противоречий происходило через Народные революции, следствием которых было появление народных христианских обществ с философским идеалистическим мировоззрением.

    Изначально всякое государство насильно создаёт народнические общественные отношения, в которых сильны языческие традиции местного родоплеменного сепаратизма. Единство государства на этой ступени его становления определяется только единством родовой знати. Не были исключением из данного правила и государства, которые возникали из варварских племён в Средние века, когда в цивилизованных империях уже победил монотеизм.

    Так как основной причиной возникновения новых этнических государств было появление вождя-героя, способного стать таковым для родственных племён и навязать остальной родовой знати свою волю, то противоречия среди родовой знати преодолевались единственно способностью рода героя оказывать сдерживающее эту знать насилие посредством сильных дружин. Чтобы укрепить и расширить свою власть на соседние земли, на другие родственные племена в Средние Века род героя одного из молодых государств принимал христианство, вынуждал принимать его свои дружины. А затем, посредством дружин и христианских священников этот род навязывал подвластному населению, как христианство, так и христианские представления об огромных, созданных военной силой имперских пространствах. Побуждаемый идеей собственной империи, которую можно создать только военной силой, принявший христианство род героя в лице наиболее одарённого представителя принимался завоёвывать собственное имперское пространство. Однако при разветвлении этого рода героя род терял единство, между разными ветвями начиналось противоборство за родовое право на верховную государственную власть, которое приводило к распаду знати на сторонников разных ветвей рода героя и к многовековой феодальной раздробленности. Поскольку низы сохраняли традиции родоплеменной общественной власти, продолжали сопротивляться чужеродному, малопонятному христианству, постольку народнические общественные отношения при феодальной раздробленности распадались на местнические общественные отношения, которые складывались вокруг местной родовой знати.

    Для необратимого выхода из состояния многовековой феодальной раздробленности необходимыми оказывались не только восстановление единой государственной власти, но и социальные революции, как идеологически обосновываемые монотеизмом, преобразующим народническое общественное бытиё в новое состояние, способное противостоять местным традициям родоплеменной общественной власти. В христианских государствах такие социальные революции идеологически обосновывались церковью и были социальными Народными революциями, которые порождали сословные народные общественные отношения. Ибо во времена феодальной раздробленности только церковь несла в себе, показывала на своём примере, укрепляла сословное единство, что оказывалось примером для знати и податных слоёв, зарождая у них представления об особой устойчивости народного сословного общества. Постепенное накопление воздействия на сознание масс от таких представлений перерастало в новое качество мировосприятия, которое объединяло местные родоплеменные общины земледельцев в противоборстве со знатью как таковой, вызывая восстания, с которыми местная знать не могла справиться. Обусловленные болезненным историческим скачком к народным сословным отношениям потрясения и являлись великими смутами, а вернее сказать, социальными Народными революциями. Они приводили к тому, что неустойчивые социальные народнические отношения распадались, и новые, уже устойчивые отношения выстраивались на народном общественном бытии, в котором удельно-крепостнические, феодальные права собственности знати преобразовывались в сословные права собственности служащего народному государству военно-управленческого чиновничества.

    Вследствие социальных Народных революций помимо сословия церковных священников возникало второе, военно-управленческое сословие, которому противопоставляли свои интересы уже не столько носители местных языческих родоплеменных традиций общественной власти, сколько сословие народных этнических общин земледельцев, идеологически организованное философским монотеизмом. Устойчивое единство народа достигалось согласованием посредством церковного сословия правил диалектической борьбы антагонистических противоположностей, – а именно, с одной стороны, военно-управленческого сословия земельных собственников и, с другой стороны, податного сословия, – включающих в себя местнические, унаследованные от языческого прошлого интересы и противоречия, но как вторичные, производные от сословных интересов и противоречий.

    Именно после христианских социальных революций в виде Народных революций впервые в человеческой истории появлялись сословные общества. Именно в христианском народном самосознании родоплеменное общественное бессознательное умозрение начало постепенно вытесняться сословным общественным сознанием, а борьба господствующего класса против родоплеменной общественной власти вытеснялась сословной борьбой феодальных собственников с сословием общинного крестьянства и городского мещанства, вследствие чего и преодолевалась феодальная раздробленность, родоплеменная разобщённость. В христианском народном самосознании родоплеменная общественная власть постепенно преобразовывалась в земляческое общественное самоуправление, духовно и политически подчиняющееся более сложной форме общественной самоорганизации, а именно народной сословной самоорганизации. Так складывалось условия для возрождения хозяйственной деятельности, но уже на основаниях народных сословных общественных и соответствующих им производственных отношений. После чего начиналось развитие народно-земледельческих производительных сил идеалистического строя, как отталкивающегося от достижений языческого строя и преодолевающего их собственными достижениями.

    Иначе говоря, борьба родоплеменных традиций общественных отношений против надплеменной государственной власти знати под воздействием идеологического монотеизма стала причиной мучительного и противоречивого процесса сближения интересов родственных этнических племён одного государства и становления между ними хозяйственного и политического взаимодействия. Это взаимодействие внутри этнического государства на определённом этапе революционно преобразовалось в этническое народное взаимодействие, в государствообразующий народ, единство которого оказалось возможным вследствие появления социальных сословий, способных начать сословную борьбу за сословные интересы.

    Народное самосознание развивается в диалектической борьбе сословий, оно пропитало сословными противоречиями, антагонизм которых проистекает из следующих причин. Правящие первое и второе сословия народного государства выступают в качестве государственной власти, они постепенно, с течением времени отчуждают себя от податного сословия прослойкой внесословного государственного чиновничества, слоем внесословной государственной полиции. Податное же сословие участвует в непосредственном процессе общественного земледельческого производства, в разделении труда, сохраняя в себе традиции родоплеменных общественных отношений, но уже в обстоятельствах теряющего влияние языческого мировосприятия, ибо без традиций родоплеменных общественных отношений в том или ином их проявлении никакое местное по своей сути земледельческое производство невозможно.

    Поскольку философской идеологией, объединяющей разные слои народа в способные вести сословную борьбу сословия является претерпевший изменения этническим язычеством монотеизм, постольку народное бытиё определяется монотеистической религией. Народы, которые стали таковыми под воздействием конкретного монотеистического насилия, различаются по расовым и этническим признакам, по народным культурам. Однако их общественное бытиё имеет общий религиозный идеал, а потому этнические и расовые природные различия оказываются вторичными, не мешающими поглощению относительно слабой этнической государственной власти самой сильной народной государственной властью, восстанавливающей субконтинентальное имперское пространство народов, народностей и племён, как пространство, угодное единому Богу, единому Абсолютному Авторитету.

    Разные монотеистические религии создавали разные субконтинентальные имперские пространства, каждое со своим собственным духовно-цивилизационным мировосприятием. Но только пережившее становление на основаниях греческой абстрактной философии христианство оказалось в состоянии обеспечить развитие таких общественных отношений, производительных сил и духовных воззрений, которые позволили ставить вопрос о создании действительно вселенского имперского пространства, не ограничиваемого землёй, но в умозрении распространяющегося и в космос.




    7. Значение христианства в европейской истории


    Религиозное монотеистическое мировоззрение стало исторически первым видом идеологического насилия, которое возникло не из архетипического мифотворчества, а стало следствием рационально философского осмысления миропорядка. Его появление было вызвано длительным и разнообразным опытом развития древних цивилизаций, которые зарождались после выделения родовой знати из архетипических или языческих традиций общественной власти в особую, надплеменную, государственную власть языческого строя, но исчерпали возможности использовать эти традиции для обслуживания задачи укрепления государственной власти. Взятое на вооружение молодыми государствами, которые возникали уже в Средние Века, религиозное монотеистическое мировоззрение как бы позволяло новым государствам перескочить через эпоху становления собственного языческого строя посредством ускоренного усвоения достижений самых богатых и процветающих цивилизаций Древнего Мира. Посредством монотеизма молодые государства получали возможность воспользоваться знаниями, уровнем этики и культуры производственных отношений Древнего Мира ради быстрого развития собственных земледельческих и ремесленных производительных сил.

    Молодые государства средневековой Европы в качестве монотеистической религии выбрали христианство. Решительно остановленное на подступах в Европу распространение ислама показало, что выбор этот был сделан не случайно, что он был обусловлен расовыми признаками подавляющего большинства европейских племён и суровой природой севера, требующей напряжённого освоения малопригодных для жизни человека земель, как непременной предпосылки цивилизационному развитию. В эпоху языческого строя цивилизационно освоить Среднюю и Северную полосу Евразии не удавалось ни одной цивилизации. Лишь Древний Рим на вершине своего технического могущества и инженерных знаний оказался в состоянии начать осуществлять эту задачу, да и то в самых климатически мягких регионах северных широт Западной, европейской оконечности сверхконтинента. Для последующего земледельческого освоения Средней и Северной полосы Европы понадобилось оттолкнуться от самых выдающихся достижений языческого строя, – а они имели место в эллинистическом мире и в римской империи. Но для этого оказалось необходимым выйти на совершенно новый по сложности социального взаимодействия уровень развития производительных сил и производственных отношений. И на такой уровень развития удалось подняться лишь при новом историческом строе идеалистической государственной власти, строе народных производительных сил и народно-сословных производственных отношений религиозной империи, который обосновывало христианство. Поэтому молодые государства Европы рано или поздно признавали христианство, как в наибольшей мере отвечающее их настоятельным потребностям ускоренного укрепления государственной власти через самое действенное, самое совершенное на то время цивилизационное духовно-идеологическое насилие, необходимое для развития северного земледелия.

    В западной Европе христианство приспосабливалось к соответствию задачам цивилизационного освоения наименее суровой среды обитания европеоидных племён в северных широтах Евразии. И происходило это в обстоятельствах полной гибели, исчезновения Западной римской империи и необходимости считаться с языческим мировосприятием захвативших земли империи племён германских варваров. Католицизм сложился в обстоятельствах, когда папская римская церковь взяла на себя руководящую роль по выстраиванию имперского пространства и сословных общественных отношений, но при этом вынуждена была делать уступки языческой общественно-государственной власти, языческим культам, традициям более понятного варварам языческого строя римской империи. Этого оказалось достаточно для продолжения прерванной в римской империи работы по распространению цивилизационных земледельческих способов хозяйствования и товарно-обменных отношений на Север западной части Европы. Поэтому в католическом христианском мире сохранились определённые пережитки языческого строя.

    Православное же греческое христианство с его воинственным идеализмом и неприятием языческого строя оказалось в большей мере приспособленным к долгосрочному цивилизационному освоению самого климатически сложного и самого труднодоступного, огромного восточного субконтинента Европы, который соприкасался с ещё более суровым и труднодоступным, северным субконтинентом Азии. Только идея православного идеалистического народа позволяла объединить множество родственных славянских племён на этой территории едиными государственными отношениями, единым сословно-общественным самосознанием, без чего нельзя было рассчитывать добиться успеха в цивилизационном земледельческом освоении этой части Евразии и включении её в общий ход мировой истории.

    Как в Западной Европе, так на Востоке европейского континента распространение христианства совершалось под сословным, стратегическим руководством церкви, но посредством далёкой от представлений о сословном обществе языческой государственной власти, которая по сути повела войну за безусловное навязывание местным племенам монотеистического идеологического насилия, чужеродного их языческому мировосприятию. Вводила монотеистическую религию молодая государственная власть родовой знати жёстко, жестоко, ясно показывая, что воспринимает христианскую церковь основной соратницей и помощницей в борьбе за укрепление своего господствующего положения и за ослабление влияния культурно-духовных традиций местной родоплеменной общественной власти. Ибо помимо прочего христианская церковь обосновывала полное своеволие государственной власти, её не подотчётность перед родоплеменной общественной властью. Карл Великий в истории Западной Европы, а Владимир Креститель в истории Киевской Руси показали, сколь остро нуждалась молодая государственная власть в монотеистической церкви и как далеко она готова была зайти в искоренении родоплеменного язычества, видя в нём главный стержень родоплеменной общественной власти, непримиримой противницы всевластия знати. Тем не менее, церкви, которая вдохновляла эту войну с язычеством, для окончательной идеологической победы приходилось проявлять определённую гибкость, поглощать некоторые из этнических языческих культов, приспосабливая их для укоренения монотеизма на местном уровне, – если только они, эти культы, не подрывали философской и имперской сути христианского вероучения. Церкви приходилось смиряться и с тем, что первоначальные общественные отношения в молодых государствах складывались, не как сословные народные отношения, а как отношения народностей, неустойчивых, полностью зависимых от способности государственной власти насилием принуждать подвластные племена развивать социальные связи с соседними племенами.

    Поскольку в каждом европейском государстве родовая княжеская власть непрерывно боролось с традициями родоплеменной общественной власти и освящающими такую власть языческими культами, постольку она с помощью церкви утверждала новую систему права и оправдывающую такое право монотеистическую культуру. Христианское право и христианская культура, сначала в виде церковных храмов и церковного образования, закрепляли за вооружёнными дружинами государственной родовой знати и сословием церковных священнослужителей особые привилегии на земельную собственность. Тем самым, закладывались кирпичики в строительстве удельно-крепостнического, феодального народнического общества с его религиозно имперским мировоззрением феодалов и церкви и бесправием податных слоёв населения. В таком обществе податные слои оказывались глубоко заинтересованными в сохранении влияния традиций этнической общественной власти для отстаивания своих материальных интересов перед налоговыми требованиями удельно-крепостнического государства, дополнительными к требованиям податей со стороны местной феодальной власти и церкви.

    Стратегическая цель продвижения к идеальному народному государству и обществу стала главной причиной внутренних противоречий, а следовательно, и развития молодых государств Европы, ставя перед ними сложные задачи и побуждая к поиску идей и средств их достижения. Со Средних Веков это обстоятельство превратило европейские государства в самые быстро развивающиеся государства в мире. Социальные Народные революции, во время которых завершалось превращение монотеизма в основание духовной культуры и мировоззрения европейских этносов, не останавливали развитие. Наоборот, они создавали предпосылки для перехода к интенсивным способам хозяйствования, к эпохам Возрождения и Просвещения, к ускорению цивилизационного развития этих этносов вследствие возникновения новых, ещё более глубоких, чем прежде, противоречий. Отрицание Народными революциями народнических общественных отношений как бы создавало в европейских государствах стартовую площадку для поиска следующей, более производительной формы общественных отношений.

    Во времена позднего средневековья европейские этносы под влиянием церковного христианства отрывались от народнического языческого мировосприятия и, уже вопреки церкви, обнаруживали духовную связь народного бытия с рациональной сущностью христианской греческой философии, с её первопричиной: полисным политическим мировосприятием, интенсивной полисной экономикой. Это подталкивало религиозных мыслителей городских имущественных собственников, буржуазии к переосмыслению еретических воззрений, которые зарождались ещё в эллинистическом мире и в ранней Византийской империи, увлекало к разработке реформаторских вероучений. Пробуждаемый из многовекового сна полисный философский рационализм проявился в буржуазном протестантизме, в протестантской реформации, которая охватила значительную часть католического мира и, в конечном итоге, разрушила католическое имперское пространство на множество государств с разным религиозным вероучением. В протестантских государствах и начала возрождаться полисная экстенсивная экономика семейных собственников. При отсутствии полисного рабовладения в протестантских странах интенсификация хозяйствования совершалась на основе развития точных наук, технического изобретательства и социального переустройства народных общественных отношений, необходимого для развития технического производства. А переход к интенсивной экономике на основе технического производства повлёк за собой становление мирового рыночного капитализма, рост влияния христианской европейской цивилизации на всех континентах, во всех субконтинентальных религиозных империях.

    В других религиозных империях Евразии воздействие монотеизма вело к иным последствиям. Рост влияния монотеизма вначале вызывал кратковременный бурный цивилизационный подъём, который приводил к сглаживанию внутренних противоречий между правящими и податными слоями населения. Затем начинались эпохи длительного, многовекового застоя, в основе которого был застой в земледельческих отношениях, которые продолжали опираться на родоплеменные общины, на экстенсивное общинное земледелие, как это было и при языческом строе. Застой этот прерывался лишь могучей колониальной экспансией европейских промышленных держав, которые устремлялись вовлечь весь остальной мир в свои товарно-денежные и производственные отношения, цивилизационно освоить всю планету на основе интенсивной капиталистической экономики.





    Глава III. ДРЕВНЕРУССКАЯ НАРОДНОСТЬ И ВЕЛИКОРУССКИЙ НАРОД




    1. Древнерусская и великорусская народности


    Государства в мировой истории появлялись двумя путями. Либо с выделением главных собственников осёдлых племён, военных вождей, из сферы родоплеменных отношений, с превращением их в особую, служащую только идее этнического государства господствующую знать, которая культивировала деяния героев князей и их дружин в борьбе за этническое государство. Либо привнесением военным насилием извне идеи государства этнически родственным племенам, которые осели, созрели к образованию государства, но не успели создать устойчивых самостоятельных государственных отношений.

    Русское государство, как и подавляющее большинство государств, начиная с древнего Египта, Китая и других, появилось вторым путём. ( И только таким путём появлялись крупные государства.) Идея древнерусского государства была привнесена и навязана зарождающимся местным городам-государствам восточных славянских племён князем Олегом, который был преемником варяжского предводителя Рюрика. Сам Рюрик со своей дружиной нанятых Новгородским городом-государством воинов захватил власть в этом городе в середине IX века н.э., однако для удержания власти, Рюрику и его ближайшему окружению пришлось приспосабливаться к культуре и традициям славян, вступать в родственные связи с вождями племён. Это дало его преемникам основания и право выбрать родовую столицу посреди славянских земель, а именно Киев, из него возглавить процесс выделения племенных вождей в господствующий класс знати этнического государства, уничтожать или подчинять местные виды государственной власти, объявлять всю земельную собственность подвластных племён своей номинальной, облагаемой данью собственностью. Вследствие успеха данного мероприятия, со времени правления князя Олега Рюриковичи стали родовыми правителями огромного древнерусского государства. Так возникла древнерусская народность на основе славянских племён Восточной Европы. И, как всякая народность в истории, древнерусская народность в своём существовании полностью зависела от единства государственной власти, от её воли бороться с родоплеменной общественной властью и соседями государства, что в первую очередь достигалось способностью государственной власти создавать и усиливать вооружённое насилие, но при этом быть общественно-государственной этнической властью.

    Борьба с традициями родоплеменной общественной власти, которые во многом питались культом древних языческих богов, неразрывно связанных с культом родоплеменных предков, с мифами родоплеменной памяти о традициях общественной власти, подталкивала зарождающуюся государственную, а вернее сказать, общественно-государственную власть киевских князей вводить новую разновидность государственного насилия, а именно надплеменное религиозное насилие. Это насилие обеспечивало государственной власти более устойчивое положение и расширяло возможности укрепления своего влияния на государствообразующие племена становлением общего религиозного самосознания, религиозного самосознания древнерусской народности. В эпохи возникновения первых государств и цивилизаций надплеменное религиозное насилие было только этноцентрическим и основанным на этническом язычестве, развиваясь из языческих культов общих государствообразующим племенам родоплеменных богов. Однако древнерусское государство рождалось тогда, когда в самых развитых государствах Евразии и Северной Африки утвердился монотеизм. Поэтому древнерусская общественно-государственная власть использовала языческое религиозное насилие недолго, около столетия, и оно не получило серьёзного развития, укоренения в мировосприятии древнерусской народности.

    Всякая общественно-государственная власть удерживается главным образом с помощью вырываемых из родоплеменных отношений военных дружин. Она превращает военное дело в особый вид занятия и должна иметь материальные средства для содержания такой численности дружин, которая позволяла бы ей защищать себя, как от родоплеменных общественных отношений государствообразующих племён, так и от соседей: других государств и варварских или кочевых племён. Для содержания военных дружин она собирает дань и вынуждена заботиться о том, чтобы подвластные племена платили дань, и как можно большую. Она оказывается прямо заинтересованной в осуществлении межплеменного и межгосударственного разделения труда посредством учреждения управляющих товарообменом и сбором налогов государственных служб, упорядочения собираемой дани таким образом, чтобы это позволяло осуществлять расширение производства потребительских товаров через его специализацию. Общественно-государственная власть волей или неволей начинает привлекать опыт других государств в хозяйственном и необходимом такому хозяйствованию социальном, культурном развитии, так или иначе навязывать этот опыт родоплеменным традициям, требуя их видоизменения.

    В истории Древней Руси общественно-государственная власть киевских князей обеспечила быстрый хозяйственный и культурный подъём всех восточнославянских земель. Во многом подъём был обусловлен торговым и культурным обменом с Византийской империей, обменом, который стал возможным только благодаря государственной власти, её целенаправленному стремлению налаживать торговый путь «из варяг в греки». Великий торговый путь того времени «из варяг в греки», из Балтийского моря на севере Европы в Чёрное море на стыке южной Европы и Передней Азии, способствовал формированию особого, имперского отношения к окружающему Русь миру. Имперское мировосприятие зарождалось, как у государственной власти, так и у порождаемой ею древнерусской народности. Если имперское сознание великокняжеской власти сосредотачивалось главным образом в Киеве, то имперское сознание древнерусской народности отчётливо проявилось в Великом Новгороде по мере становления в нём вечевой посадской республики. Под воздействием государственной власти повсеместно наблюдался рост числа и значения новых городских торговых поселений, через них во всех землях утверждались единые правила языка, государственной культуры. Громкие же походы киевских великих князей и победы их дружин над Византией, разгром Хазарского каганата, дань, собираемая с побережья Каспия и в Поволжье, – покрыли славой государственную власть Древней Руси, порождали мифологизированный историзм мышления у древнерусских племён. Всё вместе это создавало духовную среду, которая способствовала укоренению самосознания древнерусской народности на огромных пространствах восточной Европы, зарождала представления о великой единой Русской земле со столичным престолом в славном Киеве.

    Развитие производительных сил любого этнического государства, которое возникало в Средние Века, во многом определялось его торговлей с ближайшей цивилизационной религиозной империей, заимствованием у неё опыта земледельческого хозяйствования и государственного строительства. Поэтому именно философское идеологическое насилие ближайшей империи оказывало на молодое государство наибольшее мировоззренческое влияние. Для Киевской Руси такой империей стала Византия, что предопределило выбор греческого православия в качестве философского идеологического насилия древнерусской государственной власти, призванного заменить языческое религиозное насилие.

    Первоначально самосознание древнерусской народности неуклонно возрастало с укоренением во всех землях представлений о развитии собственной традиции киевской государственности и развивающейся для её обслуживания древнерусской языческой культуры. Оно, это самосознание древнерусской народности существенно углубилось с приглашением великим Князем Владимиром греческой константинопольской церкви для крещения Руси в 988 года н.э., а затем с возрастающим влиянием христианской монотеистической идеологии, византийского православия. Значение православия в качестве идеологического насилия, которое подпирало и отчасти подменяло вооружённое насилие, всячески поддерживалось общественно-государственной властью, поскольку церковь обосновывала её стремление приобрести независимость от родоплеменных отношений, стать собственно централизованной государственной властью. И православие проникало в духовный строй древнерусской народности по мере того, как местное население смирялось с государственной властью и с церковной деятельностью сословия греческих священников. Укоренению православия на русской почве способствовала гибкость церкви, ибо церковное православие на Руси поглощало в свои ритуалы ряд этнических культурных традиций южнославянских и восточнославянских племён, что делало греческое идеалистическое христианство понятным славянам этническим языческим христианством.

    Но языческие традиции родоплеменных отношений, на которых держалась вся местная хозяйственная жизнь подавляющего большинства населения русских земель, оставались определяющими в государственных отношениях, что доказала наступившая в 11 веке эпоха феодальной раздробленности.

    Родовое правление Рюриковичей сложилось на основе удельного землевладения, вследствие разделения Руси на княжества и местные уделы и назначения в княжеские правители и удельные наместники представителей рода Рюриковичей. Получение прав на княжение в тех или иных землях, в тех или иных уделах осуществлялось на совете князей, исходя из принципа старшинства в роде. Получалось так, что единство огромного государства зависело от родовой сплочённости Рюриковичей. Но родовая сплочённость постепенно размывалась быстрым развитием русских земель и непрерывным увеличением численности Рюриковичей, выделением среди них новых сильных родовых ветвей с собственными родовыми интересами.

    По мере роста хозяйственных и культурных достижений древнерусского государства усложнялись проблемы управления из столичного Киева всем подвластным населением, сбора с него дани и городских налогов. Развивалась не только столица в Киеве, развивались и другие города, в которых сосредотачивалось непосредственное управление местным населением. Ради действенности государственного управления и сбора дани, а так же налогов от товарообменной деятельности страна разбивалась Рюриковичами на Великие княжества, а те в свою очередь дробились на удельные княжества, подотчётные уже местному Великому князю и его чиновникам. Великие княжества создавались на землях близкородственных племён, а каждое удельное княжество наиболее целесообразно и выгодно было учреждать на земле конкретного племени; обустраивать же центр удельной власти неизбежно приходилось в главном поселении этого племёни, где проживали знатные вожди и сохранялись культы, ритуалы и глубокие традиции родоплеменных общественных отношений. Таким образом, удельные князья входили в непосредственную связь с традициями родоплеменных общественных отношений. Их ближайшие помощники бояре набирались из вождей или повязывали себя с вождями родственными узами, дружинники же получали в кормление дворы местных крестьян, становились местными дворянами. Князья, бояре и дружинники вынуждены были считаться с родоплеменными традициями, пропитываться их духом родоплеменного эгоцентризма и неприязни к киевской государственной власти. Когда удельный князь на основаниях родового права поднимался к великокняжескому престолу, он со своими боярами неизбежно привносил этот дух в столицу своего Великого княжества.

    Поскольку род Рюриковичей от поколения к поколению увеличивался в численности, ветвился, постольку первоначальные жёстко поддерживаемые родовые отношения расшатывались, неизбежно вели к разветвлению единого рода, образованию нескольких новых родов, каждого со своими собственными родовыми отношениями. Вначале выделились Мономашичи и Ольговичи, затем обособлялись другие ветви. Каждый новый род Рюриковичей вдохновлялся намерением утвердить собственную родовую власть на Руси. Его наиболее волевые и яркие представители начинали искать способы и средства укрепления собственного положения, а для этого создавали родовую резиденцию в одном из Великих княжеств, где набирали собственные дружины для борьбы за право правления над всей страной. Удержать военные дружины нельзя было иначе, как более высокой, чем у других князей, платой за службу, то есть непрерывным ростом дани в своём Великом княжестве или военной добычи, пусть даже за счёт грабежа соседних Великих княжеств.

    Родовое право на верховную власть после разветвления рода Рюриковичей, выделения из него нескольких родов, неуклонно готовило ослабление идеи единства древнерусской государственности и единства древнерусской государственной власти. Удельно-крепостническая родовая раздробленность князей набирала силу, наносила удар по общегосударственным производительным и товарообменным отношениям, тем самым резко сокращая средства жизнеобеспечения, способствуя распространению голода и вымиранию части населения. Это сокращение средств жизнеобеспечения и разрушение местной специализации труда, так или иначе, затрагивало все племена древнерусского этноса, всех жителей страны. Ухудшение условий жизни, ужесточение местной борьбы за выживание вело к более жёсткому, чем было в едином киевском государстве, эволюционному отбору. Те, кто выделялся склонностями к индивидуальному поведению, становились первыми жертвами этого повышения требований к качеству архетипического бессознательного умозрения. Ублюдизированные и потерявшие архетипическую способность встраиваться в родоплеменные общественные отношения особы вымирали, а значение родоплеменной общественной власти возрастало. Родоплеменные отношения получали широкие возможности влиять на местную княжескую власть, вовлекать её в свои традиции общественной власти. С одной стороны, это поощряло удельную, феодальную раздробленность. Но, с другой стороны, тяготы и невзгоды, безнаказанные грабежи, многочисленные убийства, вызванные уже первыми проявлениями княжеской раздробленности, рвали товарообменные связи в стране, повсюду вызывали товарный голод на те товары, к которым привыкли участники товарообменных отношений. Это способствовало мифологизации разрушаемого единства государственной власти и древнерусской народности среди широких слоёв населения страны, в первую очередь горожан.

    Доказательством высокой мифологизации единства древнерусского государства и древнерусской народности служил пример Новгорода. Когда после смерти Великого князя Владимира Крестителя, в самом начале 11-го века начались жестокие войны за права наследования его многочисленных сыновей от разных жён, новгородцы за свою поддержку вышедшему победителем князю Ярославу Мудрому вытребовали себе договорные отношения с киевской государственной властью. Новгород стал развиваться самобытно, превращаться в торговую республику во главе с избираемым боярскими родами посадником. Но даже в этой богатой республике, в которой ограничивались права киевских князей, хранились представления о единстве древнерусской народности, о древнерусском государстве, правда, уже, как Новгород-Киевском государстве.

    Роль сословно организованной греческими священниками христианской церкви в качестве защитницы единства государства, и, следовательно, единства народности, стала постепенно возрастать во влиянии на городское население всей Руси, превращаться в неотъемлемую и важнейшую часть традиции государственных отношений. Поэтому княжеская власть в Киеве, все претендующие на киевский престол князья вынуждались всё в большей мере считаться с церковью, подчиняться её представлениям о нравственности и морали. Влияние церкви возрастало на разные стороны жизни: на становление государственной культуры, на обряды и символы государственности. Возрастало и хозяйственное значение церкви, так как её борьба за государственное единство позволяла сохранять региональное разделение труда и выгодные товарообменные отношения, в том числе и с соседними государствами. Непрерывный рост влияния греческой православной церкви на государственную власть накануне главных смут удельной, феодальной раздробленности закладывал первые камни в основание традиции становления сословной государственной власти. Первое сословие церковных священников своим моральным авторитетом поддерживало защитников единства государства сильнее военных дружин князей, способствуя зарождению представлений о необходимости появления общегосударственного военно-управленческого сословия взамен военно-управленческих княжеских дружин.

    Церковь постепенно превращалась в центр притяжения сторонников восстановления сильной государственной власти на всей Руси, а её культура и мировоззрение служили указателями единственного пути спасения самосознания древнерусской народности, достижимого посредством укоренения христианской религиозности и идеи земледельческого народа. Однако до татаро-монгольского ига православная церковь так и не приобрела достаточно властного авторитета, способного противостоять дроблению киевского государства. Ей противостояли, как традиции исконного языческого быта большинства населения, так и героические мифы прошлого, которые освящали первостепенное значение первых князей рода Рюриковичей и их дружин в борьбе за идею единого древнерусского государства. Но княжеская власть уже перестала соответствовать этим мифам, измельчала духом, раздробилась на родовые ветви, а на местах чаще была заинтересована опереться на древние земляческие традиции родоплеменной общественной власти, непримиримо враждебной общерусской государственной власти. Местную княжескую власть всё чаще раздражала роль церкви, и она стремилась противопоставить церкви местные языческие традиции родоплеменных отношений. Посредством заигрывания с родоплеменной общественной властью удельные князья обеспечивали себе независимость от требований Киевского престола о совместном использовании налоговых поборов с податного населения, тем более беззаконных и хищных, чем меньшим численно и беднее это население становилось вследствие слабости государственной власти и междоусобных войн.

    К примеру, в "Слове о полку Игореве", то есть через два века после Крещения Руси, описывая трагический поход Новгород-Северского удельного князя Игоря на степняков-половцев, автор нигде не упоминает о церкви и православии. По всему тексту “Слова” он всячески преклоняется перед древним славянским язычеством, с которым связывает героические мифы и предания Русской Земли, славные деяния князей и их дружин. Однако этот же автор охвачен горечью от утраты духа единства русской народности, что прямо связывает с утратой Киевским престолом авторитета держателя сильной государственной власти, неспособного, как прежде, организовать княжеское родовое и военное единство. И что самое главное, автор в пределах своего языческого мировоззрения не видит выхода из этого тупика удельной раздробленности.

    Татаро-монгольское нашествие неистовым ураганом разорвало Новгород-Киевское государство, его земли в лоскутные клочья, которые уже не смогли воссоединиться. И это нашествие уничтожило древнерусскую народность как таковую. После гибели Киева и киевской государственности, вся Русь раздиралась вырывающимися на свободу традициями родоплеменных общественных отношений. В приграничье со степью родоплеменные отношения местами вытесняли княжескую власть, создавая предпосылки для появления родоплеменного казачества. Там же, где княжеская власть сохранялась, она сохранялась постольку, поскольку заменяла собой власть местных вождей, через браки смешивалась с родами вождей-бояр и признавала значение родоплеменной общественной власти для поддержки своего положения. Но, заменив власть вождей, княжеская власть становилась одним из родов знати в традиции родоплеменных отношений. Она должна была нерасторжимо связать себя с землёй, где получила опору от местных племён, а в ответ, приобретала страстную преданность и верность своего подвластного населения, какую способны пробуждать лишь родоплеменные отношения к вождям внутри этих отношений. На такой основе строились законы и способы управления средневековой эпохи удельной, феодальной раздробленности, когда государственная власть во всех странах Европы, охваченных страстями военного и политического противоборства местных феодалов, переживала глубокий упадок. По существу дела, местный князь или феодал создавал собственную родовую государственную власть и вёл непрерывную борьбу за её выживание или усиление через подчинение своей власти соседних удельных государств.

    Западные княжества и земли Древней Руси, в конце концов, были собраны в новое крупное государственное образование крошечным в сравнении с ними языческим Великим княжеством Литовским, и оно быстро обрусело. На пространствах древнерусских земель этого княжества стала создаваться его государственной властью русско-литовская народность. Восточные же княжества и земли Древней Руси подпали под иго огромной империи кочевников-степняков, затерялись в ней среди многих разгромленных государств и цивилизаций Евразии. Малочисленные в сравнение с населением завоёванных пространств, татаро-монгольские завоеватели выработали особые способы управления своей империей. Они не занимались развитием производства, строительством городов, способных притягивать цивилизационным влиянием; сама идея цивилизации была им чужда, в их среде господствовало стремление сохранить традиции кочевого скотоводческого отношения к окружающему миру. Их главной заботой было создание условий для сбора наибольшей дани в подвластных землях и вывоза её в ханскую ставку в Золотой Орде. Поэтому время от времени они обрушивали на земли подвластных вождей и князей хищные орды, которые резнёй и жестоким грабежом наводили ужас, надолго подавляли самую мысль о возможности сопротивления игу кочевников. Современные социологические исследования позволяют делать выводы, что для такого психологического воздействия необходимо время от времени истреблять четвёртую часть населения. А как раз на такую часть уничтожаемых жителей Руси, когда на неё устраивали набеги татаро-монгольские орды, указывают письменные источники той страшной эпохи.

    Выжить и подняться в таких обстоятельствах государственная власть на Восточной Руси смогла, следуя заветам Александра Невского.

    Причину гибели Киевской державы современник татаро-монгольского нашествия Александр Невский увидел не в самом нашествии. Причину он увидел в удельной раздробленности и в родовом праве на всю полноту государственной власти, в том праве, которое отрывало государственную власть от интересов местной родовой знати, делало государственную власть слабой или даже беспомощной в борьбе с родоплеменными отношениями. Ибо главные лица родовой государственной власти порой напоминали разбойную свору, ищущую только сиюминутной выгоды от своего положения.

    Для борьбы с местническими традициями родоплеменного сепаратизма Александр Невский первым из великих князей Руси разработал и начал проводить политику, подчинённую долгосрочной исторической цели, что должно было заставить князей служить идее государственной власти. Иначе говоря, он первым из великих князей поднялся до философского, собственно христианского понимания государственной власти и превратил её в идею, тем самым сделав подчинённой частью идеалистического христианства. В этой политике был неожиданный подход к роли русских князей, неприемлемый для большинства его сородичей, гордящихся славными военными и разбойными делами предков. Александр Невский смог подняться выше узко понимаемых родовых интересов, подчинив их стратегической цели восстановления единства государственной власти на совершенно новых основаниях. Он стал привлекать вооружённое насилие татаро-монгольских ханов в качестве замены русского государственного военного насилия, которого тогда уже не было, для осуществления беспощадной борьбы с родоплеменными традициями общественной власти и для объединения русских княжеств. Намереваясь использовать внешнюю власть татаро-монгольских ханов для борьбы с внутренним произволом удельных князей, он сделал вывод о необходимости перехода от родового права на государственную власть к семейному праву, существенно ограничивающему самостоятельность удельной княжеской власти. А для осуществления перехода к семейному праву на верховную государственную власть он признал целесообразным постепенно создавать из сильных боярских родов, из родов местной знати общерусский правящий класс земельных собственников, который стал бы служить идее государства и воплощающему эту идею одному князю, вместе с ним управлять всеми землями Восточной Руси. Превращение боярства и родовой знати в правящий класс землевладельцев должно было осуществляться следующим образом. Единым великим князем им даровались права собственности на землю в разных удельных и великих княжествах, вследствие чего интересы собственности боярства, родовой знати оказывались в разных землях, отрывались от местных родоплеменных отношений, обуславливались зависимостью от воли одного великого князя, стоящего на вершине государственной власти. Согласно замыслам Александра Невского, только после решения задачи выстраивания княжеско-боярского управления его потомки должны будут направить боярский правящий класс на борьбу с татаро-монгольским игом для обретения полной государственной независимости огромной Восточной Руси.

    Александр Невский сам внушил ханам татаро-монгольских завоевателей мысль доверить сбор дани со всех русских земель только одному русскому князю, убедив их, что это будет гораздо выгоднее, чем какой-либо иной способ отношений с Русью, в которой у населения было много возможностей скрываться в лесах и болотах, проявлять безнаказанное неповиновение. В конечном итоге ханы увидели больше сиюминутных выгод в насаждении на землях Восточной Руси единого центра управления, единой столицы, князья которой собирали бы непомерно высокую дань и отправляли её в Орду. Они оказались заинтересованными и в поддержке церкви и византийского православия, как идеологического насилия, помогающего им бороться с русскими родоплеменными традициями, разрушительными для такой политики, расшатывающими западную часть их империи степняков. Чтобы у облечённого их доверием князя не возникало средств противостоять ханской власти, ему предписывалось лично собирать огромную дань, которая подрывала производительные силы Руси, вызывала недовольство к этому князю у соплеменников, у других князей. Вспышки же недовольства подавлялись страшными набегами, жестокой резнёй и грабежами, угоном части населения в рабство, в том числе и для продажи на невольничьих рынках исламского Востока.

    В условиях татаро-монгольского ига, после столетия жестокого и непрерывного ограбления Восточная Русь вконец обнищала. Ко времени начала княжения на Москве внука Александра Невского, хитрого и властного Ивана Калиты она перестала быть столь уж привлекательной добычей для воинов и наёмников империи степняков. Те изменялись, привыкали получать за службу ханам больше, чем могли рассчитывать захватить в набегах на слабо заселённые, укрытые в лесных и болотистых чащах русские княжества. И Русь получила сорокалетнюю передышку от кровавых набегов, которая позволила русскому населению увеличиться в численности, а Московскому княжеству превратиться в центр восстановления русской государственной власти. Прежде Москва была захолустным поселением. Но для воплощения в жизнь замыслов Александра Невского нужна была новая столица, никак не связанная с традициями родового права. Именно новая столица должна была стать духовным и политическим ядром, осуществляющим и олицетворяющим первую долгосрочную политику русской княжеской власти. Такую столицу наследники Александра Невского стали выстраивать в Москве, а Иван Калита превратил её в подлинный центр притяжения Восточной Руси.

    Московские князья, прямые потомки Александра Невского, выиграли жестокую борьбу за право возглавить объединение восточных земель Древней Руси потому, что они в полной мере воплотили его замыслы, создали условия и особое устройство княжеско-боярской власти для достижения поставленной им цели. Немаловажное значение имело и то, что после гибели Новгород-Киевского государства приглашение князей в Новгородскую республику для её военным управлением шло по линии наследников Александра Невского. Выдающая роль Александра Невского в сохранении независимости Новгородской республики во время татаро-монгольского нашествия и крушения Киевской державы, разгром им тевтонцев на Ладожском озере, позволяла московским наследникам этого Великого князя развивать с Новгородом особые отношения. А именно такие, какие прежде были у Новгорода с князьями Киева. Как прежде князья Киева, московские князья предъявляли свои права на получение дани с Новгородской республики даже в обстоятельствах, когда сами являлись данниками ордынских ханов, а потому оказывались заинтересованными в сохранении формальной независимости Новгорода и Пскова. Даже в обстоятельствах татаро-монгольского ига им удавалось сохранить традицию, на которой сложилась государственная власть древней Руси, традицию сосуществования великокняжеской государственной власти в одной столице и торгово-ремесленной вечевой власти, власти политического самоуправления в Новгороде Великом. Эта сохранённая московскими князьями традиция как раз и вдохновляла Москву, как раз и укрепляла её права на восстановление общерусской государственной власти, уже в виде Новгород-Московской государственной власти. Иначе говоря, Новгород, в котором зародилась древнерусское государство, особые отношения с которым делали легитимной и обогащали великокняжескую государственную власть в Киеве, – в новых исторических обстоятельствах делал легитимным превращение Москвы из удельного княжества в Великое княжество и давал ей необходимые для этого материальные средства. И он же затем позволил Москве претендовать на выстраивание великокняжеской государственной власти.

    Государственная власть Московской Руси, которую наследники Александра Невского принялись созидать внутри лишённой внутреннего идеологического стержня татаро-монгольской империи, позволила возродить борьбу с родоплеменными традициями русского этноса на иной ступени исторического развития. На этой новой ступени развития местнические по духу родоплеменные традиции общественной власти оказались главной опорой удельного княжеского сепаратизма, главной причиной ужасов татаро-монгольского ига, и их сторонники неуклонно теряли силу моральной правоты. В борьбе с родоплеменной общественной властью московским князьям неоценимую помощь оказала церковь. Удельное крепостничество, обусловленное разделением труда подавляющего большинства участников земледельческого хозяйствования с относительно малочисленными городскими ремесленниками, возникло на мировоззрении монотеизма, – в случае Руси на христианском православии. Поэтому развитие земледельческих производственных отношений и производительных сил при удельном крепостничестве полностью зависело от того, насколько основательно данное мировоззрение внедрялось в родоплеменные общественные отношения, тесня языческое мировосприятие. Идеологическим же оправданием, обоснованием удельного крепостничества и прав удельных собственников земель занималась сословная церковь, централизованное устройство и интересы которой неизбежно вступали в противоречие с удельной раздробленностью.

    При татаро-монгольском иге, когда подавляющее большинство населения Восточной Руси выживало благодаря возрождению родоплеменной общественной власти в условиях лесного, труднодоступного для степняков образа существования, своё идеологическое и политическое влияние церковь укрепляла постольку, поскольку поглощала в себя существенные проявления традиций языческого мировосприятия, порождённого взаимодействием племён с окружающей природой. Она поневоле преобразовывала греческий вселенский монотеизм в этнический русский монотеизм. Постепенно становясь этническим, православие идеологически проникалось представлениями об этнической государственной власти и этнической народности в пределах этой государственной власти, начинало побуждать восточных славян к борьбе за восстановление, как русской государственной власти, так и русской народности, без которой не мог стать осуществимым переход к идеалистическому сословному народу.

    Русское этническое православие, каким оно становилось в эпоху удельной раздробленности и в обстоятельствах татаро-монгольского ига, после перенесения при Иване Калите митрополитом Петром своей кафедры из Владимира в Москву превращалось в главного союзника московской великокняжеской власти. Это способствовало успехам политики, осуществляемой московскими князьями. Неуклонное укрепление военной и экономической власти Москвы, преобразование захолустного удельного княжества в Великое княжество с митрополичьей резиденцией, позволило ему, наконец, проявить свою волю к борьбе за объединение всех остальных Великих княжеств Восточной Руси под своей централизованной княжеско-боярской властью. Московская княжеско-боярская власть с помощью церкви смогла объединять русские земли и русские племёна, используя татаро-монгольское иго, и она создавала великорусскую народность Восточной Руси внутри татаро-монгольской империи. Православное мировоззрение при этом рассматривалось московской княжеской властью в качестве идеологического насилия, дающего преимущества в борьбе за выживание великорусской народности и её эволюционное развитие. Однако в обстоятельствах постоянных угроз гибели русскому этносу, которые вызывались хищническими и кровавыми набегами кочевников, постоянно надрывающих производительные силы Руси, традиции родоплеменных общественных отношений, инстинкты родоплеменного самосохранения оказывались тоже непременным условием выживания и восстановления численности русского этноса. Традиции родоплеменных отношений обрекали на отмирание ублюдизированных, не способных на этническое общественное поведение особей, возбуждали архетипическую готовность русских племён к ожесточённой борьбе за дальнейшее существование. Они способствовали тому, что православие могло осуществлять свою задачу борьбы с родоплеменными традициями общественной власти лишь одним путём, – всячески подчёркивая свой всё более и более русский народнический характер.

    Осуществлением замыслов Александра Невского князья Москвы доказали правильность разработанной им политики. Уже вследствие сорока лет мира при княжении Ивана Калиты, который наилучшим образом следовал такой политике, в московских землях поднялось на ноги третье поколение русской молодёжи, не знающее ужасов татаро-монгольских набегов. Объединённое московскими князьями и боярами, во главе с Дмитрием Донским оно смогло морально бросить вызов игу, подняться для вооружённого столкновения с военными силами Орды на Куликовом поле. В результате, московская государственная власть получила моральный авторитет центра власти, способного решать задачу организации всех Великих княжеств на войну за общую, понятную для всех русских родоплеменных отношений независимость от чужого этнического ига. Опираясь на правящий класс московских бояр и сословную церковь, хитростью и вооружённой волей князья Москвы шаг за шагом подавляли сопротивление местнического сепаратизма, заставили большинство великих и удельных князей восточных земель бывшего Древнерусского государства подчиниться единому государственному насилию.

    Московские князья тяжело и мучительно возродили традицию государственности Киевской Руси на её пространных восточных землях, тем самым возродили преемственность древнерусского народнического самосознания. Помощь церкви в этом восстановлении связи времён, исторической связи с Новгород-Киевской Русью, а так же в подавлении обосновываемого родоплеменными традициями сепаратизма местной общественной власти оказалась решающей. Это позволило ей занять совершенно особое место в жизни нового государства и в культуре русской народности, в значительной мере вытеснив из неё родоплеменное языческое мировосприятие, в том числе и через поглощение части его проявлений.

    В конечном итоге такая политика позволила не только возродить единую государственность Восточной Руси и духовно выжить в условиях ига, но и позднее подчинить этой государственности значительную часть татаро-монгольской империи.

    Западные земли Древней Руси после уничтожения Киева татаро-монгольским нашествием подверглись завоеванию литовскими варварами. Героические вожди литовских племён приняли православие и создали государственную власть Великого княжества литовского, которое на северных территориях подавило удельную междоусобицу русских князей, а на степном юге кое-как подчинило русские племена, брошенные князьями из-за непрерывных хищнических набегов, грабежей и разрушений городов и поселений татаро-монгольскими и прочими кочевниками. Огромное Великое княжество литовское с подавляющим большинством в нём славянского древнерусского населения унаследовало язык и культуру Киевской Руси, но без основополагающего Новгородского вечевого влияния. Оно разорвало двуединое содержание Новгород-Киевских государственных отношений, не смогло подняться до их нацеленности на созидание торгово-ремесленного взаимодействия Севера и Юга Восточной Европы, так что в условиях Великого литовского княжества возродилось соответствующее, ограниченное и земледельческое по своему существу самосознание древнерусской народности, как самосознание лишённой собственной государственной власти западнорусской народности. Уже в 14-ом веке объединение Великого княжества Литовского с польским королевством и принятие литовскими князьями католицизма изменило существо взаимоотношений западнорусской народности с чуждой ей не только этнически, но и религиозно государственной властью. Западнорусская народность в Речи Посполитой смогла сохранять своё самобытное существование лишь посредством усиления значения бедного и слабо организованного земледельческого церковного православия, каким оно становилось в особых, местных условиях польско-литовских государственных отношений.

    Польско-литовское имперское государство земельных магнатов и шляхты до второй половины ХVI века вынуждено было поддерживать посредническую роль церковного православия во взаимоотношениях с податным русским населением, особенно в южных землях, где исчезла русская княжеская власть. Более, чем религиозно-православного самосознания с его централизованно-феодальным мировосприятием, оно боялось возбуждать в русских землях традиции родоплеменной общественной власти, способные подтолкнуть к феодальной раздробленности, к которой имела явную предрасположенность местническая по интересам и воззрениям на мир польская шляхта. Сложные взаимоотношения с пограничным окраинным русским казачеством, которое защищало имперскую Польшу с юго-востока от грабительских набегов крымских татар и турок, постоянно напоминали государственной власти об опасностях без помощи православной церкви потерять управление на всей входящей в империю Руси. Ибо среди пограничного окраинного казачества самим образом жизни в наибольшей мере сохранился дух традиций родоплеменной общественной власти, военно-демократического самоуправления, и казачество часто примирялось с государственной властью Речи Посполитой только церковным православием.




    2. Причины русского мессианизма


    Древнерусское государство появилось за окраинами великих языческих империй Древнего Мира и в то время, когда их могущество превратилось в наследие исторической памяти, осталось в далёком прошлом. Восточнославянские племена, из которых сложилась Русь, осваивали и обживали внешнее приграничье прежних и современных им государств Евразии, и от этого приграничья распространялись, как в девственные леса, так и в лесостепи на север и на восток Восточной Европы, где природа была особенно холодной и суровой. Никаких следов древних языческих цивилизаций, торговых путей не было в местах появления первых русских княжеств, в отличие, к примеру, от большинства молодых западноевропейских государств, на землях которых сохранилось значительное наследие, и материальное, и культурное, мощного колонизаторского присутствия или проникновения некогда великого языческого Рима. Это привело к важнейшим последствиям при становлении традиции русской государственности и развития духовного стержня древнерусской народности, а затем великорусской народности.

    Объявленное Владимиром Крестителем государственной религией киевской державы, церковное православие оказалось единственным, ничем, никаким историческим прошлым не сдерживаемым идеологическим насилием государственной власти, единственным источником знаний о прежней истории Древнего Мира. Влияние греко-персидского языческого цивилизационного эллинизма, хотя и имело место, хотя и распространялось со стороны персидской Азии, но было поверхностным, как будто заносимым издалека с порывами южного ветра. Именно с византийским греческим православием на Руси узнавали о великих достижениях мировых языческих цивилизаций, и тем самым на Русь было привнесено мифологическое историческое и философское мышление.

    Византийское греческое православие имело в себе важное отличие от всех других монотеистических религий.

    Константинополь, вокруг которого образовалась византийская империя, был объявлен императором римской империи Константином новой столицей государства тогда, когда государственная власть собственно римской империи в обстоятельствах непреодолимого кризиса языческого строя признала христианство самым перспективным монотеистическим идеологическим насилием и начала внедрять его в сознание населения сверху. Константинополь строился по существу “с чистого листа”, и сразу же превращался не только в политическую столицу революционно обновлённой римской империи, но и в духовно-идеологический центр христианства. Это позволило государственной власти Константинополя быстро укрепить политическое влияние в разваливающейся империи, восстанавливать в ней управляемость, разрушенную коррумпированной бюрократией, тесно связанной с крупнейшими ростовщиками Рима. Можно сказать, это было бегством государственной власти римской империи из первоначальной столицы, Рима, чтобы спасти империю и не погибнуть под её обломками.

    В самом Риме в то время продолжался моральный и социальный упадок, и христианское мировоззрение внедрялось медленно, в мучительной борьбе с традициями величественного языческого прошлого этого города. Потребовались его захват, разграбление и разрушение германскими варварами, общий хозяйственный упадок и исчезновение римской цивилизации на Апеннинском полуострове, вытеснение родоплеменными отношениями политических отношений, вымирание ублюдизированного и не способного на архетипическое общественное умозрение населения, чтобы наметился перелом в борьбе христианства с язычеством и космополитическим, спекулятивно-коммерческим цинизмом. Эта диалектическая борьба мировоззренческих противоположностей продолжалась ещё несколько веков, выплавляя их единство, то есть особую, римско-католическую ветвь церковного христианства. Чтобы победить в борьбе за политическое влияние, католическая церковь должна была стать лучше организованной в сравнении с византийской православной церковью, которая защищалась и продвигалась императорской государственной властью. В конечном итоге, католическая церковь создала столь мощную и иерархически целостную организацию, управляющую всевозможными центрами по всесторонней подготовке пропагандистов и агитаторов богословов, дипломатов и военизированных орденов, что смогла установить теократическое правление, до уровня чего византийская церковь никогда и нигде так и не поднялась. Главная причина раскола изначального единства этих двух христианских церквей вызрела из указанного обстоятельства. Католическая церковь устремилась к теократическому господству, нацеленному на вселенское распространение практики борьбы с язычеством и другими монотеистическими идеологиями. Тем самым католической церковью в полной мере воплощалось видение Платоном идеального общества, как не только сословного общества, но руководимого, направляемого первым политическим сословием философов и их учеников, а точнее политически господствующими философскими школами.

    Византийская же церковь осталась подчинённой цезарианской администрации императорской власти, всегда и везде обслуживала её господство, её политические цели и задачи в управлении определённым имперским государством. Отчуждённая от забот о непосредственном государственном управлении, византийская церковь уделяла наибольшее внимание распространению своего учения через проповеди, а не через политическую пропаганду и агитацию. Она стремилась внедрять в поведение подданных империи основные моральные и этические, нравственные нормы из евангелических заповедей Христа, требуя личного духовного самосовершенствования христианина, как высшего смысла его земной жизни, преобразующего жизнь в тернистый путь к богоподобию, к превращению человека в богочеловека. Этим оно отчасти сближалось с буддизмом. Но, в отличие от субконтинентального буддизма, в основаниях православного вероучения была греческая полисная философия, политическая и познавательно рациональная, космическая в своей сущности. Иначе говоря, византийское православие получило возможность увлечься вселенским, космическим характером древнегреческой философии, которое особенно ярко проявилось в гносеологических системах Аристотеля и Платона, античных стоиков, и искало пути воспитания идеального христианина истинной верой, усматривая именно в этом главную опору идеальной вселенской, общечеловеческой империи. В сравнении с такой постановкой вопроса византийской церковью о своей высшей цели католическая церковь оказалась погрязшей в практических задачах политического управления и борьбы за власть, приземлённой по мировосприятию, постепенно потеряла способность к космической широте мышления, свойственной греческой философии, на достижениях которой зародилось христианство, как монотеистическое мировоззрение.

    Идеология византийского православия, как никакой другой монотеизм, впитала в себя эллинистическую, самую рациональную философию из всех, какие только смогли создать языческие цивилизации, ярко отличающуюся системным подходом к изучению окружающего мира и стремлением логически осмыслить вселенский, космический порядок бытия. А потому философия православия была идеалистической в самом широком смысле этого слова. Древнерусское государство, приняв византийскую ветвь христианства в качестве культурной и духовной опоры, изначально оказалось под влиянием именно такого мировоззрения, и даже в ещё большей мере, чем сама Византия. Православию в Византии всё же приходилось развиваться из традиций языческой эллинистической цивилизации. Диалектически отрицая величественные достижения эллинистической цивилизации и истории, оно стремилось разорвать связующую с языческим прошлым пуповину, но не могло совсем уж с ним не считаться. На Руси же общественно-государственная власть Великих князей Киева огнём и мечом внедряла православное вероучение, чтобы обосновать ускоренное развитие этой власти в государственную сословно-иерархическую и административную чиновничью власть, в совершенно иных условиях. Православие на Руси не испытывало противодействия со стороны какого-либо языческого цивилизационного мировоззрения, накладывающего определённую диалектическую зависимость от него, то есть накладывающую определённую местническую ограниченность на понимание идеалистической концепции космического порядка. Ибо языческого цивилизационного мировоззрения как такового на землях Руси не сложилось, не существовало нигде и ни в каком виде.

    Восприняв православное монотеистическое мировоззрение в чистом виде, как догматическую идею, без связи с конкретной исторической практикой становления Византийской империи из языческой общественно-государственной власти, огромная Русь волей или неволей вынуждалась перерабатывать его под собственные обстоятельства борьбы за существование и государственной развитие. Сначала в Новгород-Киевских государственных отношениях, а потом в Новгород-Московском государстве. Этому способствовало и особенное положение Новгород-Киевского, а затем Новгород-Московского государства в Евразии. Вдохновляемая и изменяемая земледельческим православием Русь обречена была многие века осваивать под земледелие огромные земли Восточной Европы, не имея на севере, на Востоке и на юге определённых границ. У Древней, а затем Новгород-Московской Руси в этих направлениях были размытые рубежи с девственной природой, где не оказывалось установленных границ других государств. Поэтому в мировосприятии киевской государственной власти, а потом и московской государственной власти смутно укладывались представления о политических и цивилизационных границах государства, о способах выстраивания социальных отношений, вытесняющих родоплеменные отношения. В Новгород-Киевской, а потом и в Новгород-Московской Руси стала прорастать и развиваться собственная идеализация имперской организации пространства, как не ограниченного ясными очертаниями имперского пространства, в известном смысле мыслимого распространяемым в космос имперского пространства, и укоренялся подлинно идеальный, философский дух христианского вероучения, как космического и общечеловеческого вероучения. Особенное развитие идеализация имперского государственного, а с ним хозяйственного и социального пространства получила после завоевания Ермаком Западной Сибири и присоединения к московскому государству новых неизмеримых девственных, таинственных и бескрайних земель Северной Азии.

    Еврейская мифология Ветхого и философского эллинистического Нового Заветов тоже повлияла на Русь иначе, чем на Западную Европу. Славянское язычество на Руси не успело развиться до государственного жреческого язычества, до обслуживания задач общественно-государственной власти, оно не вызрело до мифологизации общественно-государственных отношений и нигде не почерпнуло представлений о таких отношениях, не отразило их становление в собственных дохристианских мифах. Под воздействием очеловеченной мифологии Ветхого и Нового Заветов цивилизационная духовность ещё древнерусского, но особенно московского государства при своём зарождении оттолкнулась прямо от этой мифологии, а вследствие греческой философии православия впитала и восприняла, как никакая иная духовность других евразийских государств, идеологически всемирную идею мессианизма иудаизма, но в особом собственном понимании. Еврейский идеологический мессианизм подчёркнуто иррациональный и ограниченный земными представлениями мессианизм под богом. На Новгород-Московской же Руси в обстоятельствах почти гибельных потрясений от татаро-монгольского ига мессианство иудаизма было воспринято преломлённым через призму высших проявлений древнегреческой и эллинистической философии. А эта философия поставила вопрос не об иррациональной богоизбранности, а о рациональном постижении идеального космического порядка, чтобы собственной волей совершенствовать человеческий мир в соответствии с этим порядком и становиться подобным богу, богочеловеком.

    Еврейский мессианизм утверждает о богоизбранности еврейского народа. Тогда как греческий православный мессианизм, отталкиваясь от древнегреческой мифологии, от образов Прометея, Геракла, в своей философии заявил о способности человека посредством следования благочестивому образу жизни, служению другим и безмерному страданию стать подобным богу, стать богочеловеком. Это прямо отразилось в Евангелии, в образе Христа, прообразом которого стал Сократ. На сходство Христа с Сократом указывает всё. Сам способ проповедей поиска истины в себе и через себя, внутри некоторой религиозной традиции для её революционного изменения, усовершенствования и чудовищное наказание за это, приговор к смерти от своих соплеменников, поведение в процессе суда и после него.

    Под влиянием воспринятого через Евангелие греческого философского мессианизма мессианство иудаизма русскому православному умозрению стало представляться ограниченным по историческим целям и задачам, рассматриваться лишь как начальный этап в становлении вселенского, космического духовного мессианизма, о котором не упоминается у евреев. А такое понимание с неизбежностью как бы сажало зерно, из которого рано или поздно должен был произрасти вопрос: а кто следующим подхватит у ветхозаветного Израиля мессианскую идею и поднимет до уровня космического мессианизма? Тот же, кто способен был поставить такой вопрос, уже давал ответ. Поскольку Византия надорвалась и гибла, только Грядущая Русь возродит новый, уже вселенский Третий Рим. Поэтому на Московской Руси все исторические события с позиции православного сознания стали рассматриваться, как особое проявление любви вселенского Бога, который готовит Московскую Святую Русь и русский народ к высшему, космическому предназначению, и надо перетерпеть свою судьбу, чтобы стать достойными этой любви, достойным богоподобия.

    На Московской Руси постепенно развилась собственная традиция монотеистической идеологии державной государственности, как идеологии вселенской и мессианской государственности. Русский мессианизм, как и все разновидности христианского и исламского мессианизма, был взят из еврейского мессианизма. Но он был дополнен космическим идеализмом греческой полисной философии и собственным мировосприятием, обусловленным становлением духовного бытия, необходимого для освоения суровой и безграничной природы континентальных пространств северной Евразии и выстраивания социальных связей народа в отсутствии хозяйственных условий для материальной выгоды от развития таких связей.

    Православное умозрение, каким оно складывалось на Московской Руси, оправдывало любые деяния государственной власти, если власть вела страну к цели, отвечающей духу вселенского мессианизма. Это было необходимо для создания единого государственного управления огромной и почти безграничной страной с тяжёлыми природно-климатическими условиями существования. Отсутствие развитых хозяйственных отношений между различными княжествами и землями, сравнимыми по территории с очень крупными государствами в других частях света, требовало особой роли русской государственной власти и монотеистического вероучения в цивилизационном освоении и развитии подвластных ей огромных земельных пространств. Мессианизм способствовал развитию представлений об идеальных, мыслимых социальных связях великорусского народа и накоплению великорусской государственной властью опыта терпеливого, долгосрочного, рассчитанного на поколения вперёд планирования шагов по хозяйственному и социальному развитию экономически слабо связанных между собой земель. Благодаря мессианизму стало возможным сосуществование в одном государстве удельно-крепостнического земледелия в центральных областях страны с казачьим хозяйствованием на основе родоплеменной общественной власти, выражающейся в военно-демократическом самоуправлении, на огромных порубежных землях юга и юго-востока государства. И мессианизм же обосновывал подавление сепаратистских традиций местной родоплеменной общественной власти, не считаясь с моральной оценкой родоплеменным общественных сознанием применяемых при этом средств. Такой мессианизм постепенно превращался в стержень традиции управления Великорусской Московской государственной власти.

    По своим изначальным и укоренённым историческим опытом традициям великорусское мировосприятие чрезвычайно идеологизированное, нацеленное на непрерывное освоение новых пространств. Оно не может развиваться без соответствующей философской идеологии. Причём, воспринимает такую философскую идеологию лишь в качестве ступени для разрешения конкретно-исторических этапных проблем перед переходом к следующей ступени с более общей философской идеологией, ставящей следующее стратегическое целеполагание в направлении того, чтобы утверждать вселенскую, космическую державу. Без философской идеологии великорусское сознание деморализуется, разлагается и движется к преддверию гибели, рассматриваемой как наказание за отступление от предназначения великорусского бытия. Без такой философской идеологии великорусская государственность обречена на катастрофу и исчезновение.

    Великорусская традиция государственной жизни изначально определяет и выстраивает общественные социальные отношения государствообразующего этноса в соответствии со своим пониманием исторических задач, ибо она должна вести государствообразующий этнос к идеальной цели построения вселенской, космической империи идеального бытия, никогда недостижимой из-за бесконечности вселенной. Для её выживания и развития необходимо идеологическое насилие, которое поднималось бы над любыми групповыми интересами и ставило сверхзадачи, затем новые сверхзадачи и так далее. Однако всякое идеологическое насилие способно быть таковым в определённом историческом времени, задаёт исторически обусловленное, вполне определённое целеполагание границам мировоззренческой и военно-политической экспансии. И кризис конкретно-исторической базовой философской идеологии русской государственной власти всегда вызывал болезненное разрушение стратегических границ державы, вообще-то всегда довольно размытых, ибо они представлялись лишь этапными.

    Было бы ошибкой утверждать, что Древняя Русь была уникальным явлением в мощном воздействии на её судьбу взятой из интересов становления государственной власти монотеистической идеологии. Наоборот. Религиозная идеологизация отношения к окружающему миру, духовное стремление к мифологическому мировоззренческому идеалу вообще характерна для традиций государственной власти державных сухопутных государств Евразии и северной Африки, – именно на этих континентах и зародился монотеизм в качестве идеологического насилия цивилизационных империй для придания им большей устойчивости. Но особенно очевидна она в тех странах, державная государственность которых возникала при господстве идеалистического монотеизма. А поскольку в крупных молодых государствах, которые превращались в субконтинентальные державные империи в Средние века, потребность в опоре на монотеистическое идеологическое насилие для удержания имперского пространства оказывалась выше, чем у империй античного времени, постольку и идеалистическая идеологизация традиций государственной власти в них развивалась относительно ярче и выразительнее.

    Так, в Западной части Европы самой идеалистически идеологизированной является германская традиция государственности, рождённая в эпоху Карла Великого. В Восточной же части Европы со времени Владимира Крестителя наиболее идеологизированной предстала традиция русской государственности. Очень идеологизированной в своей потенции остаётся традиция каждого государства арабских стран. Склонность к идеологическому идеализму в традициях государственности Китая и Индии тоже высока, она лишь частично сдерживается их глубокими домонотеистическими традициями языческой общественно-государственной власти, языческой цивилизованности. Влияние домонотеистической цивилизованности в этих державных государствах придаёт государственной власти известную гибкость в выборе средств осуществления своих целей, позволяя ослабить упор на идеологическое насилие за счёт усиления воздействия на общественное сознание глубоких традиций языческой цивилизационной структурированности общественных отношений и культуры. Но влияние глубоких традиций языческой цивилизации приземляет их, делает только субконтинентальными державами, не способными на глобальную, вселенскую политику.

    Глобальный размах экономических и политических интересов современной морской державы – США тоже заставляет государственную власть этой страны искать опору в соответствующей идеологии при проведении как внутренней политики в условиях этнических и расовых противоречий, так и внешней имперской политики в полном противоречий мире. Но США во всё большей мере вынуждены опираться не на собственную или англосаксонскую глобальную традицию идеологического насилия, каковой, собственно говоря, в англосаксонской духовной традиции государственности нет. Они вынуждены поворачиваться к использованию чуждой философскому рационализму духовной традиции глобальной идеологии мессианского иудаизма, подаваемой в оболочке мировоззренческого либерализма, начало чему в англосаксонской государственной политике было положено ещё в эпоху английской буржуазной революции. В результате, под видом окончательной победы либерализма из духовной жизни США постепенно вымываются не только традиции европейской христианской философии, но и рациональная философия как таковая. В конечном итоге страна обращается к нефилософскому мировосприятию со всеми вытекающими последствиями, с превращением в неоязыческую полиэтническую и полирасовую империю, и поэтому США, подобно древнеримской империи, обречены на всеохватную бюрократизацию управления, на ублюдизацию и разложение социального общественного самосознания, на упадок производительных сил и ускоряющийся распад.

    Исторически сложилось так, что именно Русь стала прямой наследницей греческого философского идеализма, возможность развития которого в самой Византии была уничтожена после её захвата турками-сельджуками. Поэтому нигде в других странах мира нет такой потребности во вселенском, космическом духовном и мировоззренческом идеале, которая эволюционно и революционно укоренялась в великорусское народническое, а затем народное сознание с того времени, когда государственная власть Древней Руси стала внедрять среди подвластных славянских племён религиозное идеологическое насилие византийского православия. В том идеале, стремление обосновать и воплотить который порождает вселенское мессианское мировосприятие.




    3. Московская Русь и великорусская народность


    Западная часть Древней Руси оказалась на исходе Средних веков включённой в Польско-литовское государство, утеряла собственную традицию не только державной государственности, но государственной власти вообще. Однако Восточная Русь смогла восстановить эту традицию в обстоятельствах татаро-монгольского ига на основных положениях замыслов Александра Невского и благодаря Великому Новгороду, который сохранил независимость, – и не просто восстановить, а существенно развить, дополнив эту традицию представлениями о правящем классе боярства, как подпирающем родовую наследную власть семьи московского великого князя. Молодая княжеско-боярская власть Москвы преодолевала удельную раздробленность не только вооружённой силой, опорой на экономические, исторические возможности Новгорода Великого и использованием власти ханов Золотой Орды. Она смогла обеспечить себе растущую поддержку со стороны православной церкви. Если великокняжеская родовая власть в результате татаро-монгольского нашествия и ига потеряла авторитет главной хранительницы традиции русского государства, ибо Новгород-Киевское государство было раздавлено и уничтожено склоками и раздорами князей, то русская церковь, в которой греческими иерархами развивалось сословное мировосприятие, наоборот, свой авторитет укрепила. Она оказалась единственной сословной свидетельницей и наследницей культурных и духовных достижений древнерусского государства, хранительницей рукописной и устной памяти о нём. Её вовлечение в укрепление политического значения московского княжества, которое выступило объединителем земель Восточной Руси, дало московской ветви рода Мономашичей моральное основание наследовать права великокняжеского киевского престола, а самому молодому Московскому великому княжеству – восстанавливать традицию древнерусской государственности.

    По мере того, как с помощью греко-русской православной церкви происходило подчинение московской княжеской власти других великих княжеств Восточной Руси, в Москве выстраивалась неявная государственная власть, которая стремилась преодолеть ограничения общественно-государственной власти христианской централизацией русского этнического умозрения. Ещё в расколотой на удельные княжества Руси церковь стала проповедовать концепцию народно-коллективного спасения, осуществимого только посредством безраздельной веры в Бога. Ту концепцию, благодаря которой в библейском предании происходило становление еврейского народа даже в условиях потери собственной государственности евреев, как было, например, при вавилонском пленении, а в 9 веке греки Византии смогли преодолеть Великую Смуту иконоборчества. Греко-русская церковь объявляла татаро-монгольское иго и потерю Великой Русью независимости наказанием христианского Бога за приверженность традициям языческого родоплеменного мировосприятия, преодолеть которое можно только отказом от него, после чего станет возможным народно-коллективное спасение всего русского этноса в идее сословного народа.

    Однако московское государство возникло главным образом вследствие умелого использования, как своего особого династического влияния на Новгород Великий, так и военных средств борьбы с противниками и усиления значения боярско-чиновничьих учреждений управления, которые подавляли удельную раздробленность и её первопричину, родоплеменную общественную власть военным и чиновничьим насилием. Общественное самосознание, которое развивалось в таких обстоятельствах в Новгород-Московской Руси, оказывалось не народным, а народническим. Иначе говоря, московская государственная власть стала насильно создавать московскую великорусскую народность, но уже совершенно иной, чем была древнерусская народность, так как влияние церкви способствовало распространению представлений о народном общественном бытии и укреплению значения удельно-крепостнических земледельческих отношений. И церковь же, отталкиваясь от примера Византийской империи, поощряла усиление централизации государственной власти посредством учреждений чиновников, в том числе, и для подавления местных традиций родоплеменных отношений, что заставляло родоплеменные отношения приспосабливаться к таким обстоятельствам. Московская русская народность создавалась в условиях преодоления московской княжеско-боярской властью удельной, феодальной раздробленности, при растущем влиянии церкви на духовный и культурный, на хозяйственный строй жизни всех слоёв русского этноса.

    В отличие от эпохи Киевской Руси, церковь в новом государстве стала вовлекаться в улаживание ожесточённых противоречий московских князей с князьями других Великих княжеств, а так же с руководством новгородской республики, она вмешивалась в борьбу за власть между удельными князьями внутри московского великого княжества. Церковь часто выступала судьёй в пограничных и земельных спорах княжеских властей и на вече в Великом Новгороде, постепенно укрепляя своё влияние среди податных слоёв населения, которых грабежи удельных, феодальных междоусобиц ставили на грань биологического выживания. Удельные междоусобицы, таким образом, для податного населения всё определённее представлялись следствием нехристианского мировоззрения, связанного с традициями земляческой родоплеменной общественной власти, тогда как православная церковь выказывала способность преодолеть междоусобицу посредством своей духовной и мировоззренческой культуры и мифологии и требованиями налаживания соответствующего им сословного устройства государственной власти и государственных отношений. Так создавались предпосылки отмирания духовных, культовых подпорок традициям родоплеменной общественной власти и укрепления церковно-православной духовности, которая продолжала поглощать и переваривать языческие родоплеменные традиции общественных отношений, преобразуя их в традиции великорусских народнических отношений.

    Окончательное объединение Иваном III и московским боярским правящим классом всех восточных княжеств Древней Руси под властью Москвы, отказ выплачивать дань поволжским ханам с позиции государственной независимости завершили воплощение замыслов Александра Невского в жизнь. С одной стороны, следствием стал быстрый подъём государственной и хозяйственной жизни единого московского государства, рост богатств и влияния московских князей и боярства, появление многочисленного поместного дворянства, без которого управление огромной страной оказывалось невозможным. Но с другой стороны, исчезала цель развития государственной власти, способная удержать боярский правящий класс от кровавых раздоров, а сложившиеся государственные отношения от опасных потрясений. Для противодействия всё более серьёзным боярским смутам Иван III вынуждался повышать значение поместного, то есть получающего за службу московскому царю поместья, дворянства. Это подготавливало дворянство к идее второго военно-управленческого сословия, как части сословного народа, однако поместное дворянство ещё не могло стать действительным противовесом вотчинному боярству.

    К этому времени пала Византия, и православная ветвь христианства потеряла свой центр имперской государственной власти. Только Московская Русь во всём православном мире сохранила православную государственную власть. Вместе с наплывом бегущих из Константинополя греческих священников именно в Москву стал перемещаться духовный и политический центр имперской православной государственной власти и в Москве начала прорастать греческая идея православного имперского мессианизма. Иван III узаконил наследование московскими князьями прав византийских цезарей на такой мессианизм женитьбой в 1472 году на Софье Палеолог, племяннице последнего императора Византии Константина XI. Тем самым он задал новый смысл исторического существования московской государственной власти. Он повернул московскую государственную власть на путь долгосрочного становления русского православного цезарианства или самодержавного царства русских цезарей. Такой поворот предполагал решительный, революционный переход от Новгород-Московских государственных отношений к выстраиванию централизованной государственной власти, уничтожающей Новгородское вечевое самоуправление, подобно тому, как в Византийской империи уничтожалось остаточное полисное политическое самоуправление. Жестоко подавив стремление новгородцев к сохранению вечевого самоуправления, Иван III изменил саму традицию, на которой возникло древнерусское государство, превратил Новгород-Московскую Русь в Московскую Русь. Московская Русь стала величаться Великой Русью, что подразумевало её права на цезарианское величие, а новгород-московская русская народность под воздействием этих событий начала превращаться в великорусскую земледельческую народность. Так были заложены главные предпосылки для Великорусской сословной народной революции.

    Идея имперского мессианства проникала в духовную ткань бытия боярства, как правящего класса, дворянства и всей московской великорусской народности непросто и не сразу, а по мере проникновения в неё имперского православного сознания. Укоренение идеи имперского мессианства в Московской Руси прямо зависело от борьбы государственной власти за выживание своей традиции государственной организации производительных сил и производственных отношений ради земледельческого освоения огромной территории и зарождения на ней удельно-крепостнической земледельческой цивилизации. Однако жёсткая централизация государственной власти, которая сложилась в века жесточайшей борьбы с родоплеменными традициями общественной власти за воссоединение древнерусских земель и за достижение государственной независимости, служила к накоплению богатств только в Москве, привела только к её процветанию. Ко второй половине XVI века возможности хозяйственного земледельческого развития страны при такой централизации были исчерпаны, что привело к всеохватному общегосударственному кризису. Ибо в сложнейших природно-климатических условиях Восточной Руси для успеха освоения под земледелие даже части территорий страны необходимо было развивать на местах, в местных городах обслуживающее освоение и само земледелие ремесленно-городское хозяйство, поддерживать местные торговлю, товарно-денежный обмен. А на деле происходило наоборот, ухудшение хозяйственного положения бывших столиц Великих княжеств, которые боролись с Москвой и оказались побеждёнными; их возможности воздействовать на развитие местного земледелия существенно уменьшались.

    К восшествию на престол Ивана IV Грозного кризис взаимоотношений между боярской, чиновничьей Москвой и остальными землями Восточной Руси, вызванный многократно возросшими надеждами на развитие производительных сил большой страны и старыми, чрезмерно централизованными, неподотчётьными и не правовыми отношениями в организации общегосударственной власти и торговли, вызрел до предела. Он начинал подрывать духовный и политический авторитет столицы. Молодому царю и его близким советникам стала очевидной необходимость решительного усовершенствования государственной власти, передачи значительной доли управленческих полномочий на места и утверждения нового правового поля, приемлемого всем русским землям. Ими разрабатывается Судебник, сборник новых законов и норм государственных отношений, призванных ослабить роль и значение чиновного боярства, и для его утверждения в 1549 году созывается первый Московский Земской собор гласных уполномоченных, избираемых на местах, чтобы выражать местные интересы. Однако им пришлось столкнуться с непримиримым сопротивлением тех родов московского боярства, которые не желали терять прежние привилегии, отказываться от боярской власти, как основы основ государственных устоев.

    Сокрушив военными походами Казанское и Астраханское ханства Поволжья, Иван Грозный уничтожил ту опасность, которую эти ханства постоянно нагнетали на восточном и юго-восточном рубежах, что только подлило масла в огонь вызревающих противоречий общегосударственного кризиса, ибо исчезали внешние причины оправдания централизации государственной власти за счёт боярского и чиновничьего произвола. Но намерения твёрдо следовать по пути передачи значительную часть полномочий власти на места вызвали подъём, как местнического и удельного самосознания населения, так и ожесточённого сопротивления князей и боярства, породили угрозу вновь возродить удельную, феодальную междоусобицу на основе традиций родоплеменной общественной власти. Единственный способ удержать власть в таких обстоятельствах Иван Грозный увидел в опоре на дворянство, создав из самых способных поместных дворян орден опричников, наделив его чрезвычайными полномочиями для подавления внутренних противников.

    Разгром Ермаком в 1582 году сибирского ханства и завоевание безграничных земель за Каменным Поясом, присоединение Сибири к Московскому государству окончательно надорвали переживающую кризис государственную власть. Устройство прежнего сверх централизованного и произвольного чиновно-боярского управления не в состоянии было переварить столь огромные расширения государственного пространства и рухнуло. Верхи больше не в состоянии были управлять страной по старому, не смогли найти новых способов собственной организации, а у Низов укоренялось нежелание жить, как прежде. На местах возрождались стремления решать свои проблемы независимо, основываясь на традициях родоплеменной общественной власти. Страна сползала к Великой Смуте, которая грозила уничтожить Московскую Русь, как веками раньше княжеская родовая смута уничтожила Новгород-Киевскую Русь, и погубить великорусскую народность, как раньше удельная раздробленность погубила древнерусскую народность.




    4. Великая Смута и великорусская Народная революция


    Со смертью в 1598 году сына Ивана Грозного, царя Фёдора Ивановича, на Московском престоле пресеклась династия Рюриковичей, родовых потомков основателей древнерусского государства и русской традиции государственной власти, – как их называли «прирождённых государей». С Рюриковичами было связано становление древнерусской, а затем великорусской народности, и смерть царя Фёдора способствовала перерастанию кризиса государственных и народнических отношений Московской Руси в Великую Смуту.

    В таких обстоятельствах выделились три центра управляющего воздействия на ход событий. Во-первых, московское боярство. Во-вторых, сосредоточенное в Москве богатое купечество. И в третьих, Собор земских представителей, выражающий настроения немосковских земель огромной страны.

    Правящий класс московских бояр превращался в формальную основу государственной власти. Однако боярская Дума, даже избирая из своей среды новых царей, неуклонно теряла способность выступать источником морального права на государственное насилие. В противовес родовитой боярской верхушке растущее влияние на дела в стране стали оказывать несколько сот крупных купеческих семей Москвы, которые за предшествующее столетие хозяйственного подъёма и торговли сделали большие состояния на торговых, ростовщических и иных посреднических сделках. Ярким примером их значения в судьбе Московского государства было покорение и присоединение Ермаком безграничной Сибири. За Каменный Пояс Ермака и его отряд казаков снарядил и направил богатейший род купцов Строгановых. И от имени Строгановых Ермак подарил покорённые в Сибири земли царю Ивану Грозному, что подтолкнуло Московскую Русь к Великой Смуте.

    У богатого московского купечества с конца 16 века обозначились собственные, олигархические интересы, и эти интересы они старались навязать, как боярству, вынужденному обращаться к ним за всевозможными займами, так и через подкуп Собору земских представителей. Именно используя поддержку московских купцов, которая оказывалась не одними деньгами, но и подкупом городской бедноты и Собора земских представителей, к царской власти прорвался поднятый Иваном Грозным до боярского сана Борис Годунов, брат царицы Ирины, жены умершего царя Фёдора. Понимая, что без примирения с чиновным боярством ему не справиться с управлением страной, не удержаться у власти, Борис Годунов ради сближения с родами бояр пожертвовал купцами-олигархами, предал самых влиятельных и богатых казни, тем самым, освобождая бояр от долговых обязательств перед ними. Но после казней и подавления влияния крупных московских купцов распадались отлаженные ими торговые связи страны, а засушливые неурожайные годы в таких обстоятельствах привели к резкому росту цен на хлеб, следствием чего стали массовые волнения. Ставшее набирать ещё при Иване Грозном существенное влияние дворянство, в свою очередь, требовало перераспределения церковных земельных владений в свою пользу, что углубляло и обостряло противоречия внутри государственных отношений, ослабляло государственную власть. Раздираемое внутренними склоками, в большинстве недовольное возвышением Годунова боярство не справлялось с управлением в переживающей общегосударственный кризис стране, и государственная власть теряла способность воздействовать на ход событий. В попытках укрепить авторитет своей власти и найти поддержку у церкви, Борис Годунов добился от всех патриархов зарубежных православных церквей признания за Москвой права на собственный патриарший престол. Но и это не помогло. Смерть Годунова, умерщвление боярами его наследника, а затем появление в Польше самозванца Григория Отрепьева, который объявил себя сыном Ивана Грозного, царевичем Дмитрием, окончательно надорвали московскую боярскую власть. В Московской Руси повсюду вырвались на свободу традиции родоплеменной общественной власти и, как буря, разразилась кровавая Великая Смута.

    Великая Смута показала, насколько недееспособной в новых исторических условиях была прежняя великокняжеская и боярская государственная власть во взаимоотношениях с местными родоплеменными традициями общественной власти. Московская государственная власть зародилась и развивалась, как ответ на татаро-монгольское иго. Её жёсткая чиновничья централизация и часто жестокие способы борьбы с удельной раздробленностью получали известную поддержку родоплеменных традиций общественной власти, пока оправдывались необходимостью борьбы за этническое выживание объединённых в народность русских племён перед лицом опасностей от соседства с татаро-монгольскими ханствами, пока способствовали объединению усилий ради противодействия хищническому грабежу Руси этими ханствами. Однако после разгрома Казанского и Астраханского ханств Иваном Грозным и Сибирского ханства Ермаком, такая власть сама стала игом для немосковских земель; она содействовала тому, что хозяйственная жизнь в государстве оказалась полностью зависимой от торговых интересов московских купцов, у которых скапливались основные денежные средства страны. Купцы вовлекали в обслуживание своих олигархических интересов московское боярство, то есть управленческую власть, а поскольку сами были далеки от того, чтобы вкладывать свои огромные средства в хозяйственное земледелие, в ремесленную деятельность, постольку и московская власть слабо выражала озабоченность состоянием производственных и социальных отношений страны. Она стала тормозом для развития производительных сил на местах, не отражала поместных земледельческих хозяйственных интересов, а потому не могла налаживать социальные связи великорусского народнического общественного бытия на землях Восточной Руси. Повсеместно зрело недовольство ею со стороны родоплеменного общественного бессознательного умозрения русского этноса. Такая власть теряла способность осуществлять дальнейшее развитие страны, и княжеско-боярская Московская Русь при любом царе на московском троне, рано или поздно, зашаталась бы, распалась от роста внутренних противоречий и вызываемых ими смут.

    В хаосе и неимоверных потрясениях Великой Смуты быстро умирала старая система великокняжеской и боярской государственной власти, основанная на уступках великих князей боярскому правящему классу, гибли, исчезали почти все олицетворяющие её боярские роды. Два авантюриста самозванца едва не укрепились на троне благодаря временной поддержке со стороны местной родоплеменной общественной власти ряда земель и пограничного казачества, но сгинули, не найдя средств удержать эту поддержку при неустойчивости народнической формы общественного бытия, которая сама зависела от организующей её силы государственной власти. И всё же земляческая родоплеменная общественная власть, способствуя распаду великокняжеской и боярской власти Москвы, даже в обстоятельствах Крестьянской войны не смогла бороться за возрождение удельной раздробленности, – оказывалось, на это у неё уже не хватало языческих идеологических и моральных сил.

    События Великой Смуты показали, что за века внедрения земледельческих удельно-крепостнических отношений языческие родоплеменные традиции были расшатаны православной монотеистической идеологией настолько, что не могли обосновать возрождение местной удельной власти. Традиции родоплеменной общественной власти больше не имели сил возродить удельную раздробленность, не в силах были выдвинуть своих вождей вне идеи великорусской народности. Все вожди самых разных слоёв населения выступали, как народнические предводители, только в таком качестве находили серьёзную поддержку. Таким образом, в условиях Великой Смуты сословная православная церковь во главе с русским патриархом впервые оказывалась способной теснить традиции земляческих родоплеменных общественных отношений без опоры на государственное вооружённое насилие.

    Одновременно всё большее значение на события приобретал учреждённый Иваном Грозным Собор гласных представителей русских земель. Он превращался из совещательного учреждения при царской московской власти, каким был первоначально, в политическое собрание. Это собрание заражалось от церкви философской идеей великорусского сословного народа, как единственного пути спасения, и распространяло данную идею по всей стране.

    Большая кровь, война всех против всех, дикий разбой и безвластие, иноземная интервенция Швеции и Речи Посполитой поставили великорусскую народность перед историческим выбором.

    Либо всякая власть в Московской Руси должна исчезнуть, а с нею погибнуть и великорусская народность. Но тогда земли восточных русских племён были бы захвачены инородной государственной властью, а сами русские племена оказались бы в таком положении, когда выживание русского этноса стало возможным лишь при его историческом откате к временам дофеодальных отношений. То есть восточные русские племена смогли бы выжить только при возвращении к лесному образу существования, в мучительном мировоззренческом и духовном одичании и при постепенном возрождении языческого родоплеменного самосознания и родоплеменной общественной власти как таковой.

    Либо великорусская народность должна вдохновиться философской православной идеей народно-коллективного спасения. Для чего надо выработать совершенно новые, общественные договорные отношения в организации государственной жизни, которые позволили бы выстраивать земледельческие общественно-производственные отношения при соучастии всех слоёв великорусского населения, осуществляя восстановление хозяйственной жизни через утверждение государственного общественного порядка, государственного общественного самосознания, приемлемого и выгодного всем землям, всем русским землячествам.

    Единственной опорой народно-коллективному спасению была архетипическая склонность к социальной упорядоченности общественных отношений, которая свойственна биологически здоровым наследникам этнических родоплеменных традиций общественных отношений, родоплеменной общественной власти. Предпосылки для предельного подъёма влияния русских этнических традиций родоплеменных отношений сложились в самих условиях жизни во время Великой Смуты. За десятилетия Великой Смуты великорусская народность пережила самую жестокую борьбу за выживание, когда выжить нельзя было по одиночке, вследствие чего произошло её очищение от ублюдизированных, не способных на архетипическое поведение прослоек и индивидуумов. Возбужденные архетипическими инстинктами наследники родоплеменных общественных отношений под воздействием православия претерпевали коренные изменения бессознательного умозрения. А именно такие изменения, которые давали способность соучаствовать в выстраивании великорусского земледельческого общественного самосознания.

    Таким образом, великорусская народность ради дальнейшего эволюционного развития русского этноса должна была преобразоваться и, действительно, начала преобразовываться в совершенно новую форму общественного бытия, в народ, что позволило выстраивать совершенно новые отношения русских подданных с государственной властью, как с народной государственной властью. Добиться этого можно было единственно посредством опоры на традиции общественных отношений, которые биологически, естественным отбором сложились внутри родоплеменной общественной власти. На традициях этнических родоплеменных отношений выстраивалось новое, народное социальное взаимодействие, народное разделение труда между разными землями и народное общественное производство, которое существенно углубляло то разделение труда между землями, между земледельцами и городскими ремесленниками, что было достигнуто в прежнем, княжеско-боярском государстве с великорусской народностью. Опора же на традиции родоплеменных отношений становилась возможной по следующей причине. Народные отношения возникали на основаниях этнического монотеистического мировоззрения, этнического христианства, которое за столетия после Крещения Руси частично поглотило языческое мировосприятие родоплеменной общественной власти ради ускоренного формирования государственной властью этнической народности. А этническое христианство признавало необходимость сохранять традицию этнической родоплеменной общественной власти в земледельческих общинах внутри народного сословного бытия. В этом вопросе оно следовало, как опыту возникновения еврейского народа, описанному в Библии, так и опыту становления греческого народа в Византийской империи.

    Однако народная форма общественного бытия революционно рождалась из великорусской народности при её диалектическом отрицании, ибо диалектическим образом отрицались прежние антагонистически непримиримые отношения родоплеменной общественной власти с государственной властью. ( Именно диалектическое отрицание великорусской народности народными общественными отношениями заложило предпосылки для последующего вытеснения реформами патриарха Никона староверия, то есть народного этнического христианства философским, уже идеалистическим и космическим греческим христианством, преобразующим русское народное мировосприятие в имперское.) Государственная власть в таких обстоятельствах тоже претерпевала революционные изменения, как бы ощупью отыскивая способы своего примирения с традициями родоплеменных отношений. У неё не было выбора. В эпоху великорусской Великой Смуты попытки различных претендентов на царский престол добиться его прежними средствами, а именно вооружённым насилием, либо келейными соглашениями с боярами, раз за разом проваливались, показывая, что времена изменились самым существенным образом. Героями возрождения государственной власти стали уже не великий князь или бояре, не знать, не самозванцы авантюристы, а представители самой великорусской народности: нижегородский мещанин Козьма Минин и неродовитый мелкопоместный князь Дмитрий Пожарский. Сами того не сознавая, Минин и Пожарский под воздействием церковного православия призвали к коллективному спасению родоплеменных отношений государствообразующего этноса в народной революции и возглавили эту революцию. Иначе говоря, если героем рождения древнерусской государственной власти и древнерусской народности был Рюрик, создатель государственной власти сверху, а его потомки, князья из рода Мономаховичей создали московскую государственную власть и явились основополагающими героями великорусской народности. То героями великорусского народа, первыми созидателями великорусских сословно-народных государственных отношений стали Минин и Пожарский.

    Великорусская народность нашла в православном этническом монотеизме духовный стержень для революционно нового вида социальной самоорганизации на основе возрождения в новом, земляческом виде родоплеменной общественной власти, которая преобразовывалась в составную часть народно-государственной власти, как земляческая общественная власть. Благодаря чему и происходило её примирение с государственной властью. Это примирение было тем более основательным, что не княжеско-боярское государство сверху создавало новые отношения народности с властью, а сама народность снизу революционно утвердила новое народно-земляческое государство, новые, народно-земляческие отношения с властью. И именно народность в 1613 году на Земском соборе, соборе представителей всех русских земель выбрала новую царскую династию Романовых в соответствии с этими народно-земляческими отношениями. Новые государственные отношения создавались на основаниях заложенного Земским собором народного Общественного Договора.

    Итак, созданная военным насилием великокняжеской и боярской государственной власти Москвы великорусская народность на исходе XVI века едва не погибла в Великой Смуте. Её спасение стало возможным только на пути революционного изменения существа государственных и общественных отношений, на пути перерождения народности в новую форму социального общественного бытия, которая и стала собственно великорусским народом.

    Воссозданное библейской народной идеей новое государство больше не могло оставаться Московским государством Великих князей и боярства, а становилось народной Московской Русью, в которой власть царя и Боярской Думы получала легитимность снизу, со стороны выборных представителей всех великорусских земель, посредством сословно-представительного собрания, то есть Земского собора. Сословно-представительное собрание возрождало в новом качестве древнерусские традиции вечевого самоуправления, и тем самым примиряло местную родоплеменную общественную власть, которая в наиболее явном виде сохранялась среди представленного в Земских соборах казачества, с властью царя и московской знати. На местах во всех русских землях складывалась сословно-представительная земская власть, которая унаследовала традиции, как местной родоплеменной общественной власти, так и местного древнерусского вечевого самоуправления, и она стала составной частью системы государственной власти народной Московской Руси.

    Сам правящий класс после Великой Смуты уже не ограничивался царской семьёй и обновлённым родовитым московским боярством, а постепенно расширялся до сословного правящего класса за счёт неуклонного возрастания значения в нём вотчинного дворянства всех русских земель страны. Изменялось и православное церковное священство: из землевладельческого церковного сословия, со времён Крещения Руси унаследовавшего сословное самосознание у византийских греков, оно преобразовывалось в великорусское общественное первое сословие. После Великой Смуты в Московской Руси стало складываться сословно-классовое общество великорусского народа, которое навсегда похоронило условия для удельной раздробленности. Общество это развивалось по мере развития диалектического противоборства сословно-классовых противоречий между земельными собственниками и крепостным крестьянством, как первичного по сравнению с противоборством государственной власти и родоплеменной общественной власти, и философии преодоления противоборства сословно-классовых противоречий.

    Заслуга церковного православия в революционном рождении великорусского народа была чрезвычайно велика, определяющая. Существенное отличие древнерусской и великорусской народности от великорусского народа выразилось в том, что народность создавалась государственным насилием, военной силой. Тогда как народ в результате Народной революции, которая завершила Великую Смуту, был объединён монотеистическим идеологическим насилием, то есть силой новой духовной и культурной традиции, которая диалектическим образом отрицала прежнюю языческую духовную и культурную традицию философским цивилизационным мировосприятием. В течение Великой Смуты и завершившей её Народной революции в Московской Руси свершилась окончательная политическая победа монотеистического православия над этнической языческой религиозностью, – победа философского нравственного смирения над природными страстями, которые как раз и породили языческое мировосприятие, – победа рационального монотеистического идеализма над религиозным языческим отражением имманентного, внутренне присущего родовым и родоплеменным отношениям, архетипического материализма. Монотеистический идеализм при этом оказывался религией, превращался в религию постольку, поскольку поглощал в себя языческую архетипическую религиозность, которая была следствием и одним из проявлений родового и родоплеменного общественного бессознательного умозрения, необходимого для выстраивания отношений взаимодействия внутри племени.

    Победа этнического монотеизма не означала полного уничтожения язычества, она лишь обозначила начало процесса эволюционного отмирания языческих родоплеменных духовных и культурных традиций с бессознательного согласия новых поколений самого русского этноса. И отмирание это происходило по мере смены поколений в эпоху народной Реформацию, которая сменила Народную революцию. Ибо сама по себе Народная революция не могла быстро превратить народность в народ. Она лишь создала условия для ускоренного становления народа в процессе смены поколений, в процессе Народной Реформации. В народных великорусских сказках, которые появились к середине ХVII века и выразили новые, народные духовность и культуру, часто встречались пережитки прежнего языческого мировосприятия. В частности, это проявлялось в самом первом вопросе к молодым героям, который задавали старые люди, помнящие традиции мировосприятия, господствовавшие до Великой Смуты: "А какого ты будешь роду-племени?" Характерно, что сказочный ответ молодых героев имел никак не связанный с сутью вопроса смысл, – молодое народное мировоззрение мыслило уже не собственно родоплеменным, не земляческим происхождением, и даже не родовым, а происхождением сословным и семейным, отражая установление господства семейной собственности. То есть, Народная революция лишь начинала эпоху реформационного становления нового общественного бытия, эпоху, в течение которой уже и родовое общинное самосознание, являясь основанием родоплеменной общественной власти, постепенно вытеснялось у новых поколений семейными отношениями и сословными представлениями, способствуя укреплению народного самосознания, как сословного крепостнического и земледельческого самосознания. Это не значит, что языческое мировосприятие искоренялось полностью. Имеющее языческие корни землячество и влияние родовых общинных отношений, как прямое наследие традиции родоплеменной общественной культуры, которые зародились тысячи и тысячи лет назад с возникновением земледельческой оседлости, в значительных проявлениях сохранялись в России вплоть до семидесятых годов двадцатого столетия, вплоть до полного разрушения великорусской деревни и её культуры. Ибо на них держалось народное земледельческое разделение труда, которое сложилось в первой половине 17-го века.

    В духовной основе великорусского народа после Великой Смуты укоренялось философское православие. Именно оно идейно завершило Великую Смуту, переведя её в Народную революцию. Именно оно освятило новую историческую общность, окончательно заменив языческое жречество в родоплеменной традиции общественной власти на сословное священство, обосновало права и обязанности второго и третьего народных сословий, народно-государственные отношения, став тем самым ядром, стержнем великорусского народного мировоззрения и мировоззрения государственной власти. Философское православие было удельно-крепостническим идеологическим насилием, посредством идеалистической философской мифологии освящало общественно-хозяйственные отношения в обстоятельствах, когда производство ресурсов жизнеобеспечения зависело главным образом от производительных сил сельскохозяйственного производства, а главным видом собственности была обрабатываемая земля. Поэтому народно-общественное мировоззрение оказывалось естественно почвенническим, естественно удельно-крепостническим, сословно-феодальным. В этом народном мировоззрении вся хозяйственная жизнь философски идеального, наиболее оторванного от родоплеменных традиций общественных отношений, а потому наиболее подверженного влиянию идеалистических представлений монотеизма города зависела от хозяйственной жизни деревни и по существу через православие была к ней духовно и культурно накрепко привязана.

    Народное сословное бытиё резко изменило существо государственных отношений Московской Руси, сделало их устойчивыми на огромных пространствах северной Евразии. Вследствие обретённой устойчивости великорусская государственная власть смогла перейти к действенной внешней политике, а так же к окончательному подчинению порубежных земель с казачьим семейно-родовым хозяйствованием. Под воздействием православия русский народ постепенно проникался имперским мировосприятием, осознавал своё призвание в превращении и других этнических племён в этнические народы, чтобы расширять имперское пространство и делать его устойчивым к любым потрясениям. И главным образом имперское мировосприятие пускало корни в среде военно-управленческого сословия, как оторванного от общинного земледелия, от местных интересов податного сословия. Отличительная особенность русского народного мессианизма от еврейского была вызвана именно этим обстоятельством. Русский мессианизм не замкнутый на себя, не тоталитарный, как у евреев, а имперский, ищущий самоутверждения в авторитете имперского строительства. Это было яснее ясного заявлено в выражении: Москва – Третий Рим, - которое начало прививаться и приобретать особый смысл в московском государстве после падения Константинополя и исчезновения православной Византии.

    Имперский идеалистический мессианизм наложил особый отпечаток на самосознание русского народа, который появился после Великой Смуты в Московской Руси. И мессианизм этот изменялся по мере зарождения и развития собственной русской цивилизационной философии, изменяя самосознание русского народа соответствующим достижениям русской философии образом. Так, вследствие развития русской цивилизационной философии, позже, уже в девятнадцатом столетии, оказалось, что формула “Москва – Третий Рим” не верна по существу философского идеализма русского православия, подразумевающего вселенский, космический мессианизм. Она была лишь отражением средневековых понятийных возможностей русского языка объяснять окружающий мир и тех целей, которые тогда ставило московское государство, а именно поглощения опыта и знаний земледельческих цивилизаций Древнего Мира, какими их предлагало видеть церковное православие.




    5. Украинская и белорусская Народные революции


    Великорусская народность пережила коллективное посвящение в совершенно новое состояние общественных и государственных отношений во время Народной революции, которая после десятилетий тяжёлых потрясений Великой Смуты оказалась единственным средством спасения русского этноса восточных земель Руси, – и только она, Народная революция, смогла завершить эту смуту. Но сама Великая Смута разразилась кровопролитной, сеющей ужас и смерть бурей в результате глубокого общегосударственного кризиса великорусского Московского царства. Поэтому великорусский народ рождался из великорусской народности, как государствообразующий народ, вследствие естественной эволюции противоборства внутренних противоречий между московской княжеско-боярской государственной властью и русскими этническими традициями родоплеменной общественной власти.

    Украинский и белорусский народы появились, прошли собственное историческое посвящение в народные общественные и государственные отношения во время потрясений и Народных революций в Польско-литовской державе, общегосударственный кризис которой начался на полстолетия позже кризиса княжеско-боярской Московской Руси, а именно во второй трети 17-го века. И существо общественного самосознания, духовной и политической культуры украинского и белорусского народов определилось тем положением, какое западнорусская народность, создаваемая польско-литовским государством, занимала в составе этого государства.

    Древнерусские земли в Речи Посполитой были удельно-крепостническими колониями шляхетской королевской республики. Литовские языческие князья начали захватывать северо-западные княжества Руси сразу после гибели Новгород-Киевского государства, когда древнерусские княжества были разобщены, ослаблены междоусобицами и татаро-монгольским нашествием. Литовские князья разумно разделили власть с местными русскими князьями, воспользовались значительно более развитой древнерусской традицией организации государственной власти и православной монотеистической культуры, возродили её в Великом княжестве литовском, даже управление в котором велось на русском языке киевской Руси. Однако в 14 веке, когда влияние Византии на Восточную Европу существенно ослабело, литовские князья сделали выбор в пользу католической веры, сближения с Польшей и заимствования у неё опыта выстраивания государственных и экономических отношений.

    Как Литва, так и Польша в последующие столетия продолжили захват западных земель Древней Руси. В том числе южных степных и лесостепных земель, из которых во время татаро-монгольского нашествия бежали русские князья, вследствие чего местные этнические традиции родоплеменной общественной власти вырвались на свободу. В южных русских землях, лишённых княжеской власти, но на которых в эпоху Новгород-Киевского государства уже получило существенное развитие осёдлое земледелие, историческое самосознание и пустило корни земледельческое православие, единственным способом выживания местного населения было преобразование родоплеменной общественной власти в военно-земледельческое, казацкое представительное самоуправление. Только такое самоуправление на окраинах бывшей Руси смогло противодействовать степным кочевникам, вести борьбу за существование, когда те безнаказанно хозяйничали в Юго-Восточной Европе. Русское казачество стало тем щитом, который защищал Польшу и Литву от набегов орд татаро-монгольских ханств, позволил развиваться польскому и литовскому государствам.

    В 1569 году Польша смогла навязать Литве создание единого имперского государства Речи Посполитой. Люблинская уния Польского королевства и Великого княжества литовского стала возможной и необходимой правящим классам двух государств для классового выживания в условиях, когда соседнюю Германию и Скандинавские страны потрясли Протестантские Реформации и религиозные войны. Господство землевладельческой знати и шляхты, как в польском королевстве, так и в литовском Великом княжестве предопределяло политику государственной власти Польши и Литвы. Польская и литовская знать и шляхта выступили непримиримыми противниками буржуазной протестантской Реформации и ярыми союзниками папского католицизма, а папство через католическое сословное священство, через иезуитов стремилось накрепко объединить своих сторонников, чтобы не допустить полной победы протестантов в Восточной Европе.

    В образованном с помощью папской католической церкви государстве Речи Посполитой оказались три создаваемые государственной властью народности. Польская и литовская народности с католическим этническим мировоззрением и западнорусская народность с православным этническим мировоззрением. Следствием самостоятельного религиозного и культурного мировосприятия каждой из трёх этих народностей стало то, что польско-литовское государственное образование смогло существовать лишь в виде королевской республики, в которой королевская власть ограничивалась сенатским советом высшей землевладельческой знати и сеймом поместной дворянской шляхты. При этом началось разделение западнорусской народности на две народности, северную белорусскую под управлением литовских гетманов и южную украинскую, которая очутилась под властью польской шляхты.

    Населённые казаками земли русской юго-западной Украины в ходе предыдущей истории формально оказались в составе Великого княжества Литовского. Но государственная власть Литвы смогла прочно утвердиться лишь на северо-западе Руси, где сохранилась удельная княжеская власть русских князей, а те превращались в часть относительно немногочисленной литовской знати. Казачий русский юг был важен для Литовского государства единственно в виде протяжённой преграды, в которой вязли грабительские набеги организуемых татаро-монгольскими ханами степных кочевников. Литовское Великое княжество, в котором собственно литовцы являлись меньшинством, мало вмешивалось в местные дела, в дела православной церкви, что и обусловило признание казацкими традициями родоплеменной общественной власти государственной власти Литвы. Но после образования в 16 веке польско-литовского государства Речи Посполитой многочисленная польская шляхта из-за обезземеливания в собственно Польше хлынула на казачий юго-запад бывшей Руси. Польская шляхта не завоевала эти земли, однако, пользуясь подавляющим влиянием на государственную власть в шляхетской республике, узаконивала на них свои права и принялась осуществлять насильственную колонизацию, стремясь закрепостить на своих захваченных наделах местное казацкое население, сделать его ещё более угнетаемым и бесправным, чем польское крестьянство в Польше.

    Магнаты, высшая знать полиэтнической шляхетской республики Речи Посполитой не проявляли общей заинтересованности в централизации управления королевской власти, королевская государственная власть была рыхлой и слабой. Страна с трудом преодолевала свойственные средневековью вассальные удельно-крепостнические отношения, которые яростно защищались шляхтой, которая выступала в значении вождей местной родоплеменной общественной власти. Хозяйственная жизнь полностью определялась сельскохозяйственным производством в земледельческих общинах. Однако, из-за отсутствия единого внутреннего рынка земледельческое производство не развивалось в сторону определённой местной специализации, производительность труда в стране была низкой, и доходы воинственной шляхты не соответствовали её запросам.

    Тем временем западнее и севернее шляхетской королевской республики, в соседних протестантских государствах Германии и Швеции, которые с победным завершением религиозных войн вырвались из-под власти пап Рима, происходил быстрый подъём городских производительных сил, вызванный развитием ремесленного и мануфактурного буржуазного производства. Буржуазное мануфактурное производство создавало новые потребительские товары, а производительность труда на нём оказывалась много большей, чем в земледелии. Городские товары немецкого и шведского производства, всевозможные изделия на заказ охотно потреблялись в Речи Посполитой. Торговцы и заимодавцы делали на их продаже большие состояния, а самые богатые, главным образом евреи, превращалась во влиятельных олигархов, непосредственно связанных с постоянно нуждающейся в деньгах землевладельческой знатью. В торговле польско-литовского государства с соседними протестантскими государствами нарастал острейший финансовый дефицит. Денег в шляхетской империи хронически не хватало, что указывало на растущую подчинённость экономики олигархическим интересам, на нарастание кризиса производительных сил страны.

    Чтобы удовлетворять растущие потребности, шляхта неуклонно усиливала эксплуатацию крестьян, как прямую, так и косвенную, отдавая их за свои долговые обязательства в кабалу еврейским ростовщикам и откупщикам. Особенно откровенно это проявлялось в захватываемых шляхтой в собственность украинских казачьих землях. Тем самым шляхта вносила напряжение в земледельческие производственные отношения, подрывая устойчивость таких отношений. Кризис производительных сил страны неуклонно перерастал в общегосударственный кризис с его характерной особенностью: неспособностью Верхов управлять страной по старому и постепенному осознанию Низами, в первую очередь вовлечёнными в общественные по своей сути производственные отношения, своего нежелания больше жить по старому. Ухудшение условий существования возбуждало бессознательные чувства этнического архетипического самоопределения, пробуждало стремления восстановить местную этническую родоплеменную общественную власть, чтобы, опираясь на неё, восстать против слабеющей государственной власти, к тому же поощряющей олигархические интересы крупных торговых спекулянтов, ростовщиков и откупщиков налогов.

    На исходе 16 века в переживавшем общегосударственный кризис московском государстве толчком к началу Великой Смуты и Крестьянской войны послужило завоевание и присоединение Ермаком Сибири. Через полстолетия в Речи Посполитой толчком к Великой Смуте и Крестьянской войне, то есть войне родоплеменной общественной власти земледельческих низов против государственной власти знати, послужили события на Украине.

    Стремясь преодолеть общегосударственный кризис усилением центральной власти, часть крупных землевладельцев-феодалов с подачи направляемой иезуитами папской церкви выступила за укрепления роли государственного идеологического насилия. Влиятельные представители сенатской знати объявили католицизм государственной религией и заявили о намерении насильственно распространить его на западнорусскую народность. Эти действия были с воодушевлением поддержаны поместной польской шляхтой. По её мнению, православие в Речи Посполитой объявлялось и ставилось вне закона, что позволяло польской шляхте усилить безнаказанный грабёж подвластной украинской западнорусской народности. Но православная церковь только и сдерживала недовольство крестьянских Низов на Украине и в Белоруссии, только она и примиряла низы с государственной властью Речи Посполитой, видя в ней главного союзника в борьбе с языческими традициями родоплеменного бессознательного умозрения. Действия же наиболее откровенных выразителей взглядов польской знати и шляхты привели к тому, что лишь в самых западных землях Древней Руси, на Галичине удалось навязать западнорусской народности компромиссное православно-католическое униатство. В большинстве же западнорусских земель православная церковь из союзника государственной власти Речи Посполитой стала её противником, превращаясь в религиозно-духовного вдохновителя недовольства западнорусских крестьян. Православные священники из числа самых нетерпимых к новой политике влиятельных кругов польской знати сначала помогли идейно объединить этнические родоплеменные настроения ожесточённого недовольства западнорусских низов для Крестьянской войны, а затем они же преобразовали эту войну в Народную революцию, направленную против католического государства. Организованность, гнев и самоотверженность восставших для борьбы против польско-литовской государственной власти были такими, что воодушевляемые этническими родоплеменными отношениями казачьи и крестьянские войска Богдана Хмельницкого очистили Украину, часть Белоруссии от шляхты и стали угрожать целостности собственно польских земель.

    Распад хозяйственных и политических связей с Украиной обострил общегосударственный кризис в польско-литовском государстве, вызвал в нём Великую Смуту. Хаос безвластия, беспорядок и безнаказанные насилия на десятилетия закружили Польшу в кровавом хороводе. На этот раз уже Польша сползала к краю исторической пропасти. Как прежде церковное православие и великорусская Народная революция спасли московское государство посредством выстраивания народно-сословного общества, так и Польшу от гибели спасли церковное католичество и польская Народная революция. Католическая церковь вдохновила поляков преодолеть местнические традиции родоплеменного сепаратизма, начать выстраиваться в польскую сословную общность, в польский народ. При этом священники из римско-католического церковного сословия преобразовались в общественное первое сословие, а католическая этническая культура окончательно вытеснила родоплеменную земляческую традицию языческой духовной культуры. Таким образом, кровавая Народная революция на Украине вызвала и польскую Народную революцию, а затем литовскую и белорусскую Народные революции.

    Благодаря Народной революции на Украине произошло появление на основе южной ветви западнорусской народности украинского народа с украинской народно-земледельческой духовностью, началось его уже народное культурное развитие в условиях христианских удельно-крепостнических отношений идеалистического строя. Украинский народ в своём языке и в своей культуре выразил чисто крестьянскую этнопсихологию, что было следствием отсутствия во время Народной революции на Украине собственного украинского правящего класса знати, собственных дворянства и бюрократии, как прослойки между государственной властью и податными слоями земледельцев. В украинском народе именно казачество пограничных окраин выполняло обязанности второго сословия, однако, оно не в состоянии было подняться до значения государствообразующего сословия, и народное бытиё оказалось на Украине слабо восприимчивым к выстраиванию сословных отношений, сохраняло в себе заметное влияние местнических традиций родоплеменных общественных отношений. Поэтому украинский народ предстал последующей истории заметно отличающимся по своему поведению, по своим духовным и культурным проявлениям от великорусского народа. Он родился при тяжелейших испытаниях в чужой государственности и неисчислимыми жертвами выстрадал особое земледельческое самосознание, которое сохраняло его духовную и культурную самобытность, но оказывалось не способным на выстраивание собственного государства. А поскольку православие превратилось в основу его мировосприятия, он неизбежно вовлекался в ту или иную имперскую политику других государств.

    По духовной православной культуре и религиозному руководству православными священниками, канонически тяготеющими к московской патриархии, восточное крыло украинского народа стало тяготеть к вовлечению в византийскую имперскую традицию государственной власти, то есть тянуться к переживающей становление Российской империи великорусского народа. А небольшое западное крыло украинского народа, духовным стержнем которого явилось православно-католическое униатство, стало тяготеть к римской имперской традиции государственной власти. Оно соглашалось быть вовлекаемым в католические империи в качестве податного класса земледельцев при господстве инородного правящего класса феодальных землевладельцев. Это послужило в дальнейшем причиной сложных отношений украинского народа с великорусской державной политикой России, примиряемого с ней именно восточным крылом украинского народа, неразрывно связанным с идеей Российской империи духовным стержнем народного самосознания - православным монотеизмом.

    Украинская Народная революция особенно отчётливо высветила для Восточной Европы особую роль монотеизма как идеологического насилия в новых исторических условиях завершения эпохи средневековья, когда почти во всей Европе происходили христианские Народные революции, совершалось становление европейских этнических народов, и уже христианские народы вовлекались в процесс становления устойчивых удельно-крепостнических, феодальных империй. Государственная власть Речи Посполитой попыталась заменить у древнерусской народности прежний, православный христианский монотеизм католическим христианством и оказалась перед необходимостью резкого усиления военной составляющей государственного насилия, на которую у средневекового феодального государства, расшатанного всевозможными долгами, местническими интересами и потребительским паразитизмом беспокойной военной шляхты, не было ни материальных, ни организационных ресурсов.

    Народные революции и в Белоруссии и в Литве, которые были вызваны всё той же Народной революцией на Украине, происходили в иных обстоятельствах. Значительная часть земельных собственников Белоруссии были древнерусского происхождения, а на становление литовской народности в первые века существования Великого княжества литовского большое влияние в качестве идеологического насилия оказывало древнерусское православие. Великая Смута в польско-литовском государстве возбудила родоплеменную общественную власть и в литовской народности, что поставило её перед историческим выбором, гибели или коллективного спасения в собственной Народной революции. Под духовным руководством католической церкви литовская народность ступила на путь Народной революции, начала преобразовываться в литовский народ, в котором католическое священство окончательно предстало первым сословием, а католическая мифология оказалась духовным стержнем народного общественного бытия, однако не полностью вытеснила изначальное воздействие православной традиции мировосприятия. В таких обстоятельствах одновременная Народная революция в белорусских землях, создавая из северной ветви западнорусской народности белорусский православный народ, проходила мягче, при определённых компромиссах с литовским католицизмом, что отразилось на народном характере белорусов. В отличие от украинского народа, в белорусском народе выделилось собственное дворянское второе сословие, но оно не было государствообразующим сословием. Поэтому и белорусский народ в дальнейшем оказывался вовлекаемым в ту или иную империю в качестве объекта внешней по отношению к нему политики. Но по своему мировоззрению он тяготел к Российской империи, а благодаря завершённому становлению сословных отношений гораздо легче сближался с великорусским народом, встраивался в великорусские народно-сословные и государственные отношения, чем украинский народ.

    Итак, после татаро-монгольского нашествия древнерусская народность восстанавливалась государственной властью знати в двух государствах. С одной стороны, как великорусская народность, которая сложилась под воздействием добивающегося независимости от татаро-монгольского ига Новгород-Московского государства, напрямую наследующего Новгород-Киевскому государству. И, с другой стороны, как западнорусская народность в составе Речи Посполитой. За 17 век, по причине происходящих в разных обстоятельствах великорусской, украинской и белорусской Народных революций, она изжила господствующее влияние языческой родоплеменной общественной власти, но распалась на три народа с различными народно-феодальными общественными отношениями. Единственной, но сильнейшей основой сохранения этнического взаимодействия этих народов стало церковное православие, ибо православное священство предстало у них первым сословием, главным столпом духовного самоопределения, направило развитие народных культур по пути восстановления и развития византийской традиции имперского православного пространства. Небольшая часть древнерусской народности, которая стала частью украинского народа, но в которой первым сословием оказалось униатское священство, только помогла осознать определяющее значение церковного православия для сохранения духовных и этнических связей великорусского, украинского и белорусского народов.

    Разделение в 17 веке единой древнерусской народности на три народа стало прямым следствием гибели древнерусского государства после татаро-монгольского нашествия в 13 веке и последующего захвата ослабленных удельной раздробленностью древнерусских княжеств чужими государствами. А особая, ведущая роль великорусского народа в дальнейшем ходе сложных исторических взаимоотношений этих трёх родственных народов стала следствием тех причин, что его Народная революция происходила в собственном, московском государстве, которое успело унаследовать и укоренить, в известном смысле спасти древнерусскую традицию государственности.

    Народ, в сущностном его понимании, рождается из предшествующего бытия народности, создаваемой и удерживаемой государственной властью знати, благодаря монотеистическому идеологическому насилию и в результате кровавого посвящения Народной революцией. Его рождение совершается при ожесточённой борьбе, как с этническими традициями родоплеменной общественной власти, так и с внешними государствами, которые стремятся его подавить, уничтожить или приспособить под свои интересы. Преодолев тяжелейшие испытания, найдя выход из тупика предшествующего исторического развития этнической народности в воплощении монотеистической идеи народно-коллективного спасения, он становится самостоятельным, народно-феодальным обществом, которое возникает для выживания этноса в новых конкретно-исторических обстоятельствах и в новую конкретно-историческую эпоху. А поскольку народность преобразуется в народ при инициативном прохождении через Смерть носителей этнического архетипического бессознательного умозрения, которые возрождаются к Жизни с новым, монотеистическим умозрением, постольку изменить народный характер, народную духовность и культуру невозможно, не искоренив народ физически или не разрушив его этнический архетип. То есть, раз возникнув, народ будет насмерть стоять за своё самобытное существование, пока новая историческая эпоха не поставит вопрос о его закономерном отмирании и инициативном переходе этноса в иное состояние общественного бытия.

    Подчеркнём ещё раз. Отличительные черты великорусского народа закладывались особыми обстоятельствами. Он пережил Народную революцию и народно-коллективное спасение в восстановленной собственной государственности, отстроенной самодержавной властью Великих московских князей и ставшей de facto прямой наследницей государственных отношений Новгород-Киевской Руси. Однако после гибели Византии молодому московскому государству пришлось унаследовать, укоренить и Византийскую имперскую традицию государственной власти, чего Новгород-Киевская Русь не знала! Поэтому великорусский народ после Великой Смуты и Народной революции воплотил в своей духовности и культуре как сознание своей нерасторжимой связи с историей древнерусской государственности, стремление к упорной борьбе за сохранение исторической перспективы для традиции русской государственности, которая и создала его, так и византийскую традицию устремления к выстраиванию православного имперского пространства. Великорусский народ оказался единственным из трёх народов древнерусского корня, который воспринял в своём мировоззрении ответственность за государственную державность как таковую и осознание своего права на имперское духовное лидерство в православной и христианской цивилизации. Это дало ему такую духовную силу и мировоззренческую ясность бытия, целенаправленную устремлённость к свершению исторических деяний, которая позволила России целых три столетия, вплоть до начала ХХ века успешно осуществлять стратегию непрерывного державного развития в субконтинентальную империю, самую крупную идеалистическую империю Евразии.

    Началом преобразования Московской народной Руси в Российскую субконтинентальную империю стала середина 17 века. А точнее – война 1554-1669 годов между Московской Русью, Речью Посполитой и Швецией за главенствующее положение в Восточной Европе в новую эпоху, – эпоху господства христианских народных обществ. Эта всеохватная и тяжелейшая война имела для Восточной Европы такое же поворотное историческое значение, какое для Западной и Центральной Европы имела Тридцатилетняя война 1618-1648 годов. В обеих войнах окончательную победу одержали только народные государства, ибо только они смогли выставлять невиданные до этого людские ресурсы и материальные средства, разрабатывать новые способы использования и организации людских ресурсов и материальных средств для затяжных, стратегических войн по всем направлениям. Выдающийся пример чему показала лютеранская Швеция. И как раз по причине того, что у народности социальные связи, социальное взаимодействие были неустойчивыми, а у идеалистического народа наоборот, они оказались чрезвычайно устойчивыми. С того времени единственно народные государства начали диктовать Европе свою волю. И договор Андрусовского перемирия 1669 года между Московской Русью и Речью Посполитой имел такое же значение для Восточной Европы, какое для Западной и Центральной Европы имел Вестфальский мирный договор 1648 года. Две данных войны и два указанных договора закрепили новое положение вещей, – в христианской Европе закончилось господство народнических государств, и дальнейшую судьбу её стали решать исключительно идеалистические народные общества со своим собственным и особым социальным развитием на основе развития социальных идеалистических мировоззрений, социальных идеалистических философий.

    Победу Московской Руси в восточноевропейской войне 1654-1669 годов предопределило то обстоятельство, что только Московская Русь и Швеция вступили в неё народными государствами с народными общественными отношениями. В Восточной Европе только в этих государствах закончилась народная Реформация, то есть лишь они смогли выделять большие средства и разрабатывать способы ведения долгосрочных и тяжёлых войн в условиях высокой внутренней устойчивости из-за поддержки государственной власти народными обществами. При этом лютеранская Швеция была десятилетиями одной из главных участниц Тридцатилетней войны в Западной и Центральной Европе, и вследствие данной войны уже превратилась в одну из ключевых держав европейского континента. Но хотя она приобрела огромный военный опыт, создала совершенно новую, народную армию, разработала совершенно новые, неизвестные прежде в мировой истории способы снабжения войск, ведения военных действий с преимущественным использованием огневого оружия, однако надрыв ресурсов был налицо и сыграл в пользу Московской Руси. После успеха военных операций против шведских войск в Прибалтике царская власть поверила в свои колоссальные потенциальные возможности в наступательной внешней политике. И она принялась перестраивать управление, искать необходимые реформы, чтобы подняться до уровня именно лютеранской Швеции. Это, в конечном итоге, подготовило революционные Преобразования Петра Великого, который и завершил превращение Московской народной Руси в самодержавную Российскую империю.








    Часть 1. ЧТО ЕСТЬ НАЦИЯ?





    Глава IV. ПРОТЕСТАНТСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ. ЕЁ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ГОСУДАРСТВЕННУЮ ВЛАСТЬ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ




    1. Церковное и не церковное христианство западноевропейского средневековья


    В 476 году н.э. со свержением германскими наёмниками последнего императора Западной Римской империи цивилизация древних римлян прекратила своё существование. На Апеннинском полуострове исчезли коренные римляне, готовые и способные восстановить римскую государственную власть в её сущностном значении. В разграбленном варварами Риме больше не было ни связанной с родоплеменными отношениями родовой знати, ни родоплеменной общественной власти, даже традиции которой исчезли в прошлой истории. Оказалось, само по себе римское гуманистическое юридическое право больше не работало, оно не вдохновляло на восстановление государственных отношений, не связывало и не организовывало местное население. Взять в свои руки светскую власть смог только местный христианский епископ, который вследствие данного шага присвоил себе особый титул папа римский. Этот титул как бы давал ему права не только духовного, но и светского правителя Рима и окружающих земель. В силу столь существенного расширения своих полномочий в сравнении с остальными епископами христианского мира папы римские стали претендовать на особую, а затем и на ведущую роль в христианской церкви.

    Поворот к становлению теократической власти римских пап не помог остановить разрушения ни Рима, ни западноевропейской римской цивилизации. Подавляющее большинство населения Апеннин было в поколениях перемешанным, ублюдизированным, не имеющим архетипических бессознательных побуждений к общественному поведению, к общественному разделению труда, к общественной власти на местах. Распад имперского военно-бюрократического государства и исчезновение государственных дотаций только обнажили неискоренимость люмпенских, паразитических особенностей этих людей, их неспособность заниматься ремёслами, вести городское хозяйство. Без имперского государственного управления быстро зачахла морская и сухопутная торговля. Опустели порты. По дорогам прекращалось движение, они зарастали травой. Некогда многочисленные цветущие города, пригородные поместья знати разрушались, в них невозможно было жить, и городские, пригородные жители непрерывно сокращались в численности. Много безлюдных городов, поместий превращались в развалины. Даже площади и улицы Рима, число жителей которого сократилось в двадцать раз, потеряли городской вид, на них среди окружающих каменных руин некогда величественных домов и государственных сооружений, как в деревне, стали сеять хлеб и пасти скот.

    В отличие от Восточной византийской империи, где города, а особенно Константинополь, в условиях укрепления христианской государственной власти переживали хозяйственный и культурный подъём, в Западной Европе на протяжении почти четырёх столетий раннего средневековья сохранялись лишь несколько захолустных городков, в основном столиц молодых государств германских варваров. Но сельское хозяйство постепенно восстанавливалось и даже стало развиваться успешнее, чем во времена расцвета Римской империи.

    Жестокий естественный отбор в условиях резкого сокращения средств жизнеобеспечения, голод и мор косили ублюдизированное, не способное объединяться для возрождения общественной власти, общественного разделения труда и трудовых обязанностей большинство населения, и оно скоро вымирало. Вымирали, как безродная знать, так и рабы, прослойки торговцев, ростовщиков, а так же потерявшие определённое расовое и этническое бессознательное умозрение колоны. Выживали лишь те, в ком сохранилось природное родоплеменное архетипическое начало представителей северной ветви белой расы, в ком проявились жизненные силы приспособиться к резкому ухудшению условий существования, вернуться к природному общинному образу жизни. Они возрождали земледелие, как основной источник получения средств жизнеобеспечения, и размножались в этнических родоплеменных общинах. Увеличиваясь в численности вследствие общинного разделения обязанностей, общины делились, расселялись и неуклонно расширяли землепользование. Влияние цивилизационной культуры римской империи осталось у них в основном в навыках по изготовлению и использованию передовых орудий земледельческого труда, в способах обработки земли для получения наивысших урожаев, в христианском философском мировосприятии и библейском мифологическом историческом самосознании. С таким цивилизационным влиянием общинный труд, общинная этика при возрождающихся родоплеменных отношениях делали земледелие более производительным, чем оно было при рабовладении, и остаточное рабовладение с течением времени отмирало.

    Христианская церковь римских пап боролась за расширение религиозного имперского пространства. Она способствовала тому, что опыт самого производительного общинного сельского хозяйства, которое развивалось в возрождающихся родоплеменных общинах потомков римского населения, распространялся в землях расселения германских варваров, там, куда проникало её воздействие на местную власть, где она приобретала земельную собственность, основывала новые монастыри. Получая всяческую поддержку от новой, варварской государственной власти, она через монастыри обучала местное население римскому земледелию, и это существенно ускоряло хозяйственное освоение всей западной части европейского континента.

    Первое государство варваров появилось в Западной Европе в конце V века. Хлодвиг, король-предводитель союза тех германских племён франков, которые поселились на западном берегу Рейна, во время их успешного завоевательного похода в 486 году н.э. в римскую провинцию на юге Галлии выделился из своего племени. С захватом франками плодородных обрабатываемых земель и богатой добычи он стал общим героем для всего союза племён. Роды племенных вождей, чтобы удержать за собой наибольшую часть земельной собственности, объединились вокруг него и принялись создавать государственную власть родовой знати. Так Хлодвиг сделался родовым правителем нового государства, королевского государства Франков. В 496 году он посчитал выгодным принять папское церковное христианство. С одной стороны, церковь объявляла наследственную династическую монархию божьим идеалом земледельческих государственных отношений и выступила сословным гарантом прав его семьи на верховное правление во всех завоёванных землях. А с другой стороны, папа римский был далеко и не мог вмешиваться в текущие дела государственного управления. Хлодвиг убедил креститься сначала дружину, а затем франкских вождей. Некоторые из своевольных вождей, при поддержке родоплеменной общественной власти объявили племенной и своей королевской собственностью значительные земли Галлии, и церковь с помощью централизованного сословного администрирования, опираясь на идеологическое насилие единобожия, на основе провозглашаемого ею феодального права обосновала их подчинённое по отношению к Хлодвигу положение. Она же оправдывала многочисленные убийства Хлодвигом своих родственников и противников в борьбе за установление семейной государственной власти во всей Галлии.

    Папская христианизация была тем более важной для будущего королевской государственной власти, что южная Галлия до грабительского нашествия готов и франков была одной из самых хозяйственно развитых провинций римской империи. Однако вследствие завоевания всевозможными германскими варварами ускорился упадок её городов, исчезали торговые связи между разными землями, а сельское хозяйство становилось натуральным. В таких обстоятельствах единственным условием удержания целостности большого государства Франков оказывались удельно-крепостнические, феодальные отношения идеалистического строя, которые освящала и защищала церковь.

    В 800 году воинственный захватчик Карл Великий существенно расширил границы франкского государства. С завоеванием Северной и Центральной Италии он вынудил папский престол согласиться на преобразование королевства Франков в Священную Римскую империю, распространяющую феодальные отношения почти на всю континентальную Западную Европу. Но распад империи Карла Великого при его внуках на три крупных государства: Италию, Францию и Германию, – и усиливающаяся удельная раздробленность в каждом из этих государств на многие столетия превратили папский престол в единственный центр подлинной имперской власти в католическом мире. Основой могущества пап и их церкви явилось постепенное вытеснение традиций языческого мировосприятия философским христианским мировоззрением и богатой сюжетами, очень выразительной земледельческой мифологией Ветхого и Нового Заветов.

    Христианское мировоззрение сложилось под значительным влиянием греческих философских школ стоиков. Стоики отрицали рабство с точки зрения вселенского мировосприятия, как разрушающее первоначальную идеальную, божественную, предустановленную гармонию мироздания. Они объясняли глубокий духовный и социальный кризис эллинистического мира, а затем и Римской империи разрушением этой гармонии вследствие развития интенсивной капиталистической экономики на основе рабовладения. Поэтому христианская церковь искореняла рабовладение и завоз рабов. Она способствовала очищению Европы от последствий расовой ублюдизации в Римской империи и укреплению общественных производственных отношений. Захватывая земли в родовую собственность, феодалы в таких обстоятельствах стремились закрепостить земледельческие общины крестьян, рассматривая именно их как основной источник получения податей в виде натурального оброка. Так христианская церковь поворачивала молодые государства Европы на путь становления удельно-крепостнических отношений, превращалась в главную опору средневекового феодализма.

    Христианство поощряло расовую предрасположенность европейских племён к моногамным семейным отношениям, поддерживало переход от родовой собственности на землю к семейной собственности, в том числе в земледельческих общинах, что вело к разделу пахотных земель общины на семейные пахотные наделы. Это давало феодалам возможность надел за наделом постепенно захватывать общинную землю за долговые обязательства отдельных семей, а затем закрепощать и сами семьи. В исконных землях германских племён, в том числе в Германии переходу к семейной собственности и закабалению общин препятствовало сильное воздействие местных традиций языческих родоплеменных отношений, которое оказывалось на государственные и феодальные отношения. Особенно заметно это проявлялось в северных германских землях. Но в завоёванных франками бывших развитых римских провинциях, в Галлии, в северной Италии местные земледельческие общины сохраняли представления о семейной собственности, какими они были в Римской империи, то есть в значительной мере потерявшими первобытнообщинное языческое содержание. К тому же франкские феодалы являлись завоевателями, которые рассматривали отношения собственности, как призванные обслуживать главным образом их интересы, навязываемые с позиции силы. Поэтому в указанных областях этих стран под влиянием христианства отношения между феодалами и земледельческими общинами приобрели наиболее выраженное удельно-крепостническое содержание. Но удельное крепостничество одновременно порождало самое действенное противоборство личных и семейных интересов общинных низов местным феодалам. Оно привело к самым острым в Западной Европе противоречиям между феодальной, германской по происхождению знатью и земледельческими родоплеменными отношениями местного населения. Внешне это проявилось в строительстве феодалами мощных крепостных сооружений, напоминающих крепости дворцовых государств Ахейской Греции. Феодалы в своих владениях, собственно, и вели себя, как местные государи, сторонники феодальной раздробленности, и от полной независимости действий их удерживала только неприязнь родоплеменных общинных настроений закрепощённого крестьянства и властная христианская церковь, заставляющая хотя бы формально считаться с феодальной лестницей прав и обязанностей сеньоров и вассалов.

    Именно в северной Италии и на юге Франции, где местное население в наибольшей мере унаследовало от времён римской империи навыки к семейному сельскохозяйственному производству и обслуживающему земледелие ремеслу, уже в IX веке ремесло на новой ступени исторического развития стало вновь отделяться от земледелия. Там начали возрождаться западноевропейские города, как средоточия ремесленного производства и оживления торговли. Как и в Древней Греции, города средневековой Европы возникали вследствие углубления внутри родоплеменных отношений представлений о моногамной семейной собственности, что предопределило сходства становления их хозяйственного уклада и политического устройства с развитием хозяйственного уклада и политического устройства древнегреческих полисов. Семейная собственность на орудия труда и на урожай, а так же на всевозможные ремесленные изделия давала возможность средневековой крестьянской семье обособляться для занятия тем видом общинного труда, который был наиболее выгодным и для семьи и для земледельческой общины, и передавать от отцов детям приобретаемые навыки совершенствования обособленной деятельности. Ремесленная деятельность постепенно выделялась из земледельческой внутри земледельческой общины, а затем отделилась от неё для дальнейшего развития уже там, где была наибольшая выгода ею заниматься, а именно в местном городском поселении. Для защиты своих интересов ремесленники отстраивали укреплённые города, а в них объединялись в цеха, в которых сохранялись местные этнические традиции родоплеменных отношений в новых, городских условиях существования. Отталкиваясь от традиций родоплеменного самоуправления и родоплеменной общественно-демократической власти, они избирали коллективную городскую власть, призванную защищать их интересы посредством общественно-городского насилия. Такие города были небольшими, поддерживали тесные связи с местными земледельческими общинами, в том числе в вопросах общего противостояния феодальным землевладельцам, которые брали с выстроенных на их землях городов особый оброк изделиями и деньгами. Оброк этот был произвольный и немалый, что противоречило интересам горожан, объединяло их с земледельческими общинами. Пример строительства Венеции беглыми ремесленниками в заливаемых морем ничейных болотах и быстрое достижение этим городом-государством даже в таких неблагоприятных природных условиях сказочного процветания доказывает самым наглядным образом, что значило для горожан угнетающее воздействие зависимости от феодалов.

    Ещё в крестьянской общине доходы семьи ремесленника от ремесленной деятельности напрямую зависели от заказов на такую деятельность. Чтобы увеличивать доходы, надо было искать возможности расширения числа заказчиков. Поиски заказов и толкали ремесленника выделяться из земледельческой общины и вместе с такими же ремесленниками, как он сам, создавать особые поселения, которые обустраивались в города и привлекали заказчиков, торговцев из разных мест. Заказы возрастали, если изделиями ремесленника мог заинтересоваться купец, который распространял эти изделия в других городах, землях и даже странах. Поэтому городские ремесленниками втягивались в рыночные товарно-денежные отношения, учились бороться за заказчика, считать свои доходы и расходы, в том числе расходы на закупки продовольствия, необходимого сырья, изделий других ремесленников. От прошлого, деревенского образа жизни они унаследовали крестьянский христианский иррационализм, вероучение о христианской общинной этике и морали. Но в городском поселении у них складывалось рациональное мышление, необходимое при товарно-денежных отношениях, укоренялись оценки окружающего мира, феодальной власти с точки зрения собственных рыночных интересов. Феодал, на земле которого они строили город, был для них врагом. Он мешал их борьбе за существование: как поборами за пользование землёй и произвольно устанавливаемой данью, которую требовал в любой момент, когда срочно нуждался в деньгах, так и грабительскими пошлинами за перемещения купцов и товаров по дорогам на его землях. Рациональное сознание горожанина воспринимало его с позиции христианской этики и морали иррациональным злом, на стороне которого стояла церковь с её собственными поборами десятиной, всевозможными дорогими обрядами, паразитической роскошью жизни высших священников и сытым бездельем монахов. Городское сознание под воздействием таких настроений и оценок склонялось к переосмыслению христианства. Основное направление такому переосмыслению задало богомильство, которое распространилось из Византийской империи к южным границам папского католического мира.

    Богомильство зародилось в 10 веке н.э. в Болгарии, в не греческой провинции Византийской империи и представляло собой еретическое вероучение горожан и пригородных крестьян. Греки Византии к тому времени оставили в прошлом кровопролитную эпоху иконоборчества и этнического спасения в Народной революции. Они уже стали народом с земледельческим сословным мировоззрением, народом, который отринул языческую полисную традицию городских еретических вероучений и вдохновился христианским мессианизмом, строил великую христианскую империю. Другое дело западные провинции, населённые южнославянскими варварами. Славянские варвары приняли греческое христианство, но оставались молодыми этническими народностями с сохраняющимися, ещё живыми традициями родоплеменных общественных отношений, родоплеменной общественной власти. Экономическое влияние богатой Византии способствовало развитию в имперских провинциях городского ремесленного и пригородного хозяйства, а традиции родоплеменной общественной власти подталкивали местное этническое население к сопротивлению византийской феодальной власти, к попыткам перенести свои языческие традиции в новый образ жизни и найти обоснование таким попыткам в полисной истории Древней Греции. Стремление горожан рационально обосновать право этнической родоплеменной общественной власти на сопротивление освящаемому церковью феодализму, в условиях господства христианского вероучения вылилось в переосмысление церковных догматов, в подчёркивание в христианстве общинной этики и морали, как его подлинной сущности. Богомильство смогло поднять это переосмысление до уровня особого направления христианского вероучения. Оно оттолкнулось от персидского манихейства и армянского павликианства и перевело их на понятийный язык европейского христианства.

    Само манихейство возникло в 3 веке н.э. в Персии. Его основатель проповедник Мани вдохновился языческим зороастризмом, использовал зороастризм для обогащения греческой идеалистической философии религиозного единобожия. Объявив дуализм бытия сущностью мироздания, в котором идёт непримиримая борьба двух субстанциальных начал – с одной стороны, царства света, добра, духа и, с другой стороны, царства тьмы, зла, материи, – манихейство провозгласило, что только в первом царстве господствует бог, а во втором же всё подвластно дьяволу. Каждый человек, будучи двойственным существом, так как душа его есть порождение света, а тело – тьмы, является, согласно учению манихейства, непосредственно вовлечённым в непрерывную борьбу бога и дьявола. Ведя с помощью разума борьбу в самом себе, помогая душе в борьбе с телом, человек помогает свету, богу в борьбе с тьмой, дьяволом. Поэтому дьявол через посредство тела стремится в каждое мгновение развратить, разрушить душу каждого человека. Сопротивляться же дьяволу, обрести посмертное спасение человек может только посредством мысли о боге в каждый момент бытия, через непосредственную связь своего разума с богом. В 7 веке манихейство стало идейным источником появления в Армении еретического движения в христианстве, которое получило название павликианства, и павликианство распространило его в Византии, оказав влияние на иконоборчество.

    Уже в другую эпоху Византийской империи болгарский священник Богомил и его сторонники пришли к выводу, что церковь не способна оказать действенную помощь человеку в борьбе за спасение от происков дьявола, особенно тогда, когда человек путешествовал или как-то иначе оказывался за пределами власти церкви. Ведь церковь объявляла самою себя единственной и полномочной посредницей между богом и человеком! Но если церковь не могла помочь, а требовала безмерной покорности и десятины, расходов на дорогие убранства, а её священство вело паразитический, телесный образ существования, то она была не тем, за что себя выдавала. Она сама была хитрым изобретением, ловушкой дьявола, призванной обмануть человека, ослабить его бдительность, разорвать его непосредственную связь с богом, отвратить его от личного и ежесекундного мысленного общения с богом. И та феодальная государственная власть, которую церковь обосновывала и поддерживала, тоже была от дьявола.

    При таких выводах оказывалась ненужной, даже дьявольской концепция первородного греха, которой объяснялась история человечества в Ветхом Завете. Да и сам Ветхий Завет мыслился сомнительной подделкой под священное писание, отвергался. Ибо именно Ветхий Завет обосновывал необходимость церкви, как предназначенного для спасения человека посредника, созданного волей самого Бога. Из дуализма манихейства следовало, что не церковь важна для спасения человека от дьявола, не иконы и прочие внешние атрибуты монотеизма, а молитва и искренняя личная вера, которая позволяла ежесекундно обратиться непосредственно к богу.

    Именно данные идеи манихейства богомильство развило в христианском вероучении до уровня собственных догм. Богомилы отвергли церковные таинства и обряды. Они выступили против почитания креста, икон и мощей, показывая этим свою духовную связь с уже искоренённым среди греков иконоборчеством. Но сохранили молитву, придав ей существенно большее значение, чем церковь.

    Из богомильского манихейства выводилась личная ответственность за свои поступки, что оправдывало личную предприимчивость, лишь бы она соответствовала угодной богу этике и морали. Такое, переработанное в христианском духе, в духе христианской этики и морали богомильское манихейство было близким и понятным средневековому горожанину Европы, который работал на заказ, доходы которого определялись как качеством его изделий, так и личной предприимчивостью при поиске заказов, при привлечении внимания к своим изделиям у рыночных покупателей. Поэтому богомильское манихейство оказалось в это время исторически востребованным в западноевропейских странах.

    Богомильство сначала распространилось на византийских православных Балканах. А из Сербии перекочевало в Хорватию, в соседний католический мир. Вскоре оно породило движение катаров, первое крестьянско-городское еретическое течение западноевропейского христианства. Секта катаров не случайно появилась в 11 веке на юге Франции, – как раз в этих местах начинался быстрый подъём городского хозяйства и торговли, проявились собственные интересы ремесленников и пригородных крестьян. А от катаров идеи богомильского манихейства унаследовали все создатели последующих, направленных против католической церкви буржуазно-городских учений и течений христианства, в том числе и богословы, зачинатели протестантской Реформации.

    В более широком смысле богомильское манихейство предлагало усовершенствовать языческую общественно-государственную власть. А отталкивающиеся от него учения христианства должны были приходить к выводу о необходимости возрождения общественно-государственной власти в христианском религиозно-духовном пространстве. Если церковь призывала усовершенствовать имперскую государственную власть, только избавить её от господства военщины и чиновничества, господства, которое было свойственным Римской империи и погубило эту империю. Если она, христианская церковь боролась за сохранение имперского пространства усовершенствованием государственной власти сверху, под своим сословным надзором и правлением, отражая интересы землевладельческих верхов государственной феодальной знати. То богомильское манихейство и использующие его учения христианства выражали интересы связанных с традициями этнических родоплеменных отношений низов.

    В самом манихействе лишь частично нашла отражение греческая идеалистическая философия, и главным образом философия киников, которая сложилась в греческих полисах в эпоху эллинизма, чтобы защитить свободу гражданской личности отказом от разложения роскошью, от погони за авантюристическими, в том числе военными способами обогащения. Но использующие идеи манихейства христианские учения обрабатывали манихейство евангелическим христианством, которое опиралось на глубокое наследие эллинистической греческой философии, тем самым они углубляли и совершенствовали манихейский диалектический дуализм. Уже богомильство развило идеалистическую философию киников, какой та оказалась в манихействе, до представлений об этическом и моральном аскетизме, так как именно такой уровень представлений был задан евангелическими проповедями Христа, поднимающегося до выводов греческой философии об идеальной социальной этике, нравственности и морали. Вследствие христианского переосмысления манихейства в средневековой Западной Европе столетиями разрабатывался собственный философский дуализм горожан. И как раз собственный дуализм горожан стал способным в учениях Лютера, Кальвина и других идеологов бросить действительный вызов католическому мировоззрению и средневековому феодализму, обосновать протестантскую Реформацию.

    Естественно, что всякая церковь решительно отвергала диалектический дуализм субстанциальных начал бытия. Согласно церкви, единственным началом бытия является творящий мир бог, а зло в мире есть следствие первородного греха человека. Человек не достоин того, чтобы подняться до личного общения с богом, до соучастия с богом в борьбе против кого бы то ни было или чего бы то ни было, так как он изначально греховен. Спасение человека единственно в том, чтобы найти оправдание перед богом за своё существование, вымолить у него страданием и раскаяньем личное прощение. Подлинность же раскаяния удостоверяется созданной богом церковью. Церковь единственный посредник не только между богом и человеком, но она постоянно защищает, оправдывает перед богом всё человечество, и вне приобщения к церкви, к её иконам и таинствам спасение человека и человечества как такового невозможно. Церковное священство говорило о коллективном спасении человечества только посредством сословной церкви, тем самым отрицало личную предприимчивость и ответственность человека. Оно обосновывало удельную, феодальную собственность на землю и общинное земледелие, которое не зависело от личной предприимчивости отдельных членов общины, и освящало общинную барщину, общинный оброк. А в тех, кто был вовлечён в рационализм городских товарно-денежных отношений: в предприимчивом ремесленнике, в купце, – оно изначально видело явных или неявных сторонников ереси, опасной для церковных догматов.

    Монотеистическая христианская философия была продуктом античного языческого строя в пору его упадка, она обобщила достижения языческого строя и представления о причинах происходившего тогда упадка. А для идеалистического строя она стала исходной точкой, толчком к дальнейшему историческому развитию. Горожане средневековья через христианство восприняли мифологизированную христианством философию языческого строя, но в начале нового витка становления городской демократии, которое происходило уже при идеалистическом строе, при господстве идеи народного идеалистического общества. Тем самым они оттолкнулись от достижений полисного философского мировоззрения греческого эллинистического мира, восприняв эти достижения, как стартовую ступень для начала средневекового городского общественного социально-политического развития. Но эллинистическая философия включала в себя не только этику, вошедшую в христианство, но и общие законы логического мышления, а так же физику, философию физического мировосприятия поздней античности, в том числе эпикурейство, отрицающее божественную первопричину бытия. Следствие было то, что в средневековом городе стал возможен переход к физическому осмыслению окружающего мира, к интенсивному производству на основе научных открытий и технического изобретательства, а затем и к материалистическому выводу о том, что только опыт является критерием истины.




    2. Первые народные революции Западной Европы


    Церковь создавала имперскую земледельческую цивилизацию и сословные земледельческие государственные отношения, строящиеся на основаниях, с одной стороны, феодальной собственности на землю и, с другой стороны, общинного крестьянского земледелия. Общинное земледелие не нуждалось в хозяйственной личной предприимчивости крестьянина и удельного землевладельца, имело низкую и мало изменяющую производительность труда, зависело от капризов природы. Церковное христианство, его мировоззрение отражало такое положение вещей. Церковь несла ответственность за то, чтобы все участники земледельческих государственных отношений выполняли правила взаимоотношений, предлагаемых мифическим Христом в Новом Завете. Согласно Новому Завету сословные собственники земли не имели права брать с общинных земледельцев больше определённой доли их урожая. Благодаря идеологически узаконенному, строго определённому налогообложению достигалось социальное примирение между земледельцами и землевладельцами и земледельческое цивилизационное развитие, - церковь же приобретала авторитет высшего судьи феодальной государственной власти.

    Проблемой было то, что в Новом Завете никак не представлены городские ремесленники, индивидуальные земледельцы, не оговорены их права и обязанности. Их положение оказывается полностью зависящим от царской власти, произвола церкви и удельного землевладельца. Согласно церковному христианству господствующая землевладельческая знать может при желании накладывать произвольные, ничем не ограниченные поборы на ремесленников и индивидуальных земледельцев, отказывать им в праве на справедливый суд и даже отбирать всю семейную собственность, а за сопротивление карать. Такое положение вещей вынуждало ремесленников и семейных земледельцев обособляться в городском поселении и на пригородных землях, выбирать собственную власть на основе традиций представительной родоплеменной общественной власти и строить вокруг городов прочные городские укрепления. Первые городские поселения ремесленников и пригородных земледельцев создавались выделяющимися из среды общинных крестьян семьями из окрестных мест, имеющими близкородственное этническое бессознательное умозрение. Общность традиций родоплеменной общественной власти как раз и позволяла им выстраивать в городе представительную общественную власть семейных собственников, схожую с представительной полисной властью при языческом строе, неосознанно возрождать все особенности полисного самоуправления и его развития от олигархического господства к политической диктатуре связанных с производством средних слоёв имущественных собственников.

    С 9-го века хозяйственное развитие в западно-христианском имперском пространстве стало неуклонно поворачиваться к увеличению численности городов и торговли, к росту интенсивного городского производства, к опережающему росту производительности труда городских ремесленников и соответственно их уровня жизни в сравнении с производительностью труда и уровнем жизни общинного крестьянства. Вначале поворот к такому характеру развития совершался на севере Италии и юге Франции, и там же в 9-11 веках возрождалось полисное политическое мировосприятие и самоуправление, но уже в обстоятельствах господства папского христианского мировоззрения.

    Интенсивное производство языческого строя Древнего Мира, возникнув на основе семейного рабовладения в классическую эпоху полисных городов-государств Древней Греции, пережило расцвет и упадок в эллинистическом мире и Римской империи. Возродилось оно только при идеалистическом строе в средневековых городах Западной Европы. Но не на основе рабовладения, как было в Древней Греции, а на основе углубления научных знаний и технического развития, отталкивающихся от великих достижений античного мира в познаниях математики, практической механики, изобретательства и систематизации опыта изучения физической природы. Духовные предпосылки этому историческому явлению, столь значительному, что оно изменило ход всей мировой истории, сложились в течение полтысячелетия после гибели Римской империи. А именно тогда, когда в Западной Европе папской церковью укоренялось христианское философское мировоззрение. Поскольку христианство не признавало рабства, постольку поиск способов и мер добиться роста производительности труда ремесленников для увеличения городского производства происходил в направлении изучения самой физической природы, для выявления именно в ней источников интенсификации как собственно хозяйственной деятельности, так и перевоза сырья и товаров. Причина возможности движения в таком направлении была в уникальной многогранности и гибкости древнегреческой философии, лежащей в основании христианства. Ибо в древнегреческой философии этический идеализм вольно или невольно испытывал сильное влияние философии механистического изучения природы, но в особенности философии Аристотеля, что отразилось, например, в идеалистическом эпикурействе, одном из столпов христианского идеализма. Собственно Аристотель и разделил философию на три составные части: физику, логику и этику, – и объявил классификацию и систематизацию знаний посредством разработанных им же законов формальной логики основой познания мира, что имело определяющее значение для перехода к научному и механистическому развитию эллинистической, а потом римской цивилизации.

    С развитием средневековых городов в Западной Европе через техническую интенсификацию труда ремесленников у христианской церкви и феодализма появились два серьёзных противника, которые объединялись вокруг основных городских интересов в условиях товарно-денежных рыночных отношений, воплощая диалектические единство и борьбу этих интересов. С одной стороны, создающие городские производственные отношения ремесленники, занятые производством товаров на заказ и для рыночного сбыта туда, где такой сбыт оказывался возможным. Их союзниками выступали семейные пригородные земледельцы. А с другой стороны, обеспечивающие перевозки сырья и товаров торговцы и ростовщики, чьи интересы крутились вокруг получения наивысшей посреднической прибыли от товарно-денежных отношений. И у ремесленников, и у торговцев с ростовщиками доход зависел от личной предприимчивости, а потому те и другие стремились пересмотреть христианство через призму манихейской ереси, но делали это в соответствии с собственными интересами, а потому по-разному.

    Ремесленники выражали местные общественно-производственные настроения, но с точки зрения горожан, которые должны защищать свои способы получения средств жизнеобеспечения. В христианстве их устраивала общинная этика и мораль, которая провозглашалась Христом в Евангелие, как единственно угодная богу. Такая этика и мораль позволяла им приспособить христианские земледельческие родоплеменные отношения для развития цехового общинного и городского межобщинного самоуправления, а так же для социологизации производственных отношений, – сначала между мастером и учениками, между хозяином мастерской и наёмными работниками.

    Тогда как торговцы и ростовщики стремились изменить христианство космополитическими воззрениями, оторванными от местных связей, от ответственности перед общинами, перед общественными производственными интересами. Им важен был торговый и ростовщический навар на любых сделках. Когда христианская этика и мораль мешала им получать наибольший посреднический навар, она вступала в противоречие с их интересами. В их среде росли настроения разрыва с местными общинными интересами, эгоистического индивидуализма и безродного космополитизма, оправдания размывающей архетипическое бессознательное умозрение всевозможной ублюдизации. И чем большими становились торговые сделки, чем шире оказывался размах торговых связей и обязательств, в том числе с теми странами, где господствовала иная религия и была иной мировоззренческая культура, тем ярче проявлялся космополитизм торгово-ростовщических настроений. Особо отчётливым он был у олигархических семей, сделавших на межгосударственной торговле и ростовщичестве крупнейшие состояния.

    До Крестовых походов купцы обслуживали главным образом местных ремесленников, способствовали подъёму их производства. И купцы, и ремесленники были слабы в сравнении с феодалами, и это их объединяло. С началом же Крестовых походов положение изменилось коренным образом. И особенно в портовых городах на приморском юге Франции и на севере Италии. В данных областях Западной Европы торгово-ростовщические слои горожан получили преимущественное влияние. Участвуя в морской перевозке частей крестоносцев на Ближний Восток, в их снабжении, следуя за армиями крестоносцев, они налаживали собственную морскую торговлю и торговые связи на богатом востоке Средиземноморья. Завозя оттуда, особенно из богатой Византийской империи более совершенные и разнообразные товары, они подрывали ремесленное производство и сельское хозяйство в приморских областях Западной Европы, тем самым заставили занятых в производстве направить усилия единственно на борьбу за выживание. Следствием было то, что развитие получала только та ремесленная деятельность, которая непосредственно обслуживала интересы торговли, – кораблестроение, создание оружия, строительство роскошных зданий для богачей, изделий на их потребу. В городах, расположенных на пересечении главных торговых интересов, самые циничные торговцы и ростовщики быстро и баснословно обогащались. Возникали семьи олигархов, чьи огромные состояния были не в золоте и драгоценностях, которые местные феодалы могли бы захватить, отобрать силой. Состояния олигархов оказывались рассредоточенными в разнообразных торгово-ростовщических компаниях, в торговых сделках, в закупаемых и переправляемых товарах по всему средиземноморью и в разных государствах Западной Европы. Не имея возможности отобрать у олигархов богатства силой, нуждающиеся в деньгах феодалы, короли, сама церковь вынуждены были обращаться к ним за займами, вступать в соглашения, давать обязательства, то есть попадать к ним в определённую зависимость. Часть феодалов и церковь начинали перенимать у олигархов способы получения денежной прибыли, так как это давало существенно больший доход, чем получался от феодального землевладения даже там, где феодальная барщина полностью заменялась натуральным оброком. Пример показывал военно-монашеский орден Тамплиеров, созданный безземельными младшими отпрысками феодалов. Занимаясь торговлей и ростовщичеством сначала в Палестине, а затем и в Европе, этот орден благодаря накопленным богатствам достиг таких могущества и влияния, что вследствие знатного происхождения многих его членов стал опасен королям крупнейших западноевропейских государств.

    Крестовые походы изменяли представления западноевропейских феодалов и церковного священства об образе жизни. Феодалы и священство познали восточную роскошь, вовлекались в товарно-денежные отношения для удовлетворения новых запросов. В их среде росли космополитические, потребительские настроения, эгоистический индивидуализм, упадок христианской нравственности, а у священников – и сословной морали. Потому-то во Флоренции стал возможен приход к власти рода Медичи, основатели которого во времена Крестовых походов были удачливыми ростовщиками, и благодаря баснословному обогащению, купили герцогское достоинство.

    По мере того как в приморских городах юга Франции и севера Италии укреплялось господство слоёв торговцев и ростовщиков, сколачивались огромные торговые и ростовщические состояния, происходило резкое расслоение местного населения по уровням доходов и мировосприятию. В Венеции, в Пизе и в Генуе, которые изначально создавались, как независимые от феодалов городские республики, и в которых обогатившиеся вследствие Крестовых походов купцы и ростовщики установили олигархическое правление, ремесленники отчасти смогли отстаивать свои интересы посредством возрождающихся традиций полисной демократии средних имущественных слоёв гражданства. Но в других городах северной Италии и на юге Франции, где помимо олигархических интересов крупных городских купцов и ростовщиков над ремесленниками довлели феодальные повинности и поборы, шло обнищание большинства горожан и общинного крестьянства. Именно здесь обозначился первый в Западной Европе идеологический раскол разных слоёв горожан. Он выразился в том, что ремесленные слои подхватили завезённую из Византии болгарскую христианскую ересь богомильского манихейства. Быстро распространяющуюся по югу Франции богомильскую ересь назвали ересью катар. От неё отталкивались все последующие, направленные против католической церкви и феодализма течения городского реформаторского христианства Западной и Центральной Европы.

    Средневековые города Западной Европы сохраняли тесную связь с местными общинами крестьян, с местными традициями родоплеменных отношений. Поэтому направленное против феодалов и церкви, против феодальной государственной власти христианское манихейство ремесленников и зависящих от их товарной деятельности мелких местных купцов подхватывалось так же и крестьянами. Это превращало городские реформации христианства в мощные, охватывающие целые области движения борьбы родоплеменной общественной власти против государственной власти церкви и феодальной знати. Чтобы противостоять рациональной критике и поддержать падающий авторитет папства, католической церкви потребовались глубокие реформы. Они стали возможными после появления схоластической философии и нищенствующих монашеских орденов доминиканцев и францисканцев, которые перехватывали евангелические этические и нравственные призывы христианского манихейства для беспощадной пропагандистской борьбы с распространителями христианского манихейства: катарами и другими течениями городской ереси.

    К середине 13 века уровень развития рационального сознания городских ремесленников стал таким, что папская церковь больше не могла с этим не считаться. Ей уже не удавалось навязывать горожанам догматы с позиции противопоставления веры и разума, ссылаясь на высказывание Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно!», – высказывание, сделанное ещё в 3-ем веке н.э. Потребовалось как-то обосновывать церковные догмы и самую Библию с помощью разума, примиряя веру и разум. Данную задачу решил богослов Фома Аквинский, который революционно расширил философию церковного христианства, добавил к этической философии бессознательной веры логическую философию, разработал подходы обоснования библейского вероучения с помощью формальной логики Аристотеля. Папство поддержало эту философскую революцию церковного христианства, назвав новую, совокупную этическую и логическую философию схоластикой. Схоластика стала «служанкой богословия». Если прежде христианская идеалистическая этика противопоставлялась логике и физике. То с опорой на схоластику, по убеждению папской церкви, этика и логика должны были оказаться вместе противопоставленными одной материалистической физике, тому скептицизму, который физика порождала в отношении веры.

    Таким образом, Крестовые походы на Восток породили, как течения западноевропейского манихейства, то есть христианское идеологическое обоснование восстания родоплеменной общественной власти против феодального государства в самом центре католического мира, так и философскую революцию католического мира. Но даже изощрённая схоластика Фомы Аквинского и его последователей не смогла сдержать смуты в умах горожан и семейных землевладельцев. Ибо схоластику учились использовать не только священники папской церкви, но и богословы еретического манихейства. Уже в начале 13 века для спасения церкви и феодализма папство предприняло первый крестовый поход против альбигойцев, то есть христианского манихейства, которое распространялось в Северной Италии, во Франции и в Германии, где создало собственную церковь, объявив её независимой от католической церкви.

    С ростом числа и экономического значения городов повсеместно нарастали Смуты, они потрясали и надрывали католический мир. Вместо внешних завоеваний вдохновителю Крестовых походов папству пришлось спасать западноевропейский феодализм от порождённых внешними завоеваниями противоречий. Следствием ослабления власти церкви и роста значения для всех сторон жизни городских товарно-денежных отношений стало то, что в 12-13 веках многие города Западной Европы, так или иначе, добивались независимости от феодалов. Они превращались в самостоятельные республики с полисными политическими противоречиями между необщественными торгово-ростовщическими интересами, с одной стороны, и ремесленными общественно-производственными интересами – с другой. При этом самые крупные купцы и ростовщики, скупая городскую собственность, стремились захватить власть в городе и установить олигархическое правление, склонное идти на примирение с феодалами и церковью. Ибо, предоставляя крупные займы даже папе римскому, королям, финансируя их колониальные войны, городские олигархи были заинтересованы в возврате денег, а потому в устойчивости феодальных отношений, по крайней мере, на время возврата своих ссудных средств и процентов прибыли. А ремесленники отстаивали общественно-производственные интересы и демократическое самоуправление, в наибольшей мере выражали родоплеменные настроения нетерпимости ко всем учреждениям феодальной государственной власти, к сословной церкви и к феодальной знати.

    К концу 13 века папство было уже не в состоянии поддерживать внешние завоевания крестоносцев. С падением и исчезновением на востоке средиземноморья государств крестоносцев в Западной Европе резко уменьшались доходы самых богатых семей и кланов олигархов, ослабевало их влияние на государственную власть. Символическим ударом по их всесилию стал успех французского короля Филиппа Красивого в борьбе с рыцарским ростовщическим орденом Тамплиеров. В 1307 году король добился возбуждения против тамплиеров суда возглавляемой нищенствующим орденом доминиканцев инквизиции. Обвинённые в манихействе рыцари ордена во главе с магистром были сожжены на костре, а их огромное имущество поступило в королевскую казну. Уверенно себя чувствовать олигархи не могли и в независимых городских республиках, где возрастало политическое влияние ремесленных слоёв горожан.

    Резкое сокращение завоза товаров из городов Ближнего Востока и разграбленного крестоносцами Константинополя оживило городскую ремесленную деятельность в самой Западной Европе. Эта деятельность снова была востребована западноевропейским рынком, а столетия жесточайшей борьбы за выживание в условиях завоза восточных товаров способствовали тому, что цеха ремесленников научились сами производить византийские товары, развивать византийскую культуру в собственном направлении. Цеха ремесленников подняли общественно-производственные отношения до такого уровня социальных этики и морали, при котором поощрялись творческие поиски по интенсификации производства и его разнообразию с помощью новых открытий и изобретений. В городах Западной Европы научились изобретать новые товары, которых не было в Византии, углублять опытные и научные знания для совершенствования потребительских свойств товаров, понижения их себестоимости повышением общей производительности труда мастеров и подмастерьев, что закладывало основания для развития производственных отношений мануфактурного производства. Вследствие Крестовых походов в Западной Европе возродилась древнегреческая традиция интенсивной городской экономики, но на новом социально-политическом основании, которое создавал идеалистический строй с христианским монотеистическим мировосприятием.

    Ещё в 13 веке, в обстоятельствах всеохватных Великих Смут, в Италии произошли первые народные революции католического мира. На эти народные революции оказали непосредственное воздействие социально-политические противоречия в городах, где нарастала борьба ремесленников не только с феодалами, но и с обогатившимися во времена Крестовых походов олигархами. В начале 13 века северная часть Италии, за исключением нескольких независимых приморских городов с олигархическим правлением, богатых из-за посредничества в торговле Западной Европы с Востоком средиземноморья, была под властью германского императора Священной Римской империи, на стороне которого стояли местные феодалы. А южнее владений папы римского раскинулись отсталые феодальные государственные образования Юга Италии. Они сложились при феодальной раздробленности в условиях слабого развития городов и за пределами непосредственного влияния германских Франкской, а затем Священной Римской империй. Военные действия многовековой ожесточённой борьбы папства со светскими государями Западной Европы за верховную власть в католическом имперском пространстве велись главным образом на территории самой Италии. Этим обстоятельство пользовались, как местные феодалы, так и независимые торговые города-республики для сохранения феодальной раздробленности, для образования и укрепления собственной, местной государственной власти, которая создавала местные феодальные народности. На Апеннинском полуострове так и не возникло единого центра государственной власти, способного преодолеть феодальную раздробленность и объединить страну. А с 12 века к феодальной раздробленности добавилась и религиозная.

    В подвластной германскому императору части северной Италии, где в городах и сельских пригородах помимо феодального гнёта усилился денежный гнёт олигархов соседних торговых республик, распространилась городская ересь альбигойцев. Вдохновляемые манихейством альбигойцы выступили против духовной власти папы, не способной отстаивать евангелическую этику христианства. Напуганные папа римский и германские феодалы вынуждены были отложить распри и объединиться. В совместных крестовых походах внутри католического мира они воспользовались опытом и нравами Крестовых походов на Восток средиземноморья, и так же жестоко, как поступали там, подавляли представителей альбигойской ереси. Но искоренить разбуженный в среде горожан и семейных земледельцев мятежный дух недовольства бессознательных носителей родоплеменных общественных отношений уже не смогли.

    В 13 веке в северной Италии разразилась Великая Смута, поводом к которой послужило очередное обострение борьбы папы римского с германским императором. Непримиримую и кровавую вражду, которая вспыхнула между сторонниками папской власти, гвельфами, и сторонниками императорской власти, гибеллинами, породили те же причины, какие несколькими столетиями позже вызвали Великую Смуту на Украине в Речи Посполитой. Отличие было в том, что в северной Италии зачинателями и вдохновителями неповиновения феодалам германского императора выступали италийские горожане, которых поддержало сельское крестьянство. Поддерживая папу, гвельфы выражали настроения родоплеменных общественных отношений низов северо-италийских народностей, а гибеллины являлись феодальными землевладельцами германского императора. Так как германские феодалы оказались не в силах восстановить свою удельно-крепостническую власть, а единого центра объединения страны или, по крайней мере, северной Италии не было, единственный выход из Великой Смуты указали местные религиозные вожди, вследствие чего она переросла в местные народные революции на духовной основе католического мировоззрения. Центрами народной власти становились крупные города, в которых возникали народно-представительные собрания самоуправления, и ими провозглашалось образование местных католических государств с народными сословно-общественными отношениями. В частности, так появилась Флорентийская народная республика. Изгнав феодалов германского императора, горожане не пожелали признать светскую власть папы римского, подчинившись только его духовной власти. Это и определило судьбу Италии на шесть с половиной столетий, как страны с целым рядом местных народных обществ с собственными государственными отношениями.

    Народные революции в Северной, а потом и в Южной Италии привели к тому же, к чему столетиями позже привели народные революции на Руси. Они завершили распад единой итальянской народности на отдельные народы с собственными языковыми, культурными традициями, с разными традициями государственных отношений, но с единым монотеистическим мировоззрением и с общей памятью о прошлом единой Италии. Однако в Италии народов оказалось намного больше, чем на Руси, и различия в их самостоятельном экономическом и социально-политическом, культурном и языковом развитии были существеннее. На юге италийские народы развивались при слабом влиянии городских интересов, были феодально-сельскими, с сильными пережитками средневекового феодального мировосприятия. На севере же на мировосприятие италийских народов оказывали сильное влияние хозяйственные и социально-политические отношения городов. Городское ремесленное производство и представительное самоуправление, политическая борьба средних имущественных слоёв горожан с олигархами, – всё это вместе взятое в переходные эпохи Народных Реформаций, эпохи становления собственно народных обществ, дало сильнейший толчок развитию местных народных культур, как испытывающих огромное влияние городского уклада жизни.

    Но духовной основой инициатического объединения традиций родоплеменных общественных отношений в общественные отношения северных, – как и южных, – италийских народов было католическое, феодально-земледельческое по своей сути мировоззрение. Со сменой поколений, по мере укоренения католического умозрения в народном бытии повсеместно росло неприятие такого развития городского хозяйства и социально-политических отношений, которое своим рационализмом стало бы угрозой этому мировоззрению. Подарив миру эпоху Возрождения, эпоху расцвета переживающих становление народной городской культуры, народных науки и ремесленных производственных отношений, дав мощный толчок их развитию в Европе, горожане итальянского севера подпадали под растущее влияние папского католицизма на народное сознание. Непреодолимые противоречия между народным умозрением и городским рационализмом привёли к постепенному упадку городского политического самоуправления, городских республик, к преобразованию городских республик в герцогства, как было, например, с Флорентийской республикой после возвращения к власти рода Медичи. ( В Московской Руси после Великой Смуты и великорусской Народной революции подобную инициатическую смерть пережила Новгородская республика.) Как позднее на Руси, в Италии Народные революции в разных местных государствах происходили не одновременно. Процесс италийских Народных революций растянулся дольше, чем на столетие. В Римской папской области Великая Смута, разложение христианской этики и морали папской феодальной власти набрали силу в последней трети 15 века и привели к кризису всю католическую церковь. Следствием этого кризиса стала протестантская Реформация в католическом мире. Но италийские народы севера Италии уже не могли поменять духовную основу своего общественного бытия и не поддержали протестантскую Реформацию. Поэтому после эпохи протестантских Реформаций и папской Контрреформации, которая перевела Великую Смуту в самой Римской папской области, в ряде других государств Западной Европы в католические Народные революции, северо-италийские города стали отставать от прогресса дальнейшего становления западноевропейских городских производственных отношений и городского производства. Этот прогресс подхватили и ускорили протестантские государства.

    До эпохи протестантских Реформаций за пределами Италии в Западной Европе произошли две Народные революции, в Чехии и во Франции, и каждая из них оказала огромное воздействие на дальнейший ход истории Европы, на развитие событий в эпоху протестантских Реформаций.

    Великая Смута в Чехии, одной из самых хозяйственно развитых стран Европы XIV века, разразилась из-за долго накапливающегося раздражительного недовольства чешского городского населения и мелкого рыцарства засильем немецких феодалов, влиянием немцев на все стороны жизни государства, что вело к подчинению производственных интересов чешских низов торгово-ростовщическим интересам олигархов германской Священной Римской империи. Недовольство чешской народности онемечиванием государственных отношений и поддержкой папской церковью такого положения дел пробудило обострение вражды носителей местных традиций родоплеменной общественной власти к государственной власти германских феодалов в то время, когда сама эта власть переживала глубокий кризис вследствие препятствий, которые она создавала дальнейшему развитию городского хозяйства. Углублению кризиса государственной власти всей Священной Римской империи способствовал и раскол в среде самих германских феодалов из-за обезземеливания и растущих стремлений светских землевладельцев, безземельного рыцарства отнять церковные земли у монастырей.

    Чешский священник и богослов Ян Гус выразил те настроения, которые зрели в Чехии, в среде образованной государственным насилием Священной Римской империи чешской народности, в ясных требованиях по коренному, всеохватному изменению государственных отношений и политики церкви. Сутью его требований было преобразование папского имперского пространства, папского католического мира в христианское имперское пространство сосуществующих в нём народов. Ян Гус в своих проповедях ясно показал, что папский престол и сама католическая церковь утеряли изначальный смыл христианского вероучения, как вероучения объединённых в едином имперском пространстве христианских народов. Одобренное папой римским и поддержанное императором Священной Римской империи сожжение Яна Гуса на костре стало искрой, которая разожгла в Чехии Великую Смуту и вызвала гуситские Крестьянские войны. Это произошло по тем же причинам, по каким Великая смута разразилась в 17 веке на Украине в имперской Речи Посполитой, и имело те же следствия.

    Гуситские войны 1419-1434 годов разрушили в Чехии основания, на которых держались прежние государственные отношения, призванные насилием германских феодалов создавать этнические народности во всей Священной Римской империи. Выход из состояния гибельного безвластия, в конце концов, стал возможен только через чешскую Народную революцию, которая дала надежду коллективного спасения чешской народности в христианской идее народа, в идеалистическом народе. Начинались гуситские войны, как направленные против католической церкви, их вдохновляли требования пересмотра католического мировоззрения для отражения в нём традиций чешской родоплеменной общественной власти, какой она стала не только в деревне, но и в городе. Лишь после пересмотра католического мировоззрения и замены инородных руководителей церкви на чешских руководителей, церковное священство смогло подняться до значения первого общественного сословия и повернуть гуситские войны в русло Народной революции. Пересмотренное чешскими священниками католическое мировоззрение стало духовой основой чешского народа, сохранив его в католическом пространстве. Его влияние на воззрения и быт чехов существенно усилилось и укоренилось, что определило дальнейшее развитие Чехии. Вытеснив пережитки языческого христианства из народного умозрения в эпоху народной Реформации, эпоху становления чешской народной культуры, католическое мировоззрение превратило эту культуру в народно-феодальную культуру, отчуждённую от интересов городского производства и городских производственных отношений. Именно данное обстоятельство стало причиной последующего отставания чешского хозяйственно-экономического развития от протестантских государств Европы. Но влияние папства на народное общественное и культурное развитие Чехии оказалось ограниченным, папство не смогло вернуть утраченные земли и восстановить монастыри, его доходы в стране значительно сократились.

    Одновременно с чешской Народной революцией во Франции происходила французская Народная революция. В отличие от Чехии Франция была самостоятельным государством. И предпосылкой для французской Народной революции стала Столетняя война между Францией и Англией, в течение которой французская королевская власть надорвалась, потеряла способность своим государственным насилием создавать французскую народность. ( Через полтора столетия из-за десятилетий тяжелейших войн, который вёл Иван Грозный, и завоевания Ермаком Сибири точно так же царская власть Московской Руси потеряла способность государственным насилием создавать великорусскую народность, и страну захлестнула Великая Смута.) По всей Франции местные традиции родоплеменных отношений вырвались наружу, чтобы породить Великую Смуту и крестьянские войны. Великая Смута во Франции сделала возможным почти полное завоевание страны англичанами. Как позднее в великорусской Великой Смуте при польско-шведской интервенции символом поворота к Народной революции и народной борьбе с захватчиками стали Минин и Пожарский, которые при упадке царской власти возглавили возбуждённый традициями родоплеменных общественных отношений, гибнущий русский этнос, вдохновили его на борьбу за коллективное спасение в идее великорусского православного народа. Так и во французской Великой Смуте, когда казалось, что Франция погибла, символом поворота к Народной революции и борьбе с англичанами стала представительница низов, рождённая в крестьянской семье Жанна д`Арк. Ею двигало отчаявшееся, предчувствующее гибель родоплеменное архетипическое бессознательное умозрение французского этноса. Именно земледельческая община стала во Франции той средой, в которой пробудилась родоплеменная общественная власть, породившая героиню, только и способную вдохновить французскую народность на коллективное спасение в Народной революции в духе христианского мировоззрения. Поэтому женское начало и католическое мировоззрение определили духовный стержень французского народа, превратив Францию в образцовый пример католического народного феодализма.




    3. Воздействие протестантизма на народные революции в Германии


    В Германии Великая Смута, обусловленная восстанием родоплеменных общественных отношений против переживающей кризис феодальной государственной власти Священной Римской империи, началась в 1517 году с реформаторских выступлений Мартина Лютера против папства и католической церкви.

    Германия так и не преодолела феодальную раздробленность. Этому препятствовала борьба Римского папского престола и императора Священной Римской империи за светскую власть в самой империи. В католическом мире сложилось такое положение дел, когда два находящихся в разных странах центра власти претендовали на главенство в восстановлении имперского пространства античной Западной Римской империи. С одной стороны выступало римское папство, которое стремилось не только сохранить, но и расширить своё имперское церковно-теократическое господство. С другой стороны были германские императоры Священной Римской империи, столетия пытающиеся подчинить церковную власть пап своей светской власти. Уже в 11 веке папство нашло действенное средство ставить на колени германских императоров. Папа Григорий VII отлучил строптивого Генриха IV от церкви и освободил подданных от присяги на верность своему императору. Крупные германские феодалы, опираясь на языческие традиции местной родоплеменной общественной власти, сразу же подняли мятеж против императора. Чтобы спасти трон, Генрих IV три дня приходил в одежде кающегося грешника к замку Каносса в Северной Италии, где тогда находился папа, пока не вымолил у него прощение. С того времени поддержание в Священной Римской империи самостоятельной власти местных феодалов было одной из главных задач папского престола. Крупные феодалы получали благословение папы на такую власть, которая делала их почти независимыми от императора, по существу полновластными князьями в своих землях. Каждый князь империи устремлялся создавать собственную государственную власть, которая объединяла местные племена в местную германскую народность. А поскольку католическая церковь имела в Германии огромные земельные владения, а папский престол своим примером поощрял к совмещению духовной и светской феодальной власти, постольку германские архиепископы сами становились князьями в этих земельных владениях, как самостоятельные правители участвовали в избрании императора, проводя в Священной Римской империи политику Римского папства.

    В каждом из множества германских княжеств была своя хозяйственная жизнь. На юге она определялась земледелием, которое оставалось удельно-крепостническим, подчинённым феодальным интересам папского престола и церкви. На севере, где приходилось осваивать земли в существенно более сложных природно-климатических условиях, основой освоения земель под земледелие было непрерывное развитие ремесленной деятельности, которое зависело от рыночного спроса и во многом определялось морской и речной торговлей. Морская и речная торговля осуществлялась, главным образом, Ганзой, союзом купцов независимых немецких приморских городов. Ганза отстаивала свои интересы всеми средствами, в том числе военными, стремясь, где подкупом, займами, а где силой оружия, навязывать их феодальным правителям и королям. Такое могущество купеческого союза показывало, что средневековая феодальная власть не имела на севере того влияния, какое у неё было на юге Европы, расшатывалась торговыми интересами независимых городов, и местные феодальные правители не могли с этим ничего поделать. Большинство из них не видело в папстве силу, способную оказать им действенную помощь в борьбе с Ганзой и независимыми городами.

    В 14-15 веках в ремесленных городах средней полосы и северной полосы католической Европы происходил переход городского хозяйства к интенсивному производству на основе технических изобретений, научных знаний и новых производственных отношений. Производство расширялось, усложнялось. Наконец, появились мануфактуры в оружейном деле, в кораблестроении, в изготовлении тканей, а после изобретения Гутенбергом книгопечатания, и в книгопечатании. В мануфактурах впервые в мировой истории складывалось коллективное разделение городского труда с особыми требованиями к социальной этике взаимоотношения участников производства. Это коренным образом изменяло городские производственные отношения в направлении существенного усложнения по сравнению с теми, которые были в ремесленном производстве, – чего не знала история прежних цивилизаций! Такое усложнение было возможным единственно на основаниях архетипического бессознательного взаимодействия, которое свойственно этническим общинам и родоплеменным традициям общественных отношений, то есть после перенесения традиций общинного производственного взаимодействия в городское хозяйствование.

    Первые мануфактуры появились не в городах, а в деревнях Англии, где происходило обезземеливание общинного крестьянства. Успехи в развитии западноевропейского товарно-денежного обмена и растущая потребность феодалов в деньгах привели к тому, что в Англии феодалы перешли от натурального оброка к денежному оброку, а затем для них оказалось выгоднее сосредоточиться на овцеводстве, – на производстве шерсти для продажи в другие европейские страны. Они теряли интерес к земледелию, расширяли пастбища, захватывая общинные земли крестьян, и тем самым оставляли множество крестьян без средств к существованию. Купцы, которые устремились скупать дешевую шерсть у английских феодалов, в конечном итоге осознали, что им выгоднее вывозить из Англии не шерсть, а готовые шерстяные изделия. Они стали использовать отчаянье безземельных общинных крестьян, за гроши покупать их труд, распределять между ними заказы на изготовление востребованных в Европе изделий из шерсти. Поскольку общинные крестьяне не были профессиональными ремесленниками, не имели необходимых знаний, постольку наиболее выгодным для купцов оказывалось использовать бессознательную архетипическую способность общинных крестьян к разделению труда, распределять между крестьянскими семьями отдельные и последовательные операции производства изделия. Специализация труда при общинном производстве шерстяного изделия позволяла каждой семье сосредотачиваться на простейшей задаче и, как оказалось, это резко повышало производительность труда не только отдельной семьи, но и всей общины. Община изготавливала определённое количество изделий быстрее и даже качественнее, чем их изготовило бы такое же число отдельных семей городских ремесленников.

    Успех общинной мануфактурной деятельности имел важнейшие следствия. Общинную мануфактурную деятельность наёмных работников наиболее целесообразным было переносить в местный город, тем самым уменьшать всевозможные издержки. И именно в местных английских городах получили дальнейшее развитие, как мануфактуры, так и наёмный труд обезземеленных крестьян, носителей бессознательной способности к архетипическому разделению трудовых обязанностей. А быстрый рост производства на мануфактурах увеличивал спрос на сырьё и ускорял обезземеливание, отнятие феодалами общинных земель ради развития наиболее выгодного для феодала пастбищного овцеводства.

    Поразительные успехи в товарном производстве, в росте производительности труда ускоряли товарообмен и денежный оборот, превращали товарно-денежные отношения в главный двигатель экономического развития, которое сдерживалось феодальным правом, феодальными границами и привилегиями феодальной власти. Экономические интересы городов всё существеннее зависели от наступательной борьбы против средневекового земледельческого феодализма как такового, и это происходило в то время, когда феодалам и церкви не удавалось соперничать с городами в получении денежных доходов, а деньги превращались в новый вид власти, подчиняющий и определяющий собственным метафизическим насилием поведение множества людей.

    На волне подъёма городского производства и товарно-денежных отношений участвующие в них купцы и ростовщики делали крупные состояния, большую часть которых пускали в денежный оборот как капиталы для получения процентной прибыли. Они вовлекали в свои финансовые сделки нуждающихся в деньгах феодалов, королей и папскую власть, давали им займы, и во всей Западной Европе усиливалось влияние надгосударственных олигархических интересов. Повсюду в городах устанавливалось явное и неявное олигархическое правление, заинтересованное в уничтожении всех препятствий движению денег и товаров, в ослаблении государственных отношений и в космополитическом, необщественном, отчуждающемся от родоплеменных отношений индивидуалистическом мировосприятии, в эгоистической необщественной, нехристианской этике и морали. Финансовые власть и влияние олигархов начинали угнетать общественные интересы, подрывать христианские этические устои, на основе которых развивалось производство, они пробуждали возмущение слоёв населения с родоплеменным общественным поведением против встающих на сторону олигархов феодальной государственной власти и церкви.

    В католическом мире нарастали признаки всеохватного кризиса средневекового феодализма.

    Рост городского населения и численности перемещающихся по Европе людей разрушал местные общинные связи, вследствие чего ублюдизация, безродный индивидуализм способствовали упадку производственных этики, нравов и морали, а феодально-земледельческие догматы католической церкви не объясняли, как с этим бороться. Такое положение дел свидетельствовало о том, что католическая церковь теряла значение исторически прогрессивной силы, сословного руководителя ускоренного цивилизационного развития на основе достижений античного мира. В городах северной части Западной Европы вызрели условия для перехода к собственному цивилизационному и соответствующему общественному развитию, побуждаемому расширением применения науки и технических изобретений для интенсификации производства, чего не знал античный мир. Католическая церковь превращалась в препятствие к становлению новых общественно-производственных отношений, необходимых непрерывному совершенствованию городских производительных сил. В католическом мире наступил духовный упадок, терялся смысл дальнейшего имперского исторического бытия, ширились настроения конца истории, близости конца света, которые толкали многих людей, в первую очередь знать, к бесцельному прожиганию жизни. Нужна была реформа католицизма, которая позволила бы использовать христианскую идею народа, христианскую этику и мораль для поворота к становлению новой имперской цивилизации. Иначе имперское пространство католического мира ожидал неизбежный распад, а весь католический мир – хаос и одичание.

    Великие географические открытия конца XV века, торгово-колониальная экспансия португальцев и испанцев в Африке, в Азии и в Америке ещё более усилили влияние торговых олигархических интересов на феодальную государственную власть и церковь, которые потеряли собственное историческое целеполагание. Христианское мировоззрение в Западной Европе отступало под натиском идеологического обоснования потребительских настроений, господства коммерческих интересов и целей олигархических сил по установлению собственного, уже мирового центра финансовой власти. Это идеологическое обоснование зародилось во время итальянского Возрождения в виде общечеловеческого космополитического гуманизма, который отталкивался от эллинистического космополитизма, от античного гуманизма эпохи упадка Римской империи и от укоренённых христианством представлений об общечеловеческих ценностях, переосмысленных индивидуалистическим отрицанием евангелических общинных этики и морали. Стремление к изощрённому индивидуальному потреблению, к вседозволенности ради получения чувственного возбуждения и к помпезной роскоши охватило большинство феодалов и церковное священство Западной Европы, пример которым подавал сам папа римский. Для ведения потребительского образа жизни священству и феодалам нужны были большие деньги, а получить их можно было только у олигархов или участием в торговле всем, чем только удавалось.

    Феодалы и церковь перестали заботиться о создании условий для устойчивого долгосрочного земледелия и отказывались следовать евангелическому требованию Христа ограничивать поборы с крестьян десятиной. Ограничение десятиной оброка феодалу и такого же оброка церкви создавало условия для налаживания социального взаимодействия между феодальными землевладельцами и земледельческим крестьянством, оно обеспечивало стратегическую устойчивость государственных отношений и имперского пространства католического мира в прежнюю эпоху средневековья. Но после открытия Америк и превращения торговли и ростовщичества в главное средство получения доходов, господствующие круги феодальной Западной Европы захлестнули сиюминутные интересы быстрого увеличения доходов за счёт соучастия в торговле и ростовщичестве. Феодалы и церковь устремились отбирать у податных крестьян всё, что можно, не считаясь с евангелическими предписаниями Христа. Им оказалось гораздо выгоднее не ждать десятин с ежегодных урожаев, а содрать с крестьян возможно большую дань сейчас, в данный момент, превратить дань в деньги и вложить деньги в купеческое предприятие или отдать в рост ростовщику.

    В наибольшей мере разложение феодальных государственных отношений и, как следствие, ответное возмущение низов торгашеским духом церкви, её поисками спекулятивной наживы в союзе с олигархами проявлялось в северных городах Священной Римской империи. Именно там тезисы и воззвания Лютера, направленные против торговли индульгенциями и против церкви, которая выкачивала значительную долю доходов из всех стран католического мира для безнравственных нужд папства, предложения по реформе католического мировоззрения и церковного устройства вызвали наибольший отклик не только в среде горожан и крестьян, но и у князей.

    Князья и короли северной Европы воспользовались протестантской реформой Лютера для того, чтобы, опираясь на ремесленные слои горожан, предпринять меры против своеволия олигархов и купеческой Ганзы, сбросить верховную власть папы, отобрать церковные земли и прекратить вывоз доходов церкви из своих земель, подчинив церковную власть светской власти. Но в самой Германии, вопреки намерениям Лютера, разразилась вдохновлённая его идеями протестантская революция, которая вызвала Великую Смуту, а затем крестьянскую войну. Великая Смута и растянувшаяся на десятилетия крестьянская война в Германии были временем вызревания условий для земляческих Народных революций, преобразующих местные народности в народы. В северных княжествах духовным стержнем Народных революций стало лютеранство, следствием чего было возникновение германских протестантских народов и государств, которые окончательно сложились в течение эпох народных Реформаций, сопровождавших лютеранскую идеологическую Реформацию и становление лютеранской церкви. В южных же княжествах Народные революции совершались под воздействием католического мировоззрения ради коллективного спасения в сословно-феодальном общественном бытии, там стали возникать германские народные государства, народы которых религиозным умозрением и сословием священников вовлекались в единое имперское пространство католического мира.

    Феодализм и католическую церковь могло спасти только решительное укрепление феодальной государственной власти, осуществимое единственно при условии решительного усиления церкви, разрыва её с олигархами, коммерческим интересом и гуманистической идеологией. Тридентский собор, который длился с 1545 по 1563 год, только с появлением в Испании организации радикально настроенных и готовых к любому действию иезуитов принял необходимые для такого усиления церкви решения. Был утверждён догмат о непогрешимости пап, который позволил начать жёсткую централизацию церковного управления и чистку среди чуждого евангелической морали священства, что стало возможным лишь при повышении требований к моральному и нравственному облику самих пап. Опираясь на этот догмат, папство привлекло на службу католической церкви испанских иезуитов Игнатия Лойолы, предоставило им чрезвычайные полномочия монашеского ордена при папском престоле, сделав их спецслужбой папства, нацеленной на искоренение свободомыслия, как внутри римской церкви, так и вне неё. Новые задачи были поставлены перед тайной инквизицией, судебной структурой папства. Она превращалась в главное орудие борьбы не только с протестантской ересью, но и со слоями населения и с этническими группами, которые выражали торгашеские и ростовщические интересы, выступали с идеологических позиций гуманитарного космополитизма, выказывали признаки ублюдизации и склонность к безродному индивидуализму. В первую очередь инквизиция занялась крещёными евреями и маврами Испании, которые захватили в свои руки торговлю и ростовщичество в испанской колониальной державе.

    Такие шаги папства по своему существу были объявлением начала католической контрреволюции. Католическая контрреволюция вдохновила церковь и феодалов перейти в контрнаступление против протестантской Реформации, что вызвало кровопролитную, разрушительную многолетнюю войну между протестантскими и католическими землями. В эпоху сначала католической контрреволюции, затем Контрреформации, всеохватных войн с протестантами папству удалось на большей части бывшего католического мира восстановить способность церкви обосновать укрепление феодальной государственной власти, духовно возглавить Народные революции и народные Реформации. Но коренное усиление католической церкви превратило её в исторически реакционную силу, направленную против развития городского производства, науки и техники. Поэтому и католические народы не смогли оторваться в культурном, историческом развитии от уровня позднего средневековья. В Германии, где возникли, как протестантские лютеранские, так и католические государства и народы, это проявилось самым наглядным образом.

    Лютеранство отказалось от сословного священства, осудило имперское папское монашество, обосновав это тем, что не в бегстве от мира и не в посредничестве церкви, а в живой мирской деятельности должен искать человек спасения и служения богу. Оно объявило о священстве всех верующих и праве прихожан вести богослужение на своём родном языке, а не на латинском, как было в католицизме. В учении о двух царствах оно провело разграничение “закона” и “Евангелия”, что революционно расширяло толкование Евангелия, позволяло выводить его за пределы чисто земледельческой цивилизационной религии. В этом учении о двух царствах была признана самостоятельность государственной власти по отношению к лютеранской церкви, которая, подобно Византийской православной церкви, ставилась в зависимость от светских властей, от светской административно-управленческой власти. Государственная власть получала право издавать не евангелические законы, если они служили интересам укрепления и развития государственных отношений, а лютеранская философия обязывалась творчески разрабатывать стратегическое обоснование текущим решениям государственной власти. Иначе говоря, лютеранство вынуждалось творчески развивать философию, отталкиваясь от лежащей в основании христианства древнегреческой этической философии и для этой цели привлекать всех сторонников своего вероучения. Это дало возможность внутри христианского мировоззрения, в условиях конкретного государства наделить городских ремесленников гражданскими правами и обязанностями, которых они были лишены в Библии, и тем самым обогащать христианство опытом древнегреческого полисного развития.

    В основе протестантского реформирования христианства лежало положение манихейства о необходимости непосредственного общения человека с богом, минуя сословие церковных священников, то есть первое сословие. А именно церковное первое сословие обосновывало спасение человечества в становлении народно-феодальных сословий в едином имперском пространстве. Поэтому лютеранские протестантские народы и государства вырывались из имперской идеи, из представлений о равенстве перед богом всех этносов, народностей и народов империи, что создавало условия для рыночной экономической и политической конкуренции каждого протестантского народа с остальным миром, обосновывало народный и государственный эгоизм и эгоцентризм. Таким образом, лютеранские протестантские народы разрывали связь с представлениями Платона о единственно сословных общественных отношениях. Их общественная иерархия начала выстраиваться на основаниях развивающегося объединения местных общин и знати в имущественные классы с собственными для каждого класса материальными и соответствующими материальным политическими интересами. Лютеранская церковь сохраняла в себе значение первого сословия, и оказывала господствующее философское воздействие на народное общественное развитие, однако лютеранский народ становился не только феодальным сословным, но и классовым обществом. Протестантские общества стали развиваться, как по причинам становления феодальных сословных противоречий, так и из-за борьбы возникающих вокруг определённых материальных интересов имущественных классов, а так же вследствие стремлений примирить сословные и классовые противоречия посредством административного укрепления государственной власти. Это вызвало быстрый рост существенных различий между протестантскими и католическими германскими государствами в экономических, культурных, общественных отношениях.

    Учение Лютера о личной вере в искупительную миссию Христа, как единственном условии спасения, делало ненужным глубокое идеалистическое обоснование католического христианства, понятное немногим богословам мыслителям и учёным. Евангелическое христианство в протестантизме окончательно превращалось в религиозный миф, который вытеснял родоплеменные мифы о языческих богах, воспринимаемых не разумом, а бессознательной религиозно-родовой верой, заменяя языческих богов триединым христианским богом. Протестантское мировоззрение первоначально ограничило разум, чтобы найти опору в языческих родовых инстинктах. Оно увлекало только тех, в ком было от рождения заложено родоплеменное общественное бессознательное умозрение, чьё поведение определялось архетипическими религиозными побуждениями. Поэтому оно объединяло верующих не столько в сословия, сколько в этнические общины, и только этническим общинным поведением человека определялась его подлинная вера.

    Протестантское мировоззрение распространяло этнические общинные отношения из деревни в город, создавая в городе предпосылки для развития товарного производства на основаниях общинного разделения труда. Иначе говоря, оно создавало в городе условия для широкого развития мануфактурного производства, для развития таких производственных социальных общественных отношений, которые способствовали бы подъёму мануфактурных производительных сил в самых разных видах городской деятельности.

    Протестантское этническое мировоззрение оказывалось чуждым торгашескому, олигархическому гуманитарному космополитизму, безродному индивидуализму. Оно обосновывало этику коллективного общинного разделения труда и обязанностей тех, в ком проявлялись природные наклонности к такой этике, то есть носителей архетипического родового бессознательного умозрения. Господство протестантского вероучения, как народного вероучения, делало невозможным олигархическое правление, в том числе власть купцов в городах. В северной Германии оно нанесло такой удар по Ганзе, который уничтожал этот союз купцов, и подчиняло купеческие интересы и независимые города, как и местное рыцарство, государственной власти народно-идеалистического государства с единым народным правителем.

    Однако лютеранство изначально ставило задачу укрепить феодальную государственную власть на местах, в местных условиях, поэтому и нашло поддержку у ряда королей и германских князей. Оно признавало главой местной лютеранской церкви местного короля или князя, тем самым подчиняло интересам местной землевладельческой знати и дворянства интересы собственников городского производства, обеспечив верноподданническую лояльность последних вследствие того обстоятельства, что за горожанами сохранялись безусловные и узаконенные права на личную свободу и определяемые законами же обязанности. Когда же королям или князьям выгодно было укрепление народного крепостного земледелия, подчинённая им местная лютеранская церковь оправдывала государственное крепостничество. Поэтому после протестантских Народных революций крепостное право распространилось на восточных землях Эльбы, где прежде многие крестьяне были лично свободными.

    Поощряя личную ответственность и предприимчивость, выступающее в качестве государственной народной религии лютеранство в то же время не позволяло купцам и ростовщикам добиваться самостоятельного экономического и политического значения. Оно поддерживало необходимость ограничивать рыночные товарно-денежные отношения чиновно-полицейским надзором и управлением со стороны народно-феодального государства, что мешало становлению коммерческих капиталов и появлению капиталистических предприятий, сдерживало и ограничивало общее развитие рыночной экономики, рыночного производства и классовых имущественных интересов.

    Иным было положение дел там, где Народные революции произошли при идеологическом руководстве сторонников кальвинизма, а именно в Нидерландах и в Англии.




    4. Народно-буржуазные революции в Голландии и в Англии


    В наиболее хозяйственно развитых городах и областях Западной Европы получило распространение протестантское вероучение Жака Кальвина, которое он проповедовал и воплощал в жизнь в Женеве. Дополнив лютеранство учением о предопределении, Кальвин философски обосновал избранность богом к спасению только тех, кто успешно вёл своё рыночное хозяйство, одновременно подчиняя личное поведение евангелической общинной этике и морали. Согласно Кальвину и его последователям кальвинистам успех в делах и благополучие при городских рыночных отношениях даются богом лишь тому, кто нашёл своё угодное богу мирское призвание и подчиняет потребности, свою плоть мирскому аскетизму, то есть, в соответствие с манихейством, – подчиняет соблазняемое дьяволом тело тянущейся к богу душе. Для таких людей бог создаёт “царство божье” уже на земле, показывая, что они на верном пути к спасению. В учении о предопределении отразились свойственные родоплеменному язычеству религиозно бессознательные представления о судьбе, которую никакими делами, в том числе и добрыми, нельзя изменить. Тем самым кальвинизм делал ещё один шаг к тому, чтобы ослабить связь христианского вероучения с рациональной греческой философией, с необходимостью отстаивать христианскую веру перед лицом ширящейся в поздние Средние века рациональной критики Библии сторонниками космополитического гуманизма и скептицизма. Он откровеннее, чем лютеранство, обращался к религиозным архетипическим побуждениям, чтобы использовать их для управления людьми ради их коллективного спасения в библейской идее народа. Только так оказывалось возможным вывести наиболее развитые города и области Западной Европы из хаоса и упадка, которые нарастали вместе с расширением товарно-денежных отношений в условиях кризиса феодально-земледельческой духовной и светской власти, феодально-земледельческих государственных отношений.

    Учение кальвинизма о предопределении существенно изменяло идею библейского земледельческого народа. Народное бытиё в кальвинизме складывалось из объединённых верой в единобожие родоплеменных общин, вне зависимости от того, где они возникали, в городе или на селе, – общин, которые упорядочивали поведение людей посредством традиционного для родоплеменных отношений представительного самоуправления. А сами общины объединялись и упорядочивали свои отношения через республиканское политическое самоуправление и имущественные классовые интересы. Поскольку общины невозможны вне этнических архетипических отношений, постольку кальвинизм, вольно или невольно, обосновывал разделение горожан и земледельцев по этническому признаку. В существе своём кальвинизм обещал возможность личного спасения только тем, кто отличался этническим архетипическим поведением. А народное коллективное спасение он видел в постоянном отделении носителей этнического архетипического начала от тех, кто его не имеет, рассматривая именно таких носителей этнического архетипического начала избранными богом к спасению. Так кальвинизмом создавались идеологические и политические препятствия для разложения народных производственных отношений коммерческим интересом, торгашеством и ростовщичеством, ублюдизацией и безродным индивидуализмом, общечеловеческим гуманистическим космополитизмом. Идеологическое и политическое господство кальвинизма позволяло объединённым в народное общество общинам сосуществовать с городским коммерческим интересом, использовать коммерцию для развития рыночных производственных отношений, мануфактурного производства. По этим причинам кальвинизм был самым городским, самым антифеодальным течением протестантизма, и он нигде не утверждался сверху, королевской или княжеской властью, а распространялся, побеждал лишь снизу.

    Первой страной, в которой Народная революция произошла при духовном руководстве сторонников кальвинизма, были Нидерланды. И Народная революция в этой стране под влиянием кальвинизма приняла характер первой буржуазной революции, привела к появлению первого народно-буржуазного государства.

    В середине 16-го века Нидерланды находились под властью феодальной земледельческой Испании, в которой главной опорой государственной власти были католическая церковь и набираемая из общинных земледельцев армия. Без поддержки папства феодальная государственная власть Испании не смогла бы удерживать огромные колониальные завоевания в Америке, в Азии, имперские владения испанского короля в Южной Италии и в Нидерландах, и это определило судьбу Испании после начала протестантской Реформации. Испанская знать стала самой непримиримой защитницей католицизма, именно Испания породила Игнатия Лойолу и орден иезуитов.

    Могущественная мировая империя Испания не позволяла подданным других государств торговать в своих громадных заморских колониях на нескольких континентах. Поэтому в самых хозяйственно развитых в Европе приморских провинциях Нидерландов, которые насильственно входили в состав Испании, сложились благоприятные условия для налаживания посреднической торговли между европейскими странами и испанскими колониями. В прежние столетия успехи экономического развития Нидерландов были связаны с производством и трудолюбием местного населения, с возникновением многих городов ремесленников. Но уже в первой половине 16-го века крупный портовый город Антверпен превратился в центр мировой торговли и мирового ростовщичества. Основную долю доходов испанской королевской казны в Нидерландах отныне составляли налоги и пошлины на купцов и ростовщиков. Получая из Нидерландов в четыре раза больше денежного дохода, чем из своих огромных и богатых сырьём, плодородными землями колоний за океанами, испанская королевская власть сквозь пальцы смотрела на то, что в Антверпене стали складываться мировые олигархические интересы. Королевскую власть в Мадриде не беспокоило даже то, что олигархические интересы в Нидерландах развращали местных феодалов, повсеместно вели к упадку христианкой этики производственных отношений и само производство.

    Быстрое увеличение богатств у торговцев и ростовщиков, отток денег в коммерческие сделки с заморскими колониями Испании делали производственное предпринимательство в Нидерландах невыгодным. Владельцы местных мануфактур закрывали предприятия, в городах и сёлах провинций росло число безработных, нищих и голодных. Поскольку такое положение дел поддерживала и освящала католическая церковь, которая сама стремилась получать доходы на основе торгашеского посредничества, а собственной государственной власти, способной сверху ввести лютеранство, в Нидерландах не было, в этой стране с большим числом городов и городских жителей стало снизу распространяться кальвинистское вероучение. Оно пробуждало и возбуждало местные родоплеменные традиции общественной власти, направляло их против чужеродной испанской феодальной государственной власти и поддерживающей её католической церкви. В 1566 году в Нидерландах вспыхнуло восстание носителей традиций местной родоплеменной общественной власти, которое оказалось началом Великой Смуты. Однако с помощью войск и местных феодалов, применением жестоких карательных мероприятий испанская королевская власть смогла удержать в своём подданстве только северные, феодально-земледельческие провинции, где Великая Смута переросла в народную революцию на основе католического мировоззрения. А в приморских провинциях, где морским и лесным гёзам вместе с войсками Вильгельма Оранского в течение кровопролитной войны удалось изгнать испанцев, духовной основой перерастания Великой Смуты в Народную революцию стал кальвинизм. Под влиянием кальвинизма местная производственная буржуазия после гибели вождя дворян и местной знати Вильгельма Оранского начала выстраивать государственную народную власть в виде республиканского союза семи добившихся независимости провинций, который получил название Голландской республики. Каждая из провинций политически объединялась вокруг своего главного города, и таким образом возрождала в новых исторических обстоятельствах полисные государственные отношения, что отразилось в тот, что местные политические силы провозглашали провинции штатами, то есть государствами. Но мировоззренческой идеологией в этих штатах было переработанное кальвинистами христианство с его идеей этнического народа. И данная идея в эпоху народной Реформации, эпоху укоренения в новых поколениях народного общественного сознания толкала провинции к выстраиванию общего, совместного политического самоуправления, как представительного республиканского самоуправления нидерландского народа. Так вдохновлённая кальвинизмом Народная революция оказалась одновременно и революцией городской буржуазии, то есть городских семейных собственников средств производства, а народная Реформация стала и буржуазной Реформацией, направив Голландию по пути раскрепощения народно-буржуазных рыночных капиталистических отношений в условиях становления народно-республиканского государства.

    Если Нидерланды были вовлечены в мировую морскую торговлю испанской колониальной державой, то островная Англия с сильной самостоятельной традицией государственной власти после Великих географических открытий оказалась на пересечении новых, атлантических торговых путей западноевропейских стран с приморскими колониями и странами в Америке, в Африке и в Азии. К этому времени в Англии вызрели предпосылки для того, чтобы наилучшим образом воспользоваться столь благоприятными обстоятельствами для рыночного экономического развития. И это успешное рыночное капиталистическое развитие повлияло на характер английской Народной революции.

    Ещё покорение нормандским герцогом Вильгельмом Завоевателем королевства Англии, захват им королевского трона вызвал резкое обострение борьбы местной родоплеменной общественной власти англосаксов против государственной власти, которая оказалась в руках нормандской феодальной знати. Нормандская знать поделила всю землю страны, получив права на уделы на основании вассальной зависимости от нового короля. Но чтобы удержать свои уделы, ей пришлось долгое время вести войну с местными родоплеменными общинами англосаксов, для собственного выживания строить и многими столетиями поддерживать в пригодном к военным действиям виде неприступные крепости. В таких условиях барщина и крепостное право не давали устойчивых доходов, и феодалы должны были искать иные способы принуждения крестьян к труду. После того, как Крестовые походы на восток средиземноморья подняли в Англии, как и в остальной западной Европе, значение товарно-денежных отношений, этой задаче лучше отвечал натуральный оброк. Затем выгоднее стал денежный оброк. А потом наибольший доход получался от предоставления крестьянам и общинам крестьян возможности выкупа из крепостной зависимости и от выделения самым трудолюбивым из них наделов земли во временное пользование на правах денежной аренды. Уже к концу 15-го века почти все английские крестьяне выкупились на волю и стали лично свободными.

    Быстрому завершению исторической эпохи английского крепостничества способствовало и то обстоятельство, что крупные феодалы нормандцы не могли опереться на традиции родоплеменной общественной власти англосаксов при своей междоусобной борьбе. И феодальная раздробленность в Англии не достигла такого разрушительного размаха, как в странах континентальной Европы, где возникали независимые враждебные княжества, герцогства и графства. Захваченной нормандской феодальной знатью Англии не пришлось пережить столетий борьбы за восстановление единой государственной власти. Чтобы превращать феодалов из врагов королей в правящий класс крупных земельных собственников, в 13 веке родовой королевской властью был учреждён парламент, постоянно действующий при королях совещательный совет крупных феодалов. А в следующем веке парламентская палата лордов, палата знати нормандского происхождения и церковных иерархов, дополнилась нижней палатой общин, палатой англосаксонской народности, что позволило королю получать поддержку горожан и мелкопоместного рыцарства, как для противоборства с феодалами, так и в противостоянии с традициями местных родоплеменных отношений, вовлекаемых посредством парламента в государственные отношения. Поэтому вспышки ожесточённой борьбы феодалов между собой, их внутренние войны, хотя и создавали сложности для хозяйственной деятельности, главным образом в земледелии, но не останавливали осуществляемого англосаксонской народностью поступательного экономического развития, которое крепило её социальное взаимодействие, расшатывало основания средневековых феодальных отношений в этой стране.

    Великие географически открытия подтолкнули английское производство в сторону коренного изменения городских и сельских производственных отношений, повышения значения средних имущественных слоёв семейных собственников и технического совершенствования орудий трудовой деятельности. Освоение европейцами заморских колоний и уничтожение посредничества арабов в торговле с Индией и странами Юго-Во