Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    МОСКВА ЕВРЕЙСКАЯ
    С. С. ВЕРМЕЛЬ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Москва еврейская. Сборник статей и материалов
  •   К читателю
  •   От редактора-составителя
  •   Маргарита Лобовская ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ЕВРЕЙСКОЙ МОСКВЕ[1] Евреи в Москве: исторический очерк
  •     Пролог
  •     Московские страницы еврейской истории
  •       В старой Москве
  •       Глебовское подворье
  •       Жизнь вне общины
  •       Первые студенты
  •       Обитатели «черты» в Зарядье
  •       Банкиры и фабриканты
  •       Открытие хоральной синагоги
  •       Изгнание евреев из Москвы
  •       Эпоха раввина Мазе
  •       В годы Первой мировой
  •       В дни революций
  •       Еврейское разноголосье 20-х
  •       Расцвет национальной жизни
  •       «Джойнт» в Москве
  •       Еврейский антифашистский комитет
  •       Продолжение трагедии
  •       Борьба с сионизмом
  •       На рубеже тысячелетий
  •     Прогулки по еврейской Москве
  •       Синагога на Поклонной горе
  •       Окрестности Маросейки
  •       Еврейский дом в Марьиной Роще
  •       На берегу Лихоборки
  •       От Большой Бронной до Остоженки
  •       У Ильинки
  •       У берегов Яузы
  •       Замок в Огородной слободе
  •       У Земляного вала
  •       На Сухаревке
  •       Тверская улица и окрестные переулки
  •       На Кремлевской набережной
  •       Кутузовский проспект
  •       Девичье поле
  •       Некрополь
  •       В музейных и библиотечных залах
  •   Самуил Вермель ЕВРЕИ В МОСКВЕ[4]
  •     Предисловие
  •     ГЛАВА I XVI, XVII, XVIII вв
  •     ГЛАВА II. Царствование Екатерины II, Павла и Александра I (1772–1825)
  •     ГЛАВА III. Царствование Николая I (1825–1856)
  •     ГЛАВА IV. 1856–1870 гг.
  •     ГЛАВА V. Царствование Александра III (1881–1892)
  •     ГЛАВА VI. 1891–1892 гг. Изгнание
  •     ГЛАВА VII. 1892–1906 гг.
  •     ГЛАВА VIII. 1892–1906 гг.
  •     ГЛАВА IX
  •     ГЛАВА X. 1906–1914 гг.
  •     ГЛАВА XI. 1914–1917 гг.
  •   Юлий Гессен ЕВРЕИ В МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ XV–XVII вв.[165]
  •   Петр Марек К ИСТОРИИ ЕВРЕЕВ В МОСКВЕ[279]
  •     ПЕРВЫЙ ПЕРИОД
  •       Глава I. Евреи посещают Москву и Московское государство как иностранцы
  •       Глава II. Евреи посещают внутренние губернии и Москву как русские подданные
  •     ВТОРОЙ ПЕРИОД (1827–1865)
  •       Глава I. Еврейские солдаты
  •   Илья Кунин ЕВРЕИ В МОСКВЕ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVII века[382]
  •   Дмитрий Фельдман ЕВРЕИ В МОСКВЕ В XVII–XVIII вв. (по материалам РГАДА)[399]
  •   Дмитрий Фельдман, Александр Прокопенко[463] ВЫКРЕСТЫ ПРОТИВ ПАТРИАРХА НИКОНА: Материалы следственного дела 1666 года
  •     ДОКУМЕНТЫ
  •   ДОКУМЕНТЫ О ПРЕБЫВАНИИ ЕВРЕЙСКИХ КУПЦОВ В МОСКВЕ В КОНЦЕ XVIII в. Публикация Д. З. Фельдмана
  •   Юлий Гессен МОСКОВСКОЕ ГЕТТО[487] (по неизданным материалам)
  •   Петр Марек МОСКОВСКОЕ ГЕТТО[496]
  •   Дмитрий Фельдман ПЕРВЫЙ СОЛДАТСКИЙ РАВВИН МОСКВЫ ИОСЕЛЬ НАЙФЕЛЬД[541]
  •   Онисим Гольдовский ЕВРЕИ В МОСКВЕ (по неопубликованным документам)[561]
  •   Александр Кацнельсон ИЗ МАРТИРОЛОГА МОСКОВСКОЙ ОБЩИНЫ (московская синагога в 1891–1906 гг.)[567]
  •   Самуил Вермель КРАТКИЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК ДЕЯТЕЛЬНОСТИ МОСКОВСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ ОБЩЕСТВА ДЛЯ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ПРОСВЕЩЕНИЯ МЕЖДУ ЕВРЕЯМИ В РОССИИ[574]
  •   Самуил Вермель ИЗ НЕДАВНЕГО ПРОШЛОГО[588] (к истории Александровского ремесленного училища в Москве)
  •   Осип Рабинович НАСЛЕДСТВЕННЫЙ ПОДСВЕЧНИК[590]
  •   Лев Клячко ЗА ЧЕРТОЮ В Москве[594]
  •   Иван Белоусов ЗАРЯДЬЕ (из книги «Ушедшая Москва»)[596]
  •   Алексей Саладин ЕВРЕЙСКОЕ КЛАДБИЩЕ[598]
  •   Иллюстрации
  •   Дополнительная литература о еврейской жизни в Москве


    Москва еврейская. Сборник статей и материалов


    К читателю

    Это издание не претендует ни на широту исторического охвата, ни на скрупулезность научного исследования. Это всего лишь несколько штрихов к многонациональному портрету нашей древней столицы. Города, где мирно соседствуют улицы Грузинская и Тверская-Ямская, где можно прогуляться по Армянскому переулку и Татарской улице, где невдалеке от памятников А. С. Пушкину и С. Есенину стоят памятники Шолом-Алейхему и Шота Руставели, город, где живут, любят, работают, творят, рожают и воспитывают детей москвичи более ста национальностей, где празднуют и православное Рождество, и еврейский Рош а-шана, и немецкий Октоберфёрст — праздник пива и урожая, и бурятский Сагаалган — белый месяц, и чувашский Акатуй — свадьба земли и неба, и славянский Иван Купала.

    И, как говорил давным-давно старый раввин, «не имеет значения, еврей ты или нет, важно лишь, пребывает ли в твоей душе Всевышний».

    Владимир Двинский


    От редактора-составителя

    При подготовке «Москвы еврейской» мы стремились познакомить современного читателя с разного рода свидетельствами об участии евреев в жизни российской столицы. Эта задача оказалась достаточно сложной, поскольку на сегодняшний день не существует специальных научных исследований на эту тему, практически нет и работ обзорного характера. Поэтому мы предприняли попытку собрать наиболее серьезные публикации о «евреях Москвы» и «евреях в Москве», написанные еврейскими авторами в конце XIX — первой половине XX в., дополнив их работами современных исследователей, продолжающих заниматься этой темой. Книгу открывают сочинения обзорного характера. Одно из них — своеобразный путеводитель по достопримечательностям «еврейской Москвы» — написано в наши дни краеведом Маргаритой Лобовской. Другое, созданное известным общественным деятелем Самуилом Вермелем в начале XX в., публикуется по рукописи, сохранившейся в Российском государственном архиве литературы и искусства. Статьи дореволюционных авторов, посвященные отдельным периодам и эпизодам в истории «еврейской Москвы», дополняются публикацией архивных материалов, ранее неизвестных читателям. Понять чувства и переживания евреев-жителей столицы помогают отрывки из воспоминаний, вошедшие в нашу книгу. Наконец, более ста фотографий, связанных с жизнью евреев в старой Москве и в Москве современной, создают эффект живого присутствия и помогают лучше осознать ту роль, которую играли и продолжают играть евреи в истории и культуре нашего города.

    Все публикуемые нами материалы приведены в соответствие с современными нормами орфографии и пунктуации; архивные документы публикуются в соответствии с правилами публикации исторических источников. Вместе с тем мы старались минимально вмешиваться в авторский текст, чтобы сохранить присущие ему особенности (в частности, это касается цитируемых документов). Кроме того, мы по возможности дополнили и исправили библиографические ссылки к статьям из старых еврейских журналов, которые в оригинале часто приведены в сокращенном виде. Материалы некоторых публикаций повторяются, в них освещаются одни и те же события и могут быть включены одни и те же документы, однако мы не посчитали себя вправе сокращать их или вмешиваться в структуру статей и исследований. Во всех случаях можно заметить, что даже при рассказе об одном и том же и на основе одних и тех же источников различаются позиции авторов, расставляемые ими акценты, привносимые ими детали, а потому мы предоставляем читателям возможность самим оценить эти тексты. Мы надеемся, что вдумчивому читателю будет особенно интересно сопоставить разные версии непростой истории «еврейской Москвы».

    Константин Бурмистров


    Маргарита Лобовская
    ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ЕВРЕЙСКОЙ МОСКВЕ[1] Евреи в Москве: исторический очерк


    Пролог

    В канун субботы встретился им старичок, спешивший куда-то с двумя букетами из миртовых веток в руке. Спрашивают они:

    — Для чего, дедушка, собрал ты эти ветки?

    — В честь Субботы, — отвечает старичок.

    — А не довольно ли одного букета?

    — Нет: один в ознаменование завета «Помни», другой — завета «Храни».

    — Видишь, — говорит р. Симеон сыну, — насколько заветы Господни близки еще и дороги народу!

    И радостно стало на душе обоих.

    Берешит Рабба, 79

    «Храни и помни» — в этом завете наших предков заключен глубокий смысл. Наш рассказ — об истории Московской еврейской общины, зарождение которой относится к середине XIX в., и столь короткий период наполнен значительными событиями и яркими именами. Приезжая в российскую столицу, евреи-уроженцы черты оседлости впитывали обычаи, привыкали к новому для них укладу городской жизни. Их внуки с гордостью называли себя коренными москвичами, большинство из них ощущало свою причастность к национальной традиции и культуре. В начале XXI в. уходят из жизни люди, родители которых говорили на идише, но жизнь еврейской общины, как и других национальных диаспор, продолжается. Еврейская община знала периоды расцвета и упадка, в ее истории сказалась судьба как всего российского еврейства, так и города, вобравшего в себя влияние всех российских земель и народов былой великой империи.


    Московские страницы еврейской истории

    Москва! Сколько понятий заключено в этом слове! Столица России, Москва первопрестольная, центр отечественной науки и культуры, сердце России. Этот город всегда обладал особой силой притяжения. Еще в древние времена город заселяли жители Пскова и Новгорода, Ярославля, Рязани, Владимира и Суздаля. Москвичи впитывали речь многих народов — в XV в. на Боровицком холме слышна была итальянская речь; в XVI в. татары оседали у юго-восточных границ города; через сто лет в российскую столицу потянулись жители Закавказья и протестантской Европы. Украинцы, белорусы, татары, немцы, грузины и армяне вносили в городскую среду свой говор, вкусы, традиции. Названия этнических общин остались в памяти города — Грузинские и Татарские улицы, Ордынка, Армянский, Хохловский и Старопанский переулки, Маросейка.


    В старой Москве

    Еврейские имена в московских документах появляются в годы правления Ивана III, впервые назвавшего себя великим князем «всея Руси». Посредником в сложных дипломатических переговорах между Москвой и Крымом был еврей из Кафы, Хоза Кокос, и активная переписка между ним и великим князем продолжалась более десяти лет, с 1473 по 1486 г. Хоза Кокос выкупал московских купцов из рабства и помогал бывшим пленникам добраться до родины; в Москву он высылал отчет, написанный на иврите, на что московский князь указывал через посла боярина Никиту Беклемишева, чтобы Кокос «жидовским письмом грамот бы не писал, а писал грамоты русским или бессерменским». В 1486 г. Иван III вновь передал через посла указание крымскому еврею: «Молвити Кокосу жидовину от Великого князя… как еси наперед того нам служил и добра нашего смотрел, а то бы и ныне служил нам; а мы, аж даст Бог, хотим тебя жаловати».

    Документы свидетельствуют, что в Москву из Крыма приезжал еврей Исуп, который передал лично князю донесение своего родственника Хозы Кокоса и послание хана, за что князь благодарил его и обещал вознаграждение: «Ино то чинишь гораздо, что нам служишь, даст Бог за твою службу жалованье пред тобою будет».

    Летопись упоминает имя еще одного еврея, жизнь которого оборвалась в Москве. В 1489 г. в Москву прибыл «жидовин Леон из Венеции» для лечения старшего сына великого князя. Больной скончался (историки предполагают, что он был отравлен честолюбивой мачехой — Софьей Палеолог, стремившейся избавиться от пасынка и утвердить на престоле своего сына); в смерти наследника обвинили лекаря-иудея и, согласно обычаю того времени, утопили в реке. В годы правления Ивана Грозного еврейские имена исчезают из московских документов. В начале XVII в., в дни недолгого правления Лжедмитрия I, польские евреи, привлеченные возможностью выгодной торговли, находились в Москве. После изгнания поляков неприязнь к евреям возрастает, но, несмотря на раздражение духовенства, в годы правления царя Алексея Михайловича и его сына Федора Алексеевича еврейские купцы привозили товары на московский торг. Опальный патриарх Никон в числе прочих обвинений против царя указывал: «В России никому не воспрещено входить на царский двор, ни еретикам, ни жидам, ни магометанам». Историк С. М. Соловьев также подтверждал, что евреи приезжали в Москву с сукнами, жемчугом и другими товарами.

    В середине XVII в. Россия одержала очередную победу над Польшей, и смоленские земли навсегда отошли к России. После заключения мира русское правительство разрешило горожанам, попавшим в плен, вернуться на родину или остаться в России. Среди плененных были евреи, и некоторые из них, приняв православие, навсегда связали свои судьбы с Москвой. Среди «птенцов гнезда Петрова» был Петр Павлович Шафиров (внук крестившегося еврея Шапиро из Смоленска). Сподвижник Петра I, получивший от императора титул барона, он породнился с русской знатью, выдав дочерей замуж за князей А. М. Гагарина, С. Г. Долгорукова, В. Л. Хованского и графа А. Ф. Головина. Среди его ближайших потомков — поэт Петр Вяземский и многие известные государственные деятели.

    Петр Павлович Шафиров (1669–1739), участник Полтавской битвы и талантливый дипломат, познал не только возвышение и богатство, но и опалу; был приговорен к смертной казни, помилован государем на плахе, отправлен в ссылку, прощен Екатериной I, возвращен в столицу, где скончался в 1739 г. На дипломатическом поприще трудились его братья Исаак Павлович и Федор Павлович. В семье Шафирова воспитывался Абрам Веселовский, сын смоленского еврея, также принявшего православие при царе Алексее Михайловиче. Молодой человек привлек внимание Петра I и был взят в его канцелярию. В середине XVII в. у границ города, в Мещанской слободе, поселился еврей Матюшка Григорьев, занявшийся торговлей. Его сын Яков достойно проявил себя на государевой службе и получил права потомственного дворянства и фамилию, сохранившую память об этнических корнях, — Еврейнов. При Петре он был консулом, при Елизавете Петровне находился на дипломатической службе в Голландии. Среди потомков Якова Еврейнова — чиновники, министры, деятели культуры. Во второй половине XVII в. в Немецкой слободе Москвы проживали евреи из Голландии, среди которых был придворный врач Стефан Гаден, чья судьба сложилась столь же трагически, как и судьба его коллеги в XV в. Во время стрелецкого бунта 1682 г. он был схвачен в кремлевских палатах. Царевны пытались защитить любимого лекаря, но были бессильны перед озверевшей толпой. Обвиненные в колдовстве и порче, Гаден и его сын были казнены на Красной площади. Вспоминая судьбы отдельных людей, вышедших из еврейской среды, отметим, что они быстро ассимилировались в городской среде, их дети считали себя коренными москвичами и забывали имена своих предков.


    Глебовское подворье

    Исторические события определяют судьбы народов и отдельных людей. В конце XVIII в. завершился раздел Польши, и миллионное еврейское население былой Речи Посполитой стало подданными Российской империи. Именно тогда была узаконена черта оседлости, за пределы которой евреи не допускались. Однако предприимчивые купцы из Орши и Шклова все же приезжали в Москву, сбывая заграничные товары по низким ценам и закупая изделия местных промыслов; их активность вызвала недовольство московских торговцев. 13 февраля 1790 г. глава Московского купеческого общества Губин обратился к генерал-губернатору Москвы П. Д. Еропкину с обстоятельным прошением, чтобы находящимся в городе евреям «не только незаконную розничную по домам торговлю пресечь, но чтоб они за запретительными узаконениями здесь и в жительстве больше более не оставались». При этом подписавшие прошение «Михаила Губин, первой гильдии купцы Иван Васильев, Яков Мосягин» указали, что жалуются на инородцев «отнюдь не из какого-либо к ним в разсуждении их религии отвращения и ненависти, сдешнее купеческое общество единственно предохраняя себя, чтобы впредь по умножению их время от времени и по хитрым их во всем предприимчивостям…».

    Через несколько дней, 19 февраля в канцелярию генерал-губернатора поступило прошение от купца 1-й гильдии Михайты Менделя, который от имени единоверцев отвел обвинения во всех наветах; в его обращении чувствуются достоинство и убежденность коммерсанта в праведности своего дела: «Всепокорнейшее прошение против поданного от сдешнего купеческого общества на сдесь торгующих евреи-нов… С молчанием пропускаю жестокие клеветы и обидные нарекания на нашу нацию, ибо у каждого народа находятся люди предосудительных поведений, но таковые их поведения не могут бесчестья нанести на целую нацию, а еще менее на честных людей той нации. Я приехал в Москву для собирания знатных сумм по векселям на едешних российских купцов, что самое меня весьма долго сдесь и задержало, ибо и поныне еще не получил всех моих долгов. Почему я здесь основал торговый дом, дабы, отбегая от праздности, мог заниматься полезным предметом. Для исполнения сего я по моему прошению 1788 года в ноябре месяце принят и записан в первую гильдию сдешняго купеческого общества… Мой при прошении пашпорт доказывает, что я не таит роду своего и своей религии, почему и без препятствия меня приняли в оное общество на основании 92-й статьи Городового положения. В сем качестве я, как московский купец, выписал из чужих краев на довольно великую сумму иностранных товаров, которые я ожидаю на первых кораблях и от которых я должен платить довольно знатную сумму пошлин. Сверх того, я начал подряжать наши российские продукты для пересылки в другие земли, чтобы тем споспешествовать интересу Ея Императорского Величества и Ея империи».

    Вслед за М. Менделем на жалобу московских купцов откликнулись Есель Янкелевич, Израиль Гиршевич, Лейба Масеевич, Хаим Файбешевич и все евреи Белорусского купеческого общества; коммерсанты в прошении, уже на имя нового генерал-губернатора князя А. А. Прозоровского, опровергали все наветы и с обидой писали, что местные купцы, «невзирая на то, что в имянных и сенатских указах именовали нас евреями, оне в поругание называя нас жидами, клеветно укоряют разными вымышленными преступлениями беспощадно, а имянно:

    1-е — Прописывая оне разные указы, гласящие о нетерпении евреев в пределах российских.

    2-е — Без всякого основания и по единому самонравию своему осмелились они назвать всю нашу нацию вредною государству и торговле.

    3-е — Они же напрасно порицают нас без малейшего доказательства, якобы мы производим запрещенную торговлю, похищаем пошлинные сборы, портим золотую и серебряную монету и вывозим оную за границу».

    Могилевские купцы указывали: «Мы производим здесь свои торги в наемных публичных и по домам состоящих лавках добропорядочно, в равенстве прочих иностранных и русских честных торговых людей. Правда, что мы стараемся продавать наши товары подешевле прочих, но сие, кажется, не может нам служить в порок, поелику в том состоит польза всего благороднаго общества и прочих людей, в покупке товаров нужду имеющих. Со всем тем мы признаемся чистосердечно, что умеренность и трезвость наша и прикащиков наших и частой оборот награждает нас довольною при продаже товаров прибылью. Вот почему мы не вымогаем превосходные цены, а довольствуемся умеренным барышом, хотя платим пошлину, мы проводим клейменые свои товары равномерно, как и здешние купцы»[2].

    Но ссылки на законы, надежда на справедливое решение властей, указание на реальные доходы казны от торговли оказались напрасными: 23 декабря 1791 г. был подписан высочайший указ, запрещавший евреям записываться в купеческие общества внутренних губерний. За изгнанников заступились московские фабриканты, у которых приезжие купцы скупали продукцию, без проволочек оплачивая товар. С интересами предпринимателей правительство и городские власти должны были считаться; бесчисленные прошения следовали из одной канцелярии в другую. На престоле менялись императоры, назначались новые градоначальники, и только в 1826 г. московский генерал-губернатор князь Голицын разрешил купцам из Шклова и Орши приезжать в Москву на ограниченное время и останавливаться в указанном месте. На территории Зарядья, в Знаменском переулке, находился двухэтажный дом, принадлежавший действительному статскому советнику Глебову, получивший по имени хозяина название — Глебовское подворье. (Подворье — дешевая гостиница в городе или монастыре. — M.Л.) Владелец, ослепший в конце жизни, отказал в завещали свою недвижимость городской управе, указав непременное условие: все доходы по использованию подворья должны передаваться на содержание глазной больницы. Двухэтажный дом с длинным холодным коридором по указанию генерал-губернатора князя Голицына был определен для приезжих еврейских купцов, которые должны были останавливаться только в этом месте. Московская администрация выработала правила, из которых следовало: купцам 1-й и 2-й гильдий разрешалось проживать в Москве в течение двух месяцев; купцам 3-й гильдии — только месяц и вновь приезжать в город дозволялось через три месяца. Купленные товары хранить можно было только на территории подворья. Въезд евреев в Москву по личным делам был запрещен, и людям приходилось путем обмана или подкупа чиновников прибывать при необходимости в город. В Московском историческом архиве хранится солидная папка с документами о Могилевской мещанке Анне Берковой, добравшейся до Москвы и пытавшейся с частной просьбой обратиться к государю (возможно, она надеялась спасти сына от военной службы). 13 августа 1831 г. обер-полицмейстер сообщал в служебной записке московскому генерал-губернатору: «Еврейка Анна Беркова находится теперь в Глебовском подворье в Зарядье, по Высочайшему повелению следует быть с жандармом отправлена в Могилев к тамошнему Гражданскому губернатору, для чего жандарм с подорожной был доставлен». Из докладной записки следует, что женщина всеми правдами и неправдами пыталась остаться в городе и добивалась аудиенции у царя. Чиновник докладывал губернатору: «Но она (Анна Беркова. — M.Л.) посланному за ней отозвалась, что за одержимой болезнью отправиться в путь не может». По распоряжению властей Анну Беркову освидетельствовали врачи, и 21 августа вновь чиновник рапортовал губернатору: «Еврейка Анна Беркова, во исполнение Высочайшей воли, 18 числа сего месяца отправлена на родину в город Могилев с нарочным жандармом».

    За купцами власти следили постоянно; канцелярия московского генерал-губернатора была заполнена донесениями полицейских. 10 марта 1846 г. городской пристав направляет рапорт обер-полицмейстеру Н. Д. Лужину, сообщая, что «2-й гильдии купец Герш Бройдо в настоящее время ведет себя хорошо, в предосудительных поступках замечен не был, занимается он покупкой бакалейного товара».

    От евреев власти требовали неукоснительного соблюдения указа императора о запрете на ношение еврейской одежды, и 14 марта 1846 г. из канцелярии генерал-губернатора полицейским направляется предписание, чтобы «приезжающие в Москву евреи в публичных местах и на улицах не показывались в непозволительной одежде».

    Приезжие купцы страдали и от поборов городовых, дворников, платили завышенные цены за упаковку товара; в 1847 г. обитатели подворья обратились к правительству с настоятельной просьбой о даровании льгот и указали на все тяготы проживания и непомерные поборы. Из Санкт-Петербурга прибыл чиновник особых поручений Компанейщиков; во время ревизии были выявлены многие злоупотребления. Генерал-губернатор Москвы граф Закревский быстро отреагировал на ревизию: он лично посетил подворье, беседовал с его обитателями и распорядился снизить цены за проживание. 5 июня 1856 г. приезжим евреям было разрешено повсеместно селиться в Москве, но Глебовское подворье на протяжении долгих лет продолжало быть центром национальной жизни еврейской общины. Прибывавшие в Москву даже на ограниченное время евреи вносили в жизнь города национальные элементы: они ревностно придерживались кошерной пищи, привозили из родных мест резника, одна из комнат подворья была превращена в молельню. Несмотря на ограниченные права, купцы привыкали к московской жизни, были в курсе городских новостей.

    В 1839 г. до обитателей Глебовского подворья дошла весть о привезенных из Славут в Бутырскую тюрьму двух евреях — братьях Пинхасе и Самуиле. На родине они издавали религиозную литературу. В 1838 г. один из наборщиков типографии повесился; началось следствие, и дело было передано в военный суд. Причастность владельцев типографии к смерти наборщика не была доказана, но решение суда оказалось чрезвычайно строгим даже для того времени: славутских издателей прогнали через строй и направили через Москву на поселение в Сибирь. Как полагают исследователи, столь жестокое наказание и личное внимание Николая I к процессу были связаны с укрывательством в типографии детей от военной службы. Шкловские купцы узнали об узниках Бутырок, осужденных на мучения за столь праведное дело. Обитатели Глебовского подворья пересказывали волнующую душу историю, как во время жестокой экзекуции у Пинхаса упала ермолка и стоял он под палочными ударами, не двигаясь с места, пока его голову не покрыли головным убором. После истязания осужденные тяжело заболели и вряд ли сумели бы выдержать далекий путь по этапу в Сибирь. Купцы обратились с прошением к генерал-губернатору князю Голицыну, добились медицинского освидетельствования и перевода осужденных в тюремную больницу. Государь, несмотря на многие прошения, не отменил приговор, но и не настаивал на его немедленном исполнении. Князь Голицын проявил сочувствие к больным изувеченным людям, и по его распоряжению узников перевели в богадельню, куда приезжие евреи могли доставлять кошерное питание. Почти 20 лет братья провели в Москве и вернулись в Славуты только в 1856 г. после освобождения.

    В 40-х годах XIX в. в Москве появились солдаты-евреи, имевшие после окончания службы право на постоянное жительство в городе. 26 августа 1827 г. Николай I подписал указ о призыве евреев на военную службу; в документе говорилось о желании государя «уравнять рекрутскую повинность для всех состояний» и выражалась уверенность, что «образование и способности, кои приобретут евреи в военной службе, по возвращении их после выслуги узаконенных лет сообщатся их семействам для вящей пользы и лучшего успеха в их оседлости и хозяйстве». За этими общими фразами скрывалась государственная программа создания единой православной России. Император, преследовавший старообрядцев, униатов, сектантов всех толков, стремился «перевоспитать» евреев, то есть крестить их через казарму. Поэтому велено было в армию брать детей в возрасте 12 лет; ребят направляли в кантоны — военные училища, созданные в начале XIX в. для солдатских детей. Предполагалось, что мальчики, оторванные от семьи и национальной среды, войдут в строй православными солдатами. В «Уставе рекрутской повинности и военной службы евреев» указывалось, что десять рекрутов приходится на 1000 человек. Криком ужаса, плачем, многодневными постами, молитвами и даже волнениями ответило еврейское население черты оседлости на царский указ; детей прятали, калечили, родители в отчаянии писали послания Всевышнему и вкладывали записки в руки умерших родственников, надеясь, что покойники сумеют быстрее доставить их просьбы. Евреи так же трагически воспринимали «набор», как жители русских деревень. 25-летняя служба в армии воспринималась по всей стране как страшное горе. Вспомним слова Н. А. Некрасова: «…и ужас народа при слове „набор“ подобен был ужасу казни».

    Ответственность за выполнение указа власти возложили на кагал. Руководители общины в местной среде находили людей, которые за деньги вылавливали несчастных детей и, не обращая внимания на возраст, здоровье, доставляли их в военное присутствие, получая за каждого ребенка вознаграждение. Юных новобранцев собирали и группами направляли в отдаленные губернии. Не всем суждено было добраться до указанного места.

    А. И. Герцен, находившийся в ссылке вблизи Вятки, в своей книге «Былое и думы» вспоминал о встрече с офицером, сопровождавшим несчастных детей в назначенное место: «Видите, — рассказывает офицер пожилых лет, добродушный служака, — набрали ораву проклятых жиденят восьми-девятилетнего возраста… Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена — гоним в Казань… Половина не дойдет до назначения… Мрут, как мухи; жиденок, знаете, эдакой чахлый, тщедушный… не привык часов десять месить грязь да есть сухари… Опять — чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства… что можно с ребятишками делать?» Писатель с душевной болью смотрит на ребят: «Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат… Белые губы, синие круги под глазами — показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без ухода, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу. И притом заметьте, что их вел добряк офицер, которому явно было жаль детей… Я взял офицера за руку и, сказав: „Поберегите их“, бросился в коляску; мне хотелось рыдать; я чувствовал, что не удержусь…»[3].

    Тех, кто выживал после дальнего перехода, направляли на учебу в военные школы-кантоны, и многие дети, не выдержав жестоких наказаний и угроз, крестились, что сразу улучшало их положение; юные неофиты получали денежное вознаграждение и расположение начальства. Чтобы навсегда стереть у мальчиков память о родителях, национальных корнях, им при крещении давали новые имена, и в полку появлялись Алексеевы, Васильевы, Ивановы. В конце XIX в. в литературных журналах публиковались рассказы В. Н. Никитина о евреях-кантонистах; Виктора Никитича еще ребенком взяли в армию, крестили; отслужив положенный срок, он сделал карьеру на гражданской службе и при этом активно сотрудничал в еврейских русскоязычных изданиях; его очерки и рассказы описывали горькую судьбу еврея-кантониста.

    Обратимся к мемуарам В. А. Гиляровского; в автобиографическом очерке «В полку» автор представил читателям, своего наставника по службе капитана Ивана Ивановича Ярилова: «Стройный, подтянутый, с нафабренными черными усами и наголо остриженной седой головой, он держался прямо, как деревянный солдатик, и был всегда одинаково неутомимым, несмотря на свои полсотни лет…

    Капитан в минуты откровения рассказывал молодым офицерам о прошлом:

    — Да вы, господа юнкера, думаете, что я Иван Иванович Ярилов? Да?

    — Так точно.

    — Так, да не точно. Я, братцы, и сам не знаю, кто я такой есть. Не знаю ни роду, ни племени… Меня в мешке из Волынской губернии принесли в учебный полк. Ездили воинские команды по деревням с фургонами и ловили по задворкам еврейских ребятишек, благо их много. Схватят в мешок и в фургон. Многие помирали дорогой, а которые не помрут, приведут в казарму, окрестят, и вся недолга. Вот и кантонист».

    Но не все евреи, призванные на военную службу, становились выкрестами. Многие, более стойкие, помнившие наказы родителей, не забывали заповедей Торы, отказывались от обещанного вознаграждения, переносили все тяготы военной службы, сохраняя приверженность к национальной традиции. В армию также брали взрослых, уже сформировавшихся физически и духовно людей.

    В середине XIX в. в губерниях, отдаленных от черты оседлости, появились солдаты-евреи; подтянутые, вымуштрованные, грамотные — именно они закладывали основы еврейских общин в центре России; солдат привлекали к различным работам: в Москве они служили в пожарных командах, работали санитарами в госпиталях, и всеми правдами и неправдами их навещали жены и матери. Интересно, что именно женщины, прибывшие из Могилева, впервые заявили о необходимости синагоги в городе. В Московском историческом архиве сохранилось прошение на имя московского генерал-губернатора князя Алексея Григорьевича Щербатова от солдатских жен Ели Мушниковой, Хаи Лемуси и Голды Кац от 16 марта 1845 г. Три солдатки приехали в незнакомую для них Москву навестить мужей, которые работали санитарами в госпитале, и увидели, что их родные не соблюдают кашрут, в помещении снимают головной убор и, главное, забыли о молитве. Женщины обратились к генерал-губернатору Москвы с прошением: «Ваше Сиятельство, не оставьте без милостивого воззрения просьбы нашей. Ваше Сиятельство, повелите по Высочайше представленной Вам власти сделать распоряжение об утверждении нам еврейского законного раввина, известного как нам, равно мужьям нашим и прочим единоверующим нашим, ибо мужья наши по службе нижними чинами не могут сами от себя утруждать просьбой особу Вашего Сиятельства, мы уже совершенно вышли из терпения при несоблюдении обряда своего без раввина, посему и осмеливаемся подвергнуть к стопам Вашим.

    Сиятельнейший Князь! Простите Великодушно смелость нашу, решившихся утруждать особу Вашего Сиятельства, ибо побудила нас к решимости крайняя необходимость, видя над умирающими в госпитале евреями не совершается нашего обряда, и с совершенно расстраиваемыми чувствами переносим со слезами, что мы, паче чаяния нашей смерти, должны предаться земле без всякого обряда, как бы не носившие титула человека».

    Генерал-губернатор отправил запрос министру внутренних дел и, получив ответ на него, велел своему секретарю сделать предписание московскому коменданту от 13 апреля 1845 г. «о невозможности ходатайствовать об определении в Москву раввина от правительства для воинских команд, в оной находящихся». Но коменданту было велено проявить должное внимание к просьбе солдатских жен: «Я прошу приказать кому следует объяснить означенным просительницам, что настоящее прошение удовлетворено быть не может. Но что мужья их, равно как и другие находящиеся на службе евреи, могут избрать из среды евреев [раввина] по собственному усмотрению треб по еврейскому обряду».

    Так Лея, Хая и Голда заставили мужей соблюдать традицию и по субботам собираться на молитву.

    30 сентября 1845 г. московский обер-полицмейстер Лужин подает служебную записку в канцелярию генерал-губернатора, в которой сообщает: «Во исполнение предписания Вашего Сиятельства от 9-го ч. сего сентября за № 5564 имею честь донести, что постоянно живущих в московской столице и находящихся на службе евреев состоит в штате московской полиции 207; в 2-м учебном Карабинерском полку нижних чинов 326 и кантонистов 82, в московском внутреннем Гарнизонном батальоне 18 и в подвижной Инвалидной роте при московском Военном госпитале 18, а всего 651 человек». Чиновники понимали необходимость раввина в городе. Солдаты должны были приносить присягу, покойных надо было хоронить согласно религиозному обряду, и г-н Лужин далее в записке сообщал: «Городской пристав в рапорте за № 345 мне объяснил, что приезжающие в Москву по разным случаям евреи останавливаются в доме Глебовского подворья и поступают в часть просьбы от разных лиц о высылке раввина по еврейскому закону для приведения к присяге, а по случаю смерти их и для погребения тел; но как на Глебовском подворье и нигде здесь в Москве раввина не имеется, то в последнее время высылался для исправления этой должности Оршанский мещанин Абель Хаймович Казинец, изъявивший по настоящей необходимости на то желание».

    Абель Казинец представил обер-полицмейстеру свидетельство, выданное в 1842 г. раввинами Лейбом Этингофом и Лазарем Завалом из местечка Ляды Оршанского уезда, подтверждающее его право исполнять должность раввина. Генерал-губернатор утвердил жителя Орши в должности раввина и разрешил ему оставаться в Москве. Солдаты-евреи в присутствии офицера и первого московского раввина на русском языке зачитывали текст «клятвенного обещания»: «По велению Всевышнего клянусь именем Бога живого, Бога Израиля, в том, что ни под каким видом не должен я показать неправду, в противном же случае, если я по слабости или по чьему внушению нарушу даваемую мною клятву, то сим сделаюсь отступником от веры, не должен буду называться иудеем и да падет на мою душу и да постигнет все мое семейство наказание Божие! Аминь!».

    Первые синагоги в Москве были в арендованных частных домах — Аракчеевская находилась в ныне исчезнувшем Знаменском переулке на территории Зарядья вблизи Глебовского подворья, а Межевая — на Сретенке (Мясной пер., 1; здание сохранилось). Солдаты в свободное от службы время общались с обитателями Глебовского подворья, узнавали новости, передавали приветы родным. Те, кто служили в армии более 15 лет, имели право на семейную жизнь, и купцы вместе с товарами привозили в Москву девушек из бедных еврейских семей. Времени на ухаживание не было. Очень быстро составляли брачный договор, в молитвенном зале ставили «хупу», раввин благословлял молодых, служилый становился семейным человеком, а его жена и дети получали право на жительство в Первопрестольной; их внуки называли себя коренными москвичами.


    Жизнь вне общины

    Как в XVII–XVIII вв., в городской среде появлялись евреи, отказавшиеся от национальной традиции. В 1834 г. из Бердичева в Москву приехала большая семья Рубинштейнов, которая, приняв православие, вырвалась из черты оседлости. Один из Рубинштейнов, Григорий Романович, поселился в Замоскворечье, на Ордынке, открыл фабрику по производству карандашей и магазин. Его сыновья, старший Антон и младший Николай, вошли в историю русской музыкальной культуры. Жизнь и творчество композитора А. Г. Рубинштейна связаны с Петербургом; он — автор оперы «Демон» и многих музыкальных произведений, в которых сказался активный интерес музыканта к еврейским мотивам. Синагогальная музыка, мелодии еврейских песен слышны в операх «Маккавеи», «Суламифь», в вокальном цикле «Еврейские мелодии» (на слова М. Ю. Лермонтова), в романсах на слова Г. Гейне. Младший брат композитора, Н. Г. Рубинштейн, был известным пианистом, дирижером, педагогом. При его содействии в 1866 г. была открыта Московская консерватория, директором и профессором которой он оставался до конца жизни. В здании Московской консерватории на Большой Никитской находится мемориальный музей Н. Г. Рубинштейна.

    Интересна судьба известного русского этнографа Павла Васильевича Шейна. Он родился в 1826 г. в семье Могилевского купца-еврея Мофита Шайна и был назван в честь библейского долгожителя Ноаха. В пять лет мальчика привели в хедер, и он под началом меламеда стал постигать грамоту. В 13 лет после долгой болезни и вызванных ею осложнений Ноаха парализовало, мальчик был обречен на пожизненную неподвижность. Его отец, узнав от местных купцов о московской больнице и чудесных врачах, вылечивающих самые страшные болезни, решил отправиться в далекий и закрытый для него город. В Москве он обратился с прошением о лечении больного сына к генерал-губернатору князю А. Г. Щербатову и, получив разрешение, отвез больного Ноаха в Ново-Екатерининскую больницу на Страстном бульваре. Болезнь заинтересовала медиков, и они, используя новые методы, приступили к лечению. Пребывание Шайнов (отца и сына) в московской больнице беспокоило обер-полицмейстера Брянчанинова, который, отслеживая пребывание двух евреев в больнице, писал рапорты в канцелярию генерал-губернатора. В рапорте от января 1844 г. значится: «По предписанию Вашего Сиятельства от 4 ноября прошедшего года за № 6249 могилевскому мещанину еврею Ноаху Шайну дозволено пользоваться от болезни в новой Екатерининской больнице. Отцу его, Мофиту Шайну, с тем, чтобы пребывание свое имел собственно в означенной больнице и оттуда отлучался лишь на Глебовское подворье для получения пищи, но чтобы этот еврей во время отлучки не занимался каким-либо промыслом, то представлено попечителю больницы иметь за этим наблюдение». За право больного на лечение боролись и врачи. В рапорте от марта 1844 г. обер-полицмейстер докладывал генерал-губернатору: «А как в предписание Вашего Сиятельства от 19 числа минувшего декабря за № 264 изъяснено, что приезд евреев в Москву для пользования детей своих законом 1842 г. не разрешается и что г-ном министром внутренних дел сделано распоряжение, что по надобности не выдавать евреям билетов на отлучку в Москву или другие города империи, где воспрещено им жительство, то, согласно таковому распоряжению, хотя и было предписано от меня сретенскому частному приставу о выселении означенных евреев из столицы, но старший врач больницы ему отозвался, что к излечению Ноаха Шайна имеется надежда».

    В Московском историческом архиве находится объемная папка с документами: обер-полицмейстер напоминал о больном еврее сретенскому частному приставу, на подконтрольной территории которого находилась больница, тот регулярно запрашивал мнение главного врача, последний составлял отписки о скорейшем завершении лечения, и пристав пересылал бумагу обер-полицмейстеру, а тот доставлял копию в канцелярию генерал-губернатора. 28 июля г-н Брянчанинов вновь сообщает генерал-губернатору: «Имею честь донести, что находящемуся в Екатерининской больнице еврею Ноаху Шайну, как уведомил меня Сретенский частный пристав, старший врач той больницы доктор Поль для окончательного излечения болезни намерен произвести еще одну операцию, которой до настоящего времени произвести было невозможно, по произведению этой операции ожидает успеха в излечении этого еврея». 31 марта 1845 г. обер-полицмейстер вновь сообщает: «Еврей Hoax Шайн, несмотря на весьма медленное по упорности болезни лечение, получил значительное облегчение. Так что есть большая надежда к восстановлению владения в его ногах, и старший врач Поль нужным считает оставить его, Шайна, в больнице для дальнейшего лечения». За три года лечения молодой человек в совершенстве овладел русским и немецким языками; студенты-медики, проходившие практику в больнице, опекали пациента, приносили ему журналы и московские газеты; юноша поражал окружающих способностями к изучению языков и восприятию литературы: он с увлечением читал и знал наизусть многие произведения Пушкина, Жуковского, увлекался творчеством Карамзина, Гоголя.

    Обер-полицмейстер добился желаемого. Отца выдворили из Москвы, а больного врачи подняли на ноги, но молодой Шайн остался инвалидом и мог передвигаться только на костылях. В больнице работало много немцев. Много внимания уделял больному пастор Розенштраух. Hoax, следуя его советам и желая остаться в Москве, крестился в Лютеранском соборе и стал именоваться Павлом Васильевичем Шейном. Через несколько лет он стал публиковаться в московских литературных журналах; сблизился со славянофилами — М. Погодиным, К. Аксаковым, Ф. Глинкой, и идея хождения в народ, активно обсуждаемая в обществе, овладела его помыслами — свою жизнь он посвятил собиранию народных сказаний, песен, поговорок. На костылях, со скрюченными руками, он отправился в Симбирскую губернию, а также в течение нескольких лет ходил по дорогам Белоруссии. Женщины, а именно они хранили в памяти сказания и песни, проникались симпатией к доброму барину-инвалиду и охотно пели песни, рассказывали сказки, старинные предания и поверья. В результате этих экспедиций были изданы: «Русские народные песни» (1870), «Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-западного края» (т. I, 1887, 1890; т. II, 1893; т. III, 1902) и «Белорусские песни с относящимися к ним обрядами, обычаями и суевериями» (1874). Последний труд был удостоен Уваровской премии.

    Хотя сам П. В. Шейн оборвал связи с родными и еврейской средой, современники активно использовали его имя в борьбе с разгулом антисемитизма в печати. Первый биограф этнографа Б. В. Соколов писал в 1906 г.: «Шейн был калека, со сведенными руками и ногами, но болезнь не помешала ему посвятить более сорока лет своей жизни утомительному делу собирательства. Это страстное служение русской народности, проявленное русским евреем, не мешает помнить тем, кто склонен бросать русскому еврейству обвинения в нелюбви или прямо органической ненависти к русской народности и русской культуре. Совершенно забывают при этом длинный ряд выдающихся русских евреев, писателей, критиков, композиторов, ученых, обогативших русскую культуру. Наглядным примером такого служения русской культуре и внесения в ее сокровищницу крупного вклада является жизнь и деятельность П. В. Шейна».


    Первые студенты

    Н. Г. Рубинштейн, П. В. Шейн и ряд других крестившихся евреев не оказали какого-либо влияния на жизнь национальной общины в Москве, которая во второй половине XIX в. продолжала разрастаться. Выпускники раввинских училищ, созданных по указанию графа С. С. Уварова, стремились к образованию. В 1843 г. в Московский университет поступил уроженец Новых Жагор Ковенской губернии Лев Иосифович Мандельштам. Выпускник раввинского училища, он блестяще сдал экстерном выпускные экзамены в Виленской гимназии и подал заявление о поступлении в Московский университет. Столь неожиданное для того времени прошение рассматривалось в правительственных учреждениях. Министр просвещения граф Уваров послал запрос, и директор виленской гимназии Устинов написал подробную характеристику выпускника, в которой отметил необыкновенные способности и редкие качества души молодого еврея Мандельштама, «желающего поступить в Университет, не переменяя своей веры, с тем чтобы впоследствии способствовать к образованию своих единоверцев». Граф Уваров, активный сторонник русификации и просвещения евреев, поддержал абитуриента. Разрешение было получено, и молодой человек отправился из родных мест в незнакомый для него город. В теплый сентябрьский день Л. И. Мандельштам приехал в столицу. Он остановился на Поклонной горе, и открывшаяся перед ним панорама вызвала у юноши восторг и волнение. В дневнике он записал: «Я в Москве! — и сколько мыслей и ощущений заключается в этих трех словах! Сколь велико это слово: „Я в Москве“».

    На словесном факультете первого студента-еврея встретили приветливо. Впоследствии он переехал в Санкт-Петербург, где и завершил образование; выпускника заметил министр просвещения граф С. С. Уваров, и в течение многих лет Л. И. Мандельштам работал в его ведомстве, опекая национальные школы и училища и активно содействуя приобщению еврейской молодежи к светскому образованию. Наряду с этим он стремился познакомить русское общество с еврейской историей, культурой, традицией, публикуя собственные переводы песен и стихов с идиша на русский язык. Им была написана пьеса «Еврейская семья», героем которой стал мудрый раввин, объясняющий детям гуманные основы иудаизма. Статьи Л. И. Мандельштама, направленные против юдофобских настроений в обществе, публиковались в «Современнике», «Русских ведомостях». И в наши дни не устарели его слова, напечатанные в 1854 г. в газете «Русский инвалид»: «Будущность отечества требует мирного слиятия и как можно более согласия и любви между всеми племенами, входящими в состав Империи, племенами, коих каждое имеет свое убеждение, свое собственное достоинство».

    Лев Мандельштам приоткрыл для еврейской молодежи дверь в Москву, и уже через три года в канцелярию московского генерал-губернатора князя А. Г. Щербатова поступило прошение от выпускника одесского лицея Хаима Шимона Шерганда с просьбой выдать свидетельство на право жительства в Москве для того, чтобы «слушать лекции в Московском Императорском Университете». И вновь из канцелярии следует запрос в Министерство просвещения; московская администрация потребовала отзыва о благонадежности просителя у администрации Одессы, и после длительной переписки Хаиму Шерганду было позволено продолжать образование в Москве.

    В 40-е годы XIX в. по указанию министра просвещения графа Уварова в крупных городах черты оседлости — Минске, Вильно (Вильнюсе), Ковно (Каунасе), Бердичеве были открыты раввинские училища, в которых преподавали русский язык, литературу, историю. Первые выпускники стали активными поборниками просвещения и стремились в российские университеты. Студенты-евреи, поддерживая друг друга, не чувствовали себя обособленными от московского студенчества и селились на Моховой, Никитских, Бронных улицах. В годы «великих реформ» еврейская молодежь получила ограниченную процентными нормами возможность учиться в университетах, и дипломированные специалисты имели право проживать и работать во всех городах империи; многие молодые люди-обитатели черты оседлости, мечтая об образовании, связывали свои надежды с Санкт-Петербургом и Москвой. Известный московский адвокат Владимир Осипович Гаркави в своих воспоминаниях писал о настроениях тех лет: «Неведомая для нас Россия представлялась нам светлой, преимущественно состоявшей из людей, проникнутых идеями Белинского, Тургенева и Некрасова». Автор вспоминал, как они, ученики минского раввинского училища, в праздник Пурим пели песню «За здравие России!». Родители неохотно отпускали детей в неведомые для них города. В. О. Гаркави донес до нас мироощущение людей тех далеких времен. Юноша перед отъездом в Москву навестил деда, раввина, который напутствовал любимого внука: «Прощай, мое дитя, но помни и никогда не забывай, что ты еврей!». Старик надеялся, что его образованный внук не забудет родной язык, будет почитать родителей и в скорбный день прочитает над их могилой поминальную молитву, будет помогать бедным и разделит радости и печали со своим народом.

    Москва очаровала молодого человека. После поступления на юридический факультет Московского университета Владимир Гаркави с друзьями подошел к стенам Кремля и поклонился им; потом они отправились в гостиницу «Эрмитаж», чтобы отпраздновать начало студенческой жизни. «И каково было наше удивление и радость, когда мы в другой комнате увидели еврейский оркестр, и знакомые звуки с далекой родины сливались с нашими впечатлениями», — вспоминал он через много лет.

    После окончания университета В. О. Гаркави стал известным юристом, но никогда не забывал напутствие деда, участвуя в деятельности Общества распространения правильных сведений о евреях и еврействе, содействуя работе московского училища «Талмуд-Тора» для бедных детей. Будучи представителем первого поколения еврейской интеллигенции — шестидесятников XIX в., В. О. Гаркави был связан глубинными корнями с национальной средой и в то же время активно впитал русскую культуру и считал себя российским гражданином.

    В столицах во второй половине XIX в. зарождались первые национальные организации. С 1863 г. в Санкт-Петербурге активно работало Общество для распространения просвещения между евреями. В 1864 г. московские студенты-евреи обратились к руководству Общества с письмом, в котором сообщали: «Тяжелое положение многих из наших товарищей побудило нас в этом году учредить кассу для выдачи ежемесячных вспомоществований беднейшим учащимся. Начало этой кассе положили взносы наших товарищей, затем некоторые лица пошли навстречу нашей просьбе своими пожертвованиями. Мы стремились образовать фонд в 1000 рублей, процентов с которого вместе со взносами учащихся хватит на удовлетворение нужды наших товарищей. Но надежда нас обманула, и у нас нет возможности увеличить этот фонд. А посему вся надежда наша на Комитет, который может прийти к нам на помощь». Ответ из Северной столицы пришел быстро. В протоколе заседания от 22 апреля 1864 г. сообщалось, что «Комитет постановил субсидировать московских студентов-евреев в этом году на сумму 6000 рублей на условиях, установленных для студентов Петербурга». Столь необходимая помощь стимулировала деятельность еврейских культурных организаций. В марте 1864 г. студенты Московского университета учредили «кассу для выдачи ежемесячных вспомоществований», и первое объединение студентов стало основой деятельности московского отделения Общества, назначением которого было приобщение евреев к русской культуре и оказание помощи учащейся молодежи. Состоятельные люди сочувствовали просветительским идеям. Банкир Л. С. Поляков постоянно поддерживал Общество щедрыми вкладами; в марте 1873 г. известный чаеторговец Калонимос-Вольф Высоцкий внес в фонд Общества 500 рублей и был избран его действительным членом.


    Обитатели «черты» в Зарядье

    В 60-е годы XIX в. ремесленники из белорусских городов и местечек, получив право на временное жительство за пределами «черты», старались осесть в Москве. В центре Москвы, в переплетенных переулках Зарядья, имена которых давно исчезли — Псковский, Знаменский, Мокринский, стояли одноэтажные дома с вывесками: «Часовщик Анцелович», «Булочник Дроздонс», «Фабрика гарусной тесьмы Э. Бенньямисона»; в больших комнатах жилых помещений устраивали молитвенные залы; к субботе и праздникам женщины пекли струдель, яичные коржики, в минуту отдыха ласкали детей, щипая за щеки, произносили необходимые слова, оберегавшие от дурного глаза, и пели грустные колыбельные песни.

    О жизни евреев в Зарядье мы читаем на страницах прессы; корреспондент газеты «День» подробно описывает колорит национальной жизни: «У нас на самом деле существует „китайская стена“, окружающая наше московское гетто — Зарядье. Здесь скромно приютилась в тесных, серых, грязных помещениях большая часть нашего еврейского населения. Евреи как будто сроднились с этой местностью, и русское население, так сказать, с ним сжилось и свыклось, не питая к ним никаких недружелюбных чувств. Еврейское население Зарядья состоит из мелких торговцев и ремесленников; слепая приверженность к старине, та же бедность и нужда с мелочными заботами, как в наших голодных северо-западных губерниях».

    Автор верно указал на причины миграции евреев из родных мест в Москву. Печать 60–70-х годов XIX в. публикует статьи о крайне бедственном положении населения «черты». На страницах журнала «Время», издаваемого Ф. М. Достоевским и его братом, мы читаем: «Евреи стеснены весьма значительно, и огромное количество их живет в крайней бедности с огромным количеством детей… Живут они обыкновенно в страшной тесноте и в своих занятиях, ремеслах соперничают друг с другом до последней крайности».

    Неурожаи 60-х годов в западных губерниях России резко повысили цены на хлеб и привели к застою в торговле. Крестьяне не покупали изделий ремесленников, и безработные евреи покидали родные места и старались осесть поближе к центральным губерниям, а если повезет, то в Москве, в самом Зарядье, где можно было найти пристанище и работу. Воспоминание об островках национальной жизни, сложившихся в центре города, мы находим в мемуарах Ивана Михайловича Белоусова «Ушедшая Москва». В предисловии автор указал, что не пользовался никакими источниками и записывал то, что видел, слышал и пережил. Перелистаем страницы книги, более всего передающей жизнь Зарядья в 70–80-е годы XIX в.

    «Зарядье в начале 70-х годов прошлого столетия наполовину было заселено евреями. Некоторые переулки представляли собой в буквальном смысле еврейские базары, ничем не отличающиеся от базаров каких-нибудь захолустных местечек на юге, в черте оседлости. Торговки-еврейки со съестными припасами и разным мелким товаром располагались не только на тротуарах, но прямо на мостовой. По переулкам были еврейские мясные, колбасные лавочки и пекарни, в которых к еврейской пасхе выпекалось огромное количество мацы. При мясных лавках имелись свои резники, так как по еврейскому закону птица или скот должны быть зарезаны особо посвященными для этого дела людьми — резниками. Много было в Зарядье и ремесленников-евреев; по большей части они занимались портновским, шапочным и скорняжным ремеслом. Жили евреи, мелкие торговцы и ремесленники, снимая комнаты, в домах известных домовладельцев, которые строили дома для сдачи, и тип построек был самый экономный; для того чтобы уменьшить число лестниц и входов, с надворной части были устроены длинные галереи, или, как их называли, „галдарейки“, в каждую квартиру вел только один вход. На „галдарейках“ в летнее время располагались мастеровые со своими работами; а сапожники сидели на „липах“ и стучали молотками, евреи-скорняки делали из польских — камчатских бобров или сшивали лоскутки меха, хозяйки выходили со своим домашним шитьем, около них вертелась детвора».

    И. М. Белоусов вспоминал Зарядье своего детства: евреев в длиннополых, чуть не до самых пят сюртуках и в бархатных картузах, из-под которых выбивались длинные закрученные пейсы.

    Любопытного мальчика привлекали особенности еврейского быта, и через много лет он описывал свои наблюдения: «Праздники евреями соблюдались очень строго, никакой торговли и работы в эти дни не было, с вечера пятницы шумное, суетливое Зарядье затихало — переулки были пустынны. В каждом доме приготовлялся ужин, за который усаживалась вся семья; на столах в особых высоких подсвечниках горели свечи, зажигаемые только в праздники. В дни „кущей“, после осеннего праздника, в закрытых помещениях строились временные, из легкого теса сараи, покрытые вместо крыши ветвями елок, так что сквозь них было видно небо».

    Зарядье, расположенное у границы Красной площади, было одним из самых бедных районов города. Московский путеводитель, изданный в начале XX в., предупреждал читателя: «Стоит только спуститься по одной из лестниц, идущих от Варварки, вниз по направлению к той стене Китай-города, которая примыкает к Москве-реке. Из кварталов европейского типа вы сразу попадаете в трущобный мир старой Москвы. Тут все характерно: и грязные кривые переулки, и двухэтажные, с обсыпавшейся штукатуркой, жалкого типа домишки, сплошь облепленные примитивными вывесками».

    Именно в этом запущенном районе селились мелкие торговцы, ремесленники, люди без определенных профессий, и сюда потянулись евреи — солдаты, вышедшие в отставку, мастеровые, имевшие право лишь на временное пребывание в Москве. Постепенно евреи привыкали к городу, выходили на прогулки в городские сады, а когда появились конки, выезжали подышать свежим воздухом в Богородское и Сокольники, выделяясь среди отдыхающей публики. Корреспондент популярного журнала «Русский вестник» в 1888 г. с раздражением сообщал читателям: «Вот миновали мы скучный Сокольничий проезд и вступили в район дачных местностей. Мы едем через Сокольничий лес, вековую сосновую рощу. Наконец, мы в Богородском и начинаем прогулку. Но какая здесь масса евреев! Всюду евреи и еврейки. Но не попали ли мы вместо Богородского в Зарядье? Нет! С проведением конки до самого Богородского евреи полюбили это дачное пристанище».


    Банкиры и фабриканты

    В 60-е годы XIX в. еврейская диаспора города резко возрастает за счет приезжих, среди которых выделялись выходцы из Курляндии (Латвии). Они говорили на немецком языке, утверждали себя на бирже, работали в банках, селились в престижных районах города. Основная миграция еврейского населения шла из Белоруссии и Литвы. В общей массе выделялись незаурядные личности. В 1861 г. в Москву приехал из города Дубровны Могилевской губернии Самуил Соломонович Поляков. 60-е годы XIX в. — эпоха строительства железных дорог. Со стальными линиями люди связывали будущее России, преобразование страны, решение социальных проблем. Инженер-путеец был заметной личностью в обществе. Полякову было 24 года, и он увлекся не торговлей, а железнодорожным строительством. Первый подряд С. С. Поляков взял на перевозку каменного угля от станции Николаевской железной дороги к Алексеевским и Мытищинским водоподъемникам. Впоследствии при поддержке министра путей сообщения графа И. М. Толстого он добился подряда на строительство Козлово-Воронежско-Ростовской, Орлово-Грязской и Курско-Харьково-Азовской железных дорог. Самуил Поляков — старший из трех братьев Поляковых, которые активно проявили себя в российской экономике конца XIX в. Ими восхищались, им завидовали, их ненавидели, они стали героями разоблачительных статей и едких фельетонов в антисемитской прессе; а в еврейских семьях родители, благословляя ребенка, добавляли: «Сделай тебя Б-г подобным Полякову!».

    В 1873 г. Самуил Поляков купил у купца Алексея Зимина два дома на Тверском бульваре, значащихся под № 15, и большой участок земли, на котором по проекту архитектора Семена Эйбушитца построил трехэтажное здание Земельного банка. В 1882 г. С. С. Поляков все московские владения передал младшему брату Лазарю Семеновичу, жизнь и деятельность которого были тесно связаны с Москвой. Крупный финансист, щедрый благотворитель, удостоенный правительственных наград и по воле государя введенный, так же как его братья, в права потомственного дворянства, — он пользовался доверием московского генерал-губернатора князя В. А. Долгорукого. Л. С. Поляков был одним из дарителей Музея изящных искусств (ныне — Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина). Основатель музея, профессор Московского университета И. В. Цветаев обратился к общественности с просьбой пожертвовать средства на строительство здания и создание экспозиции. Далеко не все откликнулись на этот призыв, и И. В. Цветаев с горечью записывал в дневнике: «Люди колоссальных „громовых“ и „темных“, как говорится в здешнем купечестве, богатств уклонились, под тем или другим предлогом, от материальной помощи новому музею… Отказала, даже на письмо не ответила Мар. Фед. Морозова, сославшись, что она и ее покойный муж Тимофей Саввич только богатые мужики и потому им незачем создавать какой-то музей… Отказал Василий Алекс. Хлудов, человек огромного состояния… Ничем не отозвался старшина купеческого общества Булочкин».

    В то же время идея создания нового просветительского центра в Москве нашла отклик у многих состоятельных людей. Музей был создан на средства основного мецената — хозяина хрустальных заводов во Владимирской губернии Ю. С. Нечаева-Мальцева и на пожертвования многих дарителей, в числе которых был Л. C. Поляков. В ответ на призыв И. В. Цветаева жертвовать в фонд будущего музея Л. C. Поляков сразу откликнулся и в письме от 24 августа 1898 г. сообщил: «Милостивый Государь Иван Владимирович. Вследствие письма Вашего превосходительства от 28-го мая имею честь сообщить, что, сочувствуя полезной цели устройства Музея изящных искусств имени Императора Александра III при Московском Императорском Университете, я изъявил желание пожертвовать сумму в 22 944 рубля на устройство зала № 12 греческой рельефной скульптуры V и VI веков до Рождества Христова». Свое обязательство Лазарь Соломонович выполнил, и его имя было отмечено на стене дарителей музея.

    Щедрая благотворительная деятельность Л. С. Полякова была отмечена властями. Он учредил стипендии в Московском университете и железнодорожных училищах страны; за пожертвования на детские приюты был награжден орденом Св. Станислава 2-й степени; 200 000 рублей банкир передал в ведение Министерства внутренних дел, за что был награжден орденом Св. Владимира 3-й степени и по представлению московского генерал-губернатора получил чин действительного статского советника. Несмотря на связи с московской знатью, высокие чины и награды, введение в дворянское сословие, Л. С. Поляков на протяжении 35 лет возглавлял Московскую еврейскую общину и активно содействовал становлению и развитию национальных организаций. На его средства была построена хоральная синагога, открыта больница для бедных евреев; он финансировал работу еврейской школы и ремесленного училища, состоял членом правления благотворительного общества, опекавшего московские тюрьмы, и при его содействии при Центральной пересылочной тюрьме в Бутырках была открыта молельня для евреев. Московская еврейская община опекала заключенных единоверцев, посылала к праздникам кошерные продукты, мацу.

    В 1883 г. Л. С. Поляков обратился в городскую управу с прошением о возведении домашнего молитвенного дома; разрешение было получено. Скромное по размерам и внешнему оформлению здание во дворе дома на Тверском бульваре (архитектор — Семен Эйбушитц) стало центром религиозной жизни московской буржуазии и интеллигенции. Здесь в 1914 г. москвичи прощались с Л. С. Поляковым, и над телом покойного раввин Я. И. Мазе сказал: «История русского еврейства не забудет того факта, что среди нас жил человек с высоким умом и благородным движением сердца, служивший примером своим братьям, что можно быть истинным гражданином земли русской и вместе с тем верным подданным престола Б-га Израиля».

    Эпоха «великих реформ» отразилась на судьбах российских евреев. Граница черты оседлости стала более прозрачной, и отдельные группы еврейского населения получили право работать на территории всей России. Правительственные указы встречали резкий отпор в определенных кругах общества. 19 января 1879 г. евреи-фармацевты получили право на деятельность по всей России; но местные провизоры, не желая иметь конкурентов, всячески препятствовали работе коллег-иноверцев. В феврале 1879 г. из Москвы в Петербург на адрес министра внутренних дел была направлена телеграмма от провизора Гурвича и аптекарского помощника Лихтенштейна: «Врачебная управа истолковывает Высочайшее повеление о разрешении евреям-фармацевтам проживать повсеместно и продолжает отказывать нам в необходимом для нас праве служить в аптеках, арендовать таковые, чем парализует милостивое и великодушное покровительство Вашего Высокопревосходительства. Наше положение становится все более отчаянным. Осмеливаемся льстить себя надеждой, что высокогуманный наш покровитель довершит начатое им благое дело».

    Эта телеграмма не затерялась среди прочих бумаг, 28 апреля московский генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков велел обер-полицмейстеру сделать надлежащее распоряжение Московскому врачебному управлению о праве евреев-фармацевтов служить повсеместно в аптеках.

    В начале 70-х годов XIX в. еврейское население Москвы возрастало. Среди селившихся в городе евреев были дипломированные специалисты, купцы 1-й гильдии, промышленники. Они оседали в престижных районах города: Поляковы владели домами на Тверском бульваре, Кузнецком мосту, Высоцкие жили вблизи Мясницкой улицы, предприниматель Абрам Иоффе — на Лубянке; на Воздвиженке, Арбате, Никитских, Бронных улицах селились студенты; еврейское население становилось более разнородным, и все они, уроженцы северо-западных губерний, отставные солдаты, ремесленники, купцы, студенты, врачи, юристы, отличающиеся по образованию, социальному положению, интересам, но связанные национальной традицией и правовым положением, нуждались в едином духовном центре и в человеке, который станет достойным лидером еврейской общины в Москве.


    Открытие хоральной синагоги

    В 1869 г. было образовано Хозяйственное правление еврейской общины, председателем которого стал Л. С. Поляков, и руководство общины пригласило из Минска Шломо (Залкинда) Минора на должность казенного раввина. Выпускник раввинского училища, историк, публицист, страстный приверженец просвещения еврейской молодежи, он с радостью принял предложение. Слова Александра II «Просвещение, правосудие, терпимость и человеколюбие должны быть даны всем народам и сословиям России» раввин понимал как призыв к напряженной работе. Именно он, духовный наставник, считал себя обязанным помочь единоверцам стать достойными гражданами России и полностью разделял лозунг, популярный в 60-е годы в среде еврейской интеллигенции: «Евреи должны стать русскими Моисеева Завета».

    Отдельные молельни уже не могли удовлетворить потребности московских евреев, и правление арендовало у домовладельца Рыженкова двухэтажный дом на перекрестке Большого Спасоглинищевского переулка и Солянского проезда. Здание, реконструированное с надстроенным третьим этажом, сохранилось до наших дней. Открытию молитвенного дома предшествовала церемония закладки духовного центра, во время которой раввин Минор пророчески сказал: «Б-жий дом, к закладке которого мы здесь приступаем, должен делаться для нас неиссякаемым источником света и духовной силы; он должен быть для нас тем лучезарным светилом, благотворное действие которого будет ощущаемо еще дальнейшими нашими потомками».

    Торжественное освящение хоральной синагоги состоялось 1 июля 1870 г. В жаркий летний день, в два часа дня по Варварской площади (ныне Славянская) группы евреев в праздничных одеждах следовали к Большому Спасоглинищевскому переулку; сверху спускались экипажи, из которых выходили члены правления и почетные гости; подходили студенты с друзьями и преподавателями. На торжественный акт освящения прибыли городской голова князь Черкасский и старший полицмейстер Огарев. В молитвенный зал внесли свиток Торы, и хор мальчиков пропел псалом: «Как благоговейно место сие, оно дом Б-жий и врата небесные! Как прекрасны шатры твои, Иаков!». Князь Черкасский открыл Арон-койдеш и вложил в него свиток Торы. Раввин обратился к присутствующим с речью, в которой отразились стремления еврейской интеллигенции 60-х годов XIX в. к равноправию, преданности и готовности служить России: «О братья! Вот скоро минует сто лет, как мы, сыны Иакова, по Б-жьей Благости очутились под мощным крылом русского орла, и теперь ли нам подвергнуть обзору многотрудный путь, нами пройденный… по сей день, когда после многих перемен и неприятных колебаний мы наконец свободно дышим под скипетром мудрого монарха Александра II».

    Раввин напомнил о расширении прав евреев и, следовательно, о возложенных на них обязанностях и прочел молитву за здоровье государя; после окончания службы члены правления пригласили почетных гостей к банкетному столу, который был накрыт на втором этаже. Начались приветственные речи. Профессор Московского университета С. И. Баршев сказал, что, будучи христианином, он всей душой рад открытию в Москве еврейского молитвенного дома, и поднял тост за талантливую еврейскую молодежь. Молодой адвокат Л. Куперник восторженно говорил о возможностях, открывающихся перед еврейской молодежью, и предложил тост за преподавателей университета. Поднимали бокалы за здоровье московского генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова и, наконец, за самого императора и членов царской семьи. Корреспондент «Русских ведомостей», подробно описав церемонию открытия синагоги, с удовлетворением отметил: «Граждане общего нашего Отечества — они пожелали, чтобы в само богослужение вошел родной русский язык. Пожелаем, чтобы этот дом молитвы обратился в общий для всех московских евреев центр их духовного единения».

    Хоральная синагога стала центром духовной и общественной жизни евреев Москвы. Речи Шломо Минора привлекали внимание современников, ибо отражали настроение еврейской интеллигенции и особенно молодых людей, стремившихся стать полноправными гражданами России. Приведем отрывок из выступления р. Минора 22 июля 1870 г.: «Дух времени требует от нас как высшего уровня образования, так и усвоения новых жизненных условий, без коих мы пойдем не вперед, а вспять, а все большее и большее наше усыновление нашей Родиной Россией требует от нас, чтобы наши дети не чувствовали себя чужестранцами на русской земле».

    Многие москвичи, интересуясь национальными обычаями, посещали молитвенный дом; несколько раз в синагогу заходил Л. Н. Толстой; писатель решил прочитать фрагменты Талмуда на древнееврейском языке и стал брать уроки у раввина. Лев Николаевич впоследствии вспоминал о занятиях: «Все это время (1882 г. — M.Л.) я очень пристально занимался еврейским и выучил его почти, читаю уж и понимаю. Учит меня раввин здешний Минор, очень хороший и умный человек». Ш. Минор, с благоговением относившийся к писателю, тоже оставил записи об их встречах и беседах: «В своем бурном стремлении к истине он почти за каждым уроком расспрашивал меня о моральных воззрениях Талмуда и толковании талмудистами библейских легенд». Регулярные занятия перешли в дружеские отношения, и Толстой обратился к В. В. Стасову с просьбой о поддержке сына раввина — Лазаря Минора: «Опять с просьбой. Дело для меня сердечное. Письмо это передаст Вам Лазарь Соломонович Минор, замечательный молодой ученый, обративший на себя внимание в Европе. Он сын моего друга, еврейского раввина Москвы. Насилу он добился, несмотря на свое еврейское происхождение, того, чтобы прочесть пробную лекцию на приват-доцента. Лекция имела огромный успех, и казалось бы, все решено, но наш попечитель, один из глупейших людей мира, нашел нужным послать на утверждение министра. Как бы это не повлекло отказа? Молодой человек в отчаянии. Голубчик, нельзя с Вашими связями и с Вашей прямотой и умением помочь ему в том, чтобы не было отказа?»

    Поддержка Л. Н. Толстого и В. В. Стасова помогла молодому ученому получить должность приват-доцента; впоследствии сын московского раввина стал известным невропатологом и в течение многих лет возглавлял клинику нервных болезней в Москве. В экспозиции музея Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова представлен рабочий кабинет Л. С. Минора.

    Московский раввин считал своей обязанностью заботиться о бедных и обездоленных. Вблизи синагоги, в Зарядье, в среде солдат-ветеранов, ремесленников и мелких торговцев было много сирот, бедных детей, и забота об их образовании стала началом его просветительской деятельности. В 1871 г. Ш. Минор обратился с прошением на имя московского генерал-губернатора об открытии училища «Талмуд-Тора», в котором дети помимо религиозного образования могли бы изучать предметы по программе русской начальной школы. Ходатайство увенчалось успехом, и в приказе московского обер-полицмейстера от 16 сентября 1871 г. за № 259 было указано: «Московский общественный раввин Минор, ввиду того что в здешней столице среди еврейского общества много сирот обоего пола и особенно солдатских детей, нуждающихся в приюте и первоначальном религиозно-нравственном воспитании, в марте с. г. ходатайствовал о разрешении учредить при молитвенном Правлении, находящемся на Солянке, в доме Рыженкова, приют для означенных детей под именем „Талмуд-Тора“ и вместе с тем разрешить ему открыть для этой цели добровольную подписку, как для первоначального устройства, так и для покрытия расходов по дальнейшему содержанию приюта. Об этом ходатайстве раввина Минора мною было представлено на благоусмотрение московского генерал-губернатора. Ныне г. генерал-губернатор уведомил меня для надлежащего распоряжения и объявления раввину Минору, что господин Управляющий Министерством внутренних дел по сношению с Министерством народного просвещения разрешает устроить и содержать в Москве за счет добровольных пожертвований приют для бедных еврейских детей обоего пола под именем „Талмуд-Тора“, но с тем, чтобы приют подчинялся в учебном отношении учебному начальству и чтобы преподавался русский язык».

    Открытие школы для бедных детей и сирот состоялось 8 октября 1871 г. Дети постигали текст и смысл Торы (Закон Божий преподавал сам раввин), изучали русский язык, арифметику, географию, историю России, чистописание, в школьной программе было пение. Учащиеся получали бесплатное питание. Московский раввин понимал, что детям из бедных семей необходимо овладеть не только грамотой, но и профессией. Прошел год, и новое радостное событие в жизни общины — 8 октября 1872 г. в синагоге состоялось освящение еврейского ремесленного училища, в котором кроме начального образования мальчиков обучали рабочим профессиям. Лазарь Поляков, Вольф Высоцкий и многие состоятельные люди жертвовали на создание первого в Москве еврейского профессионального училища; каждый благотворитель получал почетный диплом, на котором были изображены книги, глобус, треугольник, верстак и надпись: «Цель училища — дать еврейско-русское элементарное образование, соединенное с обучением некоторым ремеслам».

    Благоговея перед Александром II, московский раввин обратился с прошением на имя государя с просьбой о присвоении училищу Высочайшего имени. В сентябре 1880 г. из канцелярии генерал-губернатора Москвы пришел ответ на имя правления Московского еврейского общества: «Государь император по Верноподданнейшему докладу о предложении Московского Еврейского Общества ознаменовать день 25-летия царствования Его Императорского Величества учреждением ремесленного училища для еврейских детей и о ходатайстве наименования этого училища „Александровским“ Высочайше соизволил изъявить на сие свое согласие, повелел при этом благодарить Московское Еврейское Общество за его верноподданнические чувства. О такой Высочайшей воле считаю нужным уведомить правление Московского Еврейского Общества.

    За Московского генерал-губернатора, губернатор Перфильев. 4 сентября 1880 года».

    Еврейская общественность пережила подъем — государь соизволил дать еврейскому училищу свое августейшее имя, и вновь были по подписке собраны значительные средства, увеличен штат преподавателей. Для занятий правление общины арендовало на Чистых прудах просторный дом, состоящий из 11 комнат. В руководство училища входили члены семей, которые финансировали его работу, — Л. С. Поляков, О. С. Гиршман, Е. А. Эфрос и многие другие состоятельные люди.

    Шломо Минор принадлежал к первому поколению московской интеллигенции, верившей в идеалы просвещения, терпимости, равноправия. Он старался приобщить своих единоверцев к русской культуре, активно пропагандируя ее ценности. В июне 1880 г. в Москве проходили торжества по случаю открытия первого в России памятника Пушкину, и московская печать отметила в числе присутствующих на церемонии раввина Москвы. Корреспондент газеты «Голос» сообщил читателям: «К чести евреев должно сказать, что из всех иноверных вероисповеданий только московский раввин г. Минор явился представителем евреев на празднике всей России».

    В 70–80-е годы XIX в. московские власти старались защищать интересы как всей национальной общины, так и отдельных людей. В 1881 г. волна еврейских погромов прокатилась по югу России. Стремясь предотвратить беспорядки в городе, 17 мая 1881 г. к москвичам обратился московский митрополит Макарий. В переполненном во время воскресной службы Успенском соборе Кремля он убеждал паству: «Ведь и евреи, как русские, как и все племена, входящие в состав русского государства, суть подданные одного и того же нашего Государя и наши сограждане, суть дети нашего общего Державного Отца и наши братья по Отечеству. Как же мы осмеливаемся поднимать руку на своих же братьев в гражданском смысле, какой бы веры и племени они ни были? Если они чем-либо нас обижали и нарушали наши права, то у нас есть на то законы, есть власти, поставленные над нами благочестивым Монархом».

    Погромов в Москве не было, но в московских изданиях возрастало число антисемитских публикаций. В 1877 г. к Ш. Минору обратился молодой человек в монашеском облачении, говоривший с польским акцентом. Он представился студентом Московской духовной академии Ипполитом Лютостанским. Неожиданный визитер рассказал раввину, что собирается писать реферат на тему «Об употреблении евреями христианской крови» и решил издать сочинение большим тиражом, но может воздержаться от публикации, если правление общины выплатит ему 500 рублей. Раввин был поражен наглым предложением, но оживление в обществе нелепых предрассудков заставило его вести переговоры. Он приехал в Троице-Сергиев посад, где находилась Духовная академия, и у стен древнего монастыря призвал будущего пастыря к элементарной порядочности. Платить деньги шантажисту правление общины отказалось, и Ипполит Лютостанский выполнил угрозу — в 1881 г. он выпустил объемистую монографию «Талмуд и евреи», выдержавшую несколько изданий. В ответ на злобные антисемитские пасквили московский раввин взялся за перо и написал статью «Рабби Ипполит Лютостанский и его „Талмуд и евреи“». Ни словом не упомянув о вымогательстве автора, он, анализируя написанный текст, выявил плагиат, незнание и непонимание источников. Ш. Минору не суждено будет узнать, что студента-шантажиста через несколько лет выгонят из академии и лишат духовного звания за воровство, а в 1915 г. Ипполит Лютостанский опубликует «Покаянное письмо», в котором сознается в корыстных целях своих изданий, и при этом обвинит раввина, отказавшегося платить ему деньги, в скупости. «Позже я раскаялся, что из-за одного глупца причинил вред всей нации». Письмо-исповедь было подписано: «Грешный человек и кающийся перед вами Ипполит Лютостанский».

    Национальные учреждения — синагога, школа, училище находились в арендованных домах. В 80-х годах XIX в. еврейское население увеличилось до 70 тысяч человек, и молитвенный зал в праздничные дни бывал переполнен. Корреспондент петербургского журнала «Русский еврей» сообщал в 1879 г. читателям о тесноте московской синагоги: «Желающему помолиться или послушать проповедь (произносимую в этой синагоге на русском языке) крайне неловко. Ему не дают спокойно постоять и послушать — быть может потому, что промежутки между скамьями назначены только для прохода оседлых прихожан к своим местам. Как этот, так и некоторые другие несоответственные благоустроительному богослужению недостатки, по всей вероятности, будут устранены, когда хоральная синагога вместо занимаемого ею временного помещения переведена будет в назначенный собственно для этой цели дом. Надобно надеяться, что наши московские единоверцы недолго останутся, по отношению к устройству приличного храма, позади Варшавской и Одесской Еврейской общин».

    Не только приезжий журналист, но и все молящиеся ощущали потребность в новом синагогальном здании. 10 февраля 1886 г. в нотариальной конторе М. А. Лебедева была оформлена купчая, из которой следовало: действительный статский советник Лазарь Соломонович Поляков приобрел у потомственного гражданина Моисея Семеновича Саатбекова для Московского еврейского общества два смежных между собой дома со всеми строениями и землей за 80 000 рублей серебром. Приобретенные Поляковым владения располагались рядом с домом Рыженкова. В том же году губернское правление дало разрешение на постройку на указанном участке синагоги. За четыре года архитектор Семен Эйбушитц построил большой дом с торжественной колоннадой и большим куполом. Только звезда Давида и слова «Это дом Б-га» указывают на назначение парадного дома. Новая синагога не нарушила сложившегося ансамбля окрестностей Солянки, она дополнила многоликий район красивым, представительным зданием. В 1891 г. новая хоральная синагога была построена, и община готовилась к торжествам освящения.

    В августе 1890 г. Москва отмечала 25-летие пребывания на посту генерал-губернатора князя Владимира Андреевича Долгорукова. Правление еврейской общины преподнесло князю подарки и 5000 рублей для помощи воспитанникам ремесленного училища имени князя Долгорукова. Юбиляр был любезен и благодарил за щедрый подарок. Русский аристократ князь Долгоруков доброжелательно относился к еврейскому населению, в среде которого были финансисты, энергичные деловые люди, открывшие в городе магазины и предприятия, налоги с которых поддерживали казну города; в то же время новые предприниматели, среди которых были и евреи, разоряли, лишали привычной работы мелких торговцев и ремесленников. В газетах «Московский листок» и «Новое время» началась травля евреев; авторы многочисленных статей требовали от властей изгнания иноверцев из Первопрестольной. В защиту евреев вновь, как в конце XVIII в., выступили российские промышленники; группа фабрикантов направила записку министру финансов, в которой было указано: «Проживающие в Москве евреи в значительном числе посредники между московской промышленностью и западными губерниями Империи. В продолжение последних десяти-двадцати лет с того времени, как был открыт доступ в Москву, торговые отношения получили обширное развитие; этот факт заслуживает особенного внимания правительства еще и потому, что московская промышленность встречает сильную конкуренцию польских, австрийских и германских фирм. Вот почему удаление евреев из Москвы, стеснение их вредно отзовется на ходе этой торговли».

    49 человек подписали это заявление, среди них был московский купец А. Алексеев, глава известного торгового дома А. Сапожников, один из создателей Музея изящных искусств Ю. Нечаев. Протест российских промышленников вызвал ярость в антисемитской прессе. Появились требования отобрать у промышленников фабрики и заводы, если они будут сочувствовать врагам веры Христовой. Авторы «Нового времени» осуждали генерал-губернатора Москвы за лояльное отношение к евреям. На пост главы древней столицы претендовал младший брат государя великий князь Сергей Александрович. В марте 1891 г. князь Долгоруков подал в отставку и, не дожидаясь в Москве своего преемника, уехал в Париж. Московский врач, активный член Общества просвещения евреев Соломон Вермель описал в мемуарах прощание москвичей с опальным вельможей. Князь Долгоруков на перроне многим пожимал руки, но поцеловался только с Л. С. Поляковым. Возможно, именно так он выражал протест против откровенной юдофобии властей. Под звон колоколов в древнюю столицу прибыл новый генерал-губернатор, начавший свою деятельность с изгнания евреев из города.


    Изгнание евреев из Москвы

    В марте 1891 г. министр внутренних дел представил Александру III доклад о выселении евреев из Москвы и Московской губернии; государь наложил краткую резолюцию «исполнить», и накануне праздника Песах, 28 марта 1891 г., в газетах был опубликован царский указ, в котором значилось: «Воспретить евреям — механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам переселяться из черты еврейской оседлости, а равно переходить из других местностей империи в Москву. Предоставить министру внутренних дел определение для постоянной оседлости евреев, чтобы вышеупомянутые евреи постепенно выехали из Москвы и Московской губернии».

    Новый генерал-губернатор начал исполнять указ. На следующий день в Зарядье, несмотря на праздничный для евреев день, появились полицейские, которые забирали людей в участок и вручали предписание о выезде из столицы. Многие евреи Москвы имели право временного проживания; продлевая разрешение на жительство, они работали в городе в течение многих лет: это были ремесленники, учителя, акушеры, мелкие торговцы. После публикации в газетах Высочайшего указа среди евреев началась паника, и даже те, кто был не очень усерден в религиозной жизни, бросились за советом к раввину. Трагическому положению выселяемых граждан сочувствовали евреи, чье правовое положение было защищено университетскими дипломами и социальным статусом. Правление еврейской общины организовало комитет помощи, и каждая выселяемая семья получала скромное денежное пособие.

    «Какая царит паника среди евреев, — с горечью писал жене Леонид Осипович Пастернак 15 апреля 1892 г. — Каждый наготове подняться с места, где он жил с семьей. И куда они денутся, все эти несчастные! Скверно, скверно! Вчера, например, я столкнулся с Левитаном у Поленовых, и вот мы полдня почти прошлялись по городу и все пели одну и ту же заунывную ноту об исключительном положении евреев».

    Еврейская интеллигенция пережила глубокое разочарование. Московский раввин, веривший, что просвещение и преданность Отечеству дали евреям гражданские права, не мог не сознавать крушение былых иллюзий.

    «Но как ни велико наше горе, — говорил раввин перед собравшимися, — мы должны помнить, что в судьбе евреев стойко и не унывая переносить все невзгоды жизни; помните, что наша история богата примерами еще больших испытаний, ниспосланных Провидением, но твердая вера в Б-га и идейный характер наших страданий всегда вызывали удивление у наших врагов. На вашу долю пришлось снова взяться за страннический посох, который столько веков Израиль не выпускает из своих страдальческих рук. Помните же наше славное прошлое, и да поддержит в вас память об этом бодрость духа в настоящую критическую минуту!»

    Московские власти не потерпели столь вызывающих слов, речь раввина довели до сведения государя, и из Петербурга пришло новое распоряжение: «23 сентября 1892 года Государь Император по докладу Министра Внутренних дел о самовольном открытии раввином Минором и старостой Шнейдером синагоги в Москве Высочайше повелеть соизволил:

    1. Московского раввина Минора уволить от сей должности с выдворением его на жительство в черте еврейской оседлости и с воспрещением ему навсегда въезда в места, лежащие вне этой черты.

    2. Старосту Шнейдера удалить из пределов Москвы и Московской губернии на 2 года.

    3. Объявить Московскому Еврейскому Молитвенному Обществу, что если к 1 января 1893 года выстроенное на Солянке здание синагоги не будет продано или обращено под благотворительное заведение, то оно будет продано с публичных торгов Московским губернским правлением».

    По личному распоряжению генерал-губернатора был снят купол, завершающий здание новой синагоги, молитвенный зал был опечатан. (Реставраторы восстановили купол в 2001 г., то есть более ста лет спустя. — M.Л.)

    В начале 90-х годов XIX в. еврейская община переживала тяжелые времена. Лишенные хоральной синагоги, евреи собирались в скромных молитвенных домах. Одна из синагог была на Арбате (№ 5; здание не сохранилось), в наемном помещении; в субботу и праздничные дни на молитву собирались жившие в этом районе евреи, среди которых были врачи, присяжные поверенные, служащие банков и частных контор.

    В Басманной части, в начале Доброслободского переулка (дом не сохранился) располагалась молельня, прихожанами которой были ремесленники, отставные солдаты, мелкие торговцы. Небольшие молельни были в Замоскворечье (Пятницкая, 52), на Таганке и на еврейском кладбище у Дорогомиловской заставы (здания не сохранились).

    В конце XIX в. еврейское население сократилось до 8 тысяч человек и состояло в основном из людей с высшим образованием и купцов 1-й гильдии; еврейские учебные заведения — «Талмуд-Тора» и ремесленное училище — резко сократили прием учащихся. 27 мая 1895 г. министр внутренних дел по соглашению с московским генерал-губернатором приказал упразднить еврейское ремесленное училище и училище-приют «Талмуд-Тора» за неимением достаточного количества учеников.


    Эпоха раввина Мазе

    Но жизнь продолжалась. 10 апреля 1893 г. в Глебовском подворье собрались на выборы нового общественного раввина активные деятели общины; большинство присутствующих (86 из 131) отдали голоса за выпускника Московского университета кандидата права Я. И. Мазе. Генерал-губернатор утвердил это решение и 7 декабря того же года принял московского раввина в своей резиденции на Тверской улице.

    Яков Исаевич Мазе родился в 1859 г. в Могилеве в семье любавичских хасидов и в детстве получил традиционное религиозное образование. Он рано осиротел и переехал к дяде в Керчь, где окончил гимназию и, следуя влечению, поступил в Московский университет на юридический факультет. В юности увлекся палестинофильскими идеями и активно работал в журнале «Ха-мелиц». Я. И. Мазе принадлежал к поколению восьмидесятников, взгляды которых формировались в годы разгула антисемитизма, ограничения прав, постоянного выселения евреев из городов и сельских районов; молодежь этих лет активно воспринимала идеи сионизма и стремилась к возрождению национальной культуры.

    Первое выступление нового московского раввина состоялось 21 ноября 1893 г., в первый день Хануки. Хоральная синагога была опечатана, и праздничная служба проходила в домашней молельне банкира Полякова на Большой Бронной. Раввин, обращаясь к присутствующим, предельно точно высказал свои взгляды: «Постараемся же, братья, стать достойными внуками борцов за народную свободу! Пускай наши дети будут знать свою историю, эту великую историю великого народа, великого и во время своего падения! Наша религия проповедует всегда, повсюду: „Надейся и живи!“. Уповай на Г-спода, крепись и мужайся — вот лозунг нашей веры, вот напевы нашей могучей музы».

    Слова раввина поднимали дух людей. В том же, 1893 г. при содействии Я. И. Мазе в Москве начинает работать Общество любителей древнееврейского языка; московский раввин активно участвовал в деятельности ряда общественных организаций: Общества распространения правильных сведений о евреях и еврействе, общества «Тарбут» («Культура»), Я. И. Мазе был любим в национальной среде и пользовался уважением в российском обществе. Поездки по городам и местечкам черты оседлости, встречи и проповеди московского раввина снискали ему всеобщее уважение. Если его предшественник Ш. Минор разоблачал в статьях нелепые обвинения в ритуальных убийствах, то Якову Мазе суждено было выступить экспертом на процессе Бейлиса. Читая стенограмму суда, ощущаешь, как трудно было выступать раввину. Председатель суда перебивал его бестактными замечаниями. Московский раввин прекрасно знал законодательство России, еврейский закон и, по памяти цитируя Письменную и Устную Тору, смог овладеть вниманием суда и публики.

    Изучение национальной традиции, стремление помочь бедным, организация просветительских учреждений в черте оседлости отличали активную деятельность московских еврейских общественных организаций и частных лиц в начале XX в. Известный московский чаеторговец и общественный деятель Вольф Высоцкий пожертвовал комитету Общества взаимного вспомоществования учителей-евреев Новороссийского края 1000 рублей. В 80-е годы XIX в. в московские вузы пришли студенты-евреи, обратившиеся к идее национального просвещения. Группа студентов Московского университета составила и издала в Петербурге фундаментальный библиографический труд «Систематический указатель литературы о евреях на русском языке со времени введения гражданского шрифта (1708 г.) по декабрь 1889 года», ставший незаменимым пособием по истории российского еврейства. Московское отделение Общества просвещения евреев, следуя популярному в национальной среде лозунгу начала XX в. «Всё для черты», открывала в городах и местечках Могилевской губернии библиотеки и школы, выплачивая стипендии и пособия учащимся. В 1897 г. в Москве постоянно проживали 8473 еврея.

    Новое здание синагоги в Большом Спасоглинищевском переулке было закрыто 15 лет. На просьбы правления еврейской общины об открытии молитвенного дома из канцелярии генерал-губернатора приходили отказы, чиновники советовали продать здание. Несмотря на давление городской администрации, руководство общины сохранило главный молитвенный дом и в 1906 г. добилось разрешения на его открытие. Были проведены необходимые ремонтные работы. Л. С. Поляков привлек к оформлению Большого молитвенного зала известного московского архитектора Романа Ивановича Клейна. Московский зодчий, среди творений которого — Музей изящных искусств (ныне ГМИИ им. А. С. Пушкина), торговый дом «Мюр и Мерилиз» (ЦУМ), Бородинский мост, многие частные доходные дома и промышленные здания, достойно украсил интерьер Большого молитвенного зала. Витражи, мозаичный орнамент, дубовые балконы верхнего этажа внесли в архитектурный стиль московской синагоги изысканность модерна; красоту и торжественность зала ощущаешь в дни праздников, когда зажигают огни всех люстр и светильников. Освящение московской хоральной синагоги состоялось 1 июля 1906 г. Московский раввин передал председателю общины Л. С. Полякову символические ключи с надписью «Он отворил двери дома Г-споднего» и напомнил присутствующим старинное предание: «При разрушении Первого Иерусалимского храма священники бросили ключи со словами к Б-гу: „Г-споди, раз мы не удостоились в Твоих глазах быть верными хранителями этих ключей, мы отдаем их назад“. И Рука Небесная приняла ключи от Храма». Лазарь Поляков, принимая ключи, ответил раввину: «Та же Рука Небесная приняла ключи, она же отдает их обратно».

    Московская хоральная синагога вновь стала духовным общественным центром евреев столицы.

    Московский раввин выступал в зале и в праздничные, и в печальные дни. Он говорил печальную речь о покойном ректоре Московского университета князе Сергее Трубецком, защищавшем права еврейской молодежи на образование; в синагоге звучали скорбные слова раввина, посвященные памяти Л. Н. Толстого. 12 мая 1913 г. в хоральной синагоге проходила поминальная служба по директору Императорского технического училища А. П. Гавриленко. В зале присутствовали студенты, родные покойного, его коллеги. Я. И. Мазе говорил прощальные слова: «Несомненно, что покойный Александр Павлович был праведником Императорского технического училища. Что удивительного, если синагога, верная традиции еврейской религии, устраивает по нему плач. Таково постановление Талмуда: „оплакивать неевреев наравне с евреями“, если их земная жизнь оставила следы и добрую память людям. Не потому мы явились сюда, что покойный не проявлял нетерпимости к евреям. Я никогда не стал бы оскорблять памяти достойного мужа благодарностью рабов, приходящих в восторг, если их не оскорбляют. Напротив, мы разделяем общую скорбь с общечеловеческой точки зрения… Мы заявляем, что умер человек с любящей душой, на редкость доступный, идеально заботливый начальник и печальник той высшей школы, во главе которой он стоял, друг учащихся, благороднейший наставник юношества и образцовый воспитатель. Его истинно христианское отношение к людям и настоящее русское благородное сердце каждый раз указывали ему пути, как открывать двери вверенного ему храма наук перед всеми стучавшимися в них, а уже вошедшим в этот храм он помогал выйти из него с дипломом в руках».


    В годы Первой мировой

    В 1914 г. Россия вступила в войну против Германии и Австрии. 12 декабря 1914 г. Николай II в Большом Кремлевском дворце принял представителей московской общественности. От имени евреев Москвы к императору обратился с речью общественный раввин. Проникновенно звучали под сводами парадного зала слова Я. И. Мазе: «В 12-м году прошлого столетия, как засвидетельствовал нелицеприятный суд истории, предки наши обнаружили особенную преданность России и ее Скипетру. И мы счастливы видеть, что и теперь, когда вновь происходит „битва народов“, еврейский народ идет по стопам своих предков 1812 года, проявляя храбрость и самоотверженность в святом деле защиты Царя и Отечества.

    Имею счастье доложить Вашему Величеству, что Московская еврейская община устроила лазарет, при котором образовано отделение для выздоравливающих… Принято также широкое попечение о вдовах и сиротах наших единоверцев, павших на поле брани, а также о еврейском населении местностей, пострадавших от военных действий. В то же время члены общины участвуют своими взносами в общих учреждениях, преследующих те же цели. В дополнение ко всему изложенному мы уполномочены правлением общины передать Вашему Величеству 15 000 рублей на нужды армии и флота».

    И это были не только слова. При непосредственном попечении раввина были образованы лазареты для раненых, московская община внесла щедрые вклады на нужды армии и флота и постоянно оказывала помощь вдовам и сиротам погибших на войне. В московскую хоральную синагогу на имя раввина постоянно приходили сведения о раненых евреях в московских госпиталях и просьбы военных врачей. В одном из писем от 20 сентября 1914 г. значилось:

    Московскому общественному раввину Я. И. Мазе Лазарет при московском градоначальнике

    В лазарете Московского градоначальства в здании Резерва Московской Столичной помощи для раненых воинов находятся на излечении два нижних чина иудейского вероисповедания: Абрам Юсек Гримберг и Мовша Юхадис, изъявившие желание пользоваться еврейским столом, вследствие сего прошу не отказать в распоряжении о доставлении означенным нижним чинам просимой ими пищи.

    Заведующий лазаретом полковник Штанков

    Московские газеты ежедневно печатали списки награжденных воинов, и в них всегда были еврейские имена. Награды находили героев войны в госпиталях. 31 декабря 1914 г. в московском лазарете при фабрике Белова градоначальник Москвы генерал-майор Андрианов вручил медали на Георгиевской ленте вольноопределяющемуся Бернштейну Хаиму Исааковичу, уроженцу Варшавы, и Гольденблюму Яйзику Менделевичу, уроженцу Львова.

    Московская община взяла опеку над ранеными евреями, находившимися в лазаретах и госпиталях Москвы и окрестных губерний. 27 марта 1915 г. в московскую хоральную синагогу пришло благодарственное письмо из земско-фабричной больницы Наро-Фоминского района. Старший врач писал: «Подтверждая получение для солдат-евреев, находящихся на излечении в госпиталях вверенного мне Наро-Фоминского р-на, 20 фунт, мяса, 5 фунт, сахара и 10 фунт, сельди; прошу Хозяйственное правление принять мою благодарность за присланные продукты».

    Я. И. Мазе, упомянув о евреях, проживавших в районах военных действий, не предполагал, что в следующем, 1915 г. еврейское население будет по приказу главнокомандующего выселено из родных мест и толпы обездоленных беженцев станут искать прибежище в Центральной России. Черта оседлости фактически прорвалась в 1915 г.; евреи-беженцы заполняли дороги, ведущие в глубь страны. Эти годы отмечены резким увеличением еврейского населения в Московской губернии и активной деятельностью многочисленных общественных учреждений — Общества просвещения евреев (ОПЕ), Московского отделения Общества охранения здоровья еврейского населения (МОЗЕН), Общества ремесленного труда (ОРТ) и Еврейского общества помощи жертвам войны (ЕВОПО). Национальные общественные организации стали активно помогать беженцам; их расселяли в пригородах и на окраинах Москвы — в Малаховке, Салтыковке, Перловке, Марьиной Роще, Давыдкове, Черкизове, Коптеве и также создавали «очаги» в городах Центральной России, арендуя помещения для жилья, устраивали людей на работу, открывали столовые и детские дома. Национальные газеты и журналы тех лет полны объявлений о найме сотрудников для работы с беженцами: «Московскому Обществу помощи жертвам войны нужны знакомые с делом помощи беженцам сотрудники в качестве уполномоченных в губерниях Центральной России и секретарей при местных комитетах».

    Собранные из различных источников деньги распределялись по губерниям, где открывались базы для приема и обустройства несчастных людей. В повседневной жизни появилось новое слово «очаг», такое название получали детские учреждения — детский сад в сочетании с начальной школой. Адрес московского Еврейского общества помощи жертвам войны — Маросейка, Космодамианский пер., 10, кв. 4 (ныне Старосадский) — был хорошо известен в провинции. В обзоре деятельности комитета этого общества в городе Курске за 1915–1916 гг. указывалось: «Пребывание детей в очаге делает их неузнаваемыми: исчезают запуганность и забитость, появляются резвость, веселье, укрепляется организм и восстанавливается здоровье детей, расшатанное в тяжелых скитаниях».

    Для обустройства беженцев требовались значительные средства. Призывая московских евреев к активной помощи обездоленным людям, раввин Яков Мазе со свойственной ему страстностью напоминал о многовековой традиции: «Весь еврейский народ — это странник с факелом в одной руке и с Торой в другой… При народном бедствии то, к чему призывают, — не жертва и не пожертвование. Не жертва потому, что на жертвы способны лишь герои; не пожертвование потому, что пожертвование дается или людьми слабыми, или с целью отделаться от навязчивых просьб. Это — платеж долга, и потому все без изъятия должны участвовать в самообложении».

    В Москве постоянно проходил кружечный сбор в фонд помощи. Московская еврейская община объявила 2, 3, 4 октября 1916 г. «днями самообложения», обязывая членов общины вносить дополнительные средства. В синагогах, еврейских учреждениях висели плакаты, призывающие к активному участию в благотворительной акции: «Самообложение — путь к устройству беженцев на новых местах; самообложение — основа наших культурных и экономических учреждений, участвуйте в самообложении; платите сообразно своему доходу; самообложение — показатель нашей общественной зрелости! Помните о самообложении!».

    Состоятельные члены Московской еврейской общины активно поддерживали благотворительные программы. В 1916 г. известная чайная фирма «В. Высоцкий и Ко.» пожертвовала в распоряжение московского Еврейского общества по оказанию помощи больным и раненым 10 000 рублей. После смерти Л. С. Полякова в 1914 г. Хозяйственное правление еврейской общины возглавил глава фирмы Давид Высоцкий, и под его руководством 13 апреля 1916 г. прошло собрание торгово-промышленной группы по оказанию содействия жертвам войны. Помощь евреям-беженцам оказывали многие русские люди, о чем с волнением в феврале 1916 г. говорил депутат Думы Н. М. Фридман: «На этом темном фоне еврейского гнета выделяется одно бытовое явление — отношение русского населения внутренних губерний к евреям-беженцам. Эти евреи-беженцы, чуждые по языку, по религии, по внешнему виду, прибывшие с далеких окраин, встречали гостеприимство и помощь. Русские женщины, русская молодежь встречали их в городах внутренних губерний, устраивали питательные отряды, приискивали им помещение. Перед нами открылась благодарная душа великого народа, своим здравым чутьем понявшего, что это не враги народа, а несчастные люди, пострадавшие от войны».

    В Москве по инициативе князя Е. Н. Трубецкого проходили благотворительные программы в пользу пострадавших от войны евреев.

    9 апреля 1916 г. прошел первый концерт в пользу беженцев в Большом зале Консерватории; в добром деле участвовали лучшие артисты и писатели России: М. Н. Ермолова, А. Н. Нежданова, А. И. Южин, К. С. Станиславский, А. Н. Толстой; из Петрограда приехал А. М. Горький, которого восторженно приветствовал весь зал. Корреспондент «Нового восхода» сообщал читателям: «Вся двухтысячная толпа встала, как один человек, то был трогательный знак уважения и благодарности к знаменитому писателю, смело поднявшемуся на защиту евреев». Концерты неоднократно повторялись в 1916 г. В предреволюционные годы еврейское население Москвы переживало подъем.

    В 1916 г. в город приехал поэт Хаим Бялик. Его поэтические вечера проходили во многих залах города, заполненных до отказа. По инициативе Я. И. Мазе был основал детский фонд им. Бялика для издания детской литературы на еврейском языке. Правление фонда находилось в доме 9 по Армянскому переулку. Московский раввин направил поэту восторженную телеграмму: «Привет тебе, великий писатель новой еврейской литературы! Могучая лира досталась тебе. В ней слились отголоски пророков, певших нацию, влюбленную в своего Б-га, сила талмудической агады, смелая фантазия каббалы, поэтическое чувство хасидизма, обличавшего позор страха и отчаяния, и, наконец, озарение новой культурой, мечта народа-скитальца, замыслившего исторический возврат».


    В дни революций

    Февральская революция, потрясшая всю страну, вызвала глубокий разлад в настроениях людей. Временное правительство отменило черту оседлости; из дальних ссылок и мест заключения в Москву приехали бывшие политзаключенные, среди которых было много евреев. 4 марта 1917 г. в переполненном зале хоральной синагоги раввин Я. И. Мазе произнес молитву за новое правительство России, призвав людей к объединению. Однако его призыв не был услышан. Состояние общества не могло не отразиться на национальной среде. Население было разобщено по отдельным партийным группам, враждовавшим между собой. 11 марта в помещении цирка Никитина состоялся митинг еврейской общественности, и его организаторы, понимая разобщение в обществе, пытались объединить людей. Яков Мазе начал выступление на иврите; после приветственных слов он перешел на русский: «Прежде всего не от имени партий, но от имени всего народа свободное еврейство должно засвидетельствовать незыблемость своей вечной, неумирающей религии».

    «Свобода опаснее гнета», — предупреждал раввин современников и напомнил старинную притчу о Моисее, которого не смог победить ангел смерти, но поцелуй Б-га отнял у него жизнь.

    Раввин призвал евреев Москвы к объединению и активной помощи Отечеству во время продолжающейся войны, но слова духовного лидера не были услышаны активистами различных партий. Я. И. Мазе избрали по еврейскому национальному списку во Всероссийское Учредительное собрание, работа которого была сорвана большевиками. 29 марта в Поляковском зале хоральной синагоги община отметила радостное событие: из ссылки вернулся активный деятель партии эсеров, сын первого московского раввина Осип Соломонович Минор, и ему была устроена овация. В первом же выступлении он резко отмежевался от сионистов: «Евреи, как и другие народы, имеют право на самоопределение. Изолированная борьба на национальной почве не что иное, как шовинизм. В атмосфере свободы каждый может выявить свою индивидуальность, свою личность, а евреи как нация со своей историей, философией, религией могут развить все дарования».

    О. С. Минора москвичи избрали председателем городской думы; после Октябрьской революции он эмигрировал в Париж и до конца жизни возглавлял Политический Красный Крест.

    20 марта в цирке Никитина провели митинг сионисты. Переполненный зал был украшен бело-голубыми флагами и портретом Т. Герцля.

    7 мая московский комитет Бунда устроил в Большом театре концерт-митинг; бундовцы призывали еврейский пролетариат пренебречь религиозной традицией и работать в субботу.

    22 июля в Москве открылась конференция социал-демократов «Поалей-Цион».


    Еврейское разноголосье 20-х

    Столь разобщенным по партийным группам и фракциям оказалось еврейское население накануне Октябрьской революции. Резко изменилась политическая карта Европы — Польша и Прибалтика получили независимость, и евреи стали гражданами новых государств. На Украине одна власть сменяла другую, и несмотря на миролюбивые декларации С. Петлюры, А. Деникина, убийства, грабежи вошли в жизнь каждой еврейской семьи, и люди бежали из родных мест в центр России.

    В марте 1918 г. Москва была провозглашена столицей Советской республики, и в городе разместились центры еврейских партий, редакции национальных газет и журналов; еврейское население продолжало увеличиваться за счет беженцев. Имена новых организаций появились на фасадах московских домов. На территории Китай-города, в Старопанском переулке, 2, разместилась редакция большевистской газеты «Дер Эмес»; в доме 3 по Садово-Черногрязской улице находилось руководство Еврейской социал-демократической рабочей партии «Поалей-Цион». В 1918 г. в здании хоральной синагоги открылся Еврейский народный университет, назначением которого было распространять «знания по еврейской истории и культуре»; недалеко от религиозного центра разместилось издательство партийного журнала «Еврейский пролетарий». После революции Еврейская секция ВКП(б) и Еврейский комиссариат взяли в свои руки руководство национальными учреждениями и обществами. В апреле 1917 г. при Хозяйственном правлении еврейских молитвенных учреждений была создана Комиссия по реорганизации Московской еврейской общины, в обязанности которой входили выборы нового руководства общины; новый совет Московской еврейской общины начал работу в октябре 1918 г. и был закрыт в июне 1919 г. Еврейским комиссариатом.

    Большевистские советские организации призывали превратить синагоги в рабочие клубы, субботу отмечать ударным трудом, а выходной день перенести на среду. В 1923 г. накануне праздника Песах руководство Евсекции обратилось к трудящимся с воззванием — обратить еврейские праздники в декаду антирелигиозного террора: «Мы должны бросить в лицо еврейскому духовенству такие материалистические истины, чтобы оно не знало, куда повернуться. Что думают про это Мазе и его клика? Еврейские рабочие по большей части отошли от религии».

    В ответ раввин Я. И. Мазе выступил в Большом молитвенном зале и напомнил, что синагога была закрыта по приказу великого князя и открыта по настоянию общественности: «Наша синагога является мерилом свободы в этой стране; все взоры культурного мира следят за судьбой нашей синагоги, и по ней будут судить о политическом состоянии страны».

    В эти годы авторитет Мазе в национальной среде был очень высок, и его слова были услышаны. Власти закрывали молитвенные дома и изымали ценности из синагог, но главный еврейский духовный центр ликвидировать не осмелились. Возможно, сказалась позиция зарубежных благотворительных организаций, и прежде всего «Джойнта», поддержка которых была необходима молодому советскому государству. Московский раввин возглавил работу по сбору средств голодающим России, и одно из обращений к мировой общественности подписали патриарх Тихон и раввин Мазе.

    4 июля 1921 г. состоялась встреча А. М. Горького и Я. И. Мазе; оба взволнованно говорили о кровавых погромах на Украине, о вспышке антисемитизма в центре России. Возможно, писатель помог Я. Мазе и главному раввину Поволжья профессору В. Лейкину встретиться в июле того же года с В. И. Лениным. В беседе принимали участие Л. Б. Каменев и М. И. Калинин. О встрече духовных лидеров с руководителями советского государства сообщила в 1922 г. газета «Еврейская трибуна», выходившая в Берлине: «Калинин спросил, почему „евреи не идут рука об руку с коммунистами, так как после революции они много приобрели“. Раввин ответил: „Идеал равенства и справедливости не чужд еврейской религии. Но все зависит от тактики. Мы хотим работать путем воспитания и просвещения народа, а вы — при помощи меча“».

    Я. И. Мазе, раввин, публицист, общественный деятель, скончался 20 декабря 1924 г. Тело покойного было перенесено в Большой молитвенный зал синагоги, и хотя московские газеты отказались опубликовать некролог, тысячи людей пришли отдать долг памяти высоко почитаемому человеку. Один из участников траурной церемонии, Моше Барселл, впоследствии вспоминал: «В установленный час появляются люди у Большой синагоги. Со всех улиц стекались евреи. Бесконечной вереницей шел народ оказать последнюю честь своему почетному и уважаемому лидеру, который был для него долгие годы духовным оплотом. Когда похоронная процессия вышла из переулка на улицу, то трамвайное и извозчичье движение приостановилось. По случаю воскресного дня было много русских, гулявших по улицам Москвы, и многие спрашивали: „Кто скончался?“ — и кто-то в толпе ответил: „Еврейский патриарх скончался“». Раввина похоронили на Дорогомиловском кладбище; в 1932 г. его останки были перенесены с уничтоженного некрополя на новую территорию кладбища в Востряково.


    Расцвет национальной жизни

    В 20-е годы еврейское население в Москве резко возрастает; беженцы из разоренной, голодной Украины заселяют окраинные районы города. В 1923 г. в Москве было официально зарегистрировано 87 975 евреев. Значительная часть населения оседает в ближайших пригородах столицы. Открываются новые общественные национальные центры: на Лесной улице, 18, работал Еврейский клуб с различными фольклорными ансамблями и кружками; в послереволюционной Москве существовали кошерные столовые, и в городской толпе резко выделялись люди, говорившие между собой на идише; газеты пестрели рекламными объявлениями: «Еврейские домашние обеды Б. С. Житомирской. Никольская, 8. Свежие и вкусные. К еврейской пасхе колбаса, гусиный жир, печенье, маца — Петровка, Петровские линии, 2».

    В 30–40-е годы XX в. отголоски патриархальной национальной жизни сохранялись на окраинах города. «Еврейское местечко» на какое-то время сложилось в Марьиной Роще, Черкизове, Давыдкове, Никольском, Коптеве; здесь создавались кооперативы, и ремесленники шили одежду и обувь, делали чемоданы, занимались мелкой торговлей, починкой часов и ювелирных изделий; люди более грамотные устраивались на производство, работали бухгалтерами, счетоводами. В деревянных домах городских окраин жители сохраняли приметы национального уклада — язык, аромат кухни; женщины покупали живую курицу на рынке и относили к резнику; на косяке двери прибивали мезузу, несколько семей арендовали комнату и отмечали шаббат и праздники.

    В 1926 г. евреи Марьиной Рощи в складчину построили деревянное здание синагоги с миквой и двумя молитвенными залами (мужской и женский) и собирались на молитвы и праздники. На Селезневской улице вплоть до 1936 г. работала еврейская школа-семилетка, в которой изучали идиш. На сцене Дворца культуры им. Зуева (Лесная, 18) в довоенные годы выступал Еврейский театр рабочей молодежи.

    Еврейское население на окраинах Москвы резко возрастает в первые послевоенные годы, люди, возвращавшиеся из эвакуации, старались осесть вблизи Москвы и тянулись к местам компактного проживания евреев. Журналист Александр Разгон, уже в Израиле вспоминая об этих временах, оставил зарисовки национальной жизни на окраинах и в пригородах Москвы: «Там же (в Салтыковке. — M.Л.) делали мацу. Это выглядело так: особый мешок — „маца шмура“ — готовили под наблюдением отца. А отец до революции был раввином в Клинцах. Куда проще это проходило в Никольском: за три дня до Песаха мы снимали печку у нашей русской соседки: эта печка была самая большая. Хорошенько ее прокаливали. Потом приходили женщины и девушки из нескольких еврейских семей и брались за дело. Мацу пекли не каждый для себя, а на всех. Отмечались и другие праздники. Почти все помнят, как в семьях жарили из картофеля „латкес“, пекли треугольные „гоменташи“ с маком… Вот колоритное воспоминание о празднике Суккот в Никольском: помню, один раз вышли во двор старики с палками, с простынями… Устроили навес из веток над головами и под этим навесом ели».

    В 60–70-е годы панельные типовые многоэтажные дома сменили деревянную застройку в городе; жители окраин старой Москвы заселяли новые районы, навсегда исчезали улочки, где можно было увидеть деревянный дом с мезузой на косяке двери; ушли в прошлое русские печи, где выпекали мацу к празднику; при реконструкции района снесли синагогу в Черкизове, но до наших дней сохранилась старая синагога в Малаховке.

    Если в начале XX в. «еврейские улицы» возникали на окраинах и в пригородах столицы, то общественные и культурные учреждения находились в центре города, и евреи в выходные дни на электричках и трамваях выезжали в театр или на концерт. 20-е годы отмечены подъемом культурной жизни в Москве — художники, поэты, артисты известных театров и новых студий торопились утвердить новые идеи и формы, проявить себя в новой жизни. Москва притягивала новаторов в искусстве, и в общем настрое общества активно проявляла себя творческая еврейская молодежь. В 1916 г. из Польши в Москву прибыл коллектив еврейского театра «Габима», основанного молодым актером и режиссером Наумом Цемахом. В уставе Еврейского драматического общества «Габима» утверждалось право ставить пьесы на еврейском языке и пояснялось: «Под словом „еврейский язык“ подразумевается настоящий еврейский язык, а не существующие в России и других странах среди евреев разные жаргонные диалекты».

    Среди учредителей нового театрального коллектива были московский раввин Яков Исаевич Мазе, почетный гражданин московский купец Меир Вольфович Вишняк, почетный гражданин московский 1-й гильдии купец Абрам Яковлевич Гуревич.

    Молодые артисты нашли в Москве не только щедрых покровителей и благодарных зрителей, но и прекрасных учителей. Евгений Вахтангов, Константин Станиславский, Сергей Волконский с увлечением работали с молодыми талантливыми артистами и после революции активно поддерживали коллектив. 31 января 1922 г. «Габима» представила зрителям в постановке Е. Вахтангова пьесу С. Ан-ского «Диббук», с восторгом принятую московским зрителем. А. М. Горький писал о спектаклях «Габимы»: «Развеялась серая ткань занавеса; точно исчезла стена, отделяющая настоящее от далекого прошлого, — и перед глазами встает ярко-пестрый базар у стены маленького городка Иудеи, сквозь ворота видна знойная равнина, на горизонте одиноко и криво торчит пыльная пальма. И с этого момента властная сила красоты, обняв сердце ваше, погружает его в жизнь еврейского народа, уносит в прошлое за две тысячи лет — и вот оно живет в грозный день гибели Иерусалима».

    Спектакли «Габимы», поставленные на иврите и обращенные к темам героического прошлого еврейского народа, вызывали резкую критику у евреев-большевиков. Коллектив обвиняли в приверженности к сионизму, к «белому движению»; театру не давали помещения, и спектакли шли в разных местах — в полуподвальном зале на Нижней Кисловке, 5; в Лазаревском армянском училище (ныне посольство Армении). Князь Сергей Волконский, известный режиссер, возглавлявший до революции императорские театры в Санкт-Петербурге, вспоминая в эмиграции о встречах с актерами национального театра, писал: «„Габима“ — так называется еврейская студия, ставящая пьесы на древнееврейском языке. Я был ими приглашен для того, чтобы ознакомить их с моей теорией читки… Мы расстались, но остались в добрых отношениях; они всегда приглашали на репетиции и спектакли. Они в то время готовили и дали интересную пьесу — „Пророк“ (1920 г. — M.Л.). Цемах был прекрасен в роли Пророка. Но сильнейшее впечатление было не от отдельных лиц, а от общих сцен. Это сидение народа под стеной, суета и говор базарного утра — кто знает Восток, тот не может не восхититься красочностью людей, одежд, образов, говора, шума… Нужно ли говорить, что противники „Габимы“, восставшие против „буржуазной затеи“ и требовавшие театра на жаргоне, были коммунисты… Много я видел людей яростных за эти годы, но таких людей, как еврей-коммунист, я не видал. А затем — второе, что было интересно, — ненависть еврея-коммуниста к еврею некоммунисту. До чего доходило! Габимистов обвиняли в „деникинстве“, в спекуляциях. Но самое страшное для них слово, даже только понятие, — это „сионизм“. Это стремление некоторой части еврейства устроить в Палестине свое государство перед глазами евреев-коммунистов-интернационалистов вставало каким-то чудовищным пугалом».

    Еврейский театр-студию приняла и полюбила московская интеллигенция, но коллектив постоянно находился под ударом критики руководства Евсекции. В 1926 г. «Габима» выехала на гастроли в Польшу, Германию, Францию, США. Коллектив принял решение остаться в Эрец-Исраэль, и с февраля 1931 г. театр обосновался в Тель-Авиве. Русская тема всегда присутствовала в репертуаре «Габимы»; в годы Второй мировой войны театр ставил спектакли по произведениям Н. Гоголя, Ф. Достоевского, А. Островского, К. Симонова. В постсоветские годы гастроли «Габимы» стали в Москве традиционными, и 13 мая 2002 г. в фойе театра им. Вахтангова на Старом Арбате была открыта мемориальная доска с текстом на русском языке и иврите:

    ТЕАТР ВАХТАНГОВА И ГАБИМА

    В связи со знаменательной датой — десятилетием возобновления дипломатических отношений между Израилем и Россией — мы чествуем своим визитом вклад Евгения Багратионовича Вахтангова в становлении Габимы — национального театра Государства Израиль. Евгений Вахтангов, постановщик ведущего спектакля Габимы «Гадибук» (1922), с триумфальным успехом прошедшего по театральным сценам мира, оставил неизгладимую печать своего выдающегося таланта на всей деятельности израильского Национального театра.

    Вместе с «Габимой» в культурную жизнь послереволюционной Москвы вошел еще один еврейский театр. В 1920 г. из Петрограда в Москву приехала еврейская студия, основанная режиссером А. Грановским. Основатель еврейского театра Алексей Михайлович Грановский (Азарх) родился в Москве в 1890 г., получил профессиональное образование в Санкт-Петербурге, где открыл еврейскую театральную школу, ставшую предтечей национального театра. Демократическое направление театральной студии, язык идиш, спектакли по мотивам произведений Шолом-Алейхема были приняты властями. Коллективу выделили трехэтажный, в прошлом доходный дом в Большом Чернышевском переулке, 12 (ныне Вознесенский переулок), где артисты заселили просторные квартиры, а полуподвальное помещение превратили в театральный зал.

    Московский переулок, который на протяжении XX в. три раза менял имя (Большой Чернышевский, ул. Станкевича, Вознесенский переулок), удивительно притягателен для прогулок. На небольшом отрезке соприкоснулись и особняк, отмеченный пребыванием А. С. Пушкина, — флигель усадьбы П. А. Вяземского, и дом поэта Е. А. Баратынского, готическая англиканская церковь Святого Андрея и при ней дом пастора, серое здание редакции «Гудок». Очарование этого уголка столицы отметил Перец Маркиш: «Чернышевский переулок находится в стороне. Он захватил где-то немного зелени, легко и прозрачно замаскировался ею, оберегает творческую тишину».

    В наше время тишина посещает переулок только в праздники и выходные дни, и все-таки этот уголок города сохранил до наших дней свое очарование.

    К дому пастора англиканской церкви примыкает доходный дом начала XX в., принадлежавший купцу 1-й гильдии АЛ. Гуревичу. В годы Первой мировой войны на первом этаже здания находилась редакция иллюстрированного журнала «Евреи на войне», корреспонденты которого донесли не только военную хронику, но и фотографии, ставшие документами трагических лет. До сих пор сохранилось декоративное убранство фасада, в подъезде здания на полу можно увидеть керамическую плитку с миниатюрным рисунком магендовидов.

    Театральная студия Грановского, осевшая в центре Москвы, полностью отвечала вкусам и потребностям времени. Большинство артистов, в недавнем прошлом жители черты оседлости, принесли на сцену ощущение свободы и счастья. В труппе выделялся Соломон Вовси (Михоэлс), в котором все признавали ведущего артиста. 1 января 1921 г. состоялась премьера спектакля «Вечер Шолом-Алейхема», к его оформлению привлекли Марка Шагала. Художник расписал стены и потолок маленького зала фигурами персонажей пьесы и национальными орнаментами. Еврейское население Москвы восторженно приняло театр; артисты говорили на своем родном языке — идише, пели любимые песни, близость между залом и сценой ощущалась в каждом спектакле. В 1924 г. коллективу театра предоставили здание на Малой Бронной, 4 (ныне Театр на Малой Бронной). В 1927 г., во время зарубежных гастролей А. Грановский остался за границей; руководителем театра был назначен Соломон Михоэлс. 30-е годы стали периодом расцвета Государственного еврейского театра. 5 февраля 1935 г. состоялась премьера шекспировского «Короля Лира», ставшая выдающимся событием в культурной жизни столицы. Постоянно в репертуаре театра были пьесы по мотивам произведений Шолом-Алейхема — «Тевье-молочник», «Блуждающие звезды»; многие спектакли оформлял Александр Тышлер. При театре был открыт техникум (Столешников переулок, 8) для подготовки артистов для еврейских театров страны.

    Значительным событием в жизни города стала работа сельскохозяйственной выставки, открытой в марте 1924 г. на территории нынешнего Парка культуры и отдыха; в числе зарубежных гостей, прибывших в Москву, была делегация рабочих Палестины, возглавляемая Давидом Бен-Гурионом и Меиром Рутенбергом. Над павильоном Эрец-Исраэль развивался бело-голубой флаг, и москвичи с удовольствием не только рассматривали, но и дегустировали вина, пробовали цитрусовые, орехи, знакомились с организацией киббуцев на древней земле.

    В 1925 г. киббуцники вновь привезли экспозицию в Москву. Несмотря на участие делегации из Эрец-Исраэль в работе выставок, отношения советской власти с представителями ишува не сложились. Советское руководство, Евсекция, Еврейский комиссариат враждебно относились к сионизму. В 1919 г. Комиссариат по делам национальностей постановил запретить преподавание контрреволюционного языка иврит в еврейских школах. 20 апреля 1920 г. в Большом зале Политехнического музея сионисты, получив разрешение от властей, собрались на съезд. На третий день работы в зал вошли 50 вооруженных чекистов, и все делегаты и гости съезда, за исключением Я. И. Мазе, были арестованы. Под охраной вооруженных чекистов их вели по улицам Москвы в Бутырку, и они с энтузиазмом пели свой гимн «Ха-тиква». С этого дня повсеместно начались массовые аресты сионистов. Камеры Бутырской и Таганской тюрем были переполнены активистами движения, оттуда их направляли на поселение в Сибирь.

    В 20-е годы члены сионистской организации «Гехалуц» нелегально осели в общежитии на Большой Якиманке. Молодые люди устраивались строителями, рабочими и при этом активно добивались разрешения на выезд в Эрец-Исраэль, и в те годы некоторые просьбы удовлетворялись. К началу 30-х годов «Гехалуц» была ликвидирована, и ее члены оказались в общем потоке ГУЛАГа, текущем от Лубянки до Соловков и Колымы. Коротко о трагедии молодых сионистов упоминал А. И. Солженицын в книге «Архипелаг ГУЛАГ»: «В 1926 году было полностью пересажено сионистское общество „Гехалуц“, не сумевшее подняться до всеувлекающего порыва интернационализма».


    «Джойнт» в Москве

    20-е годы XX в. отмечены тяжелейшим экономическим кризисом, страшным голодом и безработицей. Советское руководство, забыв на время о непримиримой классовой борьбе, было вынуждено обратиться за помощью к международным благотворительным организациям; в числе тех, кто откликнулся на призыв о помощи, был Американский еврейский объединенный распределительный комитет «Джойнт». 1 ноября 1923 г. был подписан договор между правительством РСФСР и «Джойнтом» о выделении 2 млн. долларов на бесплатное распределение продуктов питания, одежды и обуви среди «определенных групп населения» (евреев. — M.Л.) и о работе благотворительных столовых для стариков и студентов. Представительство «Джойнта» в Москве возглавил Джозеф Розен.

    Дж. Розен родился в Москве, учился в Московском университете, где приобщился к революционным идеям и деятельности, за что был арестован и сослан в Сибирь; из ссылки бежал в Германию, впоследствии переехал в США. Именно там Джозеф увлекся сельским хозяйством и получил агрономическое образование. Руководство «Джойнта» направило молодого специалиста на его родину, в Москву. Он должен был не только доставлять продовольствие голодающим людям, но и содействовать организации труда населения. Джойнтовцы помогали не только евреям; они активно откликались на многие программы. Фонд высылал продукты Обществу помощи голодающим (Помгол). Сотрудник правительственной комиссии по ликвидации последствий голода О. Д. Каменева (сестра Л. Д. Троцкого, жена Л. Б. Каменева. — М.Л.) обратилась к директору российского отделения «Джойнта» Дж. Розену с просьбой оказать содействие художественно-промышленным школам, которые были разбросаны по всей стране и сотрудники которых погибали от голода и разрухи. Ответ не заставил себя ждать:

    Многоуважаемая Ольга Давыдовна!

    В подтверждение личных переговоров по делу оказания помощи Главкустпрому в целях восстановления кустарной промышленности в России настоящим уведомляю Вас, что ассигнована сумма в 5000 американских долларов. Чек на такую сумму прилагаю при сем.

    Иозеф Розен

    Необходимую помощь неожиданно получили учащиеся 23 художественных школ подмосковного Богородского, а также Ростова-Ярославского, Вятки, Омска и других центров народных промыслов.

    В 20-е годы только «Джойнт» оказывал помощь евреям-«лишенцам» (так называли в СССР бывших служителей культа, промышленников, торговцев и членов их семей; до 1936 г. они были лишены гражданских прав). Бесправных людей, которые не могли работать на государственных предприятиях, снабжали швейными, вязальными, пишущими машинками. На окраинах Москвы и в Подмосковье создавались трудовые кооперативы по пошиву обуви и одежды. Джойнтовцы оказывали помощь национальной школе и училищу при Обществе ремесленного труда (ОРТ).

    Еврейское население Белоруссии и Украины бедствовало — безработица коснулась всей страны. Руководство Советской республики разрабатывало план выселения евреев в сельские районы и организации национальных кооперативов в Крыму, на Украине и в Белоруссии, активно привлекая к данной программе «Джойнт». В 1924 г. в роскошном особняке в Гранатном переулке Москвы (ныне Дом архитектора) открылось представительство «Агро-Джойнта».

    Комитет оказывал помощь сельскохозяйственным учреждениям. В 1923 г. «Джойнт» поставил в СССР 340 000 пудов комбикормов, 4000 голов лошадей и коров. Идея создания еврейских сельскохозяйственных кооперативов в Крыму, Белоруссии, на Украине была активно принята «Агро-Джойнтом», который финансировал переселенцев, оказывал им организационную помощь, обеспечивал их техникой, элитными семенами, скотом, строительными материалами, а также создавал сельскохозяйственные школы. К обустройству еврейского населения подключились государственные и общественные организации. В 1924 г. при Президиуме Совета национальностей ЦИК СССР был создан Комитет по земельному устройству трудящихся евреев (КОМЗЕТ); его руководство находилось в Москве (Воздвиженка, 4); аналогичные проблемы решала общественная организация — Общество по земельному устройству трудящихся евреев в СССР (ОЗЕТ), правление которого находилось на Никольской улице, 10/2. Государственные и общественные организации должны были организовать еврейские сельскохозяйственные коммуны в Крыму, на Украине, в Белоруссии и решить вопросы трудоустройства населения былой «черты».

    Но во время коллективизации все коммуны были разогнаны, и большинство их членов отправилось по этапу в страну ГУЛАГ. Автор «Архипелага» кратко упоминал о романтиках, веривших в счастливое будущее коммун: «Мальчишек и девчонок до пятнадцати лет взяли из Крыма в ссылку. Давали им Турткуль и другие строгие места. Эта была действительно партия — спаянная, настойчивая, уверенная в своей правоте».

    КОМЗЕТ и ОЗЕТ были закрыты; их руководители были арестованы, многих из них расстреляли в 30-е годы. Деятельность «Джойнта» повсеместно сворачивалась, и в 1936 г. упоминания о нем исчезли из печати.

    Отмечая особенности национальной жизни, следует признать, что в 20–30-е годы XX в. в советском обществе в целом, в том числе в еврейской среде, активно воспринимались новые ценности, а идея построения интернационального социалистического государства стала основой духовной жизни. Значительная часть еврейской молодежи отходила от национальной традиции; в Большом зале синагоги собирались на молитву пожилые люди, шепотом рассказывая друг другу печальные новости об арестах и обысках. Но молодые люди-комсомольцы верили в светлое будущее, в единую семью всех народов, в победу социализма во всем мире. В стихах поэта Павла Когана (1918–1942):

    Я — патриот. Я воздух русский,
    Я землю русскую люблю… —

    слышен был голос поколения, погибшего, как и сам автор, на фронтах Великой Отечественной войны. Оптимистическое восприятие действительности ощущалось в молодежной среде и в годы массовых репрессий, когда расстрелы невинных людей стали обычным явлением в СССР. В 30-е годы, годы Большого террора, евреев, как и представителей других народов России, было много и среди тех, кто проводил бесчеловечные репрессии, и среди тех, кто пал их жертвой. 30 % жертв сталинского террора составляли евреи, среди которых были государственные, партийные деятели, военные специалисты, рабочие и служащие, творческая интеллигенция. В камерах Лубянки и лагерях погибли Исаак Бабель, Осип Мандельштам, Михаил Кольцов и многие другие деятели культуры; в 1938 г. состоялся показательный суд над московским раввином Ш. Медалье и большой группой религиозных деятелей. Приговор стандартный: всех обвиняемых расстреляли в 1939 г. В 2000 г. общество «Мемориал» выпустило книгу «Расстрельные списки. 1937–1941». В издании встречаются имена казненных и захороненных в братских могилах в Бутово, в их числе люди многих национальностей — русские, украинцы, латыши, немцы, и на каждой странице приводятся еврейские имена партийных деятелей, инженеров, техников, рабочих. Перелистаем несколько страниц объемного издания: обвиненный в шпионаже, был расстрелян рабочий-моторист Абрам Самойлович Вольпе, бывший член Бунда Самуил Владимирович Немец, по обвинению в контрреволюционно-террористической деятельности был расстрелян заместитель директора «Агро-Джойнта» Самуил Ефимович Любарский и многие другие.

    Сближение СССР с фашистской Германией не могло не сказаться на внутренней политике страны. Критика расистской идеологии нацистской Германии была запрещена в печати; в Москве закрыли еврейскую школу на Селезневской улице и синагогу на Большой Бронной.


    Еврейский антифашистский комитет

    Но война заставила руководство страны обратиться к религиозным и национальным организациям. Идея создания Еврейского антифашистского комитета обсуждалась в первый же месяц войны. 24 августа 1941 г. в Еврейском театре на Малой Бронной состоялся митинг представителей еврейского народа, на котором было принято обращение к евреям всего мира бороться против фашизма, призывавшее: «Разверните повсеместную широкую агитацию за действительную помощь Советскому Союзу!».

    Перед собравшимися выступил С. Михоэлс, он обращался к евреям СССР и всего мира: «Еврейская мать! Если даже у тебя единственный сын — благослови его и отправь в бой против коричневой чумы! Братья-евреи Англии! Я верю, что вы окажетесь в первых рядах на фронте этой борьбы».

    На митинге выступил русский ученый, ведущий советский физик П. Л. Капица: «Теперь, когда весь культурный и демократический мир поднялся на решительную борьбу с фашизмом, мы твердо верим, что евреи-ученые всего мира тесно примкнут к этой борьбе и отдадут все свои силы и знания, чтобы избавить мир от гнета фашизма и противодействовать стремлениям группы расистских идеологов уничтожить все остальные народы».

    Страстно прозвучало выступление И. Г. Эренбурга: «Мать мою звали Ханой. Я — еврей. Я говорю это с гордостью. Нас сильней всего ненавидит Гитлер. И это нас красит».

    Деятели культуры и науки выступали очень эмоционально; на площади Белорусского вокзала под звуки духового оркестра москвичи прощались с родными, уходившими на фронт. Советское руководство и лично Л. П. Берия тоже разрабатывали план использования международной помощи Советскому Союзу и подыскивали нужных людей для осуществления программ.

    В 1939 г. из оккупированной фашистами Польши бежали в СССР известные деятели Бунда Генрих Эрлих и Виктор Альтер; они были арестованы в Брест-Литовске и доставлены в Бутырку. Лидеры Бунда были хорошо известны в профсоюзных и социалистических организациях США, Великобритании. В октябре 1941 г. по инициативе Л. П. Берии Г. Эрлих и В. Альтер были освобождены; от имени советского руководства им предложили возглавить Еврейский антифашистский комитет и заручиться поддержкой профсоюзных и социалистических организаций США и Великобритании. Они восторженно приняли предложение и план работы изложили в письме на имя Сталина:

    Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!

    Мы, нижеподписавшиеся представители еврейского населения стран, ставших жертвами гитлеровской агрессии, считаем необходимым создать специальный Еврейский антигитлеровский комитет.

    Далее авторы подробно изложили план работы:

    …В Советском Союзе ЕАК будет стремиться к тому, чтобы установить постоянную связь с еврейским населением стран, порабощенных гитлеризмом, чтобы получить точную информацию о положении там еврейских масс, поддерживать в них мужество и помогать им всеми мыслимыми средствами бороться против гитлеризма. Организовать в Соединенных Штатах максимальную поддержку Советскому Союзу в виде поставок амуниции и вооружений и предоставление СССР максимальных кредитов; ЕАК намерен вовлечь еврейское население Соединенных Штатов в кампанию сбора финансовых средств, поставок продовольствия и оплаты расходов, связанных с организацией помощи еврейским беженцам из стран, оккупированных Гитлером, которые в настоящее время оказались на территории Советского Союза…

    Сталин, который еще с дореволюционных времен ненавидел Бунд, отверг этот план, и по его указанию 4 декабря 1941 г. Генрих Эрлих, Виктор Альтер и их ближайшие соратники были расстреляны. Однако контакты с зарубежными антифашистскими, в том числе еврейскими организациями были необходимы в тяжелые годы войны. По указанию руководства 7 апреля 1942 г. был образован Еврейский антифашистский комитет (ЕАК), который возглавил Соломон Михоэлс. В этот же день руководство комитета провело второй антифашистский митинг, опубликовало воззвание к евреям всего мира с призывом собирать средства на приобретение танков и самолетов для Красной Армии. Страстное обращение вызвало отклик во всем мире. В годы войны ЕАК внес в фонд армии значительные средства. Три миллиона долларов передали еврейские организации в фонд ЕАК во время визита С. Михоэлса в США и Канаду. Деньги поступали от небольших еврейских общин Кубы, Уругвая, Бразилии. Трудящиеся Эрец-Исраэль собрали значительные средства, и 20 августа 1942 г. передали И. М. Майскому, послу СССР в Великобритании, 10 000 фунтов стерлингов, а через год из Тель-Авива в СССР были отправлены две машины с медикаментами для Советской Армии.

    2 апреля 1944 г. в Колонном зале Дома Союзов прошел третий митинг, созванный ЕАК, девизом которого были слова: «Пепел Бабьего Яра жжет наши сердца!». В парадном зале, где в XVIII–XIX вв. проходили балы, приемы, а в советские годы — торжественные собрания, прозвучала тема национальной трагедии — уничтожения еврейского населения Украины, Белоруссии, Прибалтики. На митинге выступали герои Советского Союза Лев Гитман и Михаил Грабский, мать погибшего героя Лазаря Паперника — Фейга Паперник, партизаны из Литвы и Белоруссии, писатели, поэты, видные общественные деятели. Впервые в советские годы к присутствующим в зале обратился раввин хоральной синагоги Шломо Шлифер: «Сыны Израиля, братья-евреи всего мира! Я обращаюсь к вам как еврей, печалящийся о горе всего человечества, о муках всех свободных народов и нашего народа. Я обращаюсь к вам как отец, чей единственный сын в первые же дни войны добровольно сменил книгу на меч — и он пал жертвой на поле брани этой священной войны. Я обращаюсь к вам как раввин московской общины. Братья мои в беде! Я призываю вас к единству!».

    Сквозь слова, полные боли и горечи, звучала уверенность в близкой победе и начале мирной жизни. Участники митинга старались не замечать, что во время войны усилились антисемитские настроения в обществе. В конце 40-х годов еврейское население Москвы и ближнего Подмосковья резко возросло, острый жилищный вопрос, крайне бедственное положение населения страны способствовали антиеврейским настроениям. Эти тенденции совпадали с внутренней политикой советского руководства. В годы войны руководство страны вновь начало проводить этнические репрессии, и российские немцы, крымские татары, многие народы Северного Кавказа были высланы в отдаленные районы Средней Азии и лишены всех гражданских прав.


    Продолжение трагедии

    В 1948 г. на политической карте мира появилась новая страна — Израиль, и в этот же год в Москву приехала первый посол Государства Израиль Голда Меир. Она посетила синагогу в праздник Рош а-Шана и была восторженно встречена. Не только синагога, но и улица Архипова (ныне — Бол. Спасоглинищевский пер.) были переполнены. Пришло много молодежи и бывших фронтовиков. Многие евреи подавали в адрес ЕАК заявления о желании выехать в Израиль, что вызывало раздражение руководства и лично Сталина. Послевоенные годы были отмечены тяжелейшим экономическим кризисом. Многие районы страны поразил голод, повсюду не хватало жилья, у людей была нищенская зарплата; инвалиды войны не получали никакой социальной помощи и превратились в нищих, заполнивших улицы и пригородные поезда. Праздничные салюты и грандиозные «планы преобразования природы» не могли удовлетворить насущных потребностей людей. Сталинское руководство по примеру нацистской Германии решило обратиться к сильному наркотику — ненависти к придуманному врагу, и политика антисемитизма стала ведущей в партийной идеологии конца 40-х — начала 50-х годов.

    13 января 1948 г. в Минске по личному указанию Сталина был убит Соломон Михоэлс. В печати опубликовали официальную версию — наезд автомобиля; 15 января в здании Еврейского театра состоялась гражданская панихида, москвичи прощались с великим артистом; выступали артисты, музыканты; Перец Маркиш прочитал «поминальные» стихи:

    Рекой течет печаль. Она скорбит без слов.
    К тебе идет народ с последним целованьем.
    Шесть миллионов жертв из ям и смрадных рвов
    С живыми заодно тебя почтят вставаньем…

    Многие из присутствовавших на печальной церемонии предчувствовали, что гибель великого артиста станет прологом к новой национальной трагедии. Театр ненадолго пережил руководителя; 1 декабря 1949 г. он был ликвидирован «в связи с нерентабельностью». Чиновник министерства культуры П. Лебедев, поясняя причины закрытия театра, докладывал секретарю ЦК ВКП(б) Маленкову: «Московский еврейский театр пришел к полному упадку. Репертуар засорен идейно-порочными националистическими пьесами. Театр не ставил пьес советских авторов и классиков русской драмы. В 1948 году шла пьеса „Восстание в гетто“ Маркиша. Восстание евреев в концлагере показали с буржуазных позиций в отрыве от общей борьбы советского народа… Кадры театра засорены людьми, не представляющими художественной ценности и не заслуживающими доверия. Из 55 артистов — 4 коммуниста и 6 комсомольцев».

    На год раньше, в ноябре 1948 г. был ликвидирован ЕАК, его руководителей арестовали; Соломона Михоэлса посмертно лишили званий и наград. Следствие в течение четырех лет не смогло выявить каких-либо преступлений, отсюда и нелепые обвинения осужденных: П. Маркиша обвинили в том, что он сообщал американскому журналисту Гольдбергу «о положении в Биробиджане и о настроениях еврейских писателей в Советском Союзе»; Л. Штерн — в передаче американским ученым научного сборника с ее статьей «Проблемы биологии в медицине»; писателя Бергельсона — в обнародовании «сведений о Биробиджане и жизни евреев в СССР». Официальная политика советского руководства коснулась всего еврейского населения. Из подмосковного поселка Давыдково, расположенного вблизи сталинской дачи в Кунцеве, были выселены все евреи. 13 января 1953 г. советские газеты вышли с информационным сообщением о врачах-вредителях, отравивших во время лечения партийных и государственных деятелей и пытавшихся убить самого товарища Сталина. В опубликованном списке большинство «убийц» были известные специалисты врачи-евреи; их назвали агентами преступной еврейской организации «Джойнт». Через неделю были разорваны дипломатические отношения с Израилем. Информация о врачах-убийцах, о преступной деятельности «Джойнта» и фашистах-сионистах пробуждала в людях самые низменные чувства: евреев оскорбляли на улице; в газеты шли письма с требованием немедленной расправы с врачами-преступниками и их родными; люди открыто говорили о выселении евреев из Москвы и крупных городов. Смерть Сталина спасла жизни невинных обвиненных и предотвратила национальную трагедию. 4 апреля 1953 г. было опубликовано краткое сообщение о ложных обвинениях врачей, недопустимых приемах следствия и освобождении заключенных. В результате «недопустимых приемов» два известных врача — профессор М. Б. Коган и профессор Я. Г. Этингер погибли в застенках НКВД. Соломону Михоэлсу посмертно были возвращены все правительственные награды и звания. Трагические события 40–50-х годов остались в памяти города. В августе 1992 г. москвичи открыли мемориальную доску на фасаде дома № 10 на Пречистенке, где с 1943 г. работал Еврейский антифашистский комитет (автор памятника — М. М. Эльман). Мемориальная доска с портретом Соломона Михоэлса установлена на стене бывшего Еврейского, ныне драматического Театра на Малой Бронной.


    Борьба с сионизмом

    В 50–70-е годы антисемитская пропаганда переключилась на борьбу с международным сионизмом, и так же как в предыдущие годы, документы, связанные с историей еврейских учреждений, были засекречены в архивах. Русскоязычная еврейская литература дореволюционных лет выдавалась в библиотеках по специальному разрешению. По итогам Всесоюзной переписи населения, в 1959 г. в Москве проживали 239 246 евреев, из них только 20 331 человек признал идиш родным языком.

    Советские власти вынуждены были искусственно создавать общественные национальные организации, такие, как, например, Антисионистский комитет советской общественности, допускать проведение национальных культурных программ. В 60–90-е годы в Москве выходил журнал на идише «Советиш геймланд», переиздавали произведения Шолом-Алейхема, П. Маркиша, Л. Квитко; в переполненном зале гостиницы «Советская» и концертном зале Библиотеки им. В. И. Ленина проходили концерты еврейской поэзии и песни. В 1978 г. был создан Биробиджанский Камерный еврейский театр, который обосновался в Москве на Таганской площади. В 1986 г. был открыт московский еврейский драматический театр «Шалом»; его коллективу выделили здание на Варшавском шоссе; в фойе театра находится «репетиционное кресло» Соломона Михоэлса, что символизирует глубокую связь коллектива театра с традицией ГОСЕТа.

    В послевоенные годы изменилась политика советского руководства по отношению к религии. Воинствующий атеизм оставался основным направлением в идеологической и воспитательной работе, но, декларируя закон о свободе совести, партия и правительство поддерживали лояльные религиозные организации. В 1944 г. при Совете Министров СССР был создан Совет по делам религиозных культов, который контролировал деятельность глав конфессий. В 1943 г. раввином московской хоральной синагоги стал Ш. Шлифер. Именно он добился открытия йешивы, и молодые люди под руководством духовного раввина Ш. Требника и самого Ш. Шлифера постигали мудрость Торы и Талмуда. Впервые за советский период синагога возобновила ежегодный выпуск религиозного календаря. Шлифер подготовил к изданию молитвенник «Сидур ха-шалом» (1956). Московский раввин избежал трагической судьбы членов ЕАК, но вся его деятельность строго контролировалась. Он, так же как руководители всех конфессий, обязан был прежде всего поддерживать политику партии и правительства. От него требовали ежедневного отчета о жизни общины и диктовали способы взаимоотношений с международными организациями; о встречах с зарубежными корреспондентами раввин обязан был письменно сообщать в Совет. В Государственном архиве Российской Федерации сохранились все его краткие донесения, в одном из которых раввин сообщает: «4 мая 1956 г. в синагогу пришел еврей из Йоганнесбурга Джон Майерс».

    Ш. Шлифер участвовал в Конференции религиозных объединений, проходившей в 1952 г. в Загорске. 10 октября 1954 г. раввин принял члена Рабочей партии Государства Израиль Хаима Шорера и в беседе с ним сообщил, что в Москве проживают 300 000 евреев, работают три синагоги (хоральная синагога, синагоги в Марьиной Роще и Черкизове. — M.Л.), которые существуют за счет частных взносов. Главного московского раввина приглашали на приемы в зарубежные посольства. На встрече 2 декабря 1956 г. с корреспондентом американской еврейской газеты «Форвертс» Леоном Кристалом Ш. Шлифер наотрез отказался от зарубежной помощи, заявив, что мацой и всем необходимым евреев обеспечивает государство. 11 декабря 1956 г. по указанию Совета он направил телеграмму с протестом в адрес американской газеты «Дейли Уокер»: «Сообщения Ассошиэйтед Пресс о якобы подготовленных в Советском Союзе судебных процессах против евреев являются злостной клеветой на Советский Союз».

    Советское руководство, проводя антиизраильскую политику на Ближнем Востоке, активно привлекало к этой деятельности евреев — писателей, ученых, артистов, общественных и религиозных деятелей, обязывая их подписывать протесты против сионистов. В 1957 г. московским раввином стал Иегуда-Лейб Левин, которому также постоянно приходилось декларировать поддержку внешней и внутренней политики партии и правительства. 23 марта 1971 г. в Большой хоральной синагоге по указанию Совета по делам религий прошла конференция представителей еврейских религиозных общин. Основным докладчиком был главный раввин Москвы Иегуда-Лейб Левин, который заявил: «Настало время, когда мы должны сказать твердое „нет“ вмешательству сионистов в наши внутренние дела. Сионизм направлен против коренных интересов самих евреев».

    Но в 70-е годы такие мероприятия уже спокойно не проходили. В это время нарастало мощное движение «отказников», и сотрудник КГБ А. Букарин, присутствовавший на конференции, информировал председателя Совета по делам религий Куроедова о «возмутительном» инциденте: «23 марта, во время конференции иудейских религиозных деятелей в зал заседания по представлению удостоверения (13 933) члена Союза советских журналистов проник гражданин Занд Михаил Исаакович, якобы работающий научным сотрудником Института востоковедения АН СССР. Он сидел среди американских журналистов и о чем-то много с ними говорил. Об этом мне сообщил И. И. Шапиро. Я попросил члена Исполнительного органа синагоги Каплуна провести его в комнату, где я находился. Когда Занд пришел, я попросил у него пропуск. Он ответил, что такового не имеет; я вынужден был назвать себя и предложил покинуть синагогу. В ответ на это Занд стал кричать, что он выступит на конференции и разоблачит весь этот обман; что он будет говорить от имени тех, кого не пустили в синагогу, тех, кому не разрешили выезжать в Израиль. Он добавил, что у подъезда в синагогу стоит толпа молодых евреев, от имени которых он будет говорить. Вел себя Занд грубо. Вызванный наряд милиции забрал его в 26-е отделение милиции. После выдворения Занда из синагоги ушли 11 человек иностранных журналистов. Ушли также и все молодые евреи, которые были в подъезде».

    В это время евреи Москвы, так же как в начале столетия, были разобщены по взглядам и интересам; часть молодежи, принадлежавшая к поколению шестидесятников, активно ассимилировалась — поэтические вечера, музыкальные фестивали, туристические походы, научная жизнь объединяли московскую интеллигенцию, в среде которой было много евреев. В 1969 г. группа московских евреев обратилась с письмом на имя Генерального секретаря ООН У Тана с просьбой содействовать их выезду из СССР в Израиль, чтобы «на родной земле объединиться с близкими». В том же году группа московских евреев обратилась к председателю Совета Министров СССР А. Н. Косыгину и в МИД с требованием прекратить антиизраильскую кампанию и дать возможность желающим быть «в будущем году в Иерусалиме». Власти не дали им разрешения, и их стали называть «отказниками». Несмотря на аресты (были арестованы А. Щаранский, И. Бегун, И. Нудель и многие другие) и «всенародное» осуждение, к движению «отказников» в 70-е годы присоединялось все больше и больше людей. На квартирах проходили занятия по изучению традиции, иврита, выходила самиздатовская литература. «Отказники» проводили демонстрации перед зданиями зарубежных посольств и приемной Верховного Совета СССР. В 70-е годы в московскую синагогу вернулась молодежь.

    В дни религиозных праздников на улице Архипова собирались толпы людей, которые вновь ощутили себя евреями и хотели говорить на родном языке. В дни осенних праздников группы евреев выезжали за город и на лесных полянах возводили шатры, читали молитвы, пели национальные песни.

    В 1977 г. Александр Михайлович Фильцер открыл Музей современного еврейского искусства. В московской трехкомнатной квартире были представлены работы художников, обратившихся к еврейской теме во второй половине XX в. К обычному пятиэтажному дому на одной из Парковых улиц в Измайлово потянулись люди. Создатель музея показывал экскурсантам полотна Гирша Ингера, воплотившего в цвете и образах ушедший мир «еврейских местечек», пастели Бориса Котляра, философские панно М. Ибшмана, испытавшего влияние авангарда, лирические картины Т. Эйдельс и многих других художников. Посетители знакомились с предметами национального быта; многие впервые видели национальное шитье, подсвечники, футляры с художественным тиснением для свитков Торы. Экспонировалась также коллекция почтовых открыток, изданных в Польше, России в начале XX в.

    А. М. Фильцер собрал уникальную коллекцию фотографий еврейской жизни и быта XIX–XX вв., которая стала основой выставки «Еврейская традиция в Российской империи и Советском Союзе», открытой на Петровских линиях в 1991 г. Фотографии дали возможность увидеть лица учащихся еврейских школ, любавичских ребе, горских, грузинских и бухарских евреев, ремесленников, солдат, раввинов, детей, погибших в годы Катастрофы.

    В том же, 1977 г. на квартире офицера Юрия Сокола стали собираться те, кто хотел изучать еврейскую культуру. Частные взносы и пожертвования закладывали основу уникальной национальной библиотеки. В 1989 г. в столице была зарегистрирована общественная организация — Московское еврейское культурно-просветительное общество (МЕКПО), по сей день оно остается верным идеям просветительства: организует лекции, выставки, поддерживает библиотеку, насчитывающую более 8000 книг на русском, английском, иврите, идише.


    На рубеже тысячелетий

    Эпоха перестройки, восстановление дипломатических отношений с Израилем не могли не сказаться на судьбе еврейской общины. В городе появились различные еврейские организации, открылись еврейские школы, курс иудаики вошел в программы как общих, так и еврейских вузов, значительным событием в культурной жизни страны стало издание на русском языке газеты «Вестник еврейской советской культуры» («Международная еврейская газета»). После распада СССР в Москве активизируется национальная жизнь. В конце 1989 г. в Москве прошел Первый съезд еврейских организаций и общин СССР. Среди новых общественных организаций — Московский еврейский общинный дом (МЕОД), при котором работают различные клубы, ориентирующие людей на восприятие ценностей национальной культуры; МЕОД также проводит благотворительную работу и выпускает журнал «Домашние новости». Значительным событием в истории российского еврейства стала деятельность в Москве Российского еврейского конгресса, объединяющего работу всех еврейских общин России. Частью жизни столицы стали национальные школы, а также Еврейский университет в Москве и Государственная классическая академия им. Маймонида. Начали выходить еврейские газеты и журналы, издается национальная литература на русском языке и иврите. Израильский культурный центр проводит различные программы, знакомя москвичей с жизнью, культурой, духовными ценностями Государства Израиль. 11 декабря 2001 г. на Большой Никитской, 47/3, в старинном особняке открылся Еврейский культурный центр, при котором работают «Дом еврейской книги» с библиотекой и художественные студии. Музыкальные, театральные вечера нового национального центра сразу привлекли внимание московской интеллигенции.

    К сожалению, в начале 90-х годов активизировалась деятельность профашистских организаций. Осквернение могил, издание антисемитской литературы, открытые демонстрации членов Русского национального единства в нацистской форме становятся причинами репатриации евреев, в основном молодежи, из Москвы. Еврейское агентство в России («Сохнут») проводит просветительские и культурные программы и оказывает практическую помощь репатриантам. Еврейское население в городе в связи с алией и ассимиляцией сокращается. В 1979 г. в Москве проживало 225 тыс. евреев; по данным переписи 1989 г., число евреев составило 174,7 тыс. человек. В связи с этническими конфликтами на территории бывшего Советского Союза в городе появились компактные группы горских, грузинских, бухарских евреев. Но, несмотря на глобальные изменения в стране, жизнь еврейской общины продолжается, и в обществе ощущается интерес к истории одной из самых больших и значительных в Москве национальных диаспор.


    Прогулки по еврейской Москве

    Но в памяти такая скрыта мощь,
    Что возвращает образы и множит…
    Давид Самойлов

    Мы отправляемся в недалекое по расстоянию, но значительное по времени путешествие по городу, и сопутствовать нам будут дома разных времен, мемориальные знаки на фасадах зданий, памятники некрополей. С. Я. Маршак отметил одушевленность городской среды:

    Все то, чего коснется человек,
    Приобретает нечто человечье.
    Вот этот дом, нам прослуживший век,
    Почти умеет пользоваться речью.

    Гуляя по Москве, мы услышим еврейские голоса; многовековая история российской столицы увлекательно читается на улицах, в отходящих от них переулках, в городских дворах, сохраняющих, несмотря на все катаклизмы XX в. и реконструкции, память времени. Много лет назад вошли в городскую традицию прогулки по пушкинской, цветаевской, гоголевской Москве; на экскурсиях можно пройтись по адресам героев романа Л. H. Толстого «Война и мир», посидеть на скамейке у Патриарших прудов, где началась завязка романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Мы предлагаем читателю пройтись по местам, сохранившим приметы жизни еврейской общины в прошлом и настоящем, главное — самих людей многих поколений, связанных с национальной средой. «Еврейские адреса», разбросанные по многим районам, существенно дополняют историю древнего города и вошли в фонд исторической памяти Москвы.

    Мы подойдем к домам, где жили и работали люди, наследие которых явилось значительным вкладом в российскую историю, науку, культуру. Некоторые из них никогда не теряли внутренней связи с еврейским народом, другие ощущали себя только советскими или российскими гражданами, но все они своими глубинными корнями были так или иначе связаны с национальной средой, из которой выходили талантливые артисты, писатели, ученые.

    Как уже говорилось, в начале XIX в. евреям выделили подворье в Знаменском переулке Зарядья; там была открыта первая синагога — Аракчеевская — для солдат, отбывавших службу в армии. Скромные постройки XVIII–XIX вв. не сохранились до наших дней; почти все Зарядье, за исключением нескольких памятников на Варварке, было уничтожено в послевоенные годы; снесены жилые дома, приходские церкви, мастерские; исчезли и Глебовское подворье, и Аракчеевская синагога. История общины, подлинные памятники национального быта, религиозного уклада жизни, прикладного искусства представлены в экспозиции синагоги-музея на Поклонной горе.


    Синагога на Поклонной горе

    Потребность создания всенародного памятника в честь победы в Великой Отечественной войне осмысливалась в послевоенные годы. Прошло 50 лет, и в катаклизмах, произошедших со страной в конце столетия, многие события стали восприниматься по-иному. Победа над фашизмом была одержана советским народом, но в жестоких боях предсмертные слова воины говорили на родном языке, и близкие им люди читали поминальные молитвы в разных храмах. Как писал в 1941 г. Константин Симонов: «…прадеды молятся за / в Бога не верящих внуков своих».

    Внуки и правнуки погибших в годы войны ощутили потребность молиться на родном языке. Рядом с обелиском в честь Победы стоит православная церковь Святого Георгия, в южной стороне парка возвышается мемориальная мечеть. В 1996 г. Российский еврейский конгресс начал строительство мемориальной синагоги, и его руководство привлекло архитекторов и художников для воплощения основной идеи — увековечения памяти о евреях — героях и участниках Великой Отечественной войны и жертвах Холокоста. Мемориальная синагога находится в глубине парка. Здание возводили по проекту главного архитектора комплекса «Поклонная гора» В. Будаева и архитектора М. Зархи; израильский скульптор Франк Мейслер привез из Иерусалима камень для оформления южной стены молитвенного зала; он же автор семисвечника у входа. На освящении синагоги 2 сентября 1998 г. присутствовали первый президент России Борис Ельцин и президент США Билл Клинтон.

    Синагога на Поклонной горе — единственная мемориальная синагога в России; она же стала первым музеем, отражающим историю и культуру евреев Восточной Европы. В цокольной части здания находится «Музей Холокоста», в экспозиции которого представлены документы Третьего рейха о решении «еврейского вопроса», имена, личные вещи, фотографии погибших; история еврейского сопротивления и партизанской войны в Литве и Белоруссии воссоздает подлинные события национальной трагедии и героизма. Сильное впечатление производит экспозиция «Праведники народов мира»; такое имя присваивает специальная комиссия Кнессета (парламента) Израиля людям разных национальностей, которые, рискуя жизнью, спасали евреев на оккупированной нацистами территории.

    На галерее молитвенного зала расположена экспозиция музея «Еврейское наследие», созданная на основе фондов государственных музеев — Исторического и Истории религии, частных коллекций и архивов; в ней представлены фрагменты переписки Ивана III с крымскими евреями, законодательные акты, определявшие жизнь еврейской общины в дореволюционные годы. Авторы экспозиции воссоздали исчезнувший навсегда быт еврейских местечек черты оседлости, где вплоть до середины XX в. сохранялись устои национальной и религиозной жизни. Посетители музея видят традиционный еврейский дом с посудой, украшенной фантастическими узорами, сосудами для благовоний, семи-свечниками, праздничными, расшитыми серебряными нитями салфетками и скатертями, книгами; мелодия «еврейской улицы» звучит в зале.


    Окрестности Маросейки

    Хоральная синагога в Большом Спасоглинищевском переулке находится в одном из самых живописных районов Москвы; гуляя по Маросейке, Солянке, окрестным переулкам, соприкасаешься с историей города и отмечаешь многоликость застройки — старинные палаты московских бояр соседствуют с малороссийским подворьем, лютеранская церковь находится рядом с резиденцией гетмана Мазепы; названия улиц и переулков воскрешают в памяти имена известных в отечественной истории и культуре людей. В Армянском переулке друг подле друга стоят усадьба графа Н. П. Румянцева, по праву считающегося основателем Российской государственной библиотеки, и дом родителей поэта Ф. И. Тютчева; боярские палаты XVII в. соседствуют с армянским училищем (ныне — Посольство Армении); внизу, на Солянке жил в юности художник И. И. Левитан; в 1931 г. в Старосадском переулке поселился поэт О. Мандельштам, и окрестные переулки стали излюбленным местом его прогулок; об этом районе он писал:

    То усмехнусь, то робко приосанюсь
    И с белорукой тростью выхожу;
    Я слушаю сонаты в переулках,
    У всех ларьков облизываю губы,
    Листаю книги в глыбких подворотнях —
    И не живу, и все-таки живу.

    На перекрестке Солянского проезда с Большим Спасоглинищевским переулком стоит здание, в котором более 20 лет, с 1870 по 1891 г., находилась хоральная синагога. В те времена дом был двухэтажным. Здесь выступал Ш. Минор, призывая людей к просвещению, терпимости, служению Отечеству; в эту синагогу заходил Л. Н. Толстой, стремившийся прочитать Тору на иврите; молитвенный зал посещал, поминая родителей, И. И. Левитан.

    Современная хоральная синагога находится чуть выше по переулку. В наши дни к ней постоянно подъезжают автобусы с туристами, подходят группы школьников; история синагоги, жизнь общины, само здание, считающееся памятником и находящееся под охраной государства, привлекают внимание москвичей и гостей столицы. Архитектор Семен Эйбушитц построил в 1891 г. парадное представительное здание; через 15 лет, в 1906 г., Роман Клейн внес в оформление Большого молитвенного зала элементы модерна, сказывающиеся в деталях интерьера — многоцветных витражах, мозаичных панно, изящных ручках дверей, резных креслах.

    Большой молитвенный зал особенно красив, когда зажигают люстры и светильники, наполняющие весь дом светом и теплом. Здесь хорошо посидеть в обычный день; утренняя молитва завершилась, огни погашены, и наступившая тишина дает возможность вспомнить и оживить в памяти голоса, звучавшие в течение столетия в дни радости и печали, речи раввинов, пение знаменитых канторов, беседы прихожан. Старые служители покажут место, где висела доска со словами молитвы, на которой менялись имена: до революции был написан текст молитвы за государя и всех членов августейшей семьи; многие пожилые люди помнят текст молитвы на русском языке и идише за здоровье товарища Сталина, а впоследствии за благополучие всех членов советского правительства. В наши дни на мемориальных досках написаны имена благотворителей, поддерживающих московскую религиозную общину.

    В Большом молитвенном зале можно вспомнить о многих событиях. В мае 1945 г. здесь проходил траурный молебен в память о евреях, погибших в годы войны. 20 тысяч человек собрались на поминальную молитву; многие стояли на улице и слушали службу по трансляции, и не было в толпе людей, у которых не погиб бы родной человек на фронте или оккупированной территории. Кантором был известный тенор Михаил Александрович. Он пел поминальную молитву «Эй молэ рахамим», и рыдания были ответом на голос кантора, проникнутый душевной болью за погибших.

    В конце 50-х годов при синагоге была открыта йешива, которой руководили раввины Шимон Требник и Шломо Шлифер. В 70–80-е годы в синагогу пришла молодежь, и в праздники Пурим и Симхат-Тора песни и пляски выплескивались на улицу. Руководство города, пытаясь воспрепятствовать недозволенным торжествам, направляло потоки транспорта по узкому переулку, но подобные меры уже не могли повлиять на мироощущение людей.

    В Большом молитвенном зале часто проходят концерты еврейской духовной музыки, встречи с государственными и общественными деятелями.

    Правление общины уделяет большое внимание реставрации старинного здания. Восстановлен купол, снятый в 1892 г. по приказу генерал-губернатора. В мае 2001 г. у главного входа была возведена «импровизированная» Стена плача, напоминающая о национальной святыне в Иерусалиме, перед главным входом установлена также художественная композиция Игоря Бурганова «Птица счастья».

    Исторические события конца XX столетия — распад СССР, этнические конфликты, поразившие многие районы бывшего многонационального государства, массовая миграция населения в центр России и столицу — отразились на повседневной жизни хоральной синагоги. Отдельные комнаты превратились в молитвенные залы горских, бухарских, грузинских евреев. Во дворе, на месте бывшего служебного здания, находится новая синагога — горских евреев, возведенная на средства предпринимателей Заура и Акифа Гелаловых в память об их отце, Таире Гелалове, погибшем от рук убийцы. Синагога, получившая имя «Бейт Талхум» («Дом Талхума»), была открыта в декабре 1999 г. На освящение нового молитвенного дома в Москву прибыл главный сефардский раввин Израиля Элиягу Бакши-Дарон, который принял участие в торжественной церемонии внесения свитка Торы и прикрепил мезузу к косяку входной двери.

    Камерный молитвенный зал получил достойное художественное оформление. Синеватый цвет освещает строгий Арон-койдеш: это горят поминальные свечи у мемориальной доски с именем Таира Гелалова.


    Еврейский дом в Марьиной Роще

    Хоральная синагога была в советский период самым известным, но не единственным центром религиозной общинной жизни. Немногие москвичи знали, что в 1926 г. в Марьиной Роще была построена и открыта синагога общины «Хабад-Любавич». Двухэтажный деревянный дом находился во 2-м Вышеславцевом переулке, в нем были два молитвенных зала (женский и мужской), миква, но главной его достопримечательностью считался витраж «Менора» на южной стене. Старая синагога не сохранилась. Она сгорела 30 декабря 1993 г., как сообщали газеты, при невыясненных обстоятельствах. Свитки Торы удалось спасти. В 1996 г. община построила и освятила новую синагогу.

    В 90-е годы Марьина Роща стала одним из центров религиозной и общественной жизни еврейской общины. 18 сентября 2000 г. там был торжественно открыт Московский еврейский общинный центр (МЕОЦ) в Марьиной Роще. На торжествах по случаю его освящения присутствовали президент России Владимир Путин, министр культуры Михаил Швыдкой, депутаты Государственной думы, известные деятели культуры, представители посольств США и ряда зарубежных стран, главный раввин Израиля Мордехай Элиягу. Семиэтажное здание Общинного центра возвышается над синагогой и сохранившимися в этом районе деревянными домами; здесь располагаются библиотека, спортивный зал, рестораны, актовый зал и проводятся общественные и культурные мероприятия. К открытию МЕОЦ Министерство связи Российской Федерации выпустило памятный маркированный конверт.

    В 1999 г. была образована Федерация еврейских общин России (ФЕОР), объединяющая религиозные центры приверженцев движения Хабад. Главным раввином ФЕОР 13 мая 2000 г. был избран Берл Лазар. Общий подъем религиозной жизни в России сказался и на еврейской среде: на северной окраине Москвы, в Отрадном, была возведена еще одна синагога.


    На берегу Лихоборки

    На берегу Лихоборки, протекающей на севере столицы, был построен единственный в городе, а возможно во всей России, «духовно-просветительский центр», на небольшой территории которого стоят друг подле друга православный храм с часовней, мечеть и трехэтажная синагога.

    История появления нового еврейского молитвенного дома на окраине Москвы необычна даже для нашего времени. Наш современник, президент Фонда татарского духовного наследия «Хиляль» в Москве Ряшит Жаббарович Баязитов, увековечил свое имя в истории города, построив по своему почину и на личные средства духовный центр для приверженцев трех мировых религий. К сожалению, единый красный цвет культовых зданий не сделал ансамбль выразительным. Православная церковь приближена к исламскому центру; синагога стоит на противоположном берегу реки, за оврагом. На ее стене установлена мемориальная доска, повествующая о том, что 3 апреля 1997 г. был заложен первый камень и прошло освящение закладки здания. 5 марта 1998 г. раввин Довид Карпов получил символические ключи от новой синагоги, названной «Даркей Шалом» («Пути мира»). Синагога была безвозмездно передана еврейской религиозной общине. Новый религиозный центр возглавил приверженец духовного наследия р. Шнеура Залмана рабби Довид; на стенах молитвенного зала развешены плакаты с цитатами из выступлений почитаемых мудрецов. На одном из них можно прочесть: «Везде и всюду синагога (бейт-кнессет) служила малым храмом, откуда шло распространение Торы. А в наше время потребность в создании подобных духовных центров возрождения многократна».

    К новому молитвенному дому потянулись жители окрестных мест. Народ собирается на беседы р. Довида в шаббат, в дни праздников, в молитвенном зале несколько раз ставили «хупу»; р. Довид лично опекает детский клуб. Многие люди, несмотря на солидный возраст, впервые приходят в синагогу, и для них вывешены тексты молитв и поучений мудрецов.

    С высоты третьего этажа через огромное окно-витраж (в форме магендовида) открывается вид на Лихоборку, мостик над оврагом, жилые кварталы. Новый духовный центр, созданный по почину праведного человека, утвердился в жизни города, и синагога в Отрадном вошла в насыщенную национальную жизнь еврейской Москвы.


    От Большой Бронной до Остоженки

    Старейшая синагога, сохранившаяся до наших дней, была построена по заказу Л. С. Полякова на Большой Бронной. На Тверском бульваре, 15, в большом двухэтажном особняке жили Поляковы, и глава семейства решил построить для родных и друзей молитвенный дом во дворе своего дома. В апреле 1883 г. он обратился в городскую управу с прошением: «Желая произвести в доме моем, состоящем в г. Москве в Арбатской части под № 582/703Н, постройку, покорнейше прошу Московскую городскую управу таковую постройку разрешить».

    Банкир и меценат Л. С. Поляков пользовался дружеским расположением московского генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова, но чиновники не торопились давать разрешение и передали прошение в Московское губернское правление, которое и утвердило проект здания. Строительство молитвенного дома было заказано Семену Эйбушитцу. Московский архитектор, автор доходных домов и общественных зданий, уже построил по заказу Л. С. Полякова два банка — на Тверском бульваре и Кузнецком мосту; в течение года он возвел семейную синагогу в глубине двора (в наши дни здание оказалось на Большой Бронной, 6). Поляковская синагога открыла двери и для местных жителей; на субботние и праздничные службы в молитвенном зале собиралось много людей, в том числе и студенты-евреи, проживавшие на Бронных и Никитских улицах. Первые речи раввина Я. И. Мазе были произнесены в этом зале.

    После революции квартиры доходных домов превратились в коммуналки, которые заселили также и многолюдные еврейские семьи, и в бывшей домашней синагоге молились, отмечали праздники, общались жители окрестных мест. Сближение СССР с фашистской Германией и воинствующий атеизм сказались на судьбе еврейских организаций — синагогу закрыли в 1938 г., а здание после войны передали методическому центру художественной самодеятельности. В 1991 г. община «Хабад-Любавич» добилась разрешения властей на открытие молитвенного дома, и вновь после многих лет забвения евреи стали собираться на молитву. Новые хозяева заново оформили молитвенный зал. Панно «Стена плача» украсило южную стену молитвенного зала; перед ним установили старинный, с резным орнаментом Аронкойдеш, в котором хранятся свитки Торы.

    На первом этаже перед входом в зал открыта экспозиция, в которой представлены предметы культа: тфилин, праздничное блюдо, мезуза, а также иллюстрации из истории и современной жизни общины «Хабад-Любавич»; при синагоге работает магазин, где можно купить или заказать кошерные продукты. Достопримечательностью старого молитвенного дома стала книжная лавка, адрес которой хорошо известен еврейским организациям СНГ.

    Синагога находится в заповедном районе Москвы, вблизи Патриарших прудов. В соседнем Трехпрудном переулке был дом, в котором прошли детство и юность Марины Цветаевой. Гуляя по окрестным улицам и переулкам, мы можем встретить образы любимых писателей, поэтов, воплощенные в памятниках.

    Вблизи синагоги, на пересечении Большой и Малой Бронных, в декабре 2001 г. москвичи открыли памятник Шолому Рабиновичу, которого во всем мире знают по псевдониму Шолом-Алейхем. Авторы памятника скульптор Юрий Чернов и архитектор Гарри Копанс тактично, с большим вкусом вписали художественную композицию в окружающую среду и передали обаятельный романтический образ писателя и его любимых литературных героев — мудрого Тевье, влюбленных и одаренных талантом и красотой юных Рейзл и Лейба, мальчика Мотла.

    Памятник стоит вблизи театра, известного ныне как Театр на Малой Бронной. Почти 30 лет, с 1924 по 1952 г., здесь находился Государственный еврейский театр, в репертуаре которого всегда были пьесы по мотивам произведений Шолом-Алейхема.

    В начале 50-х годов имя еврейского писателя было предано забвению, и только после смерти Сталина в концертных залах гостиницы «Советская» и Библиотеки им. Ленина рассказы писателя в исполнении Э. Каминки вернулись на сцену. Еврейская тема вновь пришла в репертуар московских театров. «Шалом» поставил «Блуждающие звезды», и в течение многих лет в переполненном зале «Ленкома» шла «Поминальная молитва».

    От здания театра направимся на улицу Спиридоновка, где находятся два литературных мемориальных музея. В доме № 2/6 в советские годы жил писатель, автор исторических и фантастических романов, друг Соломона Михоэлса, постоянный и благодарный зритель Еврейского театра А. Н. Толстой. На пересечении Малой Никитской и Спиридоновки стоит богатый особняк, возведенный архитектором Ф. О. Шехтелем для российского промышленника и банкира С. П. Рябушинского; в наши дни здесь находится мемориальный музей А. М. Горького. Советское руководство передало роскошный дом пролетарскому писателю, вернувшемуся в СССР, где ему суждено было прожить последние годы жизни. Многих посетителей музея привлекает творчество Федора Шехтеля, сумевшего выразить эстетику модерна в волнообразной мраморной лестнице, в причудливых светильниках, в мозаичных панно и витражах и многих изысканных деталях интерьера. Мы с особым чувством почтим память Алексея Максимовича Горького, который обличал «свинцовые мерзости дикой русской жизни», и в их числе антисемитизм, в котором он видел страшную опасность для России. Гневно и страстно клеймил он идеологов и участников погромов 1919 г. на Украине: «Граждане! Я не столько евреев защищаю, сколько вас самих — поймите! Я говорю резко, потому что необходим обильный дождь горячих слов, чтобы смыть грязь и ложь с русской души, чтобы вы устыдились и вспомнили о совести, а также поняли, что это народ, в котором 92 человека из сотни — бедные ремесленники и только восемь — богачи-торговцы. Как и у вас, у евреев есть свои партии, враждебные друг другу: евреи-сионисты хотят переселиться в Палестину, где у них будет основано государство, а другие против этого и враждуют с сионистами, закрывая их школы, синагоги, запрещая обучать детей еврейскому языку, — евреи такой же раздробленный народ, как и мы, Русь».

    Страстный поклонник творчества Хаима Бялика и студии «Габима», Горький донес до нас очарование, талант и духовную силу молодых людей, созидателей национального театра, в их творчестве русский писатель видел настоящий подвиг. С восхищением он писал о посещении «Габимы»: «Это — маленький театрик в одном из запутанных переулков Москвы. Зал его вмещает не более двухсот зрителей. Стены зала обиты серой тканью, из которой шьют мешки, и эта грубая ткань придает театру колорит внушительной серьезности, суровой простоты… Маленькое дело стоило величайшего труда, огромного напряжения духовных сил. Его создали молодые евреи под руководством талантливого артиста Цемаха и гениального режиссера Вахтангова. Это замечательное искусство создавалось в голоде, холоде, в непрерывной борьбе за право говорить на языке Торы, на языке гениального Бялика».

    Писатель пророчески предсказал: «„Габима“ — театр, которым могут гордиться евреи. Этот здоровый красавец ребенок обещает вырасти Маккавеем».

    Со Спиридоновки направимся в Гранатный переулок, примечательностью которого является дом 7, возведенный архитектором А. Э. Эрихсоном в 1899 г. для Анны-Луизы Леман, жены потомственного почетного гражданина. Зодчий, используя элементы готики, разнообразные декоративные, ажурные узоры, построил роскошный дворец в духе позднего средневековья. С середины 20-х до начала 30-х годов XX в. часть комнат этого особняка занимал «Агро-Джойнт»; именно здесь работал Джозеф Розен, мечтавший о приобщении еврейской молодежи к сельскому хозяйству. А начинал свою деятельность в Москве Джозеф Розен на Большой Никитской, 43а, вблизи которого в 2001 г. при активном содействии современного «Джойнта» открылся Еврейский культурный центр, ставший притягательным для москвичей благодаря своим культурным программам, выставкам и библиотеке «Дома еврейской книги» (Большая Никитская, 47/3).

    От Большой Никитской переулками выйдем на Арбат, улицу, воспетую в песнях Булата Окуджавы, известную пушкинским мемориальным музеем, вблизи которого стоит бывший доходный дом (Арбат, 51), построенный архитектором В. Казаковым в начале XX в.

    Интересна литературная биография здания: здесь останавливался на короткое время Александр Блок, а известность оно получило благодаря писателю Анатолию Рыбакову. На стене дома мемориальная доска с портретом писателя и надписью: «В этом доме с 1919 по 1933 год жил Анатолий Рыбаков, автор романа „Дети Арбата“».

    Биография писателя созвучна времени. Уроженец Чернигова, житель Москвы с 1917 г., узник ГУЛАГа в 30-е годы, участник Великой Отечественной войны, популярный писатель послевоенных лет; в 1978 г. опубликовал роман «Тяжелый песок», посвященный трагедии еврейской семьи, жившей на Украине. В первые годы перестройки его биографические романы «Дети Арбата», «Тридцать пятый и другие годы», «Страх» о судьбах московской, в том числе еврейской, интеллигенции советского времени пользовались огромной популярностью.

    От Арбата переулками выйдем к Пречистенке — в прошлом улице богатых дворянских усадеб, ныне литературных музеев, выставочных залов, общественных организаций.

    В 70–80-е годы XX в., обычно в марте, можно было видеть людей с большими сумками, следующих к дому 32. В двухэтажном строении в глубине двора размещалась пекарня, в которой ежегодно, за несколько месяцев до праздника Песах выпекали мацу. Листы упаковывали в пачки и продавали. Об этом мы вспомнили, направляясь по Пречистенке к дому 10 — двухэтажному особняку, принадлежавшему в середине XIX в. графу Орлову. На стене дома установлена мемориальная доска, текст которой гласит: «Здесь в 1942–1948 гг. работал Еврейский антифашистский комитет. 12 августа 1952 года члены комитета пали жертвой сталинского террора». На памятнике изображена менора и написан призыв (на русском и иврите): «ПОМНИ».

    Мемориальная доска (автор — М. М. Эльман) была открыта через 40 лет после трагического события, и каждый год 12 августа москвичи приходят к дому, чтобы почтить память погибших. Мы тоже задержимся у него и, следуя наказу Анны Ахматовой «всех поименно назвать», вспомним, что четыре года на Лубянке допрашивали, пытали невинных людей, обвиняя их в шпионской деятельности в пользу США, сотрудничестве с националистами и сионистами капиталистических стран, в подготовке к изданию «Черной книги», в которой «преувеличивается вклад евреев в мировую цивилизацию»…

    18 июля 1952 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила руководителей и нескольких рядовых членов ЕАК к расстрелу. Президиум Верховного Совета СССР отклонил просьбу о помиловании, и 12 августа 1952 г. приговор был приведен в исполнение. В числе погибших были С. А. Лозовский, возглавлявший в годы войны Совинформбюро, поэты П. Д. Маркиш, И. С. Фефер, Л. М. Квитко, писатели Д. Р. Бергельсон, Д. Н. Гофштейн, ведущий артист Еврейского театра В. Л. Зускин, которого привезли на Лубянку из больничной палаты, главный врач клинической больницы им. Боткина Б. А. Шимелиович, журналисты И. С. Юзефович, сотрудники Совинформбюро И. С. Ватенберг, Ч. С. Ватенберг-Островская, Л. Я. Тальми, Э. И. Теумина. Во время процесса в тюремной камере умер С. Л. Брегман, и только известному ученому, академику Лине Штерн, обвиненной в шпионаже, смертную казнь заменили ссылкой в Казахстан.

    От Пречистенки отходит Всеволожский переулок, на косяке дома 2 которого прибита мезуза. В 1999 г. здесь открылась синагога прогрессивного иудаизма, при которой работают воскресная школа и редакция журнала «Родник».


    У Ильинки

    Прогулки по Москве напоминают нам о людях разных поколений и взглядов, связанных между собой глубинными, национальными корнями. Многие памятники города сохранили еврейские имена, а впервые они появились на плитах, установленных в часовне на площади Ильинских ворот, посвященной памяти воинов России, погибших в 1877 г. при взятии Плевны. Это кровопролитное сражение во многом определило исход русско-турецкой войны, и Болгария была освобождена от гнета Османской империи. Через десять лет после победы ветераны, собрав деньги, установили памятник в центре Москвы. Часовня, возведенная по проекту архитектора и скульптора В. О. Шервуда, была открыта 28 ноября 1887 г.; на ней установили семь мемориальных досок, на которых отлиты тексты, повествующие о сражении, и выписаны имена погибших солдат и офицеров. Русская армия была многонациональной; солдаты-евреи, мужественно сражаясь с противником, разделили судьбу товарищей по оружию. На досках перечислены имена всех погибших воинов, от генералов до рядовых, и в их числе евреи-уроженцы черты оседлости: Абрам Лях и Самуил Брем — гренадеры Сибирского полка; Наум Коломец и Мошка Уманский — гренадеры Малороссийского полка; Моисей Масюк, служивший в Астраханском полку, и Исаак Рудзевич, служивший в Фанагорийском полку.

    Памятник стоит напротив Политехнического музея, в Большом зале которого с начала XX в. и вплоть до наших дней проводятся лекции, концерты, философские, религиозные, литературные дискуссии. В 60-е годы здесь же проходили поэтические вечера, памятные выступлениями Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Роберта Рождественского, Беллы Ахмадулиной и поэтов довоенного поколения — Павла Антокольского, Михаила Светлова. Стихи в этом известном зале звучали еще до революции.

    В феврале 1916 г. в Большом зале Политехнического музея Хаим Бялик прочел лекцию «Агада и Гапаха»; здесь же он читал стихи, и москвичи впервые услышали поэта, о котором с восторгом писал А. М. Горький: «Для меня Бялик — великий поэт, редкое и совершенное воплощение духа своего народа».

    Прошло четыре года, и вновь в Большом зале музея заговорили на иврите. 20 апреля 1920 г. здесь собрались на свой съезд сионисты. Вспомним, что в 1919 г. древнееврейский язык был запрещен и советские власти воспринимали сионизм как враждебное идеям революции учение. На третий день работы съезда все делегаты были арестованы и направлены в Бутырскую тюрьму. Сионисты пели «Ха-тикву» и в тюремных камерах достойно встретили первую волну репрессий. Соловецкий камень, установленный на площади перед Политехническим музеем, напоминает о миллионах людей, погибших в ГУЛАГе. Здесь, на Лубянке, были расстреляны члены ЕАК; здесь допрашивали, пытали арестованных врачей. Трагедию всех народов многонационального государства разделили московские евреи.


    У берегов Яузы

    С площади Ильинских ворот спустимся к Яузе, на берегу которой стоит здание Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы; во дворике библиотеки установлен памятник Раулю Валленбергу, шведскому аристократу, спасшему от нацистов тысячи евреев Венгрии. Его судьба оказалась трагической после окончания войны. Он был арестован офицерами НКВД, доставлен в Москву и погиб в сталинских застенках. Скульптурный портрет мужественного человека, «Праведника мира», передал в дар библиотеке автор — итальянский скульптор Джанпьетро Кудин.

    От здания библиотеки поднимемся к Покровскому бульвару и свернем в Большой Трехсвятительский переулок, значительную часть которого занимает усадьба русского промышленника С. Т. Морозова. На фасаде двухэтажного, с широкими окнами здания, спрятанного в глубине двора, установлена мемориальная доска с текстом: «В этом доме с 1892 по 1900 год жил и работал выдающийся русский художник Исаак Ильич Левитан» и барельефным портретом живописца в обрамлении березовой ветки (автор памятника — скульптор И. Рукавишников). Современники были очарованы изысканностью, эмоциональным настроем работ Левитана. Его друг со времен ученичества Михаил Нестеров вспоминал о своем современнике: «Левитан показал нам то скромное, что таится в каждом русском пейзаже, — его душу, его очарование».

    Биография И. И. Левитана была почти нензвестна его друзьям. Он родился в августе 1860 г. в местечке Кибарты Сувалкской губернии. Его дед был раввином; отец, окончив ковенское раввинское училище, работал переводчиком в местной железнодорожной компании и, мечтая дать сыновьям образование, с большой семьей приехал в Москву. Старший сын Адольф, проявивший склонность к живописи, поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества; там же стал заниматься его младший брат Исаак. Но несчастья обрушились на семью Левитанов. В 1875 г. умерла мать, через два года — отец. Только страстная любовь к живописи и внутренняя сила помогли братьям продолжить учебу. И. И. Левитан учился живописи по классу проф. А. К. Саврасова. Получив диплом преподавателя, И. И. Левитан полностью посвятил себя творческой работе, его картины сразу привлекли к себе внимание ценителей и коллекционеров живописи, и прежде всего П. М. Третьякова. Левитан был участником многих выставок и при этом всегда испытывал страх при мысли, что его могут выселить из Москвы. В 1879 г. городские власти лишали прав на жительство многих евреев, и Левитан был вынужден скрываться вблизи Звенигорода на дачах у друзей. В 1891 г., когда над Левитаном, как и многими евреями, вновь нависла угроза изгнания из города, за известного художника, чьи картины украшали залы музеев Москвы и Петербурга, вступились влиятельные лица, среди которых был великий князь Владимир Александрович. При его содействии Левитан получил звание академика живописи и право на постоянное жительство в столицах. Московский промышленник С. Т. Морозов, почитатель таланта Левитана, предоставил ему дом-мастерскую в Большом Трехсвятительском переулке. Именно в этом тихом уголке Москвы художник прожил наиболее счастливые годы жизни; его мастерскую посещали известные люди, и среди них великая княгиня Елизавета Федоровна; его картины покупали частные лица и музеи; в 1900 г. Лувр приобрел два его пейзажа. Внимание известных людей, пришедшая в конце жизни слава, радость творчества, достаток, общение с друзьями не смогли заглушить обиду за бесправие и унижение родных людей — Левитан не мог пригласить в гости сестру и племянника, ибо они как евреи не имели права даже на временное проживание в столице. С 1898 г. И. И. Левитан стал преподавать в училище, где сам в юности постигал тайны живописи. Художник жил интересами людей своего круга и в повседневной жизни был далек от национальной среды, но в праздники посещал хоральную синагогу, почитая память родителей; он общался с еврейской интеллигенцией и для Общества просвещения евреев оформил афишу благотворительного концерта. Первый биограф художника, его современник С. Вермель отметил глубокую внутреннюю связь творчества художника с национальным мироощущением: «Думается нам, что в мотивах его творчества слышится отголосок скорбной души народа. И в произведениях чувствуется та вечная грусть, та вековая тоска, которую постоянно носит еврейское сердце». Об этом же через много лет напишет К. Г. Паустовский: «Он смотрел на эту природу глазами измученного народа — и в этом отчасти лежит разгадка его обаяния».

    22 июля 1900 г. И. И. Левитан скончался в этом доме во время тяжелого сердечного приступа. В этот же день в российском павильоне на Всемирной выставке в Париже выставленные картины И. И. Левитана были отмечены траурными лентами. Москвичи, его друзья (из Парижа на похороны приехал Валентин Серов) и почитатели таланта похоронили художника на еврейском Дорогомиловском кладбище; в 1938 г. останки художника и надгробный памятник с эпитафией на иврите были перенесены на Новодевичье кладбище и перезахоронены вблизи могил близких ему людей — А. Чехова и М. Нестерова.


    Замок в Огородной слободе

    Дом-мастерская И. И. Левитана находится вблизи Покровского бульвара, по которому можно дойти пешком или доехать на трамвае «А» до Чистых прудов (трамвай еще в дореволюционные годы получил ласковое имя «Аннушка») и завернуть в один из переулков, который ныне восстановил свое старинное имя — Огородная слобода. Примечательностью ее в начале XX в. стал особняк, напоминающий по внешнему виду европейский замок позднего средневековья: шатровые башни, ажурные балконы, декоративная отделка стен. В 1906 г. архитектор Роман Клейн построил дом-дворец для семьи известных в России чаеторговцев Высоцких, открывших в 1849 г. в Гостином дворе Москвы свое дело; в торговых рядах Китай-города появилась вывеска «Товарищество чайной торговли. В. Высоцкий и К°»; к началу XX в. фирма, имевшая отделения во всех крупных городах России, получила статус «Поставщики двора Его Императорского Высочества Великого князя Николая Михайловича». Имена богатых и щедрых благотворителей были хорошо известны в Москве, но более всего их знали и восторженно почитали в среде еврейского населения черты оседлости.

    «Я жива только милостью Бога, а затем Высоцкого», — несколько раз повторяла героиня рассказа Шолом-Алейхема, ибо многих бедняков еврейских местечек Высоцкие обеспечивали работой. Вульф Высоцкий был приверженцем движения «Ховевей-Цион» («Любящие Сион») и при жизни много жертвовал на создание учебных заведений, как в России, так и в Эрец-Исраэль. Глава фирмы, представитель второго поколения чаеторговцев Давид Высоцкий отличался гостеприимством; в его доме бывали многие известные люди. Дружеские отношения связывали их семью и художника Л. О. Пастернака, написавшего несколько семейных портретов Высоцких. Л. О. Пастернак, будучи преподавателем Московского училища живописи, ваяния и зодчества (с 1894 г.), жил рядом, на Мясницкой, в казенной квартире. Взаимная приязнь родителей передалась детям; старший сын художника, Борис Пастернак, постоянно посещал дом Высоцких: он давал уроки старшей дочери хозяина Иде и пережил первое сильное чувство к своей ученице, о чем вспомнит через много лет в «Охранной грамоте». Дом-замок в Огородной слободе был для будущего поэта притягательным и любимым, и, когда его любимая уехала в Англию, он написал ей письмо, которое так и не решился отправить: «Моя родная Ида! Ведь ничего не изменилось от того, что я не трогал твоего имени в течение месяца? Ты знаешь, ты владеешь стольким во мне, что, даже когда мне нужно сообщить что-то важное некоторым близким людям, я не мог этого только потому, что ты во мне как-то странно требовала этого для себя… Я сейчас вернулся от вас. Весь стол в розах, остроты, и смех, и темнота, к концу — иллюминированное мороженое, как сказочные домики плавали во мраке мимо черно-синих пролетов в сад». Впечатления об изысканной роскоши в доме своей возлюбленной, цветах, музыке молодой поэт выразит в поэтическом этюде «Сумерки — словно оруженосцы роз…».

    Октябрьская революция разбросала хозяев замка и их друзей по всему миру. Высоцкие, сохранив за границей капиталы фирмы и чайные плантации в Индии, в 1918 г. покинули Россию, оставив в Москве прекрасно оборудованную чаеразвесочную фабрику на улице Ольховской (здание фабрики, построенное по проекту Р. Клейна, сохранилось до наших дней), и продолжали торговлю целительным ароматным напитком в Польше, а в 30-е годы навсегда осели в Эрец-Исраэль, на земле, о которой мечтал основатель фирмы.

    По-иному сложилась судьба Л. О. Пастернака и его старшего сына. Художник родился в Одессе, художественное образование получил в Мюнхене, но самые счастливые годы своей жизни и творчества связывал с Москвой: здесь были его друзья, первые успехи, здесь родились его дети. В судьбе художника 1889 год был счастливым; он подарил П. М. Третьякову рисунок тушью «Еврейка с чулком», и в том же году меценат приобрел на выставке картину художника «Вести с родины». 14 февраля 1889 г. московский раввин Ш. Минор освятил брак Л. О. Пастернака с Розалией Исидоровной Кауфман. Его жена была одаренной пианисткой, которой А. Г. Рубинштейн предсказывал блестящую артистическую карьеру. После замужества она отказалась от публичных выступлений, но музыка стала частью семейной жизни Пастернаков. Молодожены поселились в сохранившемся до наших дней доходном доме Веденеева в Оружейном переулке, в начале 2-й Тверской-Ямской улицы; в 1992 г. на фасаде здания была установлена белая мраморная доска, на которой выбиты слова: «Поэт Борис Пастернак родился в этом доме 29 января 1890 года». Автор памятника — архитектор С. И. Смирнов.

    В мае 1894 г. инспектор Училища живописи, ваяния и зодчества князь Львов пригласил Л. О. Пастернака на должность преподавателя. Предложение было лестным и выгодным; училище предоставляло сотрудникам казенную квартиру, мастерскую, высокую оплату труда. Впоследствии художник вспоминал: «Я поспешил выразить свою искреннюю радость и благодарность за лестное приглашение; вместе с тем я указал, что мое еврейское происхождение, вероятно, послужит непреодолимым препятствием. Я не был связан с традиционной обрядовостью, но, глубоко веря в Бога, никогда не позволял себе и думать о крещении».

    Руководство училища с пониманием отнеслось к этому письму и, заручившись поддержкой великого князя Владимира и разрешением генерал-губернатора Москвы, приняло на казенную должность художника иудейского вероисповедания. Семья Л. О. Пастернака переезжает на Мясницкую; начинается наиболее счастливый и плодотворный период жизни художника. Он живет во флигеле старинной усадьбы, возведенной Василием Баженовым в конце XVIII в., и старинные комнаты наполняются детскими голосами и музыкой. Его младший сын Александр впоследствии вспоминал: «Мама играла в соседней комнате. Когда она, устав, прекращала на время игру, музыка в воображении продолжалась: как будто стены, мебель, даже игрушки — все отдавало теперь вобранные мелодии».

    Но при общем благополучии приходилось решать нелегкие проблемы. Подрос старший сын, и Л. О. Пастернак пишет заявление на имя директора московской 5-й гимназии с просьбой определить своего первенца в 1-й класс. За маленького Борю усиленно хлопотал друг семьи князь Голицын, и именно ему директор гимназии направляет письмо:

    Ваше Сиятельство милостивый государь Владимир Михайлович!

    К сожалению, ни я, ни педагогический совет не можем ничего сделать для г-на Пастернака: на 345 учащихся уже есть 10 евреев, что составляет 3 %. Сверх не можем принять ни одного еврея.

    К будущему августу у нас освободится одна вакансия для евреев, и я могу обещать предоставить ее г-ну Пастернаку.

    Директор сдержал слово, и через год Борис стал учеником известной в Москве гимназии. В 1911 г. Пастернаки переехали на Волхонку, и более 10 лет семья жила в большой квартире доходного дома (ныне Музей частных коллекций, филиал Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина); до 1937 г. в одной из комнат квартиры жил Борис Пастернак. Ка верхнем этаже современного музея открыта мемориальная комната семьи Пастернаков. Родственники поэта передали картины Л. О. Пастернака, предметы мебели, фотографии, одна из которых датирована 1916 г. — Леонид Осипович, Розалия Исидоровна и трое детей. На фотографии они все вместе и еще не знают, что через пять лет расстанутся навсегда.

    Художник оставил нам яркие портреты своих современников и среди них — Хаима Бялика, Якова Мазе, Михаила Гершензона, Семена Ан-ского и др. В 1921 г. Л. О. Пастернак со своей семьей покинул родину. Старший сын Борис остался в Москве. Чувство причастности к судьбе еврейского народа никогда не покидало художника, и в Берлине, как бы продолжая эту значимую для него тему, он напишет эмоциональную статью «Рембрандт и еврейство в его творчестве»; в портретах евреев, написанных голландским художником, Л. O. Пастернак увидел не только прекрасные лица, но и воплощение лучших качеств своего народа. В 1924 г. художник впервые посетил Эрец-Исраэль, и впечатления от соприкосновения с национальной жизнью сказались в его поздних работах. Из нацистской Германии он уехал в Англию, где скончался в год победы над фашизмом. В отличие от отца Б. Л. Пастернак не проявлял интереса к национальной культуре, ни слова не написал о трагедии народа в годы войны; сторонник полной ассимиляции евреев, он декларирует свои убеждения в романе «Доктор Живаго» словами литературного персонажа Миши Гордона, призывающего народ отказываться от национальной традиции: «Довольно. Больше не надо, не называйтесь, как раньше, не сбивайтесь в кучу, разойдитесь. Будьте со всеми. Вы первые и лучшие христиане мира!».

    Для Бориса Пастернака путь в зарубежье был немыслим; он мог жить только в России; в 1958 г., исключенный из Союза советских писателей, подвергшийся всеобщему глумлению, он более всего боялся оказаться вне родины. В письме на имя Хрущева он просил только об одном — не высылать на чужбину: «Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее». Поэт скончался в 1960 г. в любимом им Передел-кино и похоронен на местном кладбище.

    В особняке Высоцких Борис Пастернак в юные годы общался с племянником хозяина, Михаилом Осиповичем Цетлиным, впоследствии издателем и литературным критиком. М. О. Цетлин покинул Россию в 1920 г., обосновался в Париже, и его дом стал литературным клубом для русской интеллигенции; у него часто гостили Иван Бунин, Владислав Ходасевич. Цетлин как член семьи Высоцких был обеспеченным человеком и активно помогал русским писателям, познавшим нужду в эмиграции.

    Он, так же как и Борис Пастернак, по своим вкусам, симпатиям, образу жизни был человеком русской культуры, но в то же время остро ощущал свою кровную и духовную причастность к еврейскому народу. Он писал:

    С одним я народом скорблю,
    С ним связан я кровью.
    Другой безнадежно люблю
    Ненужной любовью.

    В годы Второй мировой войны М. О. Цетлин покинул Европу и последние годы жизни провел в США.


    У Земляного вала

    Из Огородной слободы по Садовому кольцу направимся к Земляному валу. В 30-е годы XX в. улицу заново отстроили монументальными зданиями; на жилом доме 14/16 установлена мемориальная гранитная доска с портретом и лаконичной надписью: «В этом доме с 1938 по 1964 год жил и работал поэт Самуил Яковлевич Маршак».

    Памятный знак был открыт 4 июля 1966 г., через два года после кончины поэта; его авторы, скульпторы Ю. Л. Чернов и Ю. Е. Гальперин, запечатлели в камне образ С. Я. Маршака, поэта, удостоенного при жизни высоких правительственных наград советской эпохи — званий лауреата Сталинских премий и двух орденов Ленина. Многие отмечают, что величественный вид жилого дома соответствует образу мэтра советской литературы.

    Юные читатели любили и любят стихотворения С. Я. Маршака: малыши плачут над судьбой «Глупого мышонка», смеются над «Рассеянным», сочувствуют погорельцам из «Кошкиного дома». Лирика Самуила Маршака стала для нескольких поколений началом воспитания доброты и сострадания к чужим бедам, а его переводы — открытием английской, шотландской поэзии, наследия Р. Бернса, сонетов В. Шекспира.

    Самуил Яковлевич Маршак был глубоко связан с национальной средой. Среди его предков — ученые-талмудисты и еврейские писатели; его дед, прекрасный знаток религиозный литературы, в детстве привил мальчику понимание Торы и любовь к ней, а отец познакомил его с русской литературой. Творческая жизнь Самуила Маршака началась в 1900 г. в Петербурге: 13-летний мальчик прочитал свои стихи известному критику В. В. Стасову. В 1902 г. в зале Петербургской консерватории была исполнена кантата памяти скульптора М. Антокольского на стихи Маршака. В начале XX в. молодой Маршак с восторгом воспринял идеи сионизма и создал цикл стихов, проникнутых идеями национального возрождения и надеждой на обретение родины:

    По горной царственной дороге
    вхожу в родной Иерусалим
    и на святом его пороге
    стою смущен и недвижим.
    Шумят открытые харчевни,
    звучат напевы дальних стран,
    идет, качаясь, в город древний
    за караваном караван.
    Но пусть виденья жизни бренной
    закрыли прошлое, как дым, —
    тысячелетья неизменны
    твои холмы, Иерусалим!

    Юношеские пристрастия поэт сохранил до конца жизни. Он познакомил русского читателя со стихами еврейских поэтов Самуила Галкина, Льва Квитко, Давида Гофштейна. В 1945 г. он написал поэтическое посвящение Шолом-Алейхему, в котором прозвучала горечь национальной трагедии:

    Потомков ты приветствуешь веселым
    Простонародным именем, поэт,
    «Шолом алейхем» и «алейхем шолом» —
    Таков привет старинный и ответ…
    В родной его Касриловке-Воронке,
    Стирая память дедовских времен,
    Война смела домишки, и лавчонки,
    И синагогу, и резной амвон…

    На фасаде того же дома по Земляному валу установлен еще один мемориальный памятник: на гранитной доске выбиты портрет музыканта, играющего на скрипке, и слова: «В этом доме с 1941 по 1974 год жил народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий, профессор Давид Федорович Ойстрах». Авторы памятника — скульптор Г. Левицкая и архитектор Е. Кутырев. Памятная доска была открыта 4 октября 1976 г.

    Гениальный скрипач XX столетия родился 30 сентября 1908 г. в Одессе — городе, который так щедро одарил русскую культуру. Будущему музыканту повезло — родители с детства приобщали его к музыке, и, осмысливая прожитую жизнь, Д. Ф. Ойстрах писал: «Сколько бы я ни перебирал в своей памяти, не могу вспомнить себя в детстве без скрипки».

    Первым его учителем стал замечательный педагог П. С. Столярский. В начале 20-х годов Ойстрах стал играть в оркестре, а в 1928 г. приехал в Москву, где очень быстро завоевал признание у взыскательной столичной публики и почувствовал вкус славы во время гастролей по городам Европы. В 1936 г. он возвращался из Швеции в Москву и остановился в Берлине. В столице нацистской Германии не могло быть и речи о концертах Давида Ойстраха, но он играл на приеме в советском посольстве, на котором присутствовали и высокопоставленные чиновники Третьего рейха. Бросая вызов расистской идеологии, Давид Ойстрах исполнил скрипичный концерт Ф. Мендельсона, произведения которого были запрещены в Германии. В годы войны музыкант постоянно вылетал на концерты в осажденный Ленинград. Мировая слава пришла к Давиду Ойстраху в послевоенные годы. Среди постоянных почитателей его таланта была королева Бельгии Елизавета. Наследие артиста осталось не только в записях его выступлений, но и в учениках, известных музыкантах России, Украины, Израиля, США и других стран.


    На Сухаревке

    Продолжим прогулку по Садовому кольцу и остановимся у дома 1 на Малой Сухаревской площади. 4 октября 1996 г. здесь была открыта мемориальная доска, посвященная народному артисту РСФСР Марку Бернесу. Авторы памятника — скульптор Алексей Благовестнов и архитектор Владимир Климов представили скульптурный портрет человека, песни в исполнении которого были любимы несколькими поколениями.

    Марк Наумович Бернес родился 8 октября 1911 г. в городе Нежин на Черниговщине в бедной еврейской семье. В провинциальном украинском городке слышны были шутливые и грустные песни на идише и украинские мелодии; в город часто заходили слепые музыканты, они пели о былой вольности, о печалях и радостях народной жизни. Атмосфера, окружавшая Бернеса в детстве, была наполнена музыкой. В годы Первой мировой войны его родители переехали в Харьков, и юноша страстно влюбился в театр. В 20-е годы XX в. Москва была притягательна для провинциальной молодежи, и в 17 лет Бернес приехал в столицу, где начались годы постижения актерского мастерства. Марк Бернес стал киноактером; особая задушевность песен и манера исполнения его киногероев были тепло приняты его современниками. На концертах люди воспринимали как родных «Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой», а песню-балладу «Враги сожгли родную хату» слушали со слезами на глазах. Бернес никогда не пел еврейских песен, он был советским эстрадным певцом, творчество которого было востребовано народом. В августовские дни 1969 г. Москва прощалась с любимым певцом, и над гробом звучала не поминальная молитва, а песни в исполнении самого Бернеса. За несколько дней до смерти он сам расписал траурную церемонию, и, согласно его последней воле, четыре песни сопутствовали прощанию; «Я люблю тебя, жизнь», «Три года ты мне снилась», «Почему ты мне не встретилась» и наполненная светлой печалью о погибших на войне его последняя песня-баллада «Журавли».


    Тверская улица и окрестные переулки

    Садовое кольцо пересекает Тверскую, и по главной улице города мы доходим до Камергерского переулка. 26 сентября 1975 г. на углу Камергерского (дом 5) и Тверской собралось много людей. В торжественной обстановке была открыта мемориальная доска с лаконичной надписью: «В этом доме с 1947 по 1970 год жил и работал детский писатель Лев Кассиль». Автор памятного знака — архитектор Г. А. Мурадов. В наши дни доска из красного гранита почти не заметна в уличной суете, и дело не столько в плохом состоянии памятника, сколько в забвении наследия популярного в советские годы детского писателя.

    Лев Абрамович Кассиль родился в 1905 г. на берегу Волги в слободе Покровской вблизи Саратова. Его отец, Абрам Григорьевич, врач местной больницы, был воспитан на традициях русской демократической литературы, активно сочувствовал революционерам любых партий. Эти человеколюбивые идеи он передал сыновьям. В течение жизни Лев Кассиль оставался верным рыцарем революции, и советская действительность не вызывала у него протеста, он всегда оставался добрым человеком — его герои не были жестокими, не доносили на соседей, не восхваляли «отца народов» Сталина. Лучшее произведение — «Швамбрания» (1933) — будоражило воображение детей нескольких поколений. В этой волшебной стране с реками и озерами, лесами и островами царила справедливость; фантастическую страну дети рисовали на контурных картах. На старой территории Новодевичьего кладбища над могилой Льва Кассиля стоит памятник, напоминающий пламя костра. Огонь доносит до нас тепло творчества детского писателя, романтика пионерской жизни.

    Дом 2 по Камергерскому переулку был построен в 1931 г. кооперативом «Крестьянская газета». В разные годы в нем жили Эдуард Багрицкий, Иосиф Уткин, Михаил Светлов. Конечно, каждый из названных поэтов глубоко индивидуален, но их многое связывает — выходцы из еврейской среды, восторженно встретившие революцию и передавшие ее пафос, они соответствовали настроению времени и были необыкновенно популярны в 30–40-е годы. На мемориальной доске Михаила Светлова, стихи которого стали популярными песнями советского времени, выбиты выразительный профиль поэта и текст: «С 1931 по 1962 год здесь жил Михаил Аркадьевич Светлов» (скульптор — В. Е. Цигаль, архитектор — Ю. Е. Гальперин).

    Михаил Светлов (Шейнкман) родился 17 июня 1903 г. в Екатеринославе, и судьба «еврейской улицы» во многом сказалась в творчестве известного советского комсомольского поэта. Свою причастность к еврейским корням автор популярных стихов и песен («Гренада», «Песня о Каховке», «Итальянец») ощущал всю жизнь.

    Не один и не два раза бессонницей
    Догонял я будущность свою…
    Так еврей за поездом гонится,
    Увозящим всю его семью.

    Из Камергерского переулка вернемся на Тверскую и подойдем к дому 8. На стене здания установлена гранитная доска: «В этом доме с 1947 по 1967 год жил и работал писатель Илья Григорьевич Эренбург». Автор памятника — архитектор А. Н. Щепетильников.

    Лучшие статьи И. Г. Эренбурга были написаны в годы Великой Отечественной войны; они проникнуты уверенностью в победе и ненавистью к фашизму. Константин Симонов вспоминал: «Мне рассказывали люди, что в одном из больших объединений партизанских отрядов существовал следующий пункт рукописного приказа: „Газеты после прочтения употреблять на самокрутки, за исключением статей Ильи Эренбурга“».

    В первый год войны Илья Эренбург, уже ощущая национальную трагедию, страстно утверждал свою причастность к еврейскому народу; ему суждено было в освобожденном Киеве стоять на обрыве Бабьего Яра и первым поведать миру о национальной трагедии не только фактами, именами и цифрами, но и болью сердца. Он писал:

    Мое дитя! Мои румяна!
    Моя несметная родня!
    Я слышу, как из каждой ямы
    Вы окликаете меня.

    Вместе с писателем Василием Гроссманом он собирал документы для скорбной книги памяти жертв Холокоста. Разгул юдофобии в послевоенные годы в СССР не позволил опубликовать при жизни писателей эту траурную книгу. В начале 60-х годов И. Г. Эренбург пытался дать оценку времени, по-иному осмыслить советскую историю, что вызвало резкую критику Н. С. Хрущева и поток клеветы в прессе. Его мемуары «Люди, годы, жизнь» (1961–1966) стали открытием для советских читателей. Многие из них впервые узнали имена, забытые в сталинские годы, — Марина Цветаева, Максимилиан Волошин, Исаак Бабель, Осип Мандельштам и многие другие.

    На торцевой стороне того же дома 8, обращенной к Тверской площади, установлена доска из красного гранита с текстом: «В этом доме с 1963 по 1971 год жил кинорежиссер, народный артист СССР Михаил Ромм». Автор — архитектор А. П. Мелихов.

    Памятный знак почти не заметен со стороны оживленной улицы, и в этом сказалось противоречивое отношение советских властей к наследию Михаила Ромма. Нельзя было предать забвению имя человека, чьи фильмы о Ленине стали классикой советского кинематографа, и в то же время именно Ромм стоял у истоков диссидентского движения 60-х годов. Его страстные выступления против реабилитации Сталина, официального антисемитизма, подавления свободы творчества вызывали раздражение у советского руководства. Известный режиссер был яркой, противоречивой личностью, частью своего столь же сложного времени. В конце жизни он не мог себе простить, что в годы Большого террора ставил фильмы о Ленине, хотя обращение к этой теме было естественным для человека, юность которого совпала со временем революции и Гражданской войны. Родители Ромма встретили революцию восторженно. У них в гостях часто бывали известные члены РКП(б) — Р. С. Землячка, Г. М. Кржижановский, Е. Д. Стасова. Мироощущение близких людей, детские впечатления и воспитание определили взгляды будущего режиссера.

    После смерти Сталина, уходя от партийной тематики, Ромм создал картину о любви и нравственном долге ученого — «Девять дней одного года» (1962). В 1966 г. на экраны страны вышел его документальный фильм «Обыкновенный фашизм», с раздражением воспринятый партийным руководством. Режиссера обвинили в симпатиях к сионизму, что в те времена приравнивалось к выпаду против партийной идеологии. Наследие Михаила Ромма осталось в его лучших фильмах и в творчестве его учеников, среди которых А. Тарковский, Г. Чухрай, Г. Данелия, В. Шукшин.

    Продолжим нашу прогулку и от Пушкинской площади повернем на Тверской бульвар, к дому 25, известному как «Дом Герцена». Именно здесь, в усадьбе Яковлевых, в 1812 г. родился известный русский писатель и публицист А. И. Герцен. В советские годы судьба памятного здания несколько раз менялась: в 20–30-е годы XX в. здесь был Дом творчества советских писателей; с 1934 г. — Литературный институт имени А. М. Горького. В довоенные годы в боковых флигелях находился жилой фонд Союза советских писателей. В 1991 г. на стене флигеля была открыта мемориальная доска, приуроченная к 100-летию со дня рождения О. Э. Мандельштама (автор памятника — Д. Шаховской).

    Осип Эмильевич Мандельштам родился в Варшаве; жил в Петербурге и познакомился с Москвой после революции. Любить и понимать город его научила Марина Цветаева:

    Из рук моих — нерукотворный град
    Прими, мой странный, мой прекрасный брат.

    Осип Мандельштам оказался достойным подарка. Почти 20 лет он жил в Москве, и адреса его временных пристанищ разбросаны по многим районам города — гостиница «Метрополь», Якиманка, Старосадский переулок, Новое шоссе, Нащокинский переулок. Город, его история, пейзажи и даже запахи наполняют поэзию и прозу Мандельштама. Он один из немногих, кто воспринял и передал в стихах ощущение трагического века:

    Век. Известковый слой в крови больного сына
    Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,
    И некуда бежать от века-властелина….

    В доме на Тверском бульваре поэт жил в счастливые 20-е годы, когда выходили в свет поэтические сборники и он полностью вписался в литературный мир бурлящей Москвы; в этот дом он вновь приедет в 1932 г., когда страх перед давящей силой режима навсегда войдет в его жизнь. Самое страшное произошло. Стихи про «кавказского горца» не были забыты, и поэт, разделяя судьбы миллионов современников, погиб в лагерной больнице под Владивостоком. Его имя было предано забвению на 30 лет. Российский поэт Осип Мандельштам всегда ощущал причастность к своему народу и чувствовал себя «наследником овцеводов и царей». Приверженец духовной свободы, он был далек от национального быта и религиозных обрядов, но еврейская культура оставалась притягательной для поэта. Постоянный зритель и почитатель ГОСЕТа, он писал об «иудейской созерцательности», мелодичности и красоте языка идиш. В нелегкие годы московского бытия поэт представил читателю современника, с которым встречался в коммуналке дома в Старосадском переулке.

    Жил Александр Герцевич,
    Еврейский музыкант, —
    Он Шуберта наверчивал,
    Как чистый бриллиант.

    Теперь отправимся на Страстной бульвар. 28 июня 1972 г. много людей собралось у дома 11. В особняке, построенном в 1890 г., в 30-е годы XX в. находилась редакция самого популярного в советские годы журнала «Огонек». В солнечный летний день московские журналисты открывали доску, посвященную памяти первого редактора «Огонька», автора «Испанского дневника» (1938) М. Е. Кольцова. На серой гранитной доске — выразительный барельеф Михаила Кольцова и высеченные названия газет и журналов, редактором которых он был, — «Огонек», «Правда», «Крокодил». Авторы памятника — скульптор А. Казачок и архитекторы Г. Миронов и Н. Пелевина.

    Михаил Ефимович Кольцов (Фридлянд) родился 11 июня 1898 г. в Киеве в семье ремесленника. Его детские годы прошли в Белостоке; именно этот город стал прифронтовым в начале Первой мировой войны. Семья Фридляндов переезжает в Киев; их старший сын Михаил добирается до Петрограда и поступает на медицинские курсы. Уже в начале учебы он увлекается журналистикой, полностью принимая идеи Октябрьской революции. С 1922 г. начал работать в «Правде», его репортажи и статьи были оценены партийным руководством и приняты читателем. Звездный час Кольцова как журналиста пришелся на 30-е годы. В газете публиковались его острые репортажи с процесса Георгия Димитрова, которые он присылал из Парижа (нацисты не дали визу в Берлин), и из Испании, где он сблизился со многими иностранными журналистами-антифашистами. Михаил Кольцов не мог не заметить расистскую идеологию Третьего рейха и старался донести до советского читателя трагедию немецких евреев. Он писал: «Много бомб взорвалось в дверях еврейских магазинов и контор. Озверелый антисемитизм, кровожадное хулиганство, какого не было в Германии 100 лет». В 1938 г. позиция журналиста стала неугодной сталинскому режиму. Он был арестован в своем кабинете редакции «Правды» 12 декабря 1938 г. и, как предполагают, расстрелян 2 февраля 1940 г. В мемуарах «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург, признавая высокое профессиональное мастерство М. Кольцова, писал: «История советской журналистики не знает более громкого имени, и слава его была заслуженной».

    Улица Каретный Ряд, знакомая всей стране благодаря песне Владимира Высоцкого, хорошо известна в артистической среде. Дом 5, возведенный по проекту архитектора Е. С. Смирнова, предназначался для артистов Большого театра и Театра эстрады. На стене дома — мемориальная доска с барельефом известного певца и текстом: «В этом доме с 1970 по 1982 год жил народный артист СССР Л. О. Утесов» (скульптор — Ю. Л. Чернов). Здесь известный советский певец жил в последние годы своей жизни; поблизости находится театр «Эрмитаж», на сцене которого он много выступал в годы творческого расцвета.

    Леонид Осипович Утесов (Вайсбейн) родился в Одессе в 1895 г., и уже с 30-х годов XX в. неразрывно связанный с Москвой, он продолжал считать себя только одесситом: «Я родился в Одессе. Вы думаете, я хвастаюсь? Но это действительно так. Многие бы хотели родиться в Одессе, но не всем это удается… Я не знаю, кто виноват. Солнце? Море? Небо? Но под этим солнцем, под этим небом, у этого моря родятся особые люди».

    Актер, конферансье, музыкант, страстный поклонник джаза и руководитель первого джаз-оркестра, Утесов изведал и резкую критику, переходившую в глумление, и искреннюю любовь современников; записи его песен до сих пор звучат на радио. В нелегкие годы прошлого столетия они поддерживали людей, и вслед за Утесовым страна пела:

    Нам песня строить и жить помогает,
    Она, как друг, и зовет, и ведет.
    И тот, кто с песней по жизни шагает,
    Тот никогда и нигде не пропадет.

    От Тверской улицы к Патриаршим прудам спускается Большой Палашевский переулок. В 1987 г. на доме 3 в Большом Палашевском переулке была установлена мемориальная доска (архитектор — Т. Н. Погорелова): «В этом доме с 1973 по 1984 год жила народная артистка СССР, лауреат Государственных премий Фаина Георгиевна Раневская».

    Фаина Георгиевна Раневская (Фельдман) родилась 15 августа 1896 г. в Таганроге в богатой семье. Еще гимназисткой она поступила в частную театральную школу, а затем, вопреки воле родителей, отправилась в Москву. Успех не сразу пришел к юной артистке; ее первые выступления прошли на сцене летнего театра в Малаховке. После революции начались годы странствий, бесконечных гастролей по городам страны (Керчь, Ростов-на-Дону, Смоленск и др.). Только в начале 30-х годов Раневская утвердилась на московской сцене, переходя из одного театра в другой; в 1963 г. она окончательно вошла в труппу Театра им. Моссовета. Творческий диапазон актрисы был широк. Она играла трагические роли сильных и в то же время глубоко несчастных женщин; в кино создала яркие, подчас гротескные, комедийные образы — мачеха («Золушка»), Маргарита Львовна («Весна»). В течение 13 лет зрители выстаивали огромные очереди за билетами на спектакль «Дальше — тишина» (пьеса В. Дельмара). В последней театральной работе Ф. Г. Раневская создала образ старой любящей женщины, преданной своими респектабельными детьми и обреченной на страдание, разлуку с мужем и одиночество. Продолжительные аплодисменты после каждого спектакля были ей дороже многих премий и званий. Последний раз актриса вышла на сцену 24 октября 1982 г. — ей было 86 лет.

    У дома 5 по Благовещенскому переулку в 1989 г. родные, друзья, почитатели таланта Аркадия Исааковича Райкина открыли мемориальную доску. Скульптор Ю. Л. Чернов передал одухотворенный образ артиста с грустными глазами. Под портретом надпись: «В этом доме с 1966 по 1987 год жил и работал Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, народный артист СССР Аркадий Исаакович Райкин». Над портретом — античная театральная маска, символ искусства перевоплощения, которым так виртуозно владел артист. В течение одного концерта он представлял зрителям гротескные образы бюрократа, псевдоученого, подхалима, пьяницы, случайно попавшего в «греческий зал»; не только резкая сатира, но и мягкая улыбка сопутствовали его артистическому образу. Его творчество было исполнено любви к благодарному зрителю «в девятом ряду».

    Аркадий Исаакович Райкин родился в Риге в 1911 г., и его жизнь во многом повторяла судьбу поколения, чья молодость и зрелость пришлись на послереволюционные годы. С 1922 г. Райкины живут в одном из самых театральных городов России, Петрограде. Страстное увлечение театром определило профессию Аркадия. В 1935 г. он окончил Ленинградский театральный техникум и поступил в Театр рабочей молодежи при Новом театре. Уже в довоенные годы проявляется его стремление к прямому контакту со зрителем: он читает короткие рассказы, фельетоны, выступает с пародиями, снимается в нескольких фильмах.

    Расцвет творчества А. И. Райкина приходится на 60–80-е годы. Его зритель жил на огромном пространстве мира — СССР, выступления артиста становились событием культурной жизни многих стран. Райкина любил народ, и властям приходилось считаться с его популярностью. Великий артист XX века был удостоен высоких званий и наград.

    Тверская улица завершается у Триумфальной площади. Свернем в Старопименовский переулок к дому 12, отмеченному мемориальной доской со скульптурным портретом диктора Всесоюзного радио народного артиста СССР Юрия Борисовича Левитана. Известный московский скульптор, член-корреспондент Академии художеств Юрий Чернов представил в металле выразительный портрет диктора в радиостудии. 2 октября 1984 г. (день 70-летия Юрия Левитана и открытия памятника) у дома собралось много людей, и в толпе выделялись ветераны Великой Отечественной войны. Коллеги и современники вспоминали о неповторимом голосе Левитана, о восприятии его передач на фронте.

    Левитан родился 2 октября 1914 г. во Владимире. Его отец, портной, еще в начале столетия поселился в центре России. На берегу Клязьмы прошли детские и отроческие годы будущего диктора. Мировоззрение юноши полностью совпадало с идеалами времени — пионерский отряд, комсомольская ячейка, любовь к революционной поэзии и страстное увлечение радио и кино и отсюда — стремление в Москву. В 1930 г. был объявлен набор в школу радиодикторов. Выразительный, красивый тембр голоса определил судьбу 16-летнего юноши. Через четыре года он в течение пяти часов будет зачитывать, не допустив ни одной ошибки, на радио отчетный доклад ЦК ВКП(б) XVII съезду партии. Молодой диктор не сомневался в правильности директив, и его голос подтверждал пафос партийных решений. Известный драматический артист Владимир Яхонтов призывал своих студентов учиться у Левитана страстности и убежденности. Эти качества ярко проявились в годы войны; осенью 1941 г., когда Красная Армия отступала, оставляя противнику города, сильный, уверенный голос Юрия Левитана убеждал людей всего мира: «Победа будет за нами!». В 1941 г. Москву постоянно бомбили, и фашисты сбрасывали на город листовки, в которых обещали повесить еврея Левитана на Красной площади. 9 мая 1945 г. Левитан прочитал сообщение о капитуляции фашистской Германии и долгожданной победе.

    Ю. Б. Левитан жил и работал в полном согласии с идеалами и требованиями времени и принадлежал к тем людям, которые украсили «жестокий век» профессионализмом, талантом, добротой и отзывчивостью.


    На Кремлевской набережной

    Между Большим Каменным мостом и Ленивкой на Кремлевской набережной стоит трехэтажный дом № 1/9; на нем установлена мемориальная доска из красного гранита с текстом: «В этом здании с 1934 по 1941 год работал народный архитектор СССР Борис Михайлович Иофан» (архитектор памятника — Ю. Е. Гальперин).

    В старинном особняке на берегу реки находилась мастерская ведущего архитектора довоенной Москвы. Здесь он работал над проектом гигантского Дворца Советов. На противоположном берегу возвышается громадный дом, возведенный по его же проекту в 1931 г. для руководства страны. Благодаря роману Юрия Трифонова он приобрел известность как «Дом на набережной».

    Гигантское здание во многом олицетворяет эпоху 30-х годов XX в. Дом, ставший своеобразной школой для архитекторов тех лет, был уникальным сооружением со многими техническими новшествами. Темно-серый, лишенный декоративных украшений, он противопоставлял старой Москве, самому Кремлю советскую эстетику сталинских времен.

    Биография Б. М. Иофана менее известна, чем его творчество. Уроженец Одессы, выпускник художественного училища, он до революции работал в мастерских петербургских архитекторов. В 1914 г. Борис Иофан уехал продолжать образование в Италию, где окончил Высший институт изящных искусств и Инженерную школу. В годы, когда многие деятели культуры стремились покинуть Советский Союз, молодой архитектор, увлеченный идеями социального равенства, вернулся на родину. Его эстетические вкусы в сочетании с опытом и высокой инженерной подготовкой были приняты руководством страны.

    Наследие Б. М. Иофана в Москве велико: жилые дома и учебные корпуса Тимирязевской академии, санаторий «Барвиха»; также по его проекту был построен советский павильон на Всемирной выставке в Париже в 1937 г. Зодчий заложил основу высотного строительства в Москве. Он начинал строить университет на Ленинских горах, но ориентация сталинского режима в конце 40-х годов на русские имена и борьба с «безродными космополитами» сказались на судьбе даже столь прославленного и обласканного властями зодчего. Проект был почти готов, когда его передали группе архитекторов во главе с Л. В. Рудневым. Этот серьезный удар по самолюбию не остановил творческую деятельность Иофана. Он продолжал проектировать жилые дома, новый корпус «Известий», ансамбль Института физической культуры. Б. М. Иофан скончался в 1976 г. в возрасте 85 лет в санатории «Барвиха» за чертежной доской во время работы над проектом реставрации памятника «Рабочий и колхозница».


    Кутузовский проспект

    От стен Кремля на запад города отходит Воздвиженка, переходящая в Новый Арбат, продолжением которого стал парадный, отстроенный в конце 40-х годов XX в. Кутузовский проспект. 15 ноября 1956 г. на фасаде дома 27 была установлена мемориальная доска с бронзовым барельефом и словами: «В этом доме в 1945–1955 годах жил и работал выдающийся советский композитор Исаак Осипович Дунаевский» (автор памятника — скульптор П. В. Данилов).

    И. О. Дунаевский родился в январе 1900 г. в небольшом уездном городке Лохвицы Полтавской губернии. С пяти лет мальчика обучали играть на скрипке, а в 1910 г. отец определил его в музыкальное училище в Харькове. В 1919 г. юноша окончил Харьковскую консерваторию по классу скрипки и композиции, в 1924 г. приехал в Москву и сразу же вошел в артистическую жизнь столицы, став руководителем музыкальной части Театра сатиры. 30-е годы оказались для композитора самыми счастливыми. Советское кино требовало новых мелодий, и музыка из фильмов «Волга-Волга», «Цирк», «Дети капитана Гранта», «Кубанские казаки» стала классикой отечественного киноискусства. Вместе с Яроном и Утесовым Дунаевский создал Московский театр оперетты, на сцене которого были поставлены его музыкальные комедии «Вольный ветер» и «Белая акация».

    Исаак Дунаевский был королем популярной советской песни. Его песня о Родине, прозвучавшая в фильме «Цирк», стала позывными Центрального радио. В течение многих лет выпускники школ танцевали под его «Школьный вальс», а праздничные демонстрации сопровождались духовыми оркестрами, исполнявшими «Марш энтузиастов». Его творчество было любимо народом и признано властями, он был удостоен многочисленных наград, званий, избирался депутатом Верховного Совета. Дунаевский не подвергался репрессиям, но в послевоенные годы разгула антисемитизма он замолчал, и, возможно, горькие разочарования последних лет жизни привели к преждевременной кончине композитора в 1955 г. Он остался в истории советской культуры и в памяти города; в его честь названы улица вблизи Кутузовского проспекта, а также музыкальная школа.


    Девичье поле

    На Большой Пироговской улице, которую в старину называли Девичьем полем, находятся многочисленные памятники русским медикам. У старых корпусов Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова стоит памятник Николаю Ивановичу Пирогову. Архитектор и художник В. О. Шервуд передал яркий, неординарный образ известного хирурга. Открытие памятника состоялось в торжественной обстановке 3 августа 1893 г. — взволнованные речи сотрудников и учеников, поток приветственных телеграмм от медицинских обществ, больниц, частных лиц, возложение венков, на ленте одного из которых надпись: «От евреев Москвы. Великому русскому врачу и гуманисту Н. И. Пирогову».

    Память великого русского ученого чтила не только интеллигенция. На огромной территории черты оседлости в среде еврейской бедноты популярны были рассказы о «чудесном докторе», о спасении многих обреченных на смерть детей и о его любви к евреям. Подлинные события дополнялись придуманными историями, в которых сказалась признательность народа к подвижнической деятельности человека, гласно утверждавшего, что «благожелательное отношение к еврейскому народу исходит из требований его натуры». После кровопролитной, тяжелой для России Крымской войны (1853–1856), во время которой Н. И. Пирогов умело организовал лечение раненых, он был назначен попечителем Одесского и впоследствии Киевского учебных округов. Занимая столь высокий пост, он активно содействовал образованию еврейской молодежи, лично составлял учебные планы для еврейских начальных школ «Талмуд-Тора» и училищ, был активным сторонником привлечения евреев в гимназии и университеты. В записке, поданной на имя министра народного просвещения в 1856 г., он убеждал правительство: «Пусть самое первое место в курсе учения еврейских школ займет изучение языков (к которым у евреев особая склонность), как древних, так и новых, далее изучение наук реальных, и тогда учебное начальство непременно достигнет желаемой цели правительства — сближения еврейского населения с христианским».

    Н. И. Пирогов публиковал статьи в русскоязычной еврейской газете «Рассвет», в которых призывал молодежь учиться. Его деятельность на ниве просвещения принесла обильные и благодатные плоды. Еврейская молодежь, шестидесятники и семидесятники XIX в., стремились получить медицинское образование, почитая Пирогова своим учителем. В старом здании Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова находится музей, в котором представлен мемориальный кабинет профессора Л. С. Минора. Старший сын первого московского раввина разделял увлечения своего времени и в 1879 г. поступил на медицинский факультет. В современной медицине наследие Л. С. Минора не забыто: его именем назван ряд методик по лечению нервных заболеваний, он причастен к становлению советской школы невропатологии, еще до революции он возглавил клинику нервных заболеваний. Следуя заветам Н. И. Пирогова, Л. С. Минор всю жизнь преподавал. В мемориальном кабинете находятся рабочий стол профессора, его инструменты, книги; портрет французского терапевта Шарко, несущего человеческий мозг, и портрет Л. Н. Толстого с дарственной надписью Л. О. Пастернака. Вспомним, что отец профессора, московский раввин, был другом писателя и обучал его ивриту. Среди пациентов Лазаря Минора было много известных людей; в фондах Музея медицины хранятся благодарственные письма И. С. Тургенева и певца Л. В. Собинова.


    Завершая прогулки по городу, мы отнюдь не исчерпали общения с памятью людей, которые своими корнями, а во многих случаях мироощущением были связаны с национальной средой. Дом 19 на Тверской улице отмечен мемориальной доской с именем Семена Алексеевича (Айзиковича) Лавочкина. Сын смоленского меламеда стал генеральным конструктором отечественных самолетов-истребителей, чьи боевые качества проявились в годы Великой Отечественной войны. Одна из московских улиц названа в его честь. На стене высотного дома на Котельнической набережной открыта мемориальная доска с именем известного кинодокументалиста Романа Лазаревича Кармена, автора киноэпопеи в 20 сериях «Великая Отечественная». На Воробьевском шоссе, 2, стоят корпуса Института физических проблем. В этом всемирно известном научном центре работал выдающийся физик Лев Давыдович Ландау. На стене здания установлена мемориальная доска.

    Имена, наследие близких нам людей мы вспоминаем на кладбищах. Самое старое еврейское кладбище не сохранилось до наших дней; оно исчезло вместе со многими некрополями города в 30-е годы XX в. — в эпоху генеральной реконструкции социалистической Москвы.


    Некрополь

    Могилы еврейские! Есть ли на свете страна,
    Где камни бы ваши на страже веков не стояли
    И где бы сынам не вещали отцов имена
    О радостном творчестве мысли в горчайшей печали.
    С. Фруг

    Значительная часть Кутузовского проспекта проходит по территории былых московских некрополей; здесь, вблизи православного кладбища начали хоронить евреев еще в конце XVIII в. Мы уже писали, что купцы из Могилева, Орши, Бреста приезжали в город, и если приезжий, к несчастью, умирал, то спутники торопились похоронить его в московской земле. Постепенно еврейское кладбище увеличивалось и к концу XIX в. вышло к Окружной железной дороге. В 1885 г. на его территории было 445 захоронений. В 1887 г. председатель Московской еврейской общины Л. С. Поляков приобретает большой участок земли для расширения кладбища. Там была построена синагога; от нее шла главная аллея, вблизи которой находились могилы наиболее известных людей. В центральной части некрополя был похоронен художник И. И. Левитан; рядом находилась могила видного общественного деятеля, журналиста, члена второй Государственной думы Г. Б. Иоллоса, убитого черносотенцами 14 марта 1907 г. На еврейском кладбище находились семейные усыпальницы богатых московских предпринимателей Высоцких, Поляковых, Слиозбергов. Могилы московской бедноты были на берегу Москвы-реки.

    Старые московские некрополи находились вблизи дороги, по которой постоянно проезжал Сталин, следуя из центра города на дачу в Кунцево, и московские власти приняли решение уничтожить могилы и отстроить парадный проспект. Кладбища — православное, еврейское, караимское — были ликвидированы в конце 30-х годов, и родственникам покойных разрешили перезахоронить останки близких на новой территории вблизи поселка Востряково. Останки И. И. Левитана по просьбе общественности перенесли на Новодевичье кладбище. Молитвенный дом и надгробные памятники были снесены. До сих пор вблизи заросшего кустарником берега реки находят остатки старых надгробий. В 1995 г. была обнаружена мраморная плита с именем Авраама Борисовича Казакевича, похороненного в 1922 г. Известный журналист Александр Разгон, занимавшийся поисками старых надгробий, обнаружил камень с выбитыми словами на иврите. Ему удалось прочитать имя покойного: Абрагам бакоген Зеэв, скончавшийся в 1852 г. Возможно, это был солдат царской армии, служивший в Москве.

    В конце 30-х годов правлению Московской еврейской общины предоставили для создания кладбища территорию вблизи поселка Востряково; за 60 лет это кладбище вышло за границы отведенного участка и теперь закрыто для новых захоронений. Востряковское кладбище находится на юго-западной окраине Москвы. У входа стоит скромное одноэтажное здание — «Ритуально-похоронный пункт от московской хоральной синагоги». По обе стороны главной аллеи находятся могилы. На правой стороне — те, что были перенесены с Дорогомиловского кладбища, например могилы Я. И. Мазе и Л. С. Полякова. По почину раввина Ш. Шлифера в середине 50-х годов над ними поставили скромные гранитные плиты. В глубине старой территории стоят традиционные надгробия-дома над могилами раввинов Ш. Шлифера, И.-Л. Левина; большинство надгробий современные, в эпитафиях магендовид соседствует с портретом покойного. Еврейское кладбище стало одним из мемориальных памятников города.

    В советские годы большинство захоронений не было связано с религиозной традицией, и еврейские имена можно увидеть на памятниках многих городских кладбищ. Известные писатели, артисты, ученые, о которых мы вспоминали, похоронены на Новодевичьем кладбище, получившем в советские годы статус почетного некрополя Москвы. В 1904 г. по проекту архитектора И. П. Машкова за пределами монастыря были возведены краснокирпичные стены кладбища. 16 мая 1927 г. ВЦИК постановил хоронить на Новодевичьем кладбище «лиц с общественным положением», и с этого времени решение о погребении в этом месте принимало партийное руководство.

    На четырех территориях кладбища (Монастырское, Старое, Новое, Новейшее) захоронены люди, чьи имена связаны с отечественной историей, наукой и культурой. На старой территории находятся могилы государственных деятелей и их родных (брата В. И. Ленина, жены и внуков И. В. Сталина); у монастырской стены находится семейное захоронение А. И. Микояна, рядом могилы В. М. Молотова и его жены, Л. М. Кагановича, Н. А. Булганина; здесь же похоронены государственные деятели следующего поколения — Е. А. Фурцева, А. А. Громыко.

    Во время посещения кладбища почтим память многих людей и в их числе тех, кто боролся с антисемитизмом. На центральной аллее монастырского некрополя похоронен русский философ-богослов, поэт, историк и общественный деятель Владимир Сергеевич Соловьев. На протяжении всей жизни он страстно боролся против юдофобии в России, отмечая в своих статьях нравственные высоты иудаизма. Его страстные выступления против разгула ксенофобии актуальны и в наши дни: «Теперь настала пора возвратить патриотизму его истинный положительный смысл — понять его не как ненависть к инородцам и иноверцам, а как деятельную любовь к своему страдающему народу». С. Н. Трубецкой вспоминал, что, уже будучи тяжело больным, незадолго до кончины B. C. Соловьев обратился к нему и его жене с просьбой: «„Заставляйте меня молиться за еврейский народ, мне надо за него молиться“, — и стал громко читать псалмы по-еврейски. Те, кто знал Владимира Сергеевича Соловьева и его глубокую любовь к еврейскому народу, поймут, что эти слова не были бредом».

    У северной стены Смоленского собора покоится герой Отечественной войны 1812 года, организатор партизанского движения Д. В. Давыдов. В своих мемуарах он, один из первых военачальников, отметил преданность еврейского населения западных губерний России в годы войны. Вспоминая об улане своего полка, поразившем неприятеля, он писал: «Весьма странно то, что сей улан, получивший за этот подвиг Георгиевский знак, не мог носить его. Он был бердичевский еврей, завербованный в уланы». И это не единственный случай. Денис Давыдов продолжает: «Евреи были столь преданны нам, что при всей своей алчности к приобретению не хотели служить неприятелю в качестве лазутчиков и весьма часто сообщали нам важнейшие сведения о них».

    У южной стены монастыря, на старой территории кладбища, стоит скромный памятник над могилой первой жены А. М. Горького Екатерины Павловны Пешковой. В России немногие люди высказывали симпатии к сионистам, и среди них были сам писатель и его первая жена Е. П. Пешкова, возглавившая в 1922 г. Политический Красный Крест. В 20-е годы, за десять лет до начала Большого террора, власти разрешали оказывать политзаключенным материальную помощь, обращаться с ходатайствами в ОГПУ, устраивать в тюрьмах концерты, принимать от заключенных и передавать им письма. На Кузнецком Мосту (д. 16, кв. 7) Е. П. Пешковой была выделена скромная комната. В ее удостоверении указывалось:

    Е. П. Пешковой разрешается:

    а) посещение тюрем и других мест заключения,

    б) передача политическим заключенным продуктов, одежды, белья от себя и от родственников,

    в) прием заявлений от заключенных.

    Она помогала заключенным и ссыльным, среди которых было много сионистов. В 20-е годы некоторые просьбы о выезде в Эрец-Исраэль удовлетворялись, и в архиве Е. П. Пешковой представлена обширная переписка. Вот одно из многих писем, напечатанных на машинке:

    04.01.1926

    Анне Моисеевне Ромм

    В ответ на Ваш запрос сообщаю, что, согласно справке, полученной из ОГПУ, сыну вашему Израилю Марковичу Ромму ссылка в Пермский край заменена выездом в Палестину.

    Но не всегда удавалось добиться разрешения властей, и тогда приходилось сообщать:


    04.05.1926

    Ярославль. Коровники

    Пинхасу Моисеевичу Шнеерсону

    В ответ на Ваше обращение сообщаю, что, согласно справке, полученной из ОГПУ, в замене заключения выездом в Палестину Вам отказано.


    С благодарностью вспоминали люди о подвижнической деятельности Е. П. Пешковой. Один из активных членов «Гехалуца» вспоминал: «Наши товарищи не раз обращались лично к Калинину с просьбой разрешить им уехать в Эрец-Исраэль, но все было напрасно. С большим трудом, благодаря помощи Пешковой (жены Максима Горького) многим из них заменили ссылку — высылкой в Палестину. Но многие остались в России».

    От монастырской стены направимся к центральной аллее старой территории. Там находится могила Федора Ивановича Шаляпина, во все времена года усыпанная цветами. При активном содействии общественности и близких великого артиста его останки были в 1984 г. перенесены с Батиньольского кладбища в Париже на Новодевичье, и скульптор А. Елецкий сумел запечатлеть в камне одухотворенный образ артиста.

    Отдавая дань памяти великому певцу России, вспомним о его щедрости и доброте. В 1916 г. Ф. И. Шаляпин участвовал в благотворительных концертах в помощь беженцам-евреям, а в апреле 1918 г. петроградские сионисты обратились к нему с просьбой выступить в концертной программе «Палестинская неделя», и в переполненном зале петроградского Народного дома певец исполнил «Ха-тикву» на иврите. Известный музыкант, активный деятель сионистского движения Мордехай Голинкин написал в мемуарах о том памятном концерте: «Шаляпин дал в этом концерте право гражданства еврейской песне и обоим еврейским языкам на русской эстраде».

    Находясь в Эрец-Исраэль, М. Голинкин участвовал в создании национальной оперы в Тель-Авиве. Он постоянно поддерживал дружеские отношения с Шаляпиным, готовил его гастроли в Эрец-Исраэль, но болезнь певца сорвала планы. В мемуарах М. Голинкина опубликовано последнее письмо Ф. И. Шаляпина к нему: «Спасибо, друг, за чудное письмо. Мне приятно, что Палестина и все тамошние евреи помнят меня и мои порывы, которые я сделал искренне и от всей души. К сожалению, я довольно серьезно захворал — расширение сердца. Болезнь затянулась, и я не могу сейчас даже приблизительно определить, когда я смогу взяться за работу…».

    На старой территории стоит скромное надгробие над могилой академика, одного из создателей отечественной микробиологии, основателя института микробиологии и эпидемиологии Николая Федоровича Гамалеи. Он родился в 1859 г., был современником И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, свидетелем революций, трех страшных войн. После арестов членов Еврейского антифашистского комитета, среди которых была его любимая ученица Л. С. Штерн и несколько сотрудников института, 90-летний ученый обратился лично к Сталину не с просьбой, а с решительным протестом: «Мой долг, моя совесть требует от меня, чтобы я во весь голос заявил Вам то, что наболело у меня на душе. Я считаю, что по отношению к евреям творится что-то неладное в данное время в нашей стране. Судя по совершенно бесспорным и очевидным признакам, вновь появившийся антисемитизм идет не снизу, не от народных масс, среди которых нет никакой вражды к еврейскому народу, а он направляется сверху чьей-то невидимой рукой». Этот протест не изменил ситуацию в стране и никого не спас, но мужество и благородство русского ученого достойны нашей благодарной памяти.

    На большом участке старой территории похоронены деятели культуры. При активном содействии общественности на старую территорию Новодевичьего кладбища были перенесены останки художника И. И. Левитана; здесь же покоятся поэты Эдуард Багрицкий и Самуил Маршак.

    На новой территории, вблизи центральной аллеи похоронен физик, лауреат Нобелевской и Государственных премий Л. Д. Ландау. На рубеже 20–30-х годов XX в. ученый активно общался с Альбертом Эйнштейном и Нильсом Бором; в СССР его научная деятельность была неразрывно связана с Петром Капицей. Репрессии 30-х годов не могли не сказаться на судьбе Л. Д. Ландау; в 1938 г. его арестовали как «немецкого шпиона», и только защита П. Л. Капицы и начавшаяся борьба с «ежовщиной» спасли ученого от гибели. Надгробие над могилой выдающегося физика XX века (автор — скульптор Э. Неизвестный) передает образ мыслящего и страдающего человека.

    На соседней аллее похоронен писатель, поэт, публицист И. Г. Эренбург. Авторы надгробия — скульптор И. Слоним (по рисунку Пабло Пикассо), архитектор А. Борецкий, художник Н. Альтман. Вблизи центральной аллеи находится могила ученого-физиолога, активного члена Еврейского антифашистского комитета Л. С. Штерн. Автор надгробного памятника скульптор И. Чайков создал образ немолодой женщины, исполненный красоты и благородства. Лина Штерн родилась в 1878 г. в Либаве (Лиепая), блестяще окончила медицинский факультет Женевского университета и полностью посвятила свою жизнь науке. Идеи социального и национального равенства увлекли ее; в 1925 г. она приезжает в СССР, начинает работать во 2-м Медицинском институте, а в 30-е годы — в Институте физиологии. Научные работы, проводимые под ее руководством, связаны с созданием антибиотиков и противостолбнячной сыворотки, которая во время войны спасла жизнь тысячам людей. Научные достижения Л. С. Штерн были столь высокими, что в 1939 г. она была избрана действительным членом АН СССР и стала первой женщиной-академиком. В годы войны она разрабатывала методики для лечения раненых от столбняка, шока, а также активно участвовала в работе Еврейского антифашистского комитета. В 1948 г. была арестована и проявила незаурядную волю и мужество во время допросов на Лубянке; она избежала смертного приговора и была осуждена к ссылке в Казахстан. После смерти Сталина Л. С. Штерн была возвращена в столицу и возглавила лабораторию физиологии в Институте биофизики АН СССР.

    На новой территории стоят памятники над могилами Марка Бернеса, Михаила Светлова, Семена Лавочкина, Романа Кармена; вблизи главного входа — могила «короля» советской оперетты Григория Марковича Ярона; автор памятника скульптор Н. Рудько воссоздал портрет артиста, а также образы, воплощенные им на сцене.

    В конце XX в. была открыта новейшая территория Новодевичьего кладбища, где похоронены Аркадий Райкин (скульптор Д. Народицкий, архитектор Ю. Воскресенский), Леонид Утесов (скульптор Ю. Чернов, архитектор Г. Исакович), Юрий Левитан (скульптор И. Фарфель, архитектор В. Емельянов).

    Многие известные деятели культуры и науки покоятся на территории Донского некрополя; еврейские имена высечены на многих памятниках как кладбища, так и самого старого в городе колумбария. Вблизи древней монастырской стены похоронен Соломон Михоэлс. На территории кладбища находится братская могила в память жертв сталинских репрессий, тайно захороненных на Донском кладбище. В числе тысяч погибших русские, немцы, украинцы, армяне, евреи.

    Еврейские имена высечены и на памятниках Ваганьковского кладбища. Именно там евреи читали поминальную молитву над могилой архитектора Ильи Маратовича Кричевского, погибшего 21 августа 1991 г.; он вместе с Дмитрием Алексеевичем Комарем и Владимиром Александровичем Усовым остановили боевую машину на подступах к Белому дому.


    В музейных и библиотечных залах

    История еврейской культуры представлена и в музеях столицы. В Третьяковской галерее хранятся картины российских еврейских художников — Леонида Пастернака, Марка Шагала, Гирша Ингера, Натана Альтмана, Роберта Фалька, творчество которых исполнено национальных мотивов.

    История Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина была изначально связана с человеческой щедростью. В 1985 г. музей открыл новый отдел — Музей личных коллекций, и среди дарителей было много евреев. Основу экспозиции нового отдела составила богатейшая коллекция произведений русских художников XIX–XX вв., собранная и описанная известным литературоведом и искусствоведом И. С. Зильберштейном; целый зал занимает коллекция картин, подаренная профессором Политехнического института (Санкт-Петербург) А. Н. Раммом, в ней представлены картины еврейских художников XX в.

    История еврейских театров отражена в экспозиции Государственного центрального театрального музея им. А. А. Бахрушина, которая представляет декорации и эскизы костюмов Государственного еврейского театра и «Габимы», созданные М. Шагалом, Н. Альтманом, Р. Фальком, М. Добужинским, А. Бенуа (дочерью знаменитого художника Александра Бенуа).

    В фондах Государственного литературного музея находятся документы, издания, автографы еврейских писателей и поэтов, писавших на идише.

    В Музее книги (в здании Российской государственной библиотеки) собраны уникальные издания Торы и Талмуда XV–XVII вв. В фондах ведущей библиотеки страны представлена еврейская литература на иврите, идише, русском, английском языках; многие книги отмечены автографами их бывших владельцев. Доброй традицией в культурной жизни города стал Общинный фестиваль еврейской книги, проходящий ежегодно в Российской государственной библиотеке и других культурных центрах Москвы.

    Многочисленные документы по истории Московской еврейской общины, правовому положению евреев в России, СССР, Российской Федерации хранятся в ведущих архивах Москвы.

    Мы вспомнили историю еврейской общины, начиная с ее возникновения до конца XX столетия. Эпоха перестройки, восстановление дипломатических отношений с Израилем, распад многонационального советского государства отразились на судьбе еврейской общины в Москве: появились различные еврейские организации, одна за другой открывались еврейские школы, курс иудаики вошел в программы как общих, так и еврейских вузов, значительным событием в культурной жизни страны стало издание на русском языке Краткой еврейской энциклопедии, Российской еврейской энциклопедии, перевода трактатов Талмуда с научным аппаратом и многотомной «Книги памяти воинов-евреев, павших в боях с нацизмом». Театр «Шалом» нашел своего зрителя; в Большом зале Консерватории вновь стал выступать синагогальный хор. С 1989 г. на русском языке выходит «Международная еврейская газета», Московский еврейский общинный дом издает журнал «Домашние новости»; Еврейское агентство в России (Сохнут) проводит консультации по алие и открывает курсы по изучению иврита, а также воскресные школы.

    Но более всего об истории еврейской общины, о радостях и печалях евреев многих поколений повествует сам город; Москва, на протяжении XX столетия пережившая многочисленные реконструкции, сохраняет историческую канву, приметы прошлых времен. Памятные места еврейской жизни и культуры помогают еще полнее почувствовать значимость Москвы в судьбе российских евреев и историческую связь народа с общероссийской жизнью и культурой.

    Автор благодарит сотрудников Центрального исторического архива г. Москвы за содействие и помощь в работе с документами.


    Самуил Вермель
    ЕВРЕИ В МОСКВЕ[4]


    Предисловие

    Жизнь евреев в Москве в царское время была много хуже, чем в каком-либо ином пункте Российской Империи. И это отчасти вполне понятно. Москва, с одной стороны, была центром православия, сердцем православной церкви и претендовала на звание Третьего Рима. Само собой разумеется, что религиозный фанатизм и религиозная ненависть к евреям были здесь выражены сильнее, чем где бы то ни было. С другой стороны, Москва была центром и родоначальницей славянофильства, так называемого «самобытного русского духа», центром русского национального шовинизма и, как его называли западники, квасного патриотизма. Понятно поэтому, что все круги московского общества, которые были настроены в этом духе, смотрели сверху вниз на «презренного еврея», по выражению А. С. Пушкина. С третьей стороны, Москва была центром всероссийской торговли и промышленности, цитаделью всероссийского купечества, которое было очень патриотично в том смысле, что тщательно охраняло свои карманы (это называлось «охраной отечественной промышленности») от всякой конкуренции, и еврейской особенно. По этим трем мотивам: религиозному, идеологически славянофильскому и особенно экономическому — евреи в Москве должны были подвергаться исключительным испытаниям, особенно в такие моменты, когда лжепатриотизм, шовинизм и политическая реакция высоко поднимали голову. И действительно, немало пришлось пережить евреям в Москве. Представить в кратких чертах историю этих переживаний, характеризующую царский режим, его тактику, приемы и методы, имеет целью предлагаемая книга. Мы думаем, что эта пышная и яркая история представляет не только специально еврейский, но и большой общерусский интерес. Прибавим только, что наша работа не представляет научного исторического исследования, на которое автор не претендует, как не специалист-историк. Автор лишь собрал в этой книге все, что смог найти в доступной ему литературе, все разбросанное в разных книгах, журналах и газетах. Кроме того, он постарался изложить историю московского еврейства за последние 50 лет, историю, в которой он сам принимал активное участие. Таким образом, книга эта носит литературно-мемуарный характер и сможет служить указателем для будущих исследователей-историков.

    Москва, февраль 1936 г.


    ГЛАВА I
    XVI, XVII, XVIII вв

    История евреев в Москве хронологически совпадает с историей евреев в России вообще, т. е. она начинается с конца XVIII века, когда после разделов Польши большое количество евреев, живших на территории Польского королевства, сразу вступило в русское подданство. До этого момента Россия своих евреев не имела, а чужих, польских и литовских, к себе не пускала. Темная и отсталая древняя Русь, относившаяся скептически к иностранцам (басурманам) вообще, особенно враждебно и недоверчиво относилась к евреям, и все попытки, как со стороны евреев, так и со стороны соседних правительств, добиться разрешения на въезд в Россию евреев терпели фиаско. Понятно, таким образом, что в это время в Москве евреев не было и быть не могло.

    В то время как в Киевской Руси, в Приднепровье, в самом Киеве [евреи] жили, по-видимому, в заметном числе еще в X–XI веках, так что в 1113 г. уже произошел там еврейский погром («Кияне… идоша на жиды и разграбиша…», — рассказывает летопись), в центральной России, в Московской Руси, не было евреев вплоть до конца XVIII века. Евреи и разные правительства Запада делали многократные попытки добиться разрешения евреям въезда в Россию для торговых целей, но все эти попытки успеха не имели. Так, например, польский король Сигизмунд-Август через своего посла велел сказать Иоанну III: «Докучают нам подданные наши, жиды, купцы государства нашего, что прежде означало при предках твоих, вольно было всем купцам нашим, христианам и жидам, в Москву и по всей земле твоей с товарами ходить и торговать; а теперь ты жидам не позволяешь с товарами в государство твое выезжать». На это Иоанн отвечал: «Мы к тебе не раз писали о лихих делах от жидов, как они наших людей от христианства отводили, отравные зелья нам привозили и пакости многие нашим людям делали, — так тебе бы, брату нашему, не годилось и писать о них много, слыша их такие злые дела». Несмотря на такой резкий и категорический отказ, отдельным евреям удавалось и тогда проникнуть в Москву. Дело в том, что в Москву попадали пленные евреи во время войн с Литвой и Польшей, проникали и отдельные лица, как, например, мастера, врачи, фармацевты. Правда, судьба этих смельчаков была очень трагична. Так, например, известно, что при Иоанне III, мнение коего о евреях приведено выше, находился врач-еврей доктор Леон, «лекарь жидовой мистер Леон». Это был первый врач-еврей в России. Приехавшие в 1490 г. из Рима братья царицы Палеолы, Дмитрий и Мануил, и привезли с собою из Венеции доктора Леона в качестве лейб-медика. Вскоре после его приезда заболел сын великого князя, Иоанн Молодой. Леон взялся его вылечить, ручаясь головой за успех. <…> Леон начал его лечить («зелие пити даде ему, нача жещи сткляницыми по телу, вливая воду горячую»). Больной скончался 7-го марта 1490 г. Леон был заключен в тюрьму и 23-го апреля того же года публично казнен («ссекоша ему голову на Болвановой»). При Иоанне Г розном в Москве непонятно как очутились брестские евреи, привезшие с собою товары для продажи. Эти товары были сожжены. Так обстояло дело до воцарения Романовых. Исключение из общего правила о закрытии Москвы для евреев представляет царствование второго Романова, «тишайшего царя» Алексея Михайловича. <…> Колине[5], врач при Алексее Михайловиче, подтверждает, что «евреи с недавнего времени очень размножились в Москве и при дворе». Патриарх Никон в период его опалы и борьбы с царем жаловался, что «в России никому не запрещено входить на царский двор, ни еретикам, ни жидам, ни магометанам, а запрещено только православным, епископам, архимандритам, игуменам и монахам». Все это доказывает, что действительно в это время в Москве было некоторое количество евреев. <…> Дело в том, что наличие известного числа евреев в Москве в то время было не следствием перемены курса правительственной политики или прежних настроений по отношению к евреям, а явилось чистой случайностью. В 1657 г. приехал в Москву врач-еврей Стефан фон Гаден, он же Данила Евлевич, Данило Ильин или Данило Жидовиков. Он поступил на службу сначала цирюльником-фельдшером, затем лекарем и, наконец, в 1672 г. получил от царя докторский диплом. Это был один из самых популярных врачей в Москве и, по-видимому, был очень любим при дворе. Кроме того, он был очень дружен с известным в то время единственным образованным [человеком] Артамоном Сергеевичем Матвеевым[6]. Благодаря покровительству такого влиятельного и обладавшего такими связями в высших сферах [лица] евреи получили возможность жить в Москве. Сначала перебрался в Москву зять Гадена, Юда (Егор Исаев), потом его мать. А эти родственники знаменитого доктора, вероятно, увлекли за собою своих близких и знакомых. Так и составилась тогдашняя еврейская колония в Москве. О ее численности, жизни, занятиях и проч. нам ничего, кроме этих отрывочных сведений, не известно. Зато нам известна судьба этого популярного врача и еврейского покровителя. В 1682 г., во время стрелецкого бунта доктор фон Гаден был зверски убит. В своей записке о событиях 15, 16 и 17 мая 1682 г. датский резидент сообщал следующее об убийстве его. «В особенности стрельцы искали доктора Даниила фон Гадена, родом жиди, который будто бы извел царя Федора. Досталось много его соседям, однако ж нигде не могли они найти его. Сосед Данилов, доктор Иван Гутменш, был строго обыскан, но при этом случае не потерпел никакого вреда; когда же стрельцы около полуночи пришли к нему опять, добрый человек очень испугался, подумал, что стрельцы пришли за ним, и спрятался на чердаке. Стрельцы нашли его там и взяли с собою, говоря, что он был большой друг Данилова и, верно, спрятал или куда-нибудь спроводил его. „Мы-де будем держать его, пока найдется“. Жену Данилову они также взяли с собою… В два часа следующего дня пришло известие, что сын Данилов Михайло, молодой человек 22 лет, найден, переодетый, на улице. Стрельцы спросили его, где отец. Тот отвечал, что не знает. Они убили его и бросили вниз. После приступили они к Гутменшу, говоря, что если Данило не найден, то он должен быть казнен за то, что помогал изготовлять лекарства, и, не слушая никаких объяснений, убили его также. Хотели убить жену Данилову, но младшая царица, которой стрельцы еще несколько совестились, стала просить… Ночью стрельцы продолжали искать Ивана Нарышкина и доктора Данилу…

    17-го мая, рано поутру, пришло известие из немецкой слободы, где живут немецкие офицеры, что доктор Данило, который два дня и две ночи скрывался в Марьиной Роще и окрестных местах в нищенском платье, пришел к знакомому, чтобы утолить свой голод, но был узнан на улице и задержан. Стрельцы обрадовались и послали за ним отряд. Его привезли с котомкою за плечами, в лаптях, в царские покои. Царевны и молодая царица-вдова уверяли в его невиновности, свидетельствуя, что он сам отведывал, равно как и оне, все изготовленные им лекарства, просили за него, но напрасно. „Это колдун, у него нашли мы сушеных змей“… Всё обещано стрельцам, лишь бы они простили Ивана Нарышкина и доктора Данилу. Они не хотели ничего слушать… Патриарх вышел к ним с образом Божьей матери, и, наконец, царица вывела брата. Все они пали на колени перед стрельцами, один стрелец бросился к ним, выхватил из средины их Ивана Нарышкина за длинные его волосы, подхватили и столкнули его с доктором Данилом вниз, потащили в застенок… Доктор Данило в пытке бормотал разные вещи… Потащили на площадь и убили с большим ожесточением, чем других, и внутренность его разметали по улицам. Доктором заключилась на этот раз трагедия». Так кончилась карьера двух врачей-евреев, рискнувших сделать карьеру в Москве в те тяжелые времена.

    После Алексея Михайловича на протяжении всего XVIII в. до воцарения Екатерины II ничего нового в отношении евреев не произошло, сохранена была старая политика, плотно закрывавшая двери перед евреями. Уже в 1676 г. издан был приказ великого государя Феодора Алексеевича, по которому «Еврея и с товары и без товаров пропускать в Москве не велено», а «которые Евреяны впредь приедут утайкою в Москве и учнут являться и товары свои записывать в Московской большой таможне — и тех присылать в посольский приказ и товаров их в таможне не записывать». В договорах с Польшей (1676 и 1686 гг.) внесен был пункт, что в «великий град Москву» могут приезжать из Польши и Литвы все люди, «кроме жидов».

    Даже «великий преобразователь» и «западник» Петр Великий не решался коснуться старой традиции и внести в нее какие-нибудь изменения. Все попытки добиться разрешения для евреев въезда в Россию терпели фиаско. Так, во время пребывания Петра в Голландии амстердамские евреи через бургомистра Витсена попытались ходатайствовать у Петра о разрешении въезда евреев в Московское государство. Петр на просьбу Витсена ответил: «Милый мой Витсен, вы знаете евреев, их характер и нравы; вы знаете также русских. Я знаю тех и других, и, верьте мне, не настало еще время соединить обе народности. Передайте евреям, что я признателен за их предложение и понимаю, как выгодно было бы им воспользоваться, но что мне пришлось бы чувствовать к ним сострадание, если бы они были посреди русских». Этот ответ достаточно характеризует настроение русских людей того времени по отношению к евреям. Царь как будто хотел охранить евреев от возможных эксцессов со стороны русского народа.

    Другую попытку в этом направлении сделал Веселовский Абрам Павлович[7], сын того Веселовского — еврея по происхождению, — который был женат на тетке известного приближенного Петра, барона Петра Павловича Шафирова[8], тоже еврейского происхождения. Веселовский хлопотал особенно о еврейских врачах. В письме к царю он писал: «Евреи всегда отличались своими познаниями в медицинской науке, и только благодаря еврейским врачам возможно было успешно бороться со многими лютыми болезнями, между прочим и с лепрой». Петр на это ответил: «Для меня совершенно безразлично, крещен ли человек или обрезан, чтобы он только знал свое дело и отличался порядочностью». Несмотря на такой, казалось бы, прогрессивный взгляд царя, он на практике оказался фанатичнее даже своих предшественников.

    Призывая отовсюду искусных иностранцев, Петр делал постоянное исключение только для одного народа, именно для евреев: «Я хочу, — говорил он, — видеть у себя лучше народов магометанской и языческой веры, нежели жидов. Они плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю; не будет для них в России ни жилища, ни торговли, сколько о том ни стараются и как ближних ко мне ни подкупают». Из этого заявления видно, насколько искренен был его вышеприведенный ответ Веселовскому и насколько ему было «безразлично» то или другое вероисповедание человека. Историк Соловьев[9] комментирует это отношение Петра к евреям так: «Вести из Малороссии не могли внушить Великороссиянам расположения к принятию жидов. В 1702 году 10 марта к черниговскому коменданту прислал полковник Лизогуб письмо, в котором говорилось, что в Черниговском уезде, в местечке Городне, жиды замучили христианина и кровь рассылали по разным жидам, живущим в малороссийских городах. Перед судом в Чернигове жид Давид без пытки… признался, что он со свояком своим Яковом замучил христианина; объявил, что многие жиды собирались в селе Жуковце в корчме о своем жидовском празднике, именно на Трупки, было их человек сорок с лишком, и просили его, Давида, чтобы он добыл на праздник Пейсах крови христианской, что он и исполнил. Яков также признался без пытки…». Для ученого-историка Соловьева, очевидно, это служило полным оправданием и мнения Петра, и его изуверской политики.

    Как бы то ни было, но при таких настроениях великого царя в это время Москва была совершенно недоступна для евреев. С 1703 г., когда [было] «прорублено окно в Европу», [с] основания Петербурга, Москва перестает быть столицей и местожительством царей. Но это обстоятельство нисколько не изменило положения по отношению к евреям. Следующие три царствования — Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны — в отношении евреев больше занимались еврейским населением Малороссии, которое «то выселяли» «за рубеж», то оставляли. В Москве же, как вообще в северных краях, евреев не было. Известна только осталась история еврея Вороха Лейбова, откупщика питейных и таможенных сборов, жившего в Смоленске. В Смоленском уезде проживало еще немного евреев, кормившихся около откупного промысла. Борох построил в селе Зверо[вичи] молельню. Об этом донесено было в Петербург, и в 1727 г. императрица Екатерина I повелела Бороха и его товарищей отрешить от откупа питейных и таможенных сборов и «выселить из России немедленно за рубеж». Но высланный из России Борох каким-то образом попал в Москву, познакомился здесь с капитан-лейтенантом флота Александром Возницыным и «совратил его в еврейскую религию». Возницын под влиянием Бороха настолько увлекся иудаизмом, что поехал к сыну Бороха, жившему в местечке Дубровне Могилевской губернии, подвергся операции обрезания и стал исповедывать еврейство. Преступление это вскоре было открыто, и Возницын и Борох были преданы суду. Под пыткой они оба сознались и были присуждены к смертной казни. Императрица Анна Иоанновна на докладе Сената сделала резолюцию: «Обоих казнить смертью, изжечь, чтобы другие, смотря на то, невежды и богопротивники, от христианского закона отступить не могли, и таковые прелестники, как оный жид Борох, из христианского закона прельщать и в свои законы превращать не дерзали». Борох и Возницын были сожжены. Это было в 1738 г.

    Но исключительную религиозную нетерпимость проявила к евреям воспетая Державиным дочь Петра Елизавета Петровна (1741–1761). Если прежние правители в своей политике по отношению к евреям ссылались на мотивы экономического или морального порядка, если Иоанн III говорил о «лихих делах от жидов», если Петр Великий обосновывал свою тактику тем, что «они плуты и обманщики» (а историк Соловьев оправдывал это поведение употреблением евреями христианской крови), то Елизавета Петровна знала только мотив: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли». Эта знаменитая резолюция служила главным руководящим принципом этой развратнейшей из цариц и красной нитью проходит по всей истории ее двадцатилетнего царствования. Двери России, и, конечно, Москвы, не только оставались при [ней] наглухо закрытыми для евреев, но и все евреи, которые жили даже в Малороссии, были изгнаны из пределов России. В 1744 г. был разослан приказ Сената о немедленном выселении за границу всех евреев, кроме тех, которые пожелают креститься, причем в приказе говорилось: «…и впредь онов жидов ни под каким видом, ни для чего, также и на ярмарки, ни на малое время в Россию отнюдь не впускать, да и о впуске их никаких ниоткуда представлений в правительствующий Сенат не присылать; а все ль оные поныне высланы — о том в Сенат рапортовать». Так очистила христолюбивая императрица Елизавета Пресвятую Русь от нечистых «врагов Христовых».

    Чрезвычайно любопытна судьба третьего врача-еврея (маррани)[10], из далекой южной Португалии попавшего на берега Невы. Мы имеем в виду врача Антонио Санхец (Санхес, Санжес, Санше)[11]. Ученик знаменитого Боэргава, он был рекомендован последним русскому правительству. В 1731 г., при Анне Иоанновне, он был назначен «физику-сом» при медицинской канцелярии в Москве. Затем был переведен на разные должности в Петербург, где был лейб-медиком при Елизавете Петровне. Он был одним из самых популярных врачей в столице и был очень принят при дворе, особенно после того, как вылечил невесту принца Петра Федоровича, будущую императрицу Екатерину II. В 1744 г.[12] он подал в отставку по болезни и уехал за границу. Он был избран в почетные члены Академии Наук. Через несколько лет Елизавета Петровна приказала президенту Академии Разумовскому[13] исключить Санхеца из числа членов Академии. Санхец написал Разумовскому письмо, в котором выражал свое недоумение по поводу постигшей его немилости и с просьбой сообщить ему сущность его вины. Разумовский это письмо передал канцлеру Бестужеву[14], который ему сообщил, что государыня желает, чтобы члены ее Академии были добрыми христианами, а она узнала, что доктор Санхец не принадлежит к числу таковых. Итак, сколько мне известно, причиной, по которой он лишился места своего, было его иудейство, а вовсе не какие-либо политические обстоятельства. Разумовский уведомил об этом Санхеца следующим письмо: «Государыня полагает, что было бы против ее совести иметь в своей Академии такого человека, который покинул знамя Иисуса Христа и решился действовать под знаменем Моисея и ветхозаветных пророков». Санхец на это ответил: «…такое обвинение ложно и есть тем более клевета, что я католической религии, но что я не забочусь опровергнуть это, потому что мне от рождения суждено, чтобы христиане признавали меня за еврея, а евреи — за христианина[15], и что, сверх того, провидением это предназначено крови, текущей в моих жилах, той самой, которая была и первых святых церкви, и святых апостолов, униженных, преследованных и мученных при жизни, чтимых и поклоняемых после их смерти». Так распорядилась благочестивая императрица с ученым Санхецом, врачом и академиком, который вызвал у нее сомнение в «добром христианстве»… Санхец умер в Париже в 1783 г.


    ГЛАВА II. Царствование Екатерины II, Павла и Александра I (1772–1825)

    Как ни старались правители России — князья, цари, император и императрицы — охранить русскую землю от евреев, но история решила иначе. В последней четверти XVIII в., после трех разделов Польши, Россия вместе с Белоруссией и царством Польским получила сразу такое большое количество евреев, какого не имело ни одно государство в Европе. Северо-запад России и царство Польское сделались центром еврейства, и русское правительство вынуждено было решать свой «еврейский вопрос»…

    Белоруссия была присоединена в 1772 г. В манифесте об этом Екатерина II объявляла, что «каждое состояние из жителей присоединенных земель вступает с самого сего дня во все оному свойственные выгоды по всему пространству Империи Российской». Но тут же было сделано исключение по отношению к евреям. «Чрез торжественное выше сего обнадежение всем и каждому свободного отправления веры и неприкосновенной в имуществах целости собою разумеется, что и еврейские общества… будут оставлены и сохранены при всех тех свободах, коими они ныне в рассуждении закона и имуществ своих пользуются». Как бы то ни было, с присоединением Белоруссии евреи двинулись в центральную Россию и в Москву, и вскоре в Москве образовалось довольно заметное еврейское население. Главным образом переселились в Москву евреи из ближайшей Могилевской губ., преимущественно жители м[естечка] Шклов, который в то время был большим и оживленным торговым пунктом, пунктом, производившим обширную торговлю с заграницей.

    В 1785 г. было издано Городовое положение («Грамота на права и выгоды городам Российской Империи»), по которому евреи-купцы стали равноправными христианами. Евреи, поселившиеся в Москве, вели крупную торговлю. Так, например, известный общественный деятель и подрядчик Нота Ноткин[16] вел в то время большие торговые дела в Москве. Другие торговали заграничными товарами, и обороты делали, по-видимому, немалые. «В 1788 г. по просьбе находившихся тогда в Москве белорусских евреев с разрешения полиции было похоронено двое умерших евреев за Дорогомиловским мостом в двенадцатой части. Вдали от правоверного кладбища просили они отвести 1600 кв. саж. земли. Генерал-губернатор Еропкин разрешил отвести 800 кв. саж.». Таким образом, в 1788 г. уже было основано еврейское кладбище, что доказывает, что количество евреев в Москве было уже порядочное.

    Но недолго длились золотые дни тогдашней еврейской колонии Москвы. В своей деятельности им пришлось столкнуться с коренным московским купечеством — и эта первая встреча с московским коммерческим миром окончилась чрезвычайно печально не только для московских евреев, но и для всего русского еврейства. Московские купцы, почуяв в лице евреев конкурентов, в 1790 г. подали ходатайство о запрещении евреям не только торговать, но и проживать в Москве, так как они наносят местной торговле «весьма чувствительный вред и помешательство». Надо еще прибавить, что, выступая с таким ходатайством, они это делают не из религиозных мотивов, а из чисто торговых интересов, как они выразились, «отнюдь не из какого-либо к ним в рассуждении религии отвращения или ненависти». Нота Ноткин в своем письме, вероятно к Державину, рассказывает об этом так: «В продолжение времени под (над? — Ред.) Российской державою будучи главнокомандующим, генерал-фельдмаршал граф Чернышев (3. Григ.)[17] в 1780 г. исходатайствовал всемилостивейшее позволение записываться евреям в купечество, им открыт способ к коммерции и промыслам; достаточные из них в Москве и Смоленске, записавшись в купцы, зачали разводить знатную торговлю; но по кончине оного графа купечество российское просило о запрещении евреям записываться в купцы великороссийских городов и торговать в России». Так было в 1780 г., после Городового положения евреи получили право «записываться в купцы и торговать в России» не только на основании «всемилостивейшего позволения», но и на основании законодательного акта, уравнивавшего их в этих правах с христианами. Да и сама государыня Екатерина «приметить указала, что когда означенные еврейского закона люди вошли уже на основании указов Ее Величества в состояние, равное с другими, то и надлежит при всяком случае наблюдать правило, Ее Величеством установленное, что всяк по званию и состоянию своему долженствует пользоваться выгодами и правами без различия закона и народа». Несмотря на закон и такую принципиальную декларацию Ее Величества, Совет Государыни на вышеуказанное ходатайство московских купцов ответил, что «не усматривается никакой пользы» от допущения евреев в Москву, и, вопреки «правилу, Ее Величеством установленному», 23 декабря 1791 г. издан был следующий указ Екатерины II Сенату: «Рассматривая, с одной стороны, поданные нам прошения от евреев касательно незаписки их в Смоленское и Московское купечество, а с другой — предоставленные нам от генерала, главнокомандующего в Москве и тамошней губернии, князя Прозоровского обстоятельства, до сего же случая относящиеся, и, соображая все это с законами, находим, что евреи не имеют никакого права записываться в купечество во внутренние Российские города и порта». Таким образом, в нарушение ею же изданного закона Екатерина лишила евреев права жительства и торговли и положила начало пресловутой черте оседлости[18], от которой русское еврейство так жестоко страдало 116 лет вплоть до революции 1917 г. Этот факт вплетает еще один пышный цветок в историю царствования ученицы Вольтера и Дидро, равно как в историю всероссийского купечества, с кознями которого против евреев мы еще встретимся в нашей истории не один раз.

    Само собою понятно, что после этого указа доступ евреям в Москву был опять закрыт и оседлое еврейское население Москвы не могло более увеличиться. В Москве проживали только временно приезжавшие для торговых дел евреи, но число их было очень невелико. И так это продолжалось еще очень долго. Мы не имеем сведений о евреях в Москве в царствование Павла и Александра I, так как в это время никаких возможностей для переселения в Москву не представлялось. Известное «Положение о евреях» 1804 г., имевшее в виду урегулировать жизнь евреев в правовом, экономическом и бытовом отношении, разрешало купцам, фабрикантам и ремесленникам только временно приезжать в центральные губернии и в Москву для торговых дел. Разрешение это дано было… потом и винокурам. Имели право приезда евреи и для получения образования в высших учебных заведениях. Но мы знаем, как мало в то время было евреев, учившихся в университетах и других высших учебных заведениях. В Московском университете ни одного студента-еврея еще не было в то время. Таким образом, еврейское население тогдашней Москвы состояло из приезжавших на время для купли и продажи товаров евреев ближайших губерний, главным образом Могилевской, и торгового Шклова, равно как из немногочисленных заграничных евреев. Отечественная война, понятно, не особенно благоприятствовала поселению евреев в Москве, хотя за отступавшей русской армией потянулись на восток и евреи черты оседлости. Сам р. Залман Лядский[19] двинулся на Москву в 1812 г., где через несколько лет умер в одной из московских больниц его любимый сын, принявший, как известно, христианство. Но численность всех случайных этих жителей Москвы была ничтожна. Так, мы знаем, например, что во время Отечественной войны, когда евреи оказались под бдительным надзором, среди подозрительных лиц, высланных по распоряжению Бестужева из Москвы, было несколько евреев из разных уездов Московской губернии. Высылкой отдельных евреев из Москвы занимался небезызвестный московский генерал-губернатор Ростопчин[20]. 23-го августа 1812 г. московский обер-полицмейстер Ивашкин[21] донес гражданскому губернатору Обрезкову[22], что в Москве задержаны два еврея — Лейба Кенигсберг и Мовша Нарвер с «подозрительными бумагами на еврейском языке»; по рассмотрении этих бумаг, «оказавшихся в щетах и записках по винокуренному заведению и по выдаче пашпортов», лица эти были высланы за заставу. Через три дня, 26-го августа, Ивашкин опять доносит Обрезкову: «При отношении Вашего Превосходительства от 31 июля присланы ко мне взятых в Рузском уезде евреев жены и дети, с тем, чтобы они имели жительство, где похотят, впредь до востребования, за надлежащим присмотром, которые, согласно сему требованию, и находятся в Новинской части; ныне частный пристав донес мне, что еврейские жены, не имея пропитания, просят о сем начальнического рассмотрения посадить и их вместе с мужьями, единственно для того, чтобы иметь хотя нужное пропитание, во временную тюрьму. О чем относясь, покорнейше прошу Ваше Превосходительство снабдить меня на сей случай разрешением». По-видимому, эта просьба несчастных женщин была исполнена и оне были посажены в тюрьму, так как в «деле об отправлении в Рязань колодников и арестантов из московского тюремного замка» первого сентября 1812 г. в списке показаны: «…евреи — 22 мужчины, 6 женщин и 10 детей»[23].

    Как ничтожно было количество евреев в первой четверти XIX в., видно из следующего. В старом путеводителе «Москва, или Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского», часть 4, Москва, 1831 г., мы читаем: «За Дорогомиловской заставой находится кладбище с церковью во имя преподобия Елизаветы, построенное от казны 1772 г.». О еврейском кладбище, которое, как указано выше, было открыто еще в 1788 г., даже не упоминается. Очевидно, евреев было так мало, что и. кладбище не функционировало…

    В Москве в это время проживали лишь временно приезжавшие для закупки товаров, и их, по всей вероятности, было очень немного. Приезжие евреи облюбовали для своего жительства Зарядье, на подворьях которого, Глебовском и Мурашевском, они останавливались. Это место, очевидно, выбрано было по следующим причинам. Евреи в то время были редкостью, и на них смотрели как в Кунсткамере на редких зверей, смотрели не без насмешливости, презрительности, а порой и оскорблений. Известно, что в течение почти всего XIX в., вплоть до 80-х годов, еврея московские обыватели встречали с приветствием: «С хреном». Как, например, татарина встречали, показывая ему «свиное ухо». Какой смысл скрывался под этим таинственным «с хреном», неизвестно. Очевидно, здесь имелось нечто оскорбительное. Понятно, что при таком настроении «окружения» евреям не особенно приятно было проживать на центральных и многолюдных улицах. Зарядье лежало в стороне от столичного шума и в этом отношении было чрезвычайно удобно. С другой стороны, Зарядье было очень близко от Гостиного двора и Ильинки, этого московского сити, с которым только евреи имели дело. Вот почему оно и сделалось любимым местожительством евреев. Тут же была открыта и первая еврейская молельня, так называемая «Аракчеевская» молельня на Глебовском подворье, и Зарядье, понятно, стало еврейским кварталом Москвы. Центр Зарядья, Глебовское подворье, потом стало московским гетто, о котором подробно расскажем в следующей главе.


    ГЛАВА III. Царствование Николая I (1825–1856)

    В 1825 г. кончилось царствование Александра «благословенного» и началось царствование Николая I, прозванного справедливо Некрасовым и Толстым Николаем Палкиным. Это царствование, необыкновенно мучительное для всей России, было особенно ужасным для русского еврейства. Ужасным оно было по той, употребляя выражение Достоевского, артистической жестокости, которую оно проявило по отношению к русскому еврейству. Со времени Иродова избиения детей история не знает такого правительственного истребления детского населения, какое совершил этот проклятый царь. Но это массовое истребление было куда хуже Иродова. Последний избил в один момент детей и сразу положил конец мучениям. Николай в течение десятков лет подвергал истязаниям тысячи еврейских детей, подвергая их неслыханным физическим и моральным пыткам. Мы говорим о всем известных кантонистах, об отбирании у родителей детей начиная с 5 лет на военную службу и отдаче их на воспитание в отдаленные центральные и сибирские губернии, где их всякими хитро изобретенными способами всякого рода мучительства вынуждали отказаться от веры отцов и переходить в православие. Еврейская народная фантазия[24] заклеймила в своих песнях и легендах это подлое царствование, в народной памяти этот период русско-еврейской истории стоит рядом разве только с эпохой испанской инквизиции. Один очень известный проповедник начал свою речь по случаю кончины Николая следующими словами: «Все добро, которое он сделал евреям, да выйдет ему навстречу на том свете…». Что до евреев в Москве, то это время было наполнено историей московского гетто и борьбой за его уничтожение.

    У подошвы довольно крутого спуска, ведущего с Ильинки и Варварки вниз к Зарядью и Проломным воротам Китайской стены, на углу ныне Псковского и Елецкого переулков, стоит двухэтажный казарменного типа дом под № 12, окаймляющий грязноватый и невзрачный двор. Это «Глебовское», или «Жидовское», подворье. Глебовским оно называлось потому, что принадлежало действительному статскому советнику Глебову, подобно тому, как соседний и постоянно с ним конкурировавший дом, Мурашевское подворье, называлось по имени своего владельца — купца Мурашева. Жидовским оно называлось потому, что, как сказано выше, издавна этот дом облюбовали евреи, приезжавшие в Москву. Это Глебовское подворье в течение многих лет и было московским гетто, так как все евреи, почему-либо прибывавшие в это время в Москву, имели право проживать только в этом доме.

    Какова история этого гетто? Когда и как оно возникло? Как жили в то время попадавшие туда евреи?

    Московское гетто отличалось от западноевропейских тем, что последние составляли целые кварталы, в которых проживало еврейское население того или другого города; в Москве же гетто состояло из одного дома, вышеупомянутого Глебовского подворья.

    Этот дом владелец его, Глебов, в 1826 г. завещал казне, с тем чтобы доходы с него шли на содержание главным образом Глазной больницы. Когда дар генерала Глебова был высочайше утвержден, московский генерал-губернатор кн. Голицын сообщил попечителю подворья, что евреям, временно пребывающим в Москве, разрешается останавливаться в этом подворье, но с тем чтобы не брали с собой жен и детей и не устраивали там синагоги для общего богослужения. Таким образом, Глебовское подворье, так сказать, официально было санкционировано как местожительство евреев в Москве.

    Но в этом разрешении, в этой санкции, еще не было элемента принуждения. Евреям как будто предоставлялось право останавливаться в этом доме, но и не запрещалось жить в других местах.

    Но скоро это разрешение превратится в принуждение, в требование, чтобы евреи проживали только в этом подворье и не имели права жить в другом месте. В этом превращении разрешения в принудительное требование большую роль опять (это уже во второй раз) сыграло московское купечество. В грибоедовской Москве, Москве фамусовых, репетиловых, скалозубов, молчалиных и чацких, в пушкинской Москве, Москве онегиных, лариных и ленских еще не слышно голоса московского купца, он еще не показался на поверхности общественной и политической жизни. Пройдет еще несколько десятилетий, и он начнет проявлять себя активно, станет героем «темного царства», потом превратится во всероссийское купечество, претендующее на место, оставленное оскудевшим дворянством, и из «Кит Китыча» Островского[25] превратится в «Джентльмена» Сумбатова-Южина.

    Но в николаевское время он сидел еще в тиши за своим прилавком и занимался только накоплением. Тем не менее, однако, когда дело касалось его узких интересов, он уже и в то время выступал открыто, обнаруживая свои довольно яркие агрессивные стремления. Особенно легко это было сделать, когда дело шло о евреях. И вот в 1826 г. московская торговая депутация обратилась к московскому генерал-губернатору с жалобой на то, что евреи незаконно приезжают в Москву, продают иностранные товары, покупают русские товары и отправляют из Москвы «без всякого сношения с московскими купцами, к явному их подрыву и стеснению». Ввиду этого они ходатайствовали о запрещении евреям приезжать в Москву. Такое запрещение было бы очень выгодно для русских купцов, торговцев и посредников, которые избавились бы от еврейской конкуренции, но было бы очень невыгодно для московских фабрикантов, которые теряли бы в лице евреев крупных покупателей, связывавших московскую фабричную промышленность с западным и северо-западным рынком, особенно если принять во внимание, что евреи уже и тогда развили свои торговые операции до довольно солидных размеров. Так, известно, что в пятилетие 1828–1832 гг. евреями отправлено из Москвы за границу и в разные западные губернии товаров на сумму около 80 млн. рублей. Понятно, что московские фабриканты, со своей стороны, наоборот, ходатайствовали перед генерал-губернатором о разрешении евреям приезжать в Москву для торговых целей. Ввиду такого конфликта между членами московской торговой депутации и видными московскими фабрикантами состоялось соглашение и выработаны были следующие правила для проезда евреев в Москву:

    1. Евреям-купцам 1-й и 2-й гильдии позволяется проживать в Москве в течение двух месяцев, а 3-й гильдии — одного месяца.

    2. Товары покупать евреи могут только в двух домах: на Глебовском подворье и в другом доме, который для этого найден будет удобным.

    Этот выработанный купцами и фабрикантами проект был послан на утверждение в Петербург и высочайше был утвержден, причем евреям разрешалось приезжать на 2 месяца с тем, чтобы сами лавок не заводили и чтобы за ними был установлен строгий надзор. Этот последний пункт об «установлении строгого надзора» и дал московскому генерал-губернатору основание «поместить всех евреев без исключения на жительство в одно место, именно в Глебовское подворье, в котором и раньше приезжавшие евреи имели обыкновение останавливаться». Таким образом, волею московского генерал-губернатора было создано в Москве гетто, просуществовавшее, как сказано, много десятилетий. Евреи принуждены были селиться в этом подворье, подчиняться всем установленным в этом гетто правилам, платить очень дорого за помещение и другие услуги; доходы же с подворья, кроме тайных, остававшихся в кармане управляющих, комендантов и полиции, шли, согласно завещанию Глебова, на содержание Глазной больницы. Эти доходы составляли по отчетам около 25–30 тыс. в год, а принимая во внимание бесконечные взятки и всякого рода поборы, а с другой стороны, то, что в год приезжало только около 200–250 евреев, то можно себе представить, как дорого оплачивал каждый еврей свое пребывание в Москве. Зато Глазная больница получала достаточно средств на содержание и лечение своих больных. Таким образом, на больных глазами, лишенных зрения и света, исходил свет из царствовавших в то время в России тьмы, произвола и беззакония.

    Какова была жизнь евреев в этом гетто? Мытарства в случае поездки в Москву у еврея начинались еще на его родине. Для временного приезда в Москву необходимо было запастись кроме обычного еще губернаторским паспортом, получение которого стоило немало хлопот и денег. У московской заставы еврея встречали казаки, отнимали паспорт и прочие документы и в сопровождении казачьего конвоя препровождали на «Жидовское подворье». Отсюда его немедленно отправляли с городовым в участок, и там, после выполнения разных формальностей и дачи хорошей взятки, он получал долгожданное разрешение на жительство в течение одного-двух месяцев на Глебовском подворье. Тут он из рук полиции попадал в руки коменданта подворья, который по своему усмотрению уделял ему то или другое помещение, назначив за это какую ему хотелось цену. Ставши наконец временным гражданином этой новой республики, еврей обязан был подчиняться всем ее законам, установлениям и порядкам. Все, что требовалось для упаковки товаров (ящики, веревки, рогожи и проч.), он обязан был покупать в подворье. Для этого при подворье имелся особый поставщик — коробочник, который за свою монополию уплачивал подворью 720 руб. в год. (Это официально по отчетам, а в действительности гораздо больше еще получали с него комендант и местная полиция.) Платить за все приходилось втридорога. Упаковывать товар вне подворья не разрешалось. Внутренние порядки в подворье были очень строгие. Ворота запирались в известный час, и если кто запаздывал, дворнику запрещено было впускать его, и такому несчастному приходилось ночевать на улице. Вообще комендант был полновластным господином и обращался со своими жильцами как с заключенными. Жильцы его боялись, ибо он мог доносить полиции, с которой он, конечно, всегда был в дружественном союзе, и вынуждены были терпеть от него всякие грубости, насмешки и оскорбления. Вот как популярный в 60-х годах еврейский писатель О. Рабинович[26] рисует в одном из своих произведений, «Наследственный подсвечник», мартиролог еврея, вынужденного прожить некоторое время в Москве.

    «Я был по губернаторскому паспорту по делу в Серпухове, девяносто верст от Москвы, — и как ни желал я видеть Москву, эту замечательную столицу моего отечества, про которую так много слышал, но не решился туда поехать, опасаясь Жидовского подворья… Буду я долго помнить мое пребывание в Москве. Вот, начну вам с самого начала. Вызывался я, видите, в департамент к рукоприкладству по тяжебному делу. Прежде всего пошла возня с паспортом. Подал я прошение губернатору нашей губернии о выдаче мне паспорта на проезд в Москву — прошение возвратили с надписью: „по неозначению причины моей поездки“; подал я другое с означением — опять возвратили с надписью „по непредставлению доказательства в справедливости моей причины“… Подал я третье прошение и представил при нем публикацию из „Сенатских ведомостей“ о вызове вашего покорного слуги. Возвращать третье прошение уж никак нельзя было, и мне выдали паспорт, сроком на шесть недель, с прописанием, что такой-то отпущен в Москву и прочая, словно я содержался прежде на привязи. Хорошо-с… приезжаю в Москву. Только что завидели на заставе в моем паспорте опасное слово „еврей“, как начались разные церемонии. Посадили мне на козлы казака, которому вручили мой паспорт в руки. Проехал я, значит, полгорода с конвоем, как будто я совершил какое преступление. Привезли меня на Жидовское подворье, где уже есть — по крайней мере в мое время был — свой Гаврыпо Хведорович первого сорта, только не хохол, а чистый русак… Ему был передан мой паспорт; от него паспорт мой поступил к городовому; а к городовому же поступил и я уже в полное распоряжение. Не дав мне ни умыться, ни отдохнуть с дороги, городовой потащил меня в часть, где я простоял на ногах битых три часа, выслушал целый короб грубостей от разных чиновников и облегчил свой кошелек несколькими рублями, пока мне написали отсрочку на месяц. Заметьте, что две недели уже прошли со дня выдачи мне паспорта моим губернатором… Все это происходило на законном основании, все это в порядке вещей. Не со мною одним так поступили: со всяким евреем так поступают, будь он себе двадцать раз первой гильдии или расперепотомственный почетный… Вот, с отсрочкой, значит, я уже коренной житель Жидовского подворья на целый месяц и вместе с тем поступаю в кабалу к Гаврылу Хведоровичу. Господи, чего только я там ни насмотрелся! Там, знаете, бывает пропасть наших, и из западных губерний, и из Белоруссии, и из разных других мест, все купцы или комиссионеры, делающие огромные обороты с московскими фабрикантами. Ну, все это дрожит перед взглядом тамошнего Гаврылы Хведоровича: он полновластный господин Жидовского подворья. Комнату он отведет не ту, что ты хочешь, а ту, что он хочет; цену он возьмет не по таксе, которую никто в глаза не видит, а как ему заблагорассудится, и разумеется, непременно втридорога. И что за комнаты! Грязь, копоть, нечистота в каждом уголку. К чему, дескать, жидам лучшее помещение… Все предметы на упаковку товаров, как, например: бумагу, бечевку, лубки, сургуч, клей, рогожи, холст, пеньку и тому подобное, вы нигде не смеете покупать, кроме как в Подворье же; и все это вполовину хуже, чем в других местах, но зато в четыре раза дороже. Ночью не смеете отлучиться из Подворья ни на шаг, иначе вы рискуете ночевать на дворе; калитки вам не отопрут, если вы не пользуетесь особым покровительством Гаврылы Хведоровича, а никто другой вас в дом не пустит, хоть бы вы там закоченели на морозе: всем жителям запрещено от полиции передержательство еврея, под строгою ответственностью… А оброк Гав-рылу Хведоровичу ежемесячно таки плати: эта статья сама по себе, — продолжал Давид Захарьич. — Кто платит пять рублей, кто больше, кто меньше, смотря по средствам, лишь бы задобрить коменданта этой грозной крепости, в которой люди содержатся под замком, как заморские звери в зверинцах, с той только разницей, что с зверей за это денег не берут… А кончилась кому-нибудь отсрочка — батюшки мои, что за содом, что за гармидер подымется в Подворье, как будто вся Москва в пламени. Гаврыло Хведорович ругается, толкает, полицейские толкают, дворник толкает. „Убирайся, укладывайся, вон!“. Хоть бы ты в ту пору укладывал самые дорогие товары на извозчиков; хоть бы ты был как раз в середине расчета с фабрикантом или оканчивал нужное письмо — нужды нет, кончить не дадут — одно слово: „вон и вон“. Разумеется, не так страшен черт, как его рисуют: при известных условиях смягчается и Гаврыло Хведорович, и полицейские, и дают льготу на несколько часов или даже на целый день; но сколько тут портится крови, провал побери совсем… Захотелось мне побывать в театре, видите ли. Как можно быть в Москве и не видеть Мочалова! Давали Гамлета. Знаете вы Гамлета, бабушка?.. Ну вот, засиделся я в театре, — продолжал он, — и забыл про все на свете, такое, по правде сказать, невыразимое удовольствие чувствовал. Кончилась пьеса… Меня жалость брала за бедную Офелию, ну и Гамлета самого тоже жаль было… На часы смотреть и не подумал; пошел себе, знаете, в трактир перехватить чего-нибудь солененького; оттуда домой. Звоню в колокольчик… дворник спрашивает: кто там? Я и отвечаю: свои, мол, отвори, любезный. Куда, и слышать не хочет — не указный час, полночь. Я прошу, умоляю, сулю целковый, потом два, потом три — ни за что… одно слово: надзиратель приказал не отворять. А меня таки этот Гаврыло Хведорович с первого начала не возлюбил: больно я ему дерзким казался, не изгибался перед ним в три погибели, как другие жильцы Подворья, шапки не ломал за двести шагов, и перекривлять он меня не мог: других он все перекривлял — цервонцики, процентики, зидовские купцики, а я как раз сдачи и дал и показал ему, что чище его говорю по-русски. Так он мне и удружил, разбойник… Стою я, братцы мои, стою у ворот и поплясываю — мороз трескучий. Идти куда, знаю, никто в дом не пустит… просто хоть плачь. Вдруг обход. „Что за человек?“ Так и так, говорю, в театре был, а теперь вот дворник не пускает, квартирую, дескать, тут, в Подворье. „А, в Подворье, — отвечает квартальный, — значит, еврей… не шляйся, мерзавец, по ночам… видишь, персона, и ему в театр надо. Веди его в часть“. Повели меня, горемычного, в часть и на дороге два раза пинками попотчевали: „Не отставай, мол, ишь ты, шмыгнуть хочет“. Куда шмыгнуть, дурачье этакое. Ну, известно, полицейские солдаты: они рады угостить всякого, кто попадется в руки. Усадили меня с разными бродягами, да пьяницами, да ночными пташками. Всю ночь глаза не смыкал: досада, стыд, черт побери. Первый раз в жизни печаль одолела… Думал, по крайней мере, что утром зараз и выпустят — куда. Пристав, изволите видеть, еще почивает; потом всех, задержанных ночью, попросил, кроме меня, и с рапортом отправился; потом завтракать принялся; потом се, потом то, а я все в арестантской зеваю да со стыда боюсь головы поднять. Спасибо, один человек надоумил. Нечего делать: пришлось прибегнуть к кошельку… Насилу к обеду отпустили. Каково, а? Великое преступление сделал, Москву опасности подвергнул, что вздумал Гамлета посмотреть. Нет, думаю себе, плоха шутка… Кончил я скоро свое рукоприкладство и давай драла из Москвы без оглядки, даже не успел порядком город осмотреть. Таким-то образом, господа, познакомился я с Москвой белокаменной…»

    Такова была внешняя жизнь этого своеобразного гетто. Что касается внутреннего быта его обитателей, то он тоже носил довольно своеобразный характер. Оторванный от всего остального города, этот человеческий муравейник жил собственной оригинальной жизнью, образовав как бы государство в государстве. Все население состояло из мужчин; все жили бессемейно, никаких связей с прочими жителями города не имели и почти были изолированы от прочего населения Москвы. Днем они отправлялись в «город», в разные «ряды» или Гостиный двор по своим делам, продавали или покупали разные товары, к вечеру привозили купленные товары на свое подворье, затем запаковывали и складывали для отправки их по назначению, писали счета и письма. После работы собирались общей семьей у кого-нибудь из жильцов и проводили время в беседах, делили между собою свои впечатления, рассказывали новости, сообщали вести с родины. За пределы своего подворья почти никто не выходил, так как тут же они находили все, что нужно было им для удовлетворения необходимых потребностей. Тут была и столовая, в которой столовались все жильцы и готовилась пища по закону еврейской религии: так как мяса, приготовленного по обряду еврейскому, на бойне тогда не было, то обитатели питались вегетарианской пищей, рыбой и птицей, которая тут же и резалась специалистом-резаком[27]. Тут были и все упаковочные принадлежности, которыми монопольно снабжал их «коробочник»; тут находились и прачки для стирки белья, и [все] прочее. На ночь ворота подворья запирались, и жители его находились как в крепости. Так как по субботам евреи не работают и оставались дома, то ворота подворья запирались уже в пятницу и оставались запертыми вплоть до вечера субботы или утра воскресенья, а обитатели гетто отдавались субботнему [отдыху] для того, чтобы в воскресенье опять начать свои монотонные занятия.

    Так продолжалось дело в течение 20 лет. Евреи приезжали, покупали-продавали, коменданты, коробочники и полиция наживались и карманы набивали, Глазная больница доход получала и своих больных лечила и исцеляла. Все молчали, никто не протестовал и не возражал, несмотря на явное и возмутительное беззаконие. До Бога высоко, до царя далеко.

    Но в 1847 г. известный тогда еврейский общественный деятель и защитник евреев Лазарь Липман Зельцер[28], имевший большие связи в Петербурге, подал министру внутренних дел записку «о претерпеваемом приезжающими в Москву евреями крайнем стеснении в том, что они обязываются останавливаться на квартире в особо отведенном для них доме». В это время в Петербурге функционировал Комитет по устройству евреев. Этот комитет обратил серьезное внимание на жалобу Зельцера и постановил командировать в Москву ревизора для обследования этого дела. Эта миссия возложена была на чиновника особых поручений при министерстве внутренних дел надворного советника Компанейщикова.

    Московский генерал-губернатор кн. Щербатов[29], узнав об этом, очень обиделся и начал полемику с министерством и Зельцером, доказывая, что сообщения Зельцера неверны, что все, что делается на Глебовском подворье, делается в целях надзора за евреями и т. д. Но комитет настаивал на своем, и Компанейщиков отправился в Москву, причем министр дипломатически писал, что ревизор не намерен контролировать его генерал-губернаторские действия, а будет работать «под его руководством». Проживавшие в то время в Москве евреи, конечно, не замедлили воспользоваться этим случаем и подали ревизору «записку евреев-торговцев, временно пребывающих в Москве». Она так характерна… что ее интересно привести целиком.

    «Записка евреев-торговцев, временно пребывающих в Москве:

    На основании Государственных узаконений, никакое место или правительство в Государстве не может само собою установить нового закона и никакой закон не может иметь своего совершения без утверждения Самодержавной власти (51 ст. Св. Основ. Госуд. зак.).

    Несмотря на это основное положение и на то, что евреи, пользуясь общим покровительством законов, подлежат и общим законам во всех тех случаях, в коих не поставлено особых о них правил (ст. 1262 и 1265 IX т. Св. Зак. о сост.), местное в Москве начальство, неизвестно на каком основании, постановило для них какое-то особое положение. Обязывает всех их жить непременно в одном доме Глебовского подворья, брать там все потребные при отправке товаров для укупорки и покрышки их принадлежности, заставляет укладывать товары на подворье и непременно рабочими-откупщиками, назначив для всего этого возвышенные и несообразные с существующими в Москве цены, полагая сверх того за каждое нарушение сих правил штраф.

    Столь разорительные для евреев меры побудили их обратиться с прошением к Его Высокопревосходительству г. Министру Внутренних Дел и, изложив ему всю тягость своего положения, просить отменить унизительное для евреев принужденное квартирование в Глебовском подворье и уничтожить незаконные и произвольные налоги, сопряженные с этим квартированием.

    Г. М-ру Вн. Дел угодно было поручить В-му В-благородию удостовериться в справедливости этого прошения, почему, уповая на непоколебимое правосудие Ваше, все пребывающие ныне в Москве евреи-торговцы твердо уверены, что при строгом изыскании Вашем правильность домогательства их бессомненно подтвердится, ибо:

    а) что действительно короба, циновки, рогожи и веревки могут быть покупаемы лучшего качества и несравненно дешевле назначенных в Глебовском подворье цен, в том может быть предоставлено удостоверение торгующих лиц, обязывающих поставлять им таковые по мере требования;

    б) что принуждение местного правительства к укладке товаров не иначе, как на подворье, сопряжено не только с излишними издержками и неудобствами, но и с явною для каждого по торговле невыгодою, тому служит бесспорным доказательством то, во-1-х, что для найма извозчиков для поставления закупленных товаров с фабрик и лавок требуются особые издержки, тогда как все таковые могли бы быть отправлены прямо из места покупки; во-2-х, укупорка товаров иному бы не стоила ничего, ибо, по принятому в торговле обычаю, все купленные товары укладываются обыкновенно самим продавцом, без всякой особой платы, другие же, укладывая товар собственными своими средствами, могли бы сделать это гораздо дешевле того, что платится по ценам подворья, и, в-3-х, укладывая товары там, где всякий находит это для себя удобным, он не подвергался бы взору конкурента, всегда узнающаго, какие, сколько, куда и кто отправляет товары и где таковые куплены, тогда как всякое соперничество, как известно, уже вредно торговле, образ которой и по закону составляет тайну каждого, и

    в) положение о непременном квартировании евреев в Глебовском подворье кроме стеснения их принуждением помещаться совсем не там, где иногда требуют торговые дела их, и занимать квартиру, вовсе не соответствующую с обстоятельствами и средствами каждого из них, имеет ту еще невыгоду, что евреи при недостатке помещения, как это и в настоящее время случилось, приведены будут к необходимости жить по нескольку человек в одном небольшом номере, тогда как многие из них желали бы иметь отдельную для себя квартиру, как для того, чтобы не подвергаться вредным последствиям тесноты, так и для того, что самые обороты их по торговле, обнаруживаясь преждевременно, служат ко вреду их промыслам, а вместе с тем не может согласоваться с самими видами правительства, которое, желая слияния евреев с коронными жителями, старается искоренять доныне господствующее к ним презрение. Помещение же их в отдельном подворье с воспрещением принятия их для квартирования в других домах, под опасением строгой ответственности, унижает их в глазах каждого, невольно заставляя смотреть на них как на лица, отчужденные от общества, чем еще более усиливается лишь прежняя к ним ненависть. Если же предположить, что при сосредоточении всех их в одном месте может быть обращен на них бдительный надзор, то и в этом случае правительство не достигнет своей цели, ибо каждый из евреев, в числе коих многие честным и безукоризненным образом действий своих в торговле и моральном отношении снискали к себе общее доверие, в случае предосудительного поступка кого-либо из них, чтобы устранить всякое могущее пасть на него подозрение в соучастии и отвлечь вообще невыгодное на евреев нарекание, невольно должен будет скрывать проступки своих собратий, к чему представляется ему вся возможность, ибо все они, быв вместе соединенными, имеют все средства затмевать следы всякого недозволенного поступка, тогда как, живши отдельно, без средств к сокрытию законопротивного умысла, и подчиняясь, как и все жители столицы, общему надзору полиции, они не избегнут ее назидания и всякий проступок тогда же мог бы быть обнаружен.

    Все это представляя прозорливому вниманию Вашего В-благородия, Евреи, ведущие в здешней столице торговлю, вынуждаются всепокорнейше просить представить все это на благоуважение г. М-ра Вн. Дел и ходатайствовать у Его Высокопревосходительства о законном удовлетворении справедливой их просьбы, основанной, как выше показано, на самых уважительных доводах, а между тем, дабы местное начальство, негодующее на них за принесенную г. Министру жалобу, не могло обращать на них вящую еще строгость, то впредь до разрешения вышеозначенного прошения оградить их от всякого стеснительного со стороны его влияния.

    Подписали: Могилевский 2-й гильдии купец Мендель Цетлен, Австрийский негоциант Герш Горовиц, Минский 1-й гильдии купеческий сын Мовша Гинзбург, Могилевский 2-й гильдии купеч. сын Залман Ратнер, Могилевский 2-й гильдии купеч. сын Янкель Гринер, Бердянский 1-й гильдии купец Сендер Пригожин, Витебский 2-й гильдии купеч. сын Берко… Витебский 1-й гильдии купец Бер Рубинштейн, Витебский 2-й гильдии купеч. сын Копель Елинзон, Бердянский 1-й гильдии купец Берко Клипинцер, Динабургский 2-й гильдии купеч. сын Зашнап Гордон, Австрийский негоциант Иоахим Горовиц…»

    Ревизор Компанейщиков пошел навстречу евреям, внимательно исследовал все вопросы, касающиеся подворья. Но ему пришлось в данном случае работать на два фронта. Чтобы не разгневать и не обидеть генерал-губернатора кн. Щербатова, он сделал ему доклад, в котором констатировал факты и высказывал свой взгляд, что, по его мнению, сохранение этого учреждения не только бесполезно, но и вредно. С другой стороны, министру внутренних дел он писал, что жалобы евреев и Зельцера вполне справедливы. Но, прибавил он, не дороговизна, не поборы заставляют евреев взывать о помощи. «Они так привыкли к налогам и стеснениям всякого рода, что остаются к ним почти равнодушными, считают их необходимой данью». Главное в том, что «угнетения, ими претерпеваемые, превышают всякое вероятие. Согнанные туда, как на скотный двор, они подчиняются не только смотрителю, которого называют не иначе, как своим барином, но даже и дворнику, коридорщику и т. д.».

    Надо сказать, что поведение Компанейщикова в этом деле представляется в высшей степени любопытным. В самом деле, как в это черное время мог «сметь свое суждение иметь» мелкий чиновник, какой-то надворный советник, в борьбе с таким влиятельным и сильным человеком, как московский генерал-губернатор кн. Щербатов? Приходится предполагать, что это был человек, который интересы законности и справедливости по отношению к евреям ставил выше своих личных интересов, своей служебной карьеры. Таких чиновников, как известно, в николаевское время было немного. Предположить, что евреи вместе со своей запиской вручили ему и приличный подарок, — для этого у нас нет никаких оснований. Приходится заключить, что это дело было такое вопиющее, такое одиозное и в Петербурге так были настроены против этого учреждения, что ревизору не опасно было в этом случае находить объективное фактическое подтверждение петербургским настроениям.

    Как бы то ни было, результат ревизии и доклада Компанейщикова был убийственный для Москвы. Но кн. Щербатов не хотел легко уступить своих позиций. Он написал контрдоклад, в котором раскритиковал записку Компанейщикова и всеми силами старался доказать необходимость сохранить и впредь старый порядок.

    Дело о подворье заглохло. Между тем в 1848 г. место генерал-губернатора занял граф Арсений Андреевич Закревский[30], пользовавшийся огромным влиянием и неограниченным доверием Николая I. Министр внутренних дел только в 1850 г. запросил Закревского. Реакционер, крепостник и антисемит стал, конечно, на сторону сохранения Московского гетто по разным соображениям и между прочим, «дабы не лишить здешней Глазной больницы средств содержать себя доходами Глебовского подворья». Пусть будет существовать гетто — несправедливое, незаконное, нечеловеческое учреждение, лишь бы нажить капитал для содержания Глазной больницы. Но тут заступился Комитет по устройству евреев и поручил министру снестись с московским генерал-губернатором, «не признается ли возможным для содержания Глазной больницы изыскать другие средства, дабы в свое время можно было упразднить еврейское подворье». Переписка между Петербургом и Москвой продолжалась еще долго. Закревский благодаря своей силе не обращал внимания на представления Петербурга, и гетто продолжало существовать.

    Но вот скончался Николай. На престол вступил Александр II. Подул либеральный ветер. Закревский терял свою силу. 31-го марта 1856 г. Комитет окончательно постановил упразднить Глебовское подворье. 5-го июня 1856 г. мнение Комитета было утверждено Государем, а 30-го июня Закревский сообщил министру внутренних дел, что он уже отдал распоряжение об осуществлении высочайшей воли. Гетто было упразднено, просуществовав тридцать лет. Отныне евреи могут селиться по всей Москве по своему желанию.

    Но Зарядье и Глебовское подворье превратятся из принудительного гетто в добровольный еврейский квартал, к которому еще долго будут тяготеть все евреи, переселяющиеся в столицу. Здесь закипит новая, бурная жизнь. Из этого маленького ядра вырастет огромная, богатая духовными и культурными силами еврейская община.

    Параллельно жизни в Глебовском подворье, за его стенами между тем развивалась новая жизнь, образовывался новый пласт еврейского населения Москвы. Это так называемые «николаевские» солдаты. В 1827 г. 26 августа издан был указ об отбывании евреями воинской повинности натурой и о кантонистах. По этому указу возраст для отбывания воинской повинности для евреев был определен в 12 лет, но в действительности брали и 8 и 7-летних детей, которых для изоляции от своих родных и прежней жизни загоняли за тысячи верст, в центральные губернии и далекую Сибирь, где отдавали в батальоны, школы для кантонистов или в крестьянские семьи для работы. Можно себе представить, что переживали отцы и матери, у которых отнимали детей и отсылали в неведомую даль на неведомую и мучительную жизнь. Можно себе представить, что переживали и бедные дети, оторванные от своей семьи, от своих родных и близких и брошенные на произвол и распоряжение разных «дядек» и начальников, языка которых они не знали и которые смотрели на этих «жиденят» как на нечисть, которых надо очистить путем святого крещения. Смело можно сказать, что нельзя было придумать «казни мучительней» как для родителей, так и для детей. Огромное большинство этих несчастных погибали в пути, не достигнув места своего назначения.

    Вот что говорит А. Герцен, которому пришлось столкнуться по пути в Вятку с партией отправлявшихся детей.

    «— Кого и куда вы ведете?

    — И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело — исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому некрасиво.

    — Да в чем дело-то?

    — Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли, набирают — не знаю. Сначала, было, их велели гнать в Пермь, да вышла перемена — гоним в Казань. Я их принял верст за сто. Офицер, что сдавал, говорил: беда и только, треть осталась на дороге (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, — прибавил он.

    — Повальные болезни, что ли? — спросил я, потрясенный до внутренности.

    — Нет, не то чтоб повальные, а так, мрут как мухи. Жиденок, знаете, эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари… Опять — чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет — да и в Могилев (в могилу). И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?

    Я молчал.

    Привели малюток и построили в правильный фронт. Это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал… Бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще кое-как держались, но малютки восьми, десяти лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.

    Бледные, измученные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку или озноб. И больные дети без ухода, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу… мне хотелось рыдать, я чувствовал, что не удержусь…

    Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в архивах злодейского, безнравственного царствования Николая!»[31].

    А какие невыносимые муки пришлось испытывать тем, которые выживали. Пыткам и истязаниям не было конца. Начальники изощрялись в изобретении всевозможных истязаний, секли розгами, наносили раны, выставляли голыми на сибирский мороз, накармливали детей селедками и загоняли в горячую баню, не давая ни капли воды, вырезывали кресты на ладонях и т. п. Начальники состязались между собой, у кого больше будет крещеных. Один бригадный командир, например, говорил: «Лучше я надену солдатскую шинель, чем будет у меня хоть один еврей». Легко себе представить, что проделывал над еврейскими детьми подобный господин, до какой артистической жестокости доходил он для достижения поставленной цели. И все эти охотники за душами еврейских детей работали небезуспешно: добыча была богатая. Так, в 1843 г. приняло христианство 1874 чел., в 1849 г. — 1882, в 1845 г. — 4439. Понятно, сквозь какой ряд пыток, мучений и всяких истязаний вынуждены были проходить эти тысячи несчастных, прежде чем они попадали в лоно православной церкви. Еврейский народ в своих легендах, сказках и песнях зафиксировал в самых мрачных красках эту неслыханную эпоху детской солдатчины.

    Благодаря этому во многих городах центральной России очутились новые слои евреев — так называемые «николаевские» солдаты: малолетние кантонисты и затем выслужившие свою 25-летнюю николаевскую службу и оставшиеся тут на жительстве, приписавшись к местным мещанским обществам. Большое число этих николаевских солдат оказалось в Москве. Точно нам неизвестно число их. Один из историков-евреев в Москве говорит, что в 50-х годах их было уже около 500 человек. Судя по численности семейств николаевских в позднейшее время (60-е и 70-е годы), надо думать, что эта цифра не преувеличена. Из них было много богатых ремесленников, портных, имевших большие мастерские и даже роскошные магазины готового платья; большинство же было бедно и занималось мелкой торговлей (старым платьем на Толкучем рынке). И этот класс московских евреев жил своей своеобразной жизнью. Многие из них, оторванные от родной почвы еврейской культурной жизни черты оседлости и в течение многих лет жившие в условиях грубой и жестокой николаевской казармы, среди темных и невежественных товарищей-русских или в семьях таких же грубых и невежественных крестьян, забыли, конечно, всё еврейское и переняли отчасти грубость своих новых хозяев. Они говорили на грубом еврейском языке (жаргоне), пересыпанном русскими словами, разучились читать и писать, были безграмотны и довольно темны. С другой стороны, принимая во внимание всё, что они претерпели и перестрадали за свое еврейство, они справедливо смотрели на себя как на мучеников, как на героев, а на прочих евреев из гетто — как на «пришельцев», считая себя «коренными», полнокровными, купившими свое право жить в столице очень дорогой ценой. Жители же гетто, со своей стороны, смотрели на них сверху вниз, как люди, богатые духовно (знатоки Талмуда и других еврейских наук), на необразованных. Этот антагонизм, еще долго не испарявшийся из умов той и другой группы, никогда, однако, не доходил до резких проявлений и ограничивался только открытыми симпатиями и антипатиями, никогда не вырывавшимися наружу какими-либо активными явлениями. Все население составляло как бы одно целое, жившее мирно общими еврейскими интересами, хотя, конечно, в культурно-бытовом отношении эти группы заметно отличались друг от друга. Первые, «вольные», и в Москве жили знакомой жизнью евреев черты: торговали, промышляли, строго соблюдали законы, права и обычаи еврейского уклада. Духовные интересы по-прежнему вертелись вокруг молитвы и Закона (Торы); вторые, «николаевские», в духовном отношении стояли ниже, еврейской мудрости не знали, многие из них еле знали еврейскую грамоту, а в своей домашней жизни отчасти сохраняли грубые черты, которые им привила казарма и общение с темными русскими массами. Любопытно, как составлялась семейная жизнь их. Как понятно, все они были холостыми, женщин-евреек в Москве не было. В черте же было много бедных девушек, которые искали и не находили себе мужей. И вот предприимчивые люди привозили с собою в Москву из черты красивых и бедных девушек, на которых был такой тут спрос. Так составлялись браки между москвичами и приезжими девушками. Это называлось «брать меня с возу». Как ни случайны были эти браки, но семейная жизнь таких супружеских пар все-таки была очень счастлива, и эти «с возу» взятые жены нисколько не компрометировали своих мужей.

    Кроме этих групп в николаевское время в Москву попадали случайно отдельные евреи, приезжавшие сюда с разными целями: приезжали особенно выдающиеся артисты, как, например, известный Михаил Гузиков из Шклова[32], который в 30-х годах давал концерты на деревянно-соломенном инструменте. Эти концерты, которые он потом давал и во всех столицах Западной Европы, имели громадный успех, так как это был виртуоз совершенно исключительного дарования. О нем упоминает и Ломброзо[33] в своем сочинении «Гений и помешательство». Успех этот был так велик, что некоторые фабриканты выпустили платки с его портретом. Приезжали в Москву евреи с целью лечиться, как, например, известный собиратель русских былин (7 томов) Шейн (а не Шейн) Павел Васильевич, три года пролежавший в Екатерининской больнице, с 1843 по 1846 г. Тут же жил и его отец, специально приехавший сюда, чтобы доставлять больному сыну «кошерную» пищу. Шейн умер в 1900 г. Приезжали некоторые учиться в Университете; так, первым студентом-евреем был известный деятель по еврейскому просвещению Леон Иосифович Мандельштам[34], который учился в Московском университете в 1840 г. (он вскоре перевелся в Петербург). Заметим кстати, хотя это уже не чисто еврейская жизнь, что семья А. Г. Рубинштейна поселилась в Москве в 1834 г. (отец Рубинштейна имел карандашную фабрику), где в 1835 г. родился будущий учредитель и директор московской консерватории Н. Г. Рубинштейн. Пребывали в Москве в то время и евреи, переселявшиеся в Сибирь или отбывавшие наказание в московской тюрьме. Особенно любопытно пребывание в Москве в 1839–1854 гг. братьев Самуила и Пинхаса Шапиро — знаменитых владельцев прославившейся в еврейской среде типографии в Славуте (Волынской губ.). Об этих мучениках-героях еврейская фантазия создала разные легенды. Они за подозрение «в причинении насильственной смерти одному еврею, найденному повесившимся в еврейской синагоге, и по высочайше утвержденному 15 июля 1839 г. заключению генерал-аудитора за намерение к лиходательству и оскорбление следователя по этому делу флигель-адъютанта князя Васильчикова наказаны шпицрутенами, отправлены на поселение в Сибирь». Передается легенда, что, когда одного из них гнали сквозь строй, с головы у него упала ермолка. Не желая оставаться с обнаженной головой, он остановился, чтобы поднять упавшую ермолку, претерпевая при этом лишние удары. Что до «оскорбления следователя», передают в легенде, что он на допросе сказал ему будто: «Ты неправ, царь твой неправ, и бог твой неправ». Конечно, это невероятно, так как за такие слова в то время его бы в живых не оставили; но это характеризует как самого Шапиро, так и взгляд на него еврейской массы. После наказания шпицрутенами они были отправлены в Московскую пересыльную тюрьму, откуда по болезни были переведены в Екатерининскую богадельню. Генерал-губернатор Голицын[35] весьма доброжелательно относился к этим узникам, так как, по-видимому, был убежден в их невиновности. Но ни его ходатайства о пересылке их в черту оседлости, ни ходатайство евреев московского гетто о переводе их в Глебовское подворье, ни ходатайства их жен и сыновей, ни даже ходатайство влиятельного Закревского об их освобождении успеха не имели, и один из них, Самуил, 80 с лишним лет старец, так и умер в стенах богадельни, другой, Пинхас, все-таки был освобожден.

    Какие чудовищные преступления, повторим мы вместе с А. И. Герценом, схоронены в архивах злодейского, безнравственного царствования Николая.


    ГЛАВА IV. 1856–1870 гг.

    После окончания Севастопольской войны и смерти Николая I началось обновление старой крепостнической России. Наступило новое царствование — Александра II. Если измерять «еврейское счастье» количеством погромов, то это царствование надо признать самым «счастливым» периодом истории русских евреев, так как в это царствование был только один погром, в Одессе в 1871 г. Зато это была так называемая «эпоха великих реформ», которая, правда, только одним боком задела еврейскую жизнь, но все-таки хоть немного освежила душную, невыносимую атмосферу николаевского режима, режима шпицрутенов, пыток, кантонистов и рабства. В 1856 г., как выше указано, упразднено было московское гетто и евреям было дано право селиться по [всей] территории столицы. В этом же году упразднен институт кантонистов. Скоро подоспели другие облегчения и некоторые расширения права жительства для определенных категорий евреев. В плотной стене черты оседлости пробита была небольшая брешь — и представителям труда (ремесленникам, механикам, пивоварам и вообще мастерам), торговли (купцам 1-й гильдии постоянно, а 2-й гильдии временно) и свободных профессий (врачам, инженерам, юристам и вообще кончившим курс высших учебных заведений) предоставлено было право жить во всей Империи. Это, конечно, тотчас вызвало поток иммигрантов из западных губерний в центральные, в том числе в Москву. Общеизвестно, какой общественный подъем чувствовался тогда в России, какие идеалистические порывы охватили все слои тогдашнего либерального общества. Настроение у всех было повышенное, оптимистическое. Надежды и широкие перспективы близкой свободной демократической жизни воодушевляли всех. Евреи, конечно, не отстали от этого всеобщего движения. Еврейская интеллигенция, при первых лучах солнца свободы почуяв возможность более человеческой культурной жизни, более свободного материального существования, сломя голову бросилась в манящий поток новой жизни, кинулась в бурные волны просвещения и европеизации. Все, что было более энергичного и предприимчивого, талантливого и деятельного, бросилось через открытую щель стремглав из черты оседлости, в которой до сих пор было замуравлено[36], и во всех почти городах центральной России быстро стали образовываться значительные еврейские общины из купцов, ремесленников, адвокатов, инженеров и лиц других свободных профессий. И еврейское население Москвы тоже стало разрастаться и принимать более организованные формы. Уже в середине 60-х годов московская община настолько разрослась, что нашла возможным пригласить на должность духовного раввина известного ученого-талмудиста рабби Хаима Берлина[37]. Население общины было пестрое и состояло в то время из чрезвычайно разнообразных элементов: тут были и правоверные ортодоксы, строго державшиеся традиций и обычаев еврейского гетто, но была уже и значительная доля интеллигенции, образованного купечества, стремившегося к просвещению и европеизации. В этой пестрой массе стали ясно дифференцироваться разные группы. Прежде всего, как выше упомянуто, «коренные москвичи», так называемые «николаевские», бывшие нижние чины николаевских наборов и их потомки, и «вольные», вновь прибывшие из разных пунктов черты оседлости. В этой последней группе были выходцы из западных и южных губерний и переселенцы из Прибалтийского края («курляндцы»). Между этими группами всегда существовал более или менее заметный антагонизм. «Николаевские» считали себя «коренными» жителями Москвы, купившими свое пребывание в Москве очень дорогой ценой, ценой невыразимых порой страданий и мученичества во время ужасающей солдатской службы николаевских времен. И действительно, среди них было немало лиц, прошедших сквозь строй кантонистских пыток и мучений и немало пострадавших за веру отцов. Они считали себя поэтому в некотором роде заслуженными аристократами и косо смотрели на «вольных» новых «пришельцев» из Шклова, Бердичева и других центров еврейской оседлости. Эти же последние, будучи более образованны во всех смыслах, более богаты и деятельны, со своей стороны, свысока смотрели на «николаевских», которые действительно благодаря оторванности от культурной жизни и условиям своей военной службы в умственном и культурном отношении стояли много ниже. Самое название единственной в то время молельни, «Аракчеевской», показывало древность происхождения «николаевских» и оправдывало их претензию на первую роль, которую, однако, им никогда не удавалось завоевать. С другой стороны, между «курляндцами» и остальными выходцами из черты оседлости тоже существовал некоторый антагонизм. Первые, отличавшиеся внешним лоском и европейскими манерами, хорошо владевшие немецким языком и вкусившие от плодов (правда, только внешних) европейской цивилизации, смотрели на себя как на высший слой еврейства, а на остальных смотрели сверху вниз… Шкловские же, бердичевские и другие третировали курляндцев как «невежд», ничего не понимающих в талмудической мудрости и вообще мало сведущих в еврейских науках. Но этот антагонизм, надо признать, не был настолько глубок и силен, чтобы препятствовать всеобщему объединению, когда это касалось общих интересов общины. К сожалению, население не имело тогда своего объединяющего центра, так как существовавший в Зарядье, бывшем гетто, Аракчеевский молитвенный дом — бедная и убогая по своей внешности, тесная и мизерная молельня не удовлетворяла требованиям и запросам новых классов еврейства, искавших новых красивых форм богослужения в духе западноевропейских евреев и стремившихся к широкой общественной работе. А между тем все жили разрозненно, общественности никакой не было, жили исключительно личными интересами. Из «николаевских» бедные торговали старым платьем на Толкучке или занимались другой мелкой торговлей, более зажиточные были ремесленники, главным образом портные, работавшие на заказ и имевшие магазины готового платья. «Вольные» большею частью были комиссионеры, которые закупали разного рода товары, особенно мануфактуру, для провинций. Эти последние жили без семей, жили, так сказать, телом в Москве, а душой на родине, связь с которой была очень крепка. Они проживали год, а то и больше, в столице и только на праздник Пасхи или осенние праздники уезжали домой, к своей семье. Пребывание в Москве, было, так сказать, отхожим промыслом. Целые годы «добытчик» ждал момента, когда получит возможность вернуться к своим родным, с которыми жизнь его разлучила. И велика же была радость, когда в какой-нибудь еврейский городок приезжали эти гости из далекой Москвы, из столицы «Россеи», нагруженные подарками и вещами, невиданными в глухой провинции. Приезд такого комиссионера был великим событием — и расспросам и вопросам не было конца. И действительно, в то время, при отсутствии железных дорог, такое путешествие было не из легких: оно продолжалось недели и было чревато разными приключениями. С другой стороны, при отсутствии газет и вообще всяких связей с центром живой человек, приехавший из столицы, представлял богатейший источник всякого рода информации и немало действовал на ум и воображение провинциального болота, жизнь которого была затянута густой плесенью. Отпраздновав Пасху и отгулявши в своей семье еще несколько недель, такой комиссионер опять отправлялся в дальний путь, запасшись всеми документами, дававшими право временного жительства вне черты оседлости. Постоянных жителей из купцов в Москве тогда было еще очень мало. Чтобы окончательно водвориться со своей семьей в Москве, купцу необходимо было стать московским купцом 1-й гильдии, а для этого по закону надо было предварительно выдержать пятилетний стаж первогильдейского купечества в черте оседлости, что требовало больших средств — около тысячи рублей в год. Это, конечно, было доступно очень немногим. Кроме того, закон о безусловном праве жительства вне черты оседлости для купцов 1-й гильдии вышел только в 1862 г., так что купцы с 5-летним стажем могли появиться только к концу 60-х годов. Многие из них поэтому жили только временно — или как купцы городов черты оседлости (1-й гильдии имели право жить 6 месяцев, 2-й гильдии — 2 месяца), или как доверенные купцов.

    Зато кроме «николаевских» и купцов-комиссионеров в Москве быстро стали появляться еврейские ремесленники, которых крайняя нужда и безработица в черте оседлости гнала в столицу. По закону они пользовались правом постоянного жительства, правда условно, т. е. при условии занятия своим ремеслом. Это открывало широкое поприще для еврейских ремесленников, которыми кишмя кишела «черта» и в которых чувствовалась такая нужда в центре. Еврейские ремесленники решительно перебирались в столицу со своими семьями, открывали мастерские и ремесленные заведения и очень скоро находили сбыт своим изделиям. Главным образом в Москве поселились портные, белошвеи, скорняки, ювелиры и часовщики — и скоро то тут то там, на разных улицах Москвы появились разные еврейские мастерские скорняков и ювелиров. Так как ремесленное производство было весьма слабо развито в русском населении, а некоторые производства (например, белья и готового платья) совершенно не имели представителей — русских, то при отсутствии конкуренции и большом спросе на ремесленные изделия еврейские ремесленники делали очень хорошие дела, понемногу богатели и приобретали даже дома в столице. Многие из них в это же время, будучи ремесленниками, выплачивали у себя на родине, в месте прописки, гильдию — и через 5 лет становились московскими купцами 1-й гильдии, полноправными в смысле права жительства гражданами города Москвы. Наиболее богатые расширяли свое производство до размеров фабричных и становились фабрикантами.

    К концу шестидесятых годов еврейское население было уже настолько многочисленно и мощно, что мысль о постройке нового молитвенного дома (еврейского центра) — ибо в диаспоре синагоги всегда служили не только религиозными, но и культурно-национальными центрами, так как около них концентрировались и благотворительные учреждения всякого рода, [и] просветительные; еврейских молитвенный дом имеет три названия: бет-тефила (дом молитвы), бет-мидраш (дом учения) и бет-гакнесет (дом собраний). <…> По образцу европейских синагог с хорошим кантором и хором, с раввином-проповедником на русском языке (духовный раввин уже был в Москве), — эта мысль стала принимать реальные формы. Но постройка такого храма требовала много времени. Поэтому решено было временно поместиться в наемном помещении, которое и нашлось в Спасоглинищевском переулке по Маросейке, в доме Рыженкова. На должность общественного раввина («коренного», как они назывались официально) и проповедника был приглашен из Минска 3. Минор[38], сыгравший впоследствии немаловажную роль в истории московской общины. Это был ученый и просвещенный человек не только в специально еврейском, но и в европейском смысле. Знаток еврейских наук, литературы, истории, он получил и богатое светское образование, знал европейские языки и недурно владел литературным искусством. Это был отец двух знаменитых сыновей, известного профессора-невропатолога, ныне заслуженного деятеля науки Л. С. Минора[39] и известного революционного деятеля, знаменитого эсера О. С. Минора[40], одного из героев якутского дела, большую часть своей жизни проведшего в тюрьмах и на каторге, преданного впоследствии Азефом. В 1917 г., во времена Керенского, он был председателем московской эсеровской думы. Граф Л. Н. Толстой, как известно, брал у 3. Минора уроки древнееврейского языка, читал с ним Библию и целые часы проводил с раввином в беседах и рассуждениях о религии, христианстве и иудаизме.

    8-го марта 1870 г. происходила закладка… молитвенного дома московского еврейского общества. Вновь приглашенный раввин Минор произнес на этом торжестве речь, в которой выразил радость свою по случаю такого важного события, знаменующего достижения евреев. «По воле Божией и по милости августейшего монарха нашего мы приступаем к закладке дома Божьего, дома молитвы, дома слез, дома радости. Но где? В сердце России! Пала наконец преграда, отделявшая нас, детей Израиля, от сердца нашей родины, сердца России, и отныне по милости монарха мы без страха, без боязни, открыто и торжественно восшлем здесь наши скромные, но теплые молитвы… И если мы радуемся этому событию как победе, то не как победе, одержанной нами, детьми Израиля, над кем-либо, нет: дети Израиля суть дети мирной деятельности, мы ни с кем здесь не воевали, никого не побороли, но мы радуемся этому событию как победе России над Россией победе лучших убеждений света и веротерпимости над тьмою фанатизма и суеверия. И как нам не радоваться этому событию, когда мы убеждены, что и сила, и крепость, и слава, и величие любезной нашей родины зависят именно от… мирных и прочных завоеваний… в духовной области прогресса и веротерпимости. И как нам не радоваться этому событию, когда мы убеждены, что от мирных и прочных завоеваний нашей любезной родины в области света и прогресса зависит все настоящее и будущее благоденствие нашего собственного народа. Ибо, если, по выражению одного поэта, народ Израиля образует стрелку на политическом циферблате Европы, т. е. что по политическому и гражданскому положению наших единоверцев в известной стране мы можем судить о низшей или высшей ступени политического и гражданского развития данной страны, то, прилагая эту не столько поэтическую, сколько верную мысль к любезной нашей родине, мы на вопрос „О страм, сколько ушло от нощи. О страм, сколько утекло от тьмы“ принуждены были отвечать всегда словами пророка: „Настал рассвет, но есть еще и нощь“».

    Вот какими надеждами на «милость монарха», на «победу России над Россией» воодушевлены были московские евреи в этот момент. Разрешение иметь свою молельню… где? — «в сердце России» — считалось тогда «событием», «победой», «завоеванием».

    1-го июля 1870 г. состоялось освящение нового молитвенного дома — и раввин Минор опять говорил: «Нам довольно вспомнить, что со времени вступления на престол августейшего монарха нашего Александра II мы неуклонно идем вперед по пути нашего гражданского усыновления, и воздвигнутая нами здесь святыня является вместе с тем и самым достойным памятником тех благодеяний, коими осыпал и осыпает нас августейший наш монарх». Так думало и чувствовало зачарованное монаршими «благодеяниями» московское еврейство. Но недолго будет длиться эта зачарованность. И тот же Минор вскоре заговорит другим языком, когда убедится, что дали евреям эти «благодеяния» и эти «победы»…

    Как бы то ни было, новый дом молитвы был открыт. Был приглашен недурной кантор Баде, был собран хороший хор. Раввин Минор получил трибуну и начал произносить проповеди на русском языке. Все это было для многих и ново, и интересно, и поучительно. Создан был центр. Создалась ощутительная, реальная связь между жившими раньше разрозненно евреями, появились новые интересы, духовные и общественные, стали проявлять себя люди — будущие общественные деятели Москвы, игравшие впоследствии в течение многих десятилетий огромную роль не только в истории московской общины, но и в истории русского еврейства вообще. Образовалось Правление Московского еврейского общества, которое сосредоточило в своих руках все дела общины. В состав этого первого правления вошли: «кандидат прав Владимир Осипович Гаркави [41], Московский 1-й гильдии купец Гендель Хишин, Одесский купец Лейзер Горнштейн, Московский купец Самуил Манисевич, Нижегородский купец Вольф Высоцкий[42], Киевский 1-й гильдии купец Герман Шмелькин, нижегородский купец 1-й гильдии Мовшо Россиянский[43], Вилкомирский 2-й гильдии купец Мордух Иоффе, Московский 1-й гильдии купец Эдуард Герценберг, Могилевский купец Самуил Дайдульман, Московский купец Симха Розен». В этот список вошли только один представитель «николаевских» — купец Дубиновский и один представитель интеллигенции — Вл. Ос. Гаркави. Остальные десять человек принадлежали к торгово-промышленному классу и… [были купцами] разных гильдий. Это Правление Московского еврейского общества с раввином З. Минором во главе сосредоточило в своих руках все заботы о нуждах и интересах общины. Кроме приличного храма с очень красивым богослужением оно обратило внимание прежде всего на обучение еврейских детей и через раввина стало ходатайствовать о разрешении открыть еврейское училище («Талмуд-Тора»). Это ходатайство было удовлетворено. Разрешение было дано. Но любопытно, как просто и своеобразно решались такие дела. Разрешение это дано было суточным приказом московского обер-полицмейстера, объявленным в «Полицейских Ведомостях». Ни устава училища, ни программ, ни прав учеников — ничего не было, да и учебное ведомство как будто не имело даже никакого отношения к этому учебному заведению. Вот подлинный документ, тот, так сказать, кит, на котором держалось в течение 20 лет это учебное заведение: «Суточный приказ московского обер-полицмейстера, 16 сентября 1871 г., № 259. Московский общественный раввин Минор, ввиду того что в здешней столице среди еврейского общества очень много сирот обоего пола и особенно детей, нуждающихся в приюте и первоначальном религиозно-нравственном воспитании, в марте месяце с.г. ходатайствовал о разрешении учредить на основании 1074 д. т. ч. 1 св. зак., при молитвенном правлении, находящемся на Солянке, в доме Рыженкова, приют для означенных детей под именем „Талмуд-Тора“ и вместе с тем разрешить ему для этой цели открыть добровольную подписку. Ныне Московский генерал губернатор уведомил, что правление Министерства внутренних дел, по сношении с министром народного просвещения и согласно ходатайства раввина Минора, разрешает устроить и содержать в Москве за счет добровольных пожертвований приют для еврейских детей обоего пола под именем „Талмуд-Тора“ (школа грамотности), но с тем чтобы приют этот подчинялся в учебном отношении училищному начальству и чтобы в оном преподавался русский язык». Как курьез надо отметить, что этот приказ и это разрешение совершенно противоречили тогдашней политике Министерства народного просвещения в области еврейского школьного дела. Совместное обучение мальчиков и девочек, обязательство преподавания в «Талмуд-Торе» русского языка, смешение «приюта» со «школой грамотности» — все это шло вразрез с формальным законом. Но такова уж сила всякого административного распоряжения. Генерал-губернатором был В. А. Долгоруков[44], тогда влиятельный и сильный человек, и он своею властью разрешал то, что он считал нужным и полезным, не считаясь с буквою закона. 8-го октября 1872 г. училище было открыто и стало функционировать довольно успешно. Из сохранившихся отчетов видно, что первые восемь лет в училище перебывало 530 учеников, истрачено было в этот период 64 408 р. 56 к. Среди учащихся были такие, которые впоследствии занимали довольно видное положение, например известный врач московского земства и общественный деятель Дорф. Так, постепенно развиваясь, прогрессируя, разрасталась еврейская община в течение 70-х годов.

    Начальство (генерал-губернатор Долгоруков и обер-полицмейстер Арапов) к евреям относилось снисходительно и справедливо — и московским евреям жилось сравнительно недурно. Правда, после выстрела Каракозова и взрыва на Курском вокзале при возвращении царя с войны политика Александра II[45] довольно заметно качнулась назад, но в Москве евреи этого пока не чувствовали. В 1880 г. по случаю исполнившегося 20-летия царствования Александра II Еврейским обществом открыто было ремесленное училище с довольно обширным общеобразовательным курсом и разными ремесленными отделениями. С высочайшего разрешения этому училищу было присвоено имя «Александровское», и Московское еврейское общество удостоилось высочайшей благодарности. Как и «Талмуд-Тора», узаконение этого училища было основано на следующем сообщении канцелярии генерал-губернатором: «Управление Московского генерал-губернатора, Отделение 1-е, Стол 2, Правления Московского Еврейского Общества, 4 сентября 1880 г. № 48 481. Государь император, по верноподданнейшему докладу о предложении Московского Еврейского Общества ознаменовать день 25-летия царствования Его Императорского Величества учреждением в Москве ремесленного училища с ходатайством наименовать это училище „Александровским“, Высочайше соизволил изъявить на то согласие, повелев при этом благодарить Еврейское Московское Общество за его верноподданнические чувства. О таковой высочайшей воле считали нужным уведомить Правление Московского Еврейского Общества для объявления по принадлежности. За Московского генерал-губернатора, московский губернатор Перфильев[46]». Таким образом, этот период десятилетия царствования Александра II был временем быстрого развития и роста общины, имевшей уже приличный молитвенный дом, кое-какие просветительные учреждения и выдающийся раввинат в лице таких известных лиц, как 3. Минор и X. Берлин. Положение евреев в Москве было сравнительно хорошее. Население увеличивалось быстро, и экономическое его благосостояние росло прогрессивно. Сколько людей, приехавших из «черты», без всяких, можно сказать, средств, вскоре богатели, делались владельцами больших торговых фирм, фабрик и заводов. Не подлежит сомнению, что еврейское население сыграло очень значительную роль в развитии московской торговли и промышленности, особенно в области ремесленных производств. Некоторые области производства впервые только были заведены евреями. Так, например, торговля и производство готового платья, готового белья, которые до евреев совершенно были неизвестны в Москве, выросли и развились благодаря еврейской инициативе. В смысле правовом жизнь евреев в это время в Москве тоже была, не в пример другим городам России, сравнительно сносной. Московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков был русский барин и аристократ с ног до головы. Благодаря своей родовитости (вел он свой род от Рюриковичей) он пользовался большим влиянием в придворных сферах и особенными симпатиями императора Александра II. Мягкий, воспитанный, он заключал в себе кое-что от Фамусова, немного и от либеральных идей преобразовательной эпохи. Без особенно твердых политических убеждений и определенного мировоззрения, он предпочитал всяким резкостям и прямолинейностям покой, «тишь и гладь». Естественно, что его не особенно трогал вопрос о том, что живет ли в Москве сотней-другой евреев больше или меньше и все ли живущие там вооружены всеми требованиями бессмысленного законодательства о жительстве евреев вне черты еврейской оседлости. И он сквозь пальцы смотрел на пребывание евреев в Москве. Злые языки говорили, что его снисходительное отношение к евреям объяснялось его дружбой с Лазарем Соломоновичем Поляковым[47], что эта дружба была не платоническая, что она оплачивалась щедро поляковским банком. Не подлежит сомнению, что князь Долгоруков пользовался финансовой поддержкой Полякова. Человек без средств, он жил широко и нуждался нередко в деньгах, в которых со стороны дома Полякова, понятно, никогда ему не было отказа. Но его отношение к евреям не было никоим образом основано на принципе do ut des[48]. Нет, это было в его натуре, в его русской барски-аристократической и слегка либерально-гуманной натуре, которой было просто чуждо преследование людей не за преступления, а за какие-то допотопные и несуразные законы, специально направленные против них потому, что они принадлежат к еврейской нации и еврейской религии. Нельзя также отрицать того, что многие представители московской администрации занимали более или менее видные посты в многочисленных поляковских предприятиях. Так, правитель[49] канцелярии генерал-губернатора Мейн занимал большой пост в одном из банков Полякова. А многие штатские и военные генералы под разными благовидными предлогами (в виде членов комиссий, правлений и т. п.) были прикосновенны к поляковским делам. Как бы то ни было, отношение к евреям в Москве было во много раз лучше, чем в других местах, главным образом потому, что во главе администрации московской стоял человек, не зараженный квасным патриотизмом и реакционным злобным антисемитизмом. Так как стоящие на низших ступенях административной лестницы обыкновенно прислушиваются к голосу стоящих на высших ступенях ее, то, понятно, что остальные органы московской администрации держались той же тактики. Нельзя не упомянуть бывших долгое время обер-полицмейстерами в Москве Арапова и Козлова, особенно последнего. Это был добрый, мягкосердечный и гуманный человек и, по-видимому, убежденный противник еврейских ограничений, особенно в таком элементарном праве, как право жительства. Он сквозь пальцы смотрел на это дело, и там, где это только зависело от него — а от него как обер-полицмейстера зависело почти все, — он всегда давал свое разрешение. У него в приемной нередко, когда еврей приходил жаловаться на то, что его полиция хочет выселить, можно было слышать реплики вроде следующего: «Ах, достаньте ремесленную книжку, как все ваши делают, и вам будет разрешено». Он знал, что книжку достать можно через ремесленную управу, которая немало наживалась на этом деле, и тому, кто ремеслом особенно не занимается, но не видел в этом ни греха, ни преступления. А раз высшие власти так легко смотрели на жительство евреев, раз генерал-губернатору и обер-полицмейстеру было любо, то богам низшего ранга было только мило. Особенно благоприятно было положение полиции: с одной стороны, закон был на ее стороне и служил в ее руках постоянным угрожающим оружием против евреев; а с другой стороны, нарушая этот закон, она ничем не рисковала, так как ее начальство сквозь пальцы смотрело на эти нарушения. Это давало ей возможность доить еврейское население и выкачивать из его карманов сколько угодно денег, и каждый вновь прибывший в Москву еврей был новой курицей, несшей золотые яйца. И не в их интересах было вырезывать этих кур… Действительно, еврейское население Москвы было своего рода уделом, отдававшимся на «кормление» тому или другому из полицейских чинов. Если хотели кого-либо из них наградить, его сажали в такой участок, где евреев живет много; если же хотели покарать, то высылали на окраины, где евреев было мало или совсем не было. И в то время, как, например, приставы городского участка, где находилось московское гетто — Зарядье, покупали себе собственные дома и жили, как крезы, приставы в участках без евреев бедствовали и нуждались. То же самое можно сказать о Ремесленной управе. Ее чиновники, в руках которых находились все евреи-ремесленники, конкурировали с полицией в деле обирания евреев-ремесленников, действительных или мнимых. Открытие мастерской, экзамены на мастера или подмастерья, ремесленная книжка и т. п. — всего этого можно было добиться только путем хорошей взятки. Но евреи были довольны таким порядком вещей. Известно, что для евреев в то время не было лучшего положения, чем то, когда «начальство берет». Они привыкли каждый свой шаг, каждый глоток воздуха, права дышать и жить покупать дорогой ценой, считают это своим «естественным правом» и очень бывают огорчены, когда встречаются лицом к лицу с неберущим начальством, лишающим их одного из самых могущественных средств самозащиты. И к началу 80-х годов в Москве уже было солидное еврейское население со всеми атрибутами еврейской общины. Численность еврейского населения в это время трудно определить с точностью. Имевшие место переписи страдают большими дефектами, так как число нелегально проживавших евреев и, естественно, поэтому скрывавшихся от переписи было довольно значительно. Так, по переписи 1871 г. в Москве оказалось 5319 человек. Умерло же в этом году 90 мужчин и 56 женщин, т. е. 146 человек, что составляет около 28 на тысячу — цифра, совершенно невероятная по своей величине для еврейского населения вообще и московского (где было много молодежи и очень мало детей) в особенности. Отсюда надо заключить, что данные переписи значительно преуменьшены. То же надо сказать и о следующей переписи, 1882 г., по которой в Москве оказалось 15 085 евреев, так как умерших в этом году было 201 мужчина и 145 женщин, т. е. 346 человек, что опять-таки предполагает невероятно большую смертность в 23 на тысячу. Правда, подобные цифры выведены на основании данных о рождаемости и смертности[50], а именно что в 1871 г. [евреев в Москве] было приблизительно 8000 человек, а в 1881 г. — 16 000 человек.


    ГЛАВА V. Царствование Александра III (1881–1892)

    События 1-го марта, воцарение Александра III и руководящее влияние на внутреннюю политику Победоносцева[51] и его сподвижников, как известно, значительно ухудшили отношение правительства к евреям в России, а это не могло не отозваться и в Москве. Наступил знаменитый 1881 год, на юге России прокатилась волна еврейских погромов. В один миг разбиты были все иллюзии, сокрушены были все мечты и надежды евреев на «усыновление» и гражданственность. Всем стало ясно, какую цену имеют «благодеяния», которыми осыпают нас августейшие монархи. Русские евреи буквально были ошеломлены этими событиями, особенно убита была и разочарована та часть еврейской интеллигенции, которая так верила в силу гуманности и прогресса, искренне верила в близкое свое превращение в русских людей Моисеева вероисповедания и для этого готова была отречься от своего национального «я». Погромы продолжались. Евреи растерялись. Александр III представившейся ему еврейской депутации сказал, что погромы — дело рук крамольников. Это был, очевидно, намек на знаменитую эсеровскую прокламацию… Но бывший тогда министром внутренних дел Игнатьев [52] явившейся к нему еврейской депутации сказал: «Западная граница для вас открыта». Всеми овладело отчаяние. По всей стране евреи стали устраивать посты и специальные богослужения. Это общее настроение русского еврейства отразилось и на Москве. 25-го января 1882 г. в молитвенном доме «совершено молебствие об охранении богом русских евреев от дальнейших бедствий». Для характеристики тогдашних настроений интересно слово, произнесенное по этому случаю раввином Минором: «Нет уголка, где бы евреи не устраивали постов и не молились бы о предотвращении дальнейших и нового рода бедствий от их головы… Евреи такие же граждане Русской земли, как любой русский человек самой чистой, самой славянофильской крови… Урезывание прав евреев, их угнетение ни на волос не улучшит политического положения России. Какая польза от угнетения евреев? Неужели от этого уменьшится в России социализм?.. Смут смутами не излечишь, а преследование евреев есть также своего рода смута». Затем следует обращение уже не к августейшим монархам и их милости, а к народу и общественному мнению: «Пора русскому человеку понять и разуметь, что, требуя от евреев исполнения всех повинностей, следует давать им и все права». И далее, говоря о том, что «ураганом вырвалась злоба, из мрачной бездны вырвался фанатизм и разгром за разгромом обрушился над главою нашего народа», Минор прибавляет, что «венцом всех этих бедствий остается горькое сознание, что все эти погромы служили и служат только как бы предисловием к еще более грозной будущности, на челе которой зияет змеиное слово: „Запад для вас открыт“». И нет границ его возмущению. Как, «землю, на которой мы живем сотни лет, которую мы удобряли своими костями, орошали своею кровью и слезами, эту землю мы не имеем права назвать своим отечеством, своей родиной»? Он призывал из могил всех погибших за родину на полях сражений, проливших кровь за Россию, за ее интересы, быть вечным укором тем, которые говорят нам: «Вы не русские, запад для вас открыт». Он призывает в свидетели самое землю, но земля безмолвствует — и он вспоминает проклятие Моисея: «Ты сойдешь с ума от зрелища, которое представится глазам твоим». «Да, — восклицает он, — есть от чего „с ума сойти“». Эта речь рельефно показывает, какое потрясающее влияние оказали события этого года на русское еврейство, в какое безнадежное отчаяние ввергла его политика нового правительства, лаконически, но четко выразившаяся в окрике Игнатьева: «Западная граница для вас открыта». Надо отдать справедливость покойному Минору, который не убоялся бросить с синагогальной трибуны всемогущему министру такое обвинение и охарактеризовать его ответ как «змеиное слово». Навряд ли во всей проповеднической литературе всех времен и всех церквей найдется что-либо подобное, навряд ли где-либо какой-либо служитель церкви, подчиненный светской власти, а «казенный» раввин был чиновником губернского правления, осмелился когда-нибудь выступить с такой резкой обвинительной речью против всесильного представителя правительства.

    Новый поворот в отношении к евреям вообще стал проявляться и в Москве. Весною 1882 г. произошла смена обер-полицмейстеров, и в Москву назначен был новый градоправитель, некий Янковский. Как водится, он прежде всего взялся за евреев, и началось выселение их целыми массами. Известие об этом, конечно, проникло в существовавшую уже тогда русско-еврейскую печать («Восход»), которая, понятно, освещала эти действия московской полиции не в особенно приличных для московских «патриотов» тонах. За московскую полицию заступился «Русский курьер», издававшийся тогда гласным Московской Думы и фабрикантом минеральных вод Ланиным[53]. И впервые в большой московской газете (в петербургской печати после знаменитого клича «Нового времени» — «Жид идет» — антисемитские выпады против евреев не были уже редкостью) появилась резкая юдофобская статья со всеми обычными в таких случаях обвинениями евреев в эксплуатации, обходе законов и проч. Это была, можно сказать, первая ласточка вскоре наступившего расцвета московской юдофобской прессы.

    Такое настроение [против] евреев, и московских в частности, вызвало сильную реакцию. Одни решили, что при таком положении, при таком настроении правительства жизнь в России более невозможна, что необходимо расстаться раз и навсегда с родиной-мачехой, что для евреев осталось одно только средство спасения — эмиграция. Возникло так называемое палестинофильское движение, глашатаем которого стал тогдашний «Рассвет» с его редактором Розенфельдом[54] во главе. Но это движение встречало и сильную оппозицию противников иммиграции, утверждавших, что Россия была и останется навсегда отечеством русских евреев и нечего думать об оставлении ее. В Москве противником эмиграции был раввин Минор. Свое вышеприведенное слово, несмотря на все отчаяние, которым оно дышит, несмотря на все ужасы, которые он привел для характеристики данного момента, он закончил так: «Нашим же единоверцам мы можем напомнить в утешение, что Россия не Испания и что на ее престоле сидят не Фердинанды Католики и Изабеллы Кастильские, а Александры и Марии, и поэтому пусть не думают о каких-то эмиграциях, способных только навлечь беду на весь наш народ, пусть не забывают, что Россия была и останется нашей родиной назло всем нашим противникам». Скоро-скоро пришлось, однако, маститому раввину убедиться на своей собственной спине, что Александры и Марии немногим лучше Фердинандов и Изабелл, что Александр, как и Фердинанд, не остановится перед изгнанием евреев из Москвы, как Фердинанд не остановился перед изгнанием их из Испании[55].

    Палестинофильское движение нашло в Москве страстных энтузиастов. В этот момент возник в Москве знаменитый кружок [ «Бней Цион»], в состав которого [вошли] членами Усышкин, Мазэ, Марек и другие — будущие активнейшие деятели сионистского движения[56]. Это было первое проявление реакции евреев на правительственную юдофобию.

    Но общая правительственная политика по отношению к евреям все-таки еще не сильно ощущалась в Москве. Пока во главе московской администрации стоял Долгоруков, евреи продолжали все-таки жить и работать более или менее спокойно. Соглашение с полицией, с одной стороны, и Ремесленной управой — с другой, установило более или менее терпимый [alliance[57]]: и полиция, и Управа, от которых в конце концов зависела участь евреев, держались принципа [un accord tacite[58]] — и обе стороны были довольны. Евреи-купцы торговали, покупали, продавали, отбывая свой пятилетний первогильдейский стаж где-нибудь в провинции, становились потом московскими купцами 1-й гильдии, т. е. полноправными с точки зрения права жительства гражданами; ремесленники открывали мастерские как хозяева или работали как подмастерья и ремесленные ученики; лица с высшим образованием (врачи, инженеры, адвокаты и др.) беспрепятственно, хотя ни на государственную, ни на городскую службу не принимались, занимались, однако, своей профессией.

    Сомнительные в отношении правожительства евреи воспользовались циркуляром нового министра внутренних дел Толстого[59], по которому евреи, поселившиеся вне черты оседлости до 1881 г. и имеющие «домоводство», выселению временно («впредь до пересмотра закона о евреях» — трафаретная формула царского правительства) не подлежат. Благодаря этому возникла новая категория евреев с правом жительства, так называемая категория «циркулярников»; о «николаевских» и говорить нечего, они были особенно привилегированными: как приписанные к мещанским обществам Москвы или других центральных губерний они были забронированы. Все прочие, как и даже форменно совершенно беспризорные, — и те как-нибудь перебивались благодаря милостям полиции и щедротам своего сердца. Полиция «брала» открыто и широко. Известно, что, например, некоторые участковые приставы получали аккуратно жалованье от евреев (по нескольку тысяч и больше рублей в месяц). И несмотря на это, если у такого полицейского магната появлялась надобность в каких-нибудь экстренных расходах (покупка, например, дома или дорогого подарка для своей метрессы в день ее именин), он задерживал на улице партию-другую евреев или ночью производил экстренную облаву на какой-нибудь большой дом, густо населенный евреями, — и требуемая сумма, еще с излишком, назавтра же доставлялась. Немало извлекали из еврейских карманов денег и чины Ремесленной управы. Словом, между обеими сторонами существовали, как указано выше, «молчаливое соглашение», мир и благоволение. Одни работали и добрую долю своих заработков отдавали начальствующим, другие «блюли» — и получали заслуженное вознаграждение, жирели и богатели. Трудно было беднякам, у которых нечем было купить себе «право» и нечем было откупиться в случае нарушения этого «права».

    Население еврейское росло за счет прибывавших новых ремесленников, купцов и интеллигенции. Торговля расширялась. Благодаря посредничеству евреев московские фабриканты завязывали многочисленные связи с северо-западным краем, чертой оседлости, и продукты московской промышленности получили новые рынки. С другой стороны, промышленность царства Польского получила доступ в Россию. Сколько возникло в то время еврейских торговых фирм, делавших огромные обороты продуктами варшавской и лодзинской промышленности! Еврейское население значительно выросло. По переписи г. Москвы 1886 г., евреев, правда, оказалось всего <…>[60]. Но эта цифра, надо полагать, значительно преуменьшена: евреи, как понятно, при тогдашних тяжелых условиях скрывали настоящее число жителей, так как многие были не прописаны и боялись, что правительственный учет их может повлечь за собой неприятности. Некоторое представление о численности еврейского населения Москвы в это время дает рождаемость и смертность евреев.

    Год Рождаемость Смертность
    1887 811 346
    1888 859 382
    1889 836 394

    Если принять во внимание, что и рождаемость, и смертность евреев вообще ниже общей смертности и рождаемости, что они особенно низки были в Москве, где было много бессемейных (глава семьи — в Москве, а семья его проживала в провинции), холостых (большое количество учащихся, нижних чинов), если принять во внимание сравнительную зажиточность евреев… то окажется, что евреев к концу 80-х годов прошлого столетия было от 30 до 35 тысяч.

    Общественная жизнь еврейской общины ничем особенно не отличалась от других общин больших городов и все более и более принимала знакомые очертания общин черты оседлости. Кроме общественного раввина Минора и духовного раввина р. Хаима Берлина, оставившего Москву в 1884 г. и замененного Мейер-Ноахом Левиным, приглашен был и хасидский раввин Видеревич, так что имелось уже три раввина. Кроме главной синагоги, старой «Аракчеевской» молельни, существовавшей с николаевских времен, открылась в 1878 г. «Межевая», в Мясницком переулке на Сретенке; стали открываться и другие молельни в разных пунктах города. Кроме Еврейского училища — приюта для еврейских детей и сирот и Александровского ремесленного училища при нем было, по обыкновению, множество хедеров для первоначального обучения еврейской грамоте и иешива для обучения талмудической и высшим богословским наукам. Основаны были разные благотворительные общества: Общество помощи бедным больным («Бикур-хойлим»), Общество беспроцентной ссуды бедным ремесленникам и другим труженикам («Гемилас-хесед»), Словом, все, что составляет атрибуты всякой еврейской «кегилы»[61]

    В культурно-просветительном отношении кроме вышеупомянутого училища, в котором кроме «еврейских предметов» большое внимание обращалось на общее образование учащихся, кроме отделения Общества для распространения просвещения между евреями в России, действовавшего нелегально или полулегально и первоначально ограничивавшего свою деятельность выдачей пособий учащимся в высших учебных заведениях, московское еврейство особенно ничем себя не проявило. Таким образом, 80-е годы, хотя и тревожные, прошли сравнительно благополучно.


    ГЛАВА VI. 1891–1892 гг. Изгнание

    К концу 80-х годов «золотой век» московского еврейства кончился, спокойное течение жизни московского еврейства стало сменяться тревогой и беспокойством. Повеяло новым духом. Главной причиной этого поворота, конечно, была все та же реакционная политика правительства императора Александра III и необыкновенно высоко поднявшаяся волна антисемитизма, докатившаяся и до Москвы. Но непосредственным поводом к этому послужило выступление на арену российской политики до того неизвестной фигуры великого князя Сергея Александровича[62]. Ему хотелось играть крупную роль в русской политической жизни; он пользовался большим влиянием у царя. Но ему не улыбалось положение спутника, сияющего только отраженным светом: ему хотелось быть самостоятельным светилом, которое светит собственным светом. И он задумал занять пост генерал-губернатора в Москве, где он будет своего рода удельным князем, со своим двором, свитой и другими атрибутами маленького царька. Но были для этого препятствия. Первое препятствие — это был князь Долгоруков. Он так сросся с Москвой, он был так родовит и когда-то так влиятелен, что устранить его не совсем было легко даже брату царя. А как бы он ни был стар, все-таки ждать его смерти не было терпения. Рассказывают, что на одном балу великий князь сказал Долгорукову: «Ах, я так люблю Москву. Мне очень бы хотелось жить в Москве». Князь Долгоруков на это ответил: «А я, Ваше Императорское Высочество[63], очень хотел бы умереть в Москве».

    Понятно, что желание Долгорукова умереть в Москве не могло побороть желания Сергея жить в Москве. Началась кампания против Долгорукова как покровителя евреев. «Москва ожидовела», «Москва наводнена евреями», «Евреи захватили все в Москве», «Вся торговля в их руках» и т. д. В Москве эту кампанию вел… «Московский листок» Н. И. Пастухова[64]— орган дворников и кабаков, как его называли, но много сделавший в этом направлении. В Петербурге к этому делу приложило свою руку, конечно, «Новое время». Амфитеатров[65], будущий автор «Семьи Обмановых» и впоследствии друг и защитник евреев, в то время писал в «Новом времени» московские фельетоны, в которых смешивал с грязью евреев и их деятельность в Москве. Вскоре появился и знаменитый Шмаков[66] со своими архиюдофобскими учеными «трудами» и «исследованиями», тот самый Шмаков, который в 1913 г. был вместе с Виппером[67] и Замысловским[68] в ряду обвинителей Бейлиса[69]. Кампания велась совершенно откровенно. Обвинялись евреи в том, что большинство по закону не имеют права жительства, что в этом виноваты московские власти, со стороны которых имеется налицо преступное попустительство, что полиция берет взятки, что Долгоруков все это знает и не принимает против этого никаких мер, что Поляков со своим влиянием и богатством руководит московской администрацией, которая боится Полякова, и т. д. Все это дошло, по-видимому, и до царя Александра III. Рассказывали даже, что на одной из аудиенций он прямо спросил Долгорукова: «Скажите, кто в Москве генерал-губернатор — вы или Поляков?».

    Эта кампания против Долгорукого и евреев встретила большое сочувствие среди московского, так называемого именитого купечества, которое в третий раз на протяжении истории евреев в Москве приложило свою руку к этому благородному делу. Князь Долгоруков, насквозь пропитанный аристократически-дворянскими тенденциями, с молоком матери всосавший традиционные предрассудки и убеждения русского крепостнического дворянства и смотревший на первое сословие в государстве как на самый серьезный оплот престола и отечества, не мог не относиться несколько свысока к купечеству, тому сословию, которое после падения крепостного права и «оскудения» помещичьего дворянства стало выдвигаться на авансцену русской жизни. Он недооценил значения грядущего купца, торговца и промышленника, который при новых условиях хозяйственной жизни идет на смену отживающему дворянству, который скоро займет доминирующее положение[70] и из «купчины» Кит Китыча станет «джентльменом» и владетелем «вишневых садов». Аристократ и барин pur sang[71], Долгоруков все еще смотрел на торгово-промышленный класс, на этих разночинцев, как на низшее сословие, как на выходцев из «темного царства», которые могут свирепствовать в своем Замоскворечье или на Таганке, но не имеют права ставить себя рядом с людьми белой кости и голубой крови. Такое отношение генерал-губернатора, естественно, вызывало недовольство и чувство горькой обиды в купеческих кругах и настраивало купечество против него. Надо еще прибавить, что старый князь действительно иногда проявлял по отношению к представителям купечества такие действия, которые граничили со своеволием, «усмотрением» и просто противозаконным произволом. Так, известны следующие факты, о которых много говорили в Москве. В конце 70-х или в начале 80-х годов умер очень богатый коммерсант Р-ский, один из членов ставшей впоследствии знаменитой по своему богатству и влиянию семьи Р-ских. Он оставил после себя много миллионов, которые наследовал его брат; кроме того, он оставил «незаконную жену» и внебрачных детей. Наследник не хотел ничего уделить из богатого наследства этой женщине и ее детям; она обратилась к князю Долгорукову. Последний призвал наследника и стал его уговаривать помочь вдове и детям. Р-ский упорствовал: «Они не были венчаны» — таков был его неотразимый довод. Видя, что он не идет на добровольное соглашение, Долгоруков ему шутливо сказал: «В таком случае одному из нас придется оставить Москву». Р-ский понял, кому из двух пришлось бы оставить Москву. И пошел на уступки. Дело было ликвидировано. Хотя высшая справедливость была, без сомнения, на стороне Долгорукова, но такое вмешательство административной власти в сферу чисто судебного характера произвело глубокое впечатление на московское купечество и оставило чувство озлобленности против князя, который счел себя вправе так обидно расправиться с одним из виднейших представителей московской haute finance[72]. Другой факт, относящийся к более позднему времени, получил отрицательную оценку не только со стороны купечества, но и со стороны передовой интеллигенции. Известная фирма X. (золотые и серебряные изделия) вынуждена была прекратить платежи. Его кредиторы — все московские капиталисты — не хотели идти на сделку. X., которому генерал-губернатор был обязан за финансовую поддержку (бриллианты, ордена всякого рода), обратился к нему за помощью. Долгоруков призвал кредиторов и пригрозил им всякого рода репрессиями. Тут уже дело касалось не только «чести» сословия, но и кармана. Кроме того, тут уже было явное вмешательство административной власти в дело, подлежащее исключительно ведению суда, да и дело-то было несправедливое. Возмущение действиями старого князя было глубокое. Избранный городской голова Н. А. Алексеев[73], представитель торгово-промышленного класса, близко принял к сердцу кровные интересы московского «именитого купечества» и стал вести подкопы под «самодура» генерал-губернатора. Рассказывали, что он об этом случае довел до сведения Александра III, который тоже был возмущен действиями Долгорукого. Прибавляют, что на аудиенции царь, чуть ли не сидя спиною к Долгорукому, возмущенно сказал ему: «Рюриковичу стыдно взятки брать».

    Если к тому еще прибавить, что вторая жена Александра II, княгиня Юрьевская, была очень нелюбима Александром III, что она была родной племянницей князя Долгорукова, то станет ясно, что кампания против Долгорукова нашла очень благоприятные условия и имела все шансы на успех.

    Юдофобская тенденция, окрашивавшая поход против Долгорукого, крики о том, что Москва ожидовела и евреи захватили все в свои руки, тоже пришлись по вкусу московскому именитому купечеству. К концу 80-х годов евреи уже играли весьма заметную роль в торговле Москвы и стали небезразличными конкурентами «коренного» московского купечества. Евреи, как указано выше, развили и расширили торговлю в Москве, создали новые отрасли производства и дали торговым операциям столицы заметный толчок. И тут, на этой арене, столкнулись не только два конкурента, купец-русский и купец-еврей, но и две чуждые друг другу системы и торговые тактики. Консервативный, отсталый, тугоподвижный и косный русский купец, привыкший вести свои дела «потихоньку да полегоньку, не торопясь, да богу помолясь», столкнулся с живым, подвижном, суетливым и нервным евреем, принцип которого Drang und Sturm[74]. Московский толстосум, сидя на своих мешках, мечтал только о возможно большей прибыли, как можно больше процентов нажить на товаре и совершенно игнорировал размах своего торгового оборота. «Иные хотят рубль на рубль, а нам хоть копеечку на копеечку» — этот анекдот великолепно иллюстрирует тактику замоскворецкого купца. Еврей же ввел в свою торговлю совершенно противоположный принцип: как можно больший оборот, хотя бы при самой маленькой прибыли. Лучше на миллионах нажить сотни тысяч, чем на сотнях — десятки. Эта система, как очевидно, доводила до минимума вознаграждение посредника, удешевляла товар для потребителя, расширяла рынок, делая доступным товар для большего числа покупателей и вместе с тем расширяя производство. Представители противоположной тактики, не видящие дальше своего кармана, не могли мириться с этим, и негодование их против еврейских торговцев росло с каждым днем. Евреи, мол, жить и наживать не дают, они продают по более низким ценам. Настроение московского и вообще «всероссийского» купечества к евреям ярко обнаружилось в 1888 г. в вопросе о Нижегородской ярмарке, когда власть над евреями на этом «всероссийском торжестве» как будто очутилась в руках купцов ярмарочного комитета, состоящего из московских купцов. До того времени евреи почти без всяких препятствий приезжали, жили и торговали на ярмарке наравне с гражданами других национальностей. Право жительства на ярмарке было предоставлено всем. Хотя закон на этот счет был не совсем ясен, но таков уже был обычай, и никто из власть имущих не обращал на это внимания. Так уж исстари велось, и это сделалось «обычным» правом евреев. Евреи в течение шести-восьми недель торговали и делали там большие обороты. Вокруг торговцев и купцов работали приказчики, маклеры, разного рода посредники, ремесленники и рабочие разного рода и сорта. Количество евреев, приезжавших на ярмарку, было довольно солидное, и были такие, которые целый год жили за счет ярмарки. Приезжали со всех концов России, но большая часть их была из Москвы. И вот в 1888 г. ярмарочный комитет издал целый ряд драконовских законов против евреев, сделавших почти недоступной работу на ярмарке для большинства из них. Создана была сложная регистрация евреев на ярмарке в специальном «еврейском столе», периодическая их явка, получение особых разрешительных грамот, обязательно с фотографической карточкой, причем все тонкости, или, лучше сказать, грубости, законов о праве жительства вне черты еврейской оседлости были тут еще увеличены, усилены и расширены. Словом, регистрация эта имела вид, точно она была скопирована с правил о проститутках. Эти крайне стеснительные, обидные, носившие прямо характер издевательства над евреями правила явились неожиданно, как гром с ясного неба, и притом стали известны перед самой ярмаркой, когда ничего не подозревавшие евреи уже съехались со своими товарами, лавками, мастерскими и когда покинуть ярмарку для них было равносильно катастрофе. Евреи стали совещаться, придумывать всевозможные средства и решили послать депутацию к начальнику ярмарки и нижегородскому губернатору, небезызвестному генералу Баранову[75]. Из статей В. Г. Короленко[76] мы имеем известное представление об этой политической фигуре. Довольно бесхарактерный и беспринципный, он старался служить и «нашим» и «вашим», хотел прослыть либералом и вольнодумцем, героем и решительным деятелем и из каждого обстоятельства создавать себе рекламу. Юдофобией он заражен не был, но открыто выступать в защиту евреев от посягательств купечества тоже было ему неловко, не хотелось ссориться с московским именитым купечеством, которое ежегодно по окончании ярмарки давало ему пышный обед с благодарственными речами и тостами и осязательным «приложением». Он принял еврейскую депутацию очень приветливо. На указание, что новые правила в известной степени находятся в противоречии с буквой закона, не говоря уже о том, что прецедент и обычай освятили право евреев жить и торговать на ярмарке, что эти правила изданы совершенно неожиданно и проведение их в жизнь в данный момент, когда ничего не подозревавшие евреи уже съехались и привезли свои товары, равносильно полному их разорению, Баранов ответил: «Прежде всего должен вам сказать, что все это не от меня. Правила эти составлены ярмарочным комитетом. Обратитесь к нему с вашими объяснениями и ходатайствами. Я же, со своей стороны, могу лишь сказать, что всякий еврей, который открыто будет заниматься законным делом, выслан не будет». Прямо от Баранова депутация по его указанию отправилась к одному из членов ярмарочного комитета, известному московскому купцу, торговцу и фабриканту золотых и серебряных вещей Гавриилу Гаврииловичу Корнилову. Этот принял депутацию очень холодно и сурово и прямо сказал: «Евреи жить не дают, они понижают цены на товары, продают дешевле всех — и этим вредят русской торговле». Вопрос решен был, конечно, так, как говорил Баранов. Евреи на ярмарке остались, но остались и сочиненные московским именитым купечеством правила, которые евреям причинили немало неприятностей, а ярмарочной полиции дали немало дохода. Эта эпопея ярко иллюстрирует отношение купеческого сословия к евреям и мотивы этого отношения. Само собою понятно, что, когда началась кампания против Долгорукого и евреев, московское купечество этому только обрадовалось и присоединилось к этой кампании. После такой артиллерийской подготовки взять такую уже шатавшуюся крепость, как старый, чуть ли не впавший в опалу князь Долгоруков, было уже нетрудно. И она очень скоро пала. Первое препятствие к занятию великим князем Сергеем поста московского генерал-губернатора было устранено.

    Было еще одно препятствие, скорее морального характера. Как известно, супруга великого князя, Елизавета Федоровна, была немка и лютеранка. Посадить «хозяйкой» Москвы — этого православного Рима, имеющего «сорок сороков» церквей, Ивана Великого и Кремль с его храмами и религиозными памятниками, — посадить «хозяйкой» Белокаменной первопрестольной столицы немку-лютеранку было весьма неудобно и противоречило политической триаде — «православие, самодержавие и народность», умаляя как бы первый и главный устой государственной жизни — православие. Великая княгиня, по-видимому, долго колебалась. Она ведь происхождением была из дома Гессенского, известного своей преданностью реформации. Но в конце концов она подчинилась «государственной необходимости», и Елизавета Федоровна благополучно вступила в лоно православной церкви, сделавшись впоследствии ревностной сторонницей православия и став даже во главе духовной обители. Таким образом, и второе препятствие было преодолено, и путь к Москве для великого князя Сергея был очищен.

    Уже зимой 1891 г. атмосфера в Москве по отношению к евреям настолько сгустилась, что все чувствовали приближение грозы. Низшие власти и полиция, почуяв, какое настроение господствует в высших сферах, стали примеряться к новым веяниям, усердствовали в исполнении воли начальства. Началось предварительное, на законном основании «очищение» Москвы от евреев. Еврейское население Москвы в отношении права жительства, как и в других местах вне черты оседлости, состояло: 1) из лиц, имевших право повсеместного жительства безусловно, как московские купцы, московские мещане, так называемые «николаевские» солдаты и кончившие курс высших учебных заведений (врачи, инженеры, юристы и т. п.); 2) из лиц, пользовавшихся этим правом только условно, т. е. при условии занятия их своей профессией. Таковы были ремесленники, как мастера, так и подмастерья и ученики, акушерки, фельдшеры, фармацевты и аптекарские помощники и т. п.; 3) из лиц, право которых зависит от разрешения местной администрации, как, например, доверенные и приказчики купцов и упомянутые выше «циркулярники». С лицами 3-й категории расправиться было нетрудно. Легко расправиться и с теми мнимыми ремесленниками, которые, как было известно полиции, хотя и имели документы ремесленников, но ремеслом не занимались. Начались проверки, пересмотры, и массы евреев были обречены «на выезд». Чем дальше, тем полиция становилась все строже и строже, и положение стало удручающим. Перед Пасхой князь Долгоруков получил отставку. Старому администратору, всего несколько месяцев тому назад отпраздновавшему 50-летний юбилей своей службы, дан был рескрипт, в котором указаны лишь его заслуги по участию в комитете по постройке храма Христа Спасителя. Временным генерал-губернатором назначен был генерал Костанда, главнокомандующий войсками московского военного округа. К этому времени, т. е. перед Пасхой, число подлежавших выезду евреев достигло уже нескольких тысяч. По примеру прежних лет, евреи эти вздумали спасаться в окрестностях Москвы, на ее окраинах, лежавших вне городской черты и входивших в состав уезда. Такой спасительницей-окраиной всегда была так называемая Марьина Роща, где и в обычное время находили себе приют бесправные евреи, днем работавшие в Москве, а на ночь отправлявшиеся в Марьину Рощу, это убежище для гонимых. Но в это тревожное время, когда еврейское жительство сделалось стержнем всей московской политики, Марьина Роща, в которой очутились тысячи евреев, стариков, женщин, детей, слабых, больных, не хотела принять этой «незаконно» живущей массы, и местный становой пристав, со своей стороны, стал принимать соответствующие меры.

    Скопившаяся толпа евреев представляла ужасающую картину бедности и нужды. Евреи обратились к генералу Костанде. Костанда успокоил евреев, сказав: «Ну, не волнуйтесь, мацу вы еще покушаете в Москве». И действительно, выселение из Марьиной Рощи было отсрочено до после праздников и евреи еще «покушали мацу в Москве», но эта маца была отравлена страшным ядом. В первый день еврейской Пасхи в утренних газетах появилась телеграмма из Петербурга, в которой говорилось о высочайшем повелении от 28 марта 1891 г. Высочайшее повеление гласило следующее:

    «Министр внутренних дел всеподданнейше испрашивал высочайшее Его Императорского Величества соизволение на принятие следующих мер: 1. Впредь до пересмотра в законодательном порядке постановлений, заключающихся в прим. 3 к 157 ст. уст. о паспортах изд. 1890 г., воспретить евреям механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам переселяться из черты еврейской оседлости, а равно переходить из других местностей Империи в Москву и Московскую губернию. 2. Предоставить Министру внутренних дел по соглашению с московским генерал-губернатором озаботиться принятием мер к тому, чтобы вышеупомянутые евреи постепенно выехали из Москвы и Московской губернии в местности, определенные для постоянной оседлости евреев. На всеподданнейшем докладе Министра внутренних дел Собственною Его Императорского Величества рукою написано: Исполнить. В Гатчине, 28 марта 1891 г.»

    Хотя высочайшее повеление говорило только о выселении ремесленников, но, в сущности, это означало «очищение» Москвы от всех евреев, кроме пользовавшихся «безусловным» правом, т. е. купцов и лиц с высшим образованием. А в качестве ремесленников, действительных и мнимых, жило в Москве огромное большинство еврейского населения, десятки тысяч душ. Трудно описать, какое колоссальное впечатление произвело это известие на евреев. Это было, как сказано, в первый день еврейской Пасхи. В синагоге к утренней молитве собралось небывалое количество евреев. Но кантор и хор пели почти при пустой зале. Вся публика была в передней и соседних комнатах и обсуждала новое «гзейро»[77], новый указ об изгнании. Негодованию, возмущению и отчаянию не было границ. И синагога во все дни праздника сделалась центром, в котором собирались и с утра до поздней ночи шли совещания, споры, толки; передавались разные слухи, обсуждались всевозможные меры, судили и рядили, кричали, шумели, плакали и рыдали, метались и беспокоились, как в предсмертной агонии. Интересно, что в синагоге в эти дни появились евреи, которые до того никакого касательства к евреям и еврейству не имели, совершенно оторваны были от еврейской общественности и еврейских интересов и с головой погружены были в свои личные и русские дела. Теперь эти кающиеся интеллигенты не могли устоять против напора взбудоражившейся совести и пришли приобщиться к национальному горю. В числе их был адвокат Исай Соломонович Гальберштадт[78]. Товарищ и друг А. Ф. Кони[79], Ключевского[80] и известного в Москве д-ра Ю. О. Гольдендаха, с которыми он в студенческие годы жил вместе, он был одним из самых известных цивилистов в Москве. Всех поражали его знания законов и железная, неотразимая логика при их толковании. Он был юрисконсультом известного тогда финансиста и мецената Саввы Ивановича Мамонтова[81], был адвокатом при самых крупных московских фирмах и вращался в высших русских финансовых и интеллигентских кругах. С евреями не знался, и евреи его не знали. Но в этот страшный для московского еврейства момент он появился в синагоге, руководил всеми совещаниями, участвовал в организации комитета помощи выселяемым, став его председателем.

    Как отнеслись к этому событию русские круги? Прежде всего, там совершенно не обратили на это внимания. Какая-то телеграмма из двух-трех строчек, говорящая о каких-то ремесленниках, о каком-то «постепенном» выселении их. Кто они, зачем их выселяют, почему выселяют — кому это интересно знать? Кто знает все тонкости русского закона о праве жительства евреев? Живут евреи в Москве, торгуют, работают, бегают по улицам, а какой ценой покупается это право дышать московским воздухом — кому какое до этого дело? Живут — пусть живут, изгоняют — пусть изгоняют, значит, так надо. Таково было отношение среднего русского человека ко всем политическим и общественным вопросам вообще, а к еврейскому и подавно. Традиционное «моя хата с краю». Но высшие слои, сливки, цвет передовой интеллигенции, мозг Москвы? Как они реагировали на это во всяком случае из ряду вон выходящее событие московской и, пожалуй, всероссийской жизни? А вот как. Печать совершенно замолчала это событие. Ни одного слова, кроме телеграммы Российского телеграфного агентства в три строчки. Даже полный текст повеления с резолюцией царя «исполнить» помещен был не во всех газетах. А либеральные, прогрессивные, профессорские «Русские Ведомости» поместили этот текст только через несколько недель, когда вся острота вопроса миновала, и то со слов никому не известной газеты «День». Эта архилиберальная газета не только не реагировала на этот акт sua sponte [82], она не отозвалась на просьбы и хлопоты евреев, в том числе упомянутого И. С. Гапьберштадта, имевшего через Кони и Ключевского связи с членами редакции. Дело было так. Исай Соломонович обратился к редакции с просьбой написать по этому поводу какую-нибудь статью. Раскрыв природу высочайшего повеления, его значение для евреев, бедствия, в которые тысячи семейств благодаря выселению неизбежно будут ввергнуты, Исай Соломонович прибавил, что он вовсе не так наивен, чтобы рассчитывать на действие подобной статьи. Он отлично знает, что бедствие неотвратимо, что изменить положение нет никакой возможности. Но евреи находятся в настоящий момент в таком отчаянно подавленном состоянии, они так душевно разбиты, что необходимо оказать им какую-нибудь моральную поддержку, какое-нибудь моральное утешение и сочувствие. И в голосе «Русских Ведомостей», этого умственного экстракта всего лучшего и интеллектуального, что есть в России, в сочувствии этого органа, выразителя мнения лучшей части русского общества, евреи найдут это утешение. Ему любезно ответили, что редакция готова все сделать, что дело, мол, такое вопиющее, что «Русские Ведомости» не могут не отозваться на него, но, к сожалению, редакция совершенно незнакома с этим вопросом, а потому просит его доставить в редакцию такую статью — и она будет немедленно напечатана. Исай Соломонович, конечно, такую статью вскоре доставил. Был созван редакционный комитет — и решено было… этой статьи не помещать. Конечно, тут действовал страх и отчасти сознание своего бессилия, но при желании можно было бы обойти этот страх без риска. «Русские Ведомости» в других вопросах удачно выходили из этого положения. Так реагировали на это событие «Русские Ведомости», этот незыблемый столп русского либерализма. Ну, о других газетах и говорить нечего. Уж поистине можно сказать, что в данном случае quod licet Jovi, наверное, licet bovi[83]!

    Что до «народа», то он в своем обычном «добродушии» и «простодушии» и превратил этот возмутительный правительственный акт в милую шутку. В первое время ни одному еврею нельзя было показаться на улице, чтобы его не встречали возгласами: «прощайте», «счастливого пути», «до свидания», «когда уезжать изволите». Встречая еврея, эти «простодушные» люди притворно-вежливо снимали шапку и с лицемерно-елейным выражением лица приговаривали: «счастливого пути», «прощайте» и т. д. Не прочь были пошутить над еврейским горем не только представители улицы, разные приказчики, молодцы, мелочные торговцы, извозчики и дворники, но и представители высших слоев, например гг. педагоги в школах и гимназиях, где учителя нередко подвергали моральной пытке своих учеников-евреев. Вот один такой случай. Учитель гимназии вызывает ученика-еврея и спрашивает «заданный» урок. На все вопросы ученик отвечает хорошо и бойко. Учитель вдруг задает ему такой ехидный вопрос: «А когда вы уезжаете?». Ученик, не задумываясь, тут же задорно ответил: «А это, г. учитель, не задано». Картина…

    Что касается московского купечества, то из вышеприведенных данных ясно, что оно приняло это событие с радостью. Исполнилась наконец заветная мечта московского купца — избавиться от еврейского купца, «продающего товар дешевле всех». (Хотя большинство богатых еврейских купцов, действительных конкурентов, остались в Москве. Пострадала главным образом беднота.) И купечество, довольное, молчало и хихикало себе в кулак. Были некоторые редкие экземпляры из купцов, имевшие дела с евреями, знавшие их роль в русской торговле и промышленности и понимавшие, что тут, стреляя в евреев, рикошетом задевают и интересы русских. Даже в «Московских Ведомостях» один из видных московских купцов, пописывавший и статейки в органе Каткова[84], проговорился по поводу этого события, что «нельзя допустить, чтобы в чисто еврейском деле пострадали русские интересы». Заговорила не политическая или общественная совесть, а чувствительный карман, страх, как бы не пострадали русские купцы, которым евреи-должники могут не заплатить долгов, ссылаясь на force majeure[85], и т. п. Но это было исключение, которое только подтверждает общее правило, что сочувствие к евреям в их страданиях отсутствовало и понимания этого исторического события даже у людей, считавших себя солью земли русской, не было. То же самое, если еще не в большей степени, надо сказать о ремесленниках. Русские ремесленники и кустари благодаря изгнанию евреев-ремесленников освобождались сразу от конкурентов, которые не давали им возможности по своему произволу повышать цены на свои изделия, а с другой стороны, оставалась безработной масса подмастерьев и рабочих, которые были заняты в мастерских, ремесленных заведениях и мелких фабриках евреев. Таким образом, им рисовалась сладкая перспектива стать монополистами и брать за предметы своего производства очень дорогую цену и вместе с тем иметь в своем распоряжении дешевый труд и держать в своих твердых руках массу безработных подмастерьев, «мальчиков» и других помощников. Радость великая… Могли быть недовольны только действительные рабочие, которые заняты были в производстве у евреев. Несомненно, что подмастерью русскому жилось у еврея куда лучше, чем у своего брата, русского. Еврей, даже «хозяин», всегда побаивался своего «работника»-русского, знал, что при равных условиях он не будет служить и работать у «некрещеного жида», что только некоторые преимущества могут привязать русского, темного и малоразвитого портного или сапожника, к еврейской мастерской. Поэтому евреи-ремесленники оплачивали труд своих работников выше, кормили их лучше, обращались человечнее, так как еврей не только из жалости, а просто из чувства страха не станет, например, прибегать к побоям и тем жестоким сценам из жизни «мальчиков» и «учеников», которые нам так хорошо известны из жизни и произведений Глеба Успенского, Чехова и др. Русские работники, несомненно, позволяли себе по отношению к своим «хозяевам»-евреям такие вольности, которые были совершенно недопустимы у русских, где слово «сам» было угрозой и пугалом. Была недовольна и прислуга, жившая у евреев и вдруг лишившаяся мест и работы.

    Что касается евреев, то вначале они были совершенно ошеломлены. Они как бы оцепенели от неожиданного удара. Ужас, охвативший всех, тем более был страшен, что его приходилось, скрепя сердце, сдерживать и не было возможности открыто крикнуть urbi et orbi[86]: «караул, спасайте», не было возможности просто разъяснить, какое тут делается дело. Все кругом молчало и безмолвствовало. Но это оцепенение скоро прошло. Серьезно стали думать о «комитете помощи», стали обсуждать его задачи и цели. Думать об обеспечении и устройстве выселяемых на новых местах, куда они поедут; регулировать отъезд, переезд и расселение их — об этом, конечно, нельзя было и думать маленькой и слабой кучке людей с ничтожными средствами, которые приходилось собирать по всей Москве, где никто тогда не знал своей собственной судьбы и у каждого были близкие и родственники, обреченные на изгнание. Раздавались голоса, что все средства должны быть употреблены на устройство изгнанников на новых местах, что выезд и переезд должен совершаться за счет правительства. Но этот правильный взгляд на вещи был побежден чувством жалости: нельзя было отдавать массу выселяемых в руки полиции и администрации, которая неизвестно как будет производить высылку. И комитет, во главе которого, как указано, стал Гапьберштадт, начал свою деятельность, выдавая проездные билеты и пособия. Очень многие, не дожидаясь дальнейших распоряжений властей о приведении в исполнение высочайшего повеления, сами стали выезжать. Многие эмигрировали в Америку, многие — в царство Польское, преимущественно в Варшаву и Лодзь. За границей, в Германии, организовались комитеты для приема эмигрантов, оказания им помощи и содействия переезду в Северо-Американские Соединенные Штаты. Из Америки прибыла даже специальная комиссия с д-ром Вебером во главе для исследования вопроса и положения евреев на месте. Между заграничными комитетами и московским установился контакт, и направляемых Москвой эмигрантов за границей встречали особенно тепло и радушно.

    Кроме территориальной эмиграции (из России в Америку) некоторые евреи пустились и на моральную эмиграцию (из иудейства в христианство), проще говоря, спасались крещением. Большинство переходило в лютеранство, и только ничтожное меньшинство, можно сказать, отдельные единицы принимали православие. Лютеранское духовенство, особенно бывший тогда в Москве суперинтендантом обер-пастор Дикгоф относился к этому вопросу очень либерально, и двери протестантской церкви широко были раскрыты перед желающими вступить в нее. «Экзамен» сводился к пустой формальности, и операция эта была чрезвычайно легка и проста. Число принявших христианство сравнительно было очень невелико. Они исчисляются десятками, что по отношению ко всем евреям, подлежавшим выселению, составляет ничтожный процент.

    Прошла Пасха. Наступила весна. Князь Долгоруков уехал в Париж. На вокзал собрались провожать старика все его бывшие сослуживцы и подчиненные. Они выстроились на платформе против вагона, в котором он должен был уехать. Князь прошел мимо них, вежливо кланяясь и приговаривая: «Прощайте, прощайте», ни с кем не обменявшись ни одним словом и не удостоив никого из них рукопожатием. Когда же он увидел в толпе Лазаря Соломоновича Полякова и его супругу, он демонстративно подошел к ним, горячо с ними расцеловался и вошел в вагон. Впечатление от этого жеста было огромное, но ненависть к евреям этот жест, несомненно, удвоил в душе этих людей.

    В мае месяце с колокольным звоном и среди «ликующего» народа, запрудившего все улицы и радостно кричавшего во все горло «ура», по-царски въехал в Москву новый генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович. По царскому обычаю он сначала заехал в Иверскую часовню, а затем поехал в генерал-губернаторский дом, перестроенный и отремонтированный заново. Евреи вспоминали знаменитый стих из книги Эсфири: «Царь и Аман сели пировать, а град Шушан был в тревоге»[87].

    Все находились в выжидательном положении. Никто не мог себе точно представить, каким образом будет производиться «постепенное выселение». Многие, не дожидаясь, покидали столицу добровольно, другие оставались выжидать событий. А в высших московских сферах в это время подготовляли аппарат для приведения в исполнение высочайшего повеления. Прежде всего надо было подыскать людей, как практиков, так и теоретиков, как исполнителей, так и толкователей закона. Исполнителем был выбран полковник Власовский[88], занявший пост московского обер-полицмейстера. Это был человек грубый и жестокий, «работавший» не за страх, а за совесть. Он прямолинейно, без пощады и возражений, исполнял все, что высшее начальство приказывало. Чуждый чувству жалости и сострадания вообще и ненавидевший евреев органически, он действительно оказался самым подходящим для этого дела человеком. И он выполнял его с удовольствием, с чувством удовлетворения исполненным долгом, и, казалось, чем больше жертвы страдали, тем больше он был доволен. Он не только делал просто свое злое дело, он еще издевался над своей жертвой, наслаждаясь страданиями последней. Недаром в Москве его звали «каторжником». Таков был практический исполнитель выселения.

    Теоретиком и идеологом выселения, «духом изгнания» был Истомин[89], управляющий канцелярией генерал-губернатора. Для него, сухого буквоеда, пропитанного насквозь юдофобией, с одной стороны, и необыкновенным благоговением перед высшим начальством — с другой, выслать из Москвы лишнего еврея, лишнюю еврейскую семью было как бы гражданским долгом. И он копался в еврейских «документах», копался и докапывался до юридической возможности как-нибудь их опорочить. Он каждого еврея пропускал через многочисленные фильтры многочисленных статей, примечаний, циркуляров, приказов и распоряжений, напрягал все свои силы, чтобы как-нибудь найти «законный» предлог лишить того или другого еврея права жительства в Москве. И это, конечно, ему нередко удавалось. Третьим по счету был вышеупомянутый городской голова Алексеев, не принимавший прямого участия в этом чисто административном деле, но зато в делах, касающихся городской жизни и городского самоуправления, делавший все, чтобы сделать пребывание евреев в Москве невыносимым. Так, не говоря уже о том, что ни один еврей не смел и думать о каком-нибудь касательстве к городским учреждениям (больницам, приютам и т. п.), но он одно время даже так затруднил убой скота на бойнях по еврейскому способу, что надолго лишил евреев Москвы мясной пищи. Этот триумвират и служил исполняющим аппаратом воли великого князя. Судьба этого триумвирата, как известно, была очень плачевна. [Городской] голова Алексеев был убит одним душевнобольным. Власовский заболел какой-то болезнью, от которой лечился подкожными впрыскиваниями у модного и популярного в петербургских сферах знахаря. Последний его заразил, и он умер от заражения крови. Истомин в конце своей жизни ослеп и жил в большой нужде. Сам великий князь Сергей был убит Каляевым в 1906 г.[90]

    Долго и мучительно тянулись месяцы. Наконец, 14 июля 1891 г. по всем полицейским участкам был разослан «весьма секретный» приказ, в котором приказано было приставам пригласить всех евреев своего участка и, принимая во внимание семейное положение, домохозяйство и другие обстоятельства, назначить каждому срок для выезда, причем по усмотрению пристава предоставляется давать отсрочку на 3, 4, 5 и более месяцев, но так, чтобы максимальная отсрочка не превышала одного года. 14 июля 1892 г. должны оставить Москву последние евреи. Таким образом, все выселяемые евреи были разделены по месяцам: кто получал два месяца отсрочки (выезд в сентябре), кто три (выезд в октябре), кто четыре и т. д. Евреи дали себе особые названия: «сентябристы», «октябристы», «декабристы» и т. д. Евреи, всегда готовые свое горе облечь игривым анекдотом, шутили и спрашивали друг друга: ты кто, ерник или полуерник? — Wos bistu? A iornik (от слова ior — год) oder halbiornik?[91]

    Власовский начал приводить в исполнение этот приказ. Пощады не было никому. Никакие обстоятельства, никакие причины не принимались в расчет. Не давалось отсрочки ни на один час. В назначенный день в квартиру еврея являлся околоточный надзиратель и напоминал, что день отбытия наступил и отъезд должен состояться сегодня же. Просьбы, ходатайства, протекции — ничто не действовало. Все совершалось с точностью железного закона природы. Некоторые примеры могут иллюстрировать это. Известный художник Исаак Ильич Левитан[92] тоже подлежал выселению. Он на время уехал из Москвы в деревню. Этот любимец Москвы, «русский» пейзажист, сказавший новое слово в русской живописи, Левитан, желанный гость самых фешенебельных московских салонов, предмет поклонения самых великосветских московских дам, переживал в это время ужасные минуты. Влиятельные лица, испугавшись «позора», который может пасть на Москву и всю Россию высылкой такого человека, как Левитан, стали хлопотать и бегать по начальству, все ходатайствовали, все просили. Говорят, князь Голицын[93] лично ходатайствовал за Левитана перед великим князем и будто сказал ему: «Ваше императорское Высочество, ведь Левитан у нас на всю Россию один». Благодаря всем этим ходатайствам Левитану разрешено было, наконец, остаться в Москве. Вскоре он получил звание академика, узаконившее его право жительства, и его мастерскую потом не раз посещала сама великая княгиня Елизавета Федоровна. Но сколько нравственных мучений и терзаний ему причинила эта история! В письме от 3-го августа 1899 г., т. е. через 8 лет после этого события, очевидно не успевших еще изгладить из его памяти тяжести этого переживания, он пишет своей сестре, просившей его пристроить как-нибудь ее сына в Москве: «Надо считать меня всемогущим, чтобы поручить устроить в Москве Ф., в той самой Москве, где 7–8 лет тому назад мне едва не пришлось уехать отсюда в силу трудности добиться права на жительство. Мне, уже тогда достаточно известному художнику[94]». Но это исключение по отношению к Левитану было единственным, все остальные ходатайства и просьбы оставлялись без внимания. За некоторых лиц ходатайствовал митрополит московский, но и это не помогло. Был один еврей, который каким-то непонятным образом добился протекции герцога Гессенского, брата Елизаветы Федоровны. За попытку действовать таким путем он был выслан в 24 часа. Рассказывают еще такой случай. Во вновь отремонтированном генерал-губернаторском доме проводил электричество монтер-еврей. Работа была выполнена красиво и удачно. Когда великий князь осматривал не совсем еще законченную работу и выражал свое удовольствие, монтер решил воспользоваться случаем и замолвить слово для себя: «Ваше императорское Высочество, — обратился он к великому князю, — не знаю, удастся ли мне закончить работу». — «А почему?» — «Я еврей, и мне предстоит отъезд из Москвы». Великий князь сначала смутился, но сейчас же сказал: «А вы поторопитесь», — и быстро вышел из залы.

    В конце лета и в начале осени отлив евреев был уже заметен. В новый год синагога была уже довольно пуста. Старик Минор вместо обычной проповеди произнес только несколько слов: «Что мне вам сказать, что говорить? Давайте горячо помолимся о том, чтобы скорее исчезла с лица земли „власть зла“. Нам ничего другого больше не остается». Комитет помощи стал усиленно работать. Сцены, происходившие в комитете, не поддаются описанию. Целые толпы народа осаждали его с утра: каждый приносил сюда свое горе, свою тяжелую драму. Что делать? Куда ехать? С чем ехать? На родину. Было немало таких, которых родина была Москва, так как они уже родились в Москве и с «родиной» официальной никаких связей, кроме паспортной, не имели. В комитете средств не было или было их очень мало. По странной случайности московские события почему-то не вызвали никакого отклика среди евреев России, не привлекли ничьего внимания, и помощь извне совершенно отсутствовала. Пришлось самой Москве, т. е. московским евреям, собственными силами разрешить эту тяжелую задачу. О рациональной помощи не могло быть и речи. Приходилось ограничиваться выдачей железнодорожных билетов на проезд и самыми мелкими пособиями на путевые расходы, а что будет с выселяющимися по прибытии их на места — об этом и не думали. С глаз долой — и сердцу легче. Но даже на эту мелкую помощь комитет истратил сотни тысяч. Правда, за границей тоже организовались комитеты, но и задача этих комитетов тоже ограничивалась приемкой партий эмигрантов и переправкой их за океан. А многие из Москвы направлялись в другие места России, на запад, в царство Польское, на юг, в Одессу, и эти переселенцы были предоставлены собственным силам. Мы не имеем точной статистики и отчетов всех существовавших тогда в Германии комитетов. Мы знаем только число эмигрировавших в эти годы из России евреев вообще. Оно равнялось в 1891 г. — 42 145 человек, в 1892 г. — 76 417 человек.

    В начале 1892 г. произошел внезапный перелом в деятельности заграничных комитетов. Московский раввин получил от «Stãndiges Hilfs-Comité für die Nothstände russischer Israeliten zu Memel»[95] письмо от 25 февраля 1892 г. следующего содержания: «Sehr geehrter Herr Rabbiner! In voriger Woche teilten wir per Depesche nach Russland mit, dass in Amerika unter den russischen Emigranten der Hunger u. Flecktyphus leider ausgebrochen ist, und dass die Amerikanische Regierung infolge dessen alle Hafen-orte gegen die Auswanderer abgesperrt hat. Aus diesem Grunde hat unser hiesiges Comité, wie auch alle andere Deutschen Comités ihre Tãtigkeit ganz eingestellt. Kein Auswanderer wird jetzt nach Amerika geschickt oder sonst irgendwie berücksichtigt.

    Wir bitten Sie, dieses nach alien Seiten gütigst bekannt zu machen. Es soil Niemand an die Deutschen Comités gehen und sich auf unsere Hilfe verlassen; wir können und dürfen leider Niemand helfen. Für die ersten 3 Monaten wenigstens bleibt unser Comité vollständig geschlossen!

    Mit Hochachtung Grenz-Comité fur die russischen Juden. Der geschäftsführende Ausschuss Dr. Rilf»[96].

    Это письмо, как понятно, внесло большую смуту в умы. Легко сказать «gesperrt, geschlossen»[97]. А куда деваться тем тысячам людей, над которыми висит дамоклов меч 14-го числа? Легко сказать «nach alien Leiten (видимо, опечатка; должно быть „Seiten“. — Ред.) bekannt zu machen»[98]. А как это выполнить? Опять обратились к «Русским Ведомостям», прося их напечатать об этом в газете. На этот раз просители были счастливее, и после объяснений согласились упомянуть о закрытии портов для эмигрантов трехстрочной заметкой в отделе «Московские вести».

    Выселение между тем продолжалось. Каждый месяц аккуратно отъезжали те или другие группы. Каждое 14-е число было траурным днем, своего рода «хурбоном», «тишаб'овом»[99], — и такие траурные дни москвичи переживали каждый месяц.

    Александровский вокзал в эти дни представлял необыкновенное зрелище. Толпы выселяемых — женщины, дети, старики, больные, калеки, явные нищие и более или менее зажиточные люди — скоплялись в таком количестве, что иногда подавали дополнительный поезд. Давка, толкотня, ругань, озлобление, убитые горем лица, изможденные фигуры — все это представляло собою картину беспорядочного отступления после неудачного сражения. Кроме выселяемых и отъезжавших собирались на вокзале провожавшие своих близких родные и знакомые: старые родители провожали направлявшихся в Америку детей; не зная, куда занесет их судьба и увидят ли их еще когда-нибудь, они в громких ламентациях изливали свои тяжелые душевные переживания. Близкие расставались с близкими, многие пока еще оставались в Москве, но были уже осуждены на другое 14-е число и тут же, на вокзале, как бы предвидели свою близкую участь[100]. И плач, рыдания, истерические крики оглашали воздух. Эти сцены повторялись из месяца в месяц и имели вид как бы массовых похорон. Со стороны администрации были проявлены еще более «артистические», по выражению Достоевского, жестокости. Зима 1891/92 года в Москве была очень суровая. Стояли непрерывно небывалые морозы, доходившие до 30 и более градусов. Особенно усилились холода в январе. Евреев, естественно, очень беспокоила мысль об очередной партии 14-го января. Этих «январцев» было очень много, больше среднего месячного числа, так как полугодовой срок дан был большей части ремесленного населения. Невольно хотелось хлопотать об отсрочке отъезда этой партии до наступления более теплого времени. Тем более можно было надеяться на эту уступку, что в начале января был издан приказ, ввиду сильных холодов, приостановить пересылку по этапу очередных партий арестантов. А выселяемые евреи все-таки ведь не уголовные преступники: неужели же по отношению к ним не будет оказано снисхождение, которое оказано заведомо преступным и осужденным элементам… Ходатайство такого рода было подано. Ждали с нетерпением ответа. Но его не было. А между тем роковой час приближался. Все готовились к отъезду. Не дождавшись соответствующего распоряжения властей, все тронулись с мест. Наступило 14-е января. Термометр показывал 31° мороза. Нельзя было высунуть руку на воздух, невозможно было дышать. На вокзале настоящий содом. Никогда еще не было столько народу. Окоченелые, иззябшие, с узлами, пакетами, корзинами и мешками, целые кучи людей загромоздили все залы и комнаты вокзала. От людей и вещей невозможно было передвигаться. Кого-кого тут не было! Маленькие дети, глядящие в гроб старики, больные, калеки, женщины, мужчины: закутанные и завернутые в тряпки, платки и всякого рода лоскуты, они сидели у своего хлама — своих узелков и узлов — все богатство, «наэксплоатированное» ими в Москве — и бессмысленными, тупыми от горя и отчаяния глазами смотрели вперед. Дети плакали, матери ругались и вздыхали, мужчины бегали и вертелись кругом в поисках места и в других хлопотах по отъезду. Море голов и безумный шум бурного, волнующегося океана. Первый звонок. Все это стиснутое со всех сторон море людей заволновалось, засуетилось, ринулось вперед, давя и толкая друг друга. На платформе невозможно стоять. Холод режет лицо, колет, щиплет. Вагоны уже переполнены. Площадки и те набиты битком. Муки ада. Поезд наконец тронулся. Многие все-таки остались, так как не нашли себе места в вагонах. Пришлось пустить дополнительный поезд. Уехали… Через несколько дней после этого, когда все уже уехали, появился приказ Власовского об отсрочке отъезда до наступления более теплого времени…

    Другой такой же день был пережит 14-го июля 1892 г. Это был последний срок, когда должна была выехать последняя партия, получившая отсрочку на целый год («ерники»). Те же слезы, крики и рыдания отъезжавших и провожающих, те же истерики и обмороки, с которыми москвичи уже были знакомы: их переживали каждое 14-е число. Наконец, последний звонок. Последнее прощание, и последняя партия изгнанников покинула Москву. Москва была «очищена» от «жидов». Это было 14-го июля 1892 г., ровно день в день 400 лет после изгнания евреев из Испании в 1492 г.

    Весьма трудно ответить на вопрос, сколько было выслано в то время из Москвы евреев. Точной статистики у нас нет, и прямым путем на этот вопрос ответить невозможно. Можно попытаться разрешить эту задачу косвенным путем. На основании чисел родившихся — 836 и умерших — 446 до выселения и после выселения — 200 и 82 можно судить о числе населения, следовательно, и о числе высланных.

    Такой подсчет дает цифру около 25 000 душ.

    Но коэффициент рождаемости и смертности евреев в Москве с его своеобразным составом еврейского населения и другими своеобразными условиями московской жизни и быта также совершенно неизвестен, и поэтому данные, получаемые на основании рождаемости и смертности, опять проблематичны. О числе высланных в 1891–1892 гг. евреев можно судить на основании переписей, имевших место в Москве до выселения и после выселения. До выселения были две переписи: в 1871 г., когда число евреев оказалось 5319, и в 1882 г., когда евреев было уже 15 085, т. е. почти в 3 раза больше. Другими словами, за 11 лет число евреев утроилось. Если предположить, что рост еврейского населения в следующие 11 лет шел таким же темпом, т. е. что оно тоже утроилось, то в 1892 г. евреев должно было быть в Москве около 45 000 (15 000 х 3).

    После выселения тоже были две переписи: в 1897 г., когда евреев оказалось уже 8095, и в 1902 г., когда евреев оказалось 9048, т. е. каждый год после выселения число евреев увеличивалось на 200 душ. Если предположить, что такое движение было и в предыдущем пятилетии (с 1893 по 1897 г.), то в 1893 г. было приблизительно 7000 евреев (8000–1000). Таким образом, в 1891–1892 гг. было 45 000 человек, а в 1893 г. только 7000, следовательно, выслано было около 38 000 душ. Во всяком случае, и на основании рождаемости-смертности, и на основании данных переписей приходится заключать, что выслано было около 25 000–30 000 душ. Zahlen beweisen![101]


    ГЛАВА VII. 1892–1906 гг.

    Москва очищена. В столице осталось немногочисленное, в несколько тысяч душ еврейское население, состоявшее из лиц, чье безусловное право на жительство в Москве пока было неоспоримо. Но кроме этой кучки евреев в Москве остались еврейские учреждения, остался раввинат, достраивалась главная синагога, были еврейские учебные заведения — словом, остались все атрибуты еврейской общины. Чтобы совершить «очищение», надо было покончить и с этим злом, так сказать искоренить самый дух еврейства в Москве. Первой жертвой этой политики была синагога. Как выше упомянуто, раньше синагога находилась в наемном помещении, и только к концу 80-х годов, когда финансовое положение общины значительно улучшилось, а срок аренды наемного помещения истекал, приступлено было к постройке новой синагоги по плану небезызвестного архитектора Эйбушица[102], утвержденному Губернским правлением. Синагога вчерне была готова весной 1892 г., в самый разгар еврейских выселений. Но еще до открытия началось гонение на нее. Атака на синагогу началась с ее купола. Купол этот был самый обыкновенный, такой, какой можно видеть на многих строениях Москвы. Но он показался угрожающим устоям православия. Кто-то послал Победоносцеву анонимку, в которой утверждалось, что синагога по своему фасаду и куполу напоминает православный храм, почему обер-прокурор Синода должен обратить на это свое внимание и не допустить такого кощунства над православной верой. Победоносцев очень рьяно взялся за дело и написал по этому поводу в Святейший Синод, и началась обширная переписка Синода с разными начальствующими лицами по поводу купола на еврейской синагоге. Несмотря на то что здание без колокольни, без крестов и со своей колоннадой и фасадом так было не похоже на православную церковь, даже для слепого это было ясно, тем не менее судьба купола была решена, и летом 1892 г. этот купол под аккомпанемент галдевшей и кричавшей «ура» уличной толпы был сорван, а на его место была положена уродливая заплата, обезобразившая всю внешность здания. Ввиду подавленного настроения, в котором находилось тогда еврейское население, с одной стороны, ввиду, далее, того, что внутренняя отделка не была еще совсем готова, решено было открыть синагогу без всякой помпы и торжественных манифестаций, тихо, без шума, так сказать таинственно. Раввин Минор обратился по этому поводу к Власовскому с ходатайством о разрешении переехать из старого соседнего помещения в новую синагогу. Власовский сказал ему, что он против этого ничего не имеет и что открытие синагоги может состояться. Тихо и бесшумно в присутствии раввина и нескольких лиц синагогальная утварь и предметы культа были перенесены в новую синагогу, и последняя начала открыто функционировать. Это было в начале июня 1892 г. 23-го июня назначено было во вновь открытой синагоге венчание одного врача. Но в 4 часа того же дня в синагогу явился пристав местного участка и заявил, что по распоряжению начальства он уполномочен закрыть синагогу. Пристав тут же запер синагогу и наложил на двери казенные печати. Синагога была закрыта… Впечатление, произведенное этим новым ударом еврейскому обществу, только что проводившему в изгнание своих единоплеменников, было громадно. Всех обуяла какая-то паника, напоминавшая душевное настроение евреев в средние века. Мотивы закрытия были совершенно неизвестны. Оказалось, что Власовский на запрос генерал-губернатора Сергея Александровича отрекся от данного им Минору устно словесного разрешения и заявил, что открытие синагоги было совершено раввином самовольно. Этот факт вызвал всеобщее негодование. Но особенно был потрясен, конечно, старик Минор. Было созвано собрание прихожан для обсуждения сложившегося[103] положения. Это историческое собрание оказалось роковым. Объятое страхом собрание парализовалось тяжестью полицейского гнета и сознанием бессилия бороться с деспотической силой, действовавшей подобно непреодолимой стихии. Долго сидели почти безмолвно. Выступавшие бессвязно бормотали какие-то слова. Только один старик Минор, с пылающими от гнева и возмущения глазами, не растерялся. Он красноречиво и патетически убеждал собравшихся, что нельзя безропотно подчиняться такому неслыханному в истории отношений русского правительства к евреям факту, что необходимо апеллировать к высшей власти, подать прошение на Высочайшее имя. Это предложение было встречено скептически: с сильным, мол, не борись. Тогда старик, подняв трясущуюся от волнения руку, воскликнул: «Вы колеблетесь, вы не решаетесь — так я один вот этой дрожащей старческой рукой подпишу это прошение…». Прошение было написано и отправлено по назначению. Кроме Минора прошение подписал еще староста синагоги, престарелый Шнейдер. Текст прошения в точности неизвестен. Известно лишь, что в нем указывалось, что закрытие синагоги представляет нарушение известной статьи из основных законов, гласящей: «Свобода веры присвояется не токмо христианам иностранных исповеданий, но и евреям, магометанам и язычникам; да все народы, в России пребывающие, славят Бога Всемогущего разными языками по закону и исповеданию праотцев, благословляя царствование Российских монархов и молят Творца вселенной об умножении благоденствия и укреплении славы Империи…». В ответ на это прошение 23 сентября 1892 г. последовало Высочайшее повеление: 1. Московского раввина Минора отрешить от должности и выслать из Москвы в черту оседлости с воспрещением навсегда жительства в местах, лежащих вне этой черты; 2. Старосту Шнейдера выслать из Москвы и Московской губернии на два года; 3. Московскому молитвенному обществу объявить, что к 1-му января 1893 г. оно обязано синагогу продать или обратить под благотворительное заведение; в противном случае это здание будет продано с публичных торгов Губернским правлением. Ясно, что выполнить это высочайшее повеление можно было только в первой части, превратить же в течение трех месяцев синагогу в «благотворительное заведение» было совершенно невозможно. И с этого момента началась длительная и мученическая эпопея, которую можно бы назвать «игрою кошки с мышью», ряд беспрерывных издевательств над еврейским обществом, в своей жестокости и циничности доходивших порою до виртуозности. Желая спасти синагогу от публичных торгов, евреи, конечно, стали придумывать, под какое «благотворительное заведение» обратить это здание. Евреев осталось в Москве мало, вся еврейская масса была изгнана. Что делать? Решено было перевести в здание синагоги Еврейское Александровское ремесленное училище. Начальство дало свое согласие. Но для этого надо было произвести большой ремонт и приспособить к нуждам школы здание, построенное для другой цели — синагоги. Начальство требовало, чтобы здание было перестроено так, чтобы оно ничем не напоминало о прежнем назначении этого помещения. Это, конечно, было не так легко выполнить, особенно в несколько месяцев. Начались перестройки, переделки. Ряд комиссий осматривали эти перестройки и переделки — и все находили недостаточным. Приходилось переделывать и переустраивать. Наконец, 27 мая 1895 г. за № 5532 из Хозяйственного отделения канцелярии московского обер-полицмейстера получено было следующее распоряжение: «Министр Внутренних дел, по соглашению с Московским генерал-губернатором и согласно отзыва министра народного просвещения, признал соответственным существующее в Москве по временным правилам еврейское ремесленное училище упразднить и обязать Хозяйственное правление: 1) со дня объявления настоящего распоряжения прекратить прием воспитанников в названное училище; 2) отнюдь не оставлять обучающихся в училище на второй год в одном и том же классе. Означенное распоряжение относится только до еврейского ремесленного училища, именуемого „Александровским“, и не касается училища-приюта, носящего название „Талмуд-Тора“». Так распорядился грозный сын с учреждением, носившим имя его отца и за основание которого, как указано было выше, Александр II повелел благодарить Московское еврейское общество. Пропали, таким образом, все труды, положенные на перестройку синагоги с целью превращения ее в ремесленное училище, пропали зря все средства, потраченные на ремонт и переделку. А над обществом по-прежнему висел[104] дамоклов меч в виде «священной воли незабвенного брата», как писал великий князь Сергей Александрович. Опять встал вопрос: что делать? Но последний пункт распоряжения об упразднении Александровского училища предоставил, казалось, небольшую лазейку мышке, над которой так цинично надругалась кошка. Раз это распоряжение не касается училища-приюта, то предложено было перевести в здание синагоги это училище-приют, до которого распоряжение не относится. Опять целый ряд комиссий, осмотров, поправок и переделок, опять десятки тысяч рублей на ремонт. Начальство все находило недостаточным. И наконец, 27 октября 1897 г. новое распоряжение. «М.В.Д. Московского Обер-полицмейстера канцелярия. Отделение хозяйственное, Октября 27 дня 1897 г. № 13 624. Г. Приставу 2-го участка Мясницкой части. Ввиду незначительности числа учеников, обучающихся в Московском еврейском училище-приюте, известном под названием „Талмуд-Тора“, и так как дети не лишены права поступать в общеобразовательные учебные заведения, названный приют, по соглашению Его Императорского Высочества Московского Генерал-Губернатора с управляющим министерством внутренних дел, подлежит закрытию. Вследствие сего и согласно предложению Его Императорского Высочества за № 2491 предписываю Нашему Высокоблагородию о вышеизложенном объявить Хозяйственному Правлению для еврейских молитвенных учреждений г. Москвы под расписку, с тем чтобы Правление это в течение двух месяцев со дня отобрания помянутой подписки озаботилось обращением здания, в котором ныне помещается сказанный приют, под благотворительное заведение или больницу. При этом предлагаю вам предупредить Правление, что неисполнение им распоряжений в назначенный срок, а равно допущение каких-либо отступлений при переделке здания для нового его назначения, подобно допущенным Правлением при приспособлении такового для размещения в нем приюта „Талмуд-Тора“, вызовет немедленное распоряжение о приведении в исполнение Высочайшего повеления 23 сентября 1892 г., в силу которого здание, предназначавшееся под синагогу, подлежит продаже с торгов. Подписку названного Правления в объявлении и в обязательстве точного исполнения всего вышеизложенного представить ко мне, учредив, с своей стороны, строгое наблюдение за своевременным исполнением сказанного, и о следующем донести…»

    Опять встал перед евреями во всей своей бессмысленности вопрос: что делать? Как «обратить здание под благотворительное заведение или больницу?» Какое заведение? Есть ли потребность в таковом? Если население было так незначительно, что, как мотивировало начальство, не могло дать достаточного количества учащихся в училище, то где взять такое количество больных, ради которых стоило бы оборудовать больницу, требующую громадных средств на устройство и содержание? И посыпались разного рода проекты. В конце концов остановились на следующем: в нижнем этаже устроить дешевую столовую для бедных евреев, а во втором — дом для сирот. В таком смысле и было подано соответствующее ходатайство. Начальство дало согласие, потребовало представить план нового переустройства здания и устав сиротского дома. Ясно, что в двухмесячный срок это выполнено быть не могло. И вновь пошла переписка, приказы и угрозы всякого рода. Утверждение устава требовало соглашения с разными ведомствами, что, конечно, требовало времени. Представлявшиеся планы браковались. Так тянулось дело два года, в течение которых имел место целый ряд переписок, ходатайств и всякого рода прошений и докладных записок, а начальство вновь приказывало и грозило. Так, в 1899 г. последовал такой запрос: «М.В.Д. Московского Обер-полицмейстера Канцелярия, Отделение Хозяйственное, февраля 17 дня 1899 г. № 1956. Г. Приставу 2-го участка Мясницкой части. Возвращая при сем представленный при рапорте за № 10 887 план в двух экземплярах переустройства здания бывшей еврейской синагоги, предписываю Вашему Высокоблагородию предложить Хозяйственному Правлению для еврейских молитвенных учреждений в Москве безотлагательно сделать на этих планах соответствующие исправления на тот предмет, чтобы вновь образуемые помещения внутри здания бывшей синагоги отделялись друг от друга кирпичными капитальными стенами и чтобы отопление и вентиляция были устроены также капитальным образом для постоянного действия, а не посредством отдельных нагревательных приборов, как то в проекте переустройства, которых мало. По исполнении сего план представить ко мне без всякого промедления, имея в виду предписания от 27-го октября 1897 г. за № 13 624». Так тянулась эта трагикомическая игра еще целых шесть лет. Или учреждение, которое хотели переводить в здание синагоги, закрывалось, или же переустройство браковалось и признавалось недостаточным. Громадные суммы были затрачены на эти переделки и перестройки, истрачены были все фонды, имевшиеся в общине, организовывались специальные сборы, Правление впало в долги, но все это пропало даром, здание синагоги все стояло заколоченным и запечатанным, болезненно дразня национальное самолюбие и вызывая оскорбительное злорадство враждебно настроенных кругов. Наступил бурный 1905 год, 17 апреля этого года был опубликован известный указ о религиозной свободе. Евреи пытались, основываясь на этом указе, испросить разрешение на открытие синагоги. Но им было отказано. Курьезно, что еще в ноябре 1905 г. московский градоначальник предъявил Хозяйственному правлению требование ускорить открытие какого-либо благотворительного учреждения в здании синагоги. И только через год, когда в 1-го июня 1906 г. получено было разрешение открыть синагогу — и в сентябре, после удаления всех нагроможденных в течение 14 лет многочисленных перестроек, после ремонта, производившегося архитектором Р. И. Клейном[105] и потребовавшего опять громадных средств, синагога была открыта и начала функционировать свободно.

    Такова печальная повесть этого здания, в котором ярко отобразился дух царского режима, ногами топтавшего свои собственные законы и беспощадно издевавшегося над честью и достоинством целых народов. Недаром праведник русской литературы Вл. Г. Короленко, встретившийся в кулуарах Киевского суда на процессе Бейлиса с московским раввином Я. И. Мазэ, прежде всего спросил его: «А как поживает ваша многострадальная синагога?».

    Эта «многострадальная» синагога стоит как исторический памятник победы революции 1905 г. над деспотическим самодержавием, победы над антисемитизмом и национальным угнетением.


    ГЛАВА VIII. 1892–1906 гг.

    На фоне закрытой синагоги и изгнания Минора — событий, символизировавших разбитую и обезглавленную общину, — жизнь московского еврейства протекала внешним образом очень уныло, но внутренне, под напором жгучего чувства обиды, она продолжала кипеть и гореть хоть и затаенным, но сильным огнем. Дела приказано было Минору передать духовному раввину М. Н. Левину, который и стал временно его заместителем. Постепенно за Минором был выслан из Москвы кантор синагоги, получивший право жительства только в силу своей должности, а теперь, с закрытием синагоги, лишившийся этого права, затем и хористы, кроме тех, которые служили в хоре Большого театра, а с закрытием училища был выслан и заведующий Фидлер. Словом, опустошение продолжалось систематически и планомерно. Но не могло царское правительство истребить чувства самосохранения и жажды к жизни, свойственные и отдельному человеку, и всякому коллективу. И рядом с борьбой за синагогу шла работа по реставрации и организации общины, как это не было трудно. Прежде всего решено было избрать на место Минора нового общественного раввина. Выбор пап на Якова Исаевича Мазэ, сравнительно молодого юриста (ему было около 30 лет), но уже тогда известного в еврейских кругах как большой знаток еврейских наук, образованный человек, прекрасный оратор и преданный еврейству кантор. Конкурентов у него не было и быть не могло, так как он по своим качествам был вне конкурса, но претендентом на этот пост явился еще один, малоизвестный человек, сын одного московского купца. Характерно, что М. Н. Левин — хотя кандидатура Мазэ была решена единогласно — на выборном собрании публично в своей речи агитировал за этого бесцветного претендента, доказывал, что в такое время «надо выбрать именно скромного, смиренного и покорного человека». Но народ не только не согласился с этой аргументацией, а встретил это предложение презрительной улыбкой. Мазэ был избран. Это было в августе 1893 г., и происходили эти выборы в старой, многократно упоминавшейся нами Аракчеевской молельне (главная синагога была закрыта). Долго ждали утверждения его в должности со стороны всемогущего Сергея Александровича. Наконец, в ноябре 1893 г. это утверждение состоялось, и Мазэ стал официально общественным раввином Москвы. Обезглавленная община получила нового главу. Его первая трехчасовая речь, произнесенная в праздник Маккавеев в синагоге Полякова, на Бронной, собрала невероятную толпу мужчин и женщин, явившихся послушать нового проповедника-раввина, и произвела фурор. Это было событием, вызвавшим большой подъем в упавшей духом общине, говорившей как будто: «Ничего, еще живем…».

    Начальство между тем делало свое дело. После избрания Мазэ решено было выслать духовного раввина Левина, исполнявшего временно должность после выселения Минора. Община, получив общественного раввина, лишилась, таким образом, духовного. Как ни трудно было найти подходящее лицо, так как требовалось, чтобы таковое имело право жительства в Москве (а где взять раввина, духовного, имеющего право жительства?), такое лицо было найдено. В курляндском городишке Фридрихштадте жил раввин Л. Кан, благодаря разным связям получивший право занимать должность раввина и вне черты оседлости. Этот раввин и был приглашен в Москву. Это был красавец-старик с патриархальной седой бородой, воспитанный на курляндский манер и недурно владевший немецким языком, хотя в талмудически-богословских науках он был не из перворазрядных ученых. Но… он был назначен духовным главой московской паствы и, надо сказать, красиво и тактично нес эту службу.

    [Одновременно] со вступлением в должность раввина Я. И. Мазэ стали действовать в Москве правила о «хозяйственных правлениях для молитвенных учреждений», изданные министерством внутренних дел для городов вне черты оседлости.

    Правила эти, как известно, гласят, что «все евреи, имеющие право жительства в столице и вносящие не менее 25 руб. в год на хозяйственные нужды молельни, имеют право участвовать в избрании шести членов Правления и трех кандидатов к ним на трехлетний срок для заведования хозяйственной частью молельни, по испрошении каждый раз на сие разрешения г. Московского Обер-полицмейстера».

    Первое Хозяйственное правление, избранное в 1893 г., составили кроме Я. И. Мазэ (члена Правления по должности) Л. С. Поляков, М. Л. Поляков, Е. Я. Рубинштейн, О. Г. Хишин, В. О. Гаркави и С. И. Чепливецкий[106], кандидаты М. М. Виленкин, А. М. Шик и В. Л. Вишняк, члены ревизионной комиссии В. И. Розенблюм, А. А. Эмдин и Е. А. Эфрос. Председателем Правления был избран, конечно, Л. С. Поляков.

    В октябре 1894 г. в Ливадии скончался грузный и грозный царь, Александр III, и на престол вступил его юный, малокровный и малоумный, бесхарактерный и безвольный, коварный и жестокий Николай II. Освобождение от давившего Россию груза дубового и упрямого «миротворца» зародило было кое-какие надежды в обществе; но вскоре грубым цинизмом, свойственным помазанникам, прозвучали на весь мир слова о «бессмысленных мечтаниях» — и народ понял, что это одного поля люди и что хрен не слаще редьки. Вскоре почувствовали это и евреи, тем более что с женитьбой Николая на Алисе, сестре Елизаветы Федоровны, жены Сергея Александровича, власть, сила и влияние последнего стали еще больше. И действительно, вскоре в течение 90-х годов был издан ряд новых законов, имевших целью как можно больше уменьшить еврейское население Москвы. На первом месте были возмутительные узаконения о «николаевских». По закону бывшие нижние чины николаевских времен, приписанные к местам, вне черты оседлости находящимся, пользовались безусловным правом жительства по всей России, в том числе, конечно, и в Москве. И многие такие семьи, мещане разных городов России, многие десятилетия проживали в Москве как полноправные граждане. По высочайшему повелению 15/XI 1892 г. приказано выселить из Москвы и Московской губернии всех нижних чинов николаевских рекрутских наборов, кроме приписанных к мещанским обществам Москвы. Это новое изгнание было наиболее возмутительным из всех предыдущих, так как касалось людей, купивших свое право жительства дорогою ценою — мученической службой в кантонистах и николаевских казармах. Многие такие семьи подвергались выселению и покидали Москву, в которой жили уже десятки лет, ведя в столице трудовую бедную жизнь; теперь и они пошли в изгнание. В 1897 г. 13 ноября — новое ограничение, специально для Москвы, а именно: воспрещено жительство в Москве и Московской губернии евреям, изучающим фармацию, фельдшерское и повивальное искусство. В 1899 г. опять ограничение, касавшееся членов семейств купцов 1-й гильдии. Но об ограничениях купцов речь будет ниже.

    Так всеми мерами и способами старались свести еврейское население Москвы до [minimum’a]. Одних выселяли, новым запрещали селиться вновь. В 1896 г. стали готовиться к коронации, которая своей пышностью и роскошью должна была превзойти все предыдущие подобные торжества. Все ждали каких-нибудь манифестов, облегчений. Ждали этого и евреи вообще, и московские в частности. В депутацию от русских евреев вошел и московский раввин Я. И. Мазэ. Некоторые наивно думали, что следует воспользоваться таким случаем и попытаться испросить разрешения на открытие синагоги. 13/XI 1895 г. исполнявший должность председателя Правления от имени Московского еврейского хозяйственного правления (без его согласия) вошел к и.д. московского обер-полицмейстера с прошением о возбуждении перед высшей властью [ходатайства] о разрешении открыть по случаю предстоящего священного коронования синагогу, закрытую в 1892 г., в январе 1896 г. Г-н Шик означенное ходатайство повторил перед Его императорским Высочеством августейшим московским генерал-губернатором великим князем Сергеем Александровичем. По этому поводу 31 января 1896 г., по приказанию Его императорского Высочества г. московского генерал-губернатора, весь состав Хозяйственного правления был вызван в канцелярию г.и.д.[107] московского обер-полицмейстера для объявления о том, что «означенное ходатайство является незаконным и удовлетворению не подлежит».

    Коронация состоялась. Празднества, торжества, рауты и иллюминации не прекращались, несмотря на катастрофу на Ходынке, где задавлено было несколько тысяч человек. Сергей Александрович получил в народе титул «князя Ходынского», а Власовский вскоре был устранен от должности. Отчет Хозяйственного правления за 1896 г. отметил, что истекший год «ознаменовался двумя счастливыми в жизни евреев событиями»: 1. Раввин Я. И. Мазэ был назначен в состав депутации из трех раввинов для принесения поздравления в Москве Их Императорским Величествам по случаю коронования. 2. Член Правления В. О. Гаркави вошел в состав общей еврейской депутации от еврейских обществ С.-Петербурга, Москвы, Киева, Варшавы, Риги и Одессы для поздравления и поднесения группы из серебра по модели М. М. Антокольского[108]. Рядом с этими «счастливыми юбилеями[109]» рассказывается об упомянутом отказе в открытии синагоги, о выселении из Москвы преподавателя и смотрителя еврейского училища Я. Фидлера, об отказе в ходатайстве Хозяйственного правления о разрешении евреям молиться в праздники Новый год и Судный день в частной молельне Л. С. Полякова и т. д.

    В 1894 г. на международном медицинском конгрессе в Риме председатель русского комитета известный хирург профессор Николай Васильевич Склифосовский[110], получив, конечно, предварительно согласие русского правительства, просил назначить местом следующего конгресса Москву. <…> Французы с восторгом, свойственным их темпераменту, встретили предложение Склифосовского, представителям других государств тоже улыбалось повидать «дикую и варварскую Россию» — и приглашение Москвы было принято. Медицинские круги Москвы стали готовиться к этому исключительному в медицинском мире событию, предвкушая радость видеть своими гостями все светила медицинского небосклона. Но по мере того, как приближался срок конгресса, на сцене неожиданно для русских врачей появился «еврейский вопрос». Дело в том, что по русским законам того времени заграничным евреям запрещен был въезд и пребывание в России. Как быть? Международный медицинский конгресс без евреев, которые так богато, и количественно и качественно, представлены в медицинской науке, медицинский конгресс, на который не могли бы в силу своего еврейства приехать такие лица, как Ломброзо, Сенатор, Мендель, Минковский, Эрлих и множество других, совершенно немыслим. Кроме того, немецкие врачи, которые в наибольшем числе собирались в Москву, заблаговременно подняли этот колючий вопрос и категорически требовали недвусмысленного на него ответа. Председатель Германского организационного комитета, всемирно известный ученый и политический деятель Рудольф Вирхов[111] требовал ясного, открытого ответа: да или нет? Сергей Александрович, поставленный по этому вопросу в неловкое положение, колебался, долго не решался, а председатель организационного комитета Н. А. Склифосовский на заседаниях бессильно восклицал: «Ах, этот неприятный еврейский вопрос!». Сергей Александрович стал торговаться: согласился на разрешение заграничным врачам-евреям приезда и пребывания в течение двух недель. Но Р. Вирхов категорически и решительно заявил: «Если будет какое-либо различие в отношении к евреям, ни один немецкий врач на конгресс не поедет». Конгресс же без немецких врачей, играющих такую колоссальную роль в медицинских науках, это все равно что свадьба без невесты или жениха.

    Пришлось невольно снять с очереди еврейский вопрос и установить «равноправие» врачей-евреев с врачами других исповеданий и национальностей. Конгресс, как известно, состоялся в августе 1897 г., открыл его Сергей Александрович. Это был один из самых блестящих и многолюдных международных медицинских конгрессов, и Москва увидела в своих стенах несметное количество медицинских знаменитостей, в том числе знаменитейших врачей-евреев, [таких], как автор «Преступного человека» Ломброзо, известный профессор Сенатор, Израэль и многие другие.

    Если московскому сатрапу, по-видимому, неприятно было видеть в своих владениях даже временно и даже заграничных врачей-евреев, то как он, само собою понятно, тяготился той кучкой евреев, постоянно живших в его столице. И начальство не переставало изощряться в изобретении всяких мер для уменьшения еврейского населения Москвы. Имея такого хитроумного руководителя по лабиринту русского законодательства о правожительстве евреев, как правитель канцелярии Истомин, который тоже «без лести предан» был и своему начальнику, и самому делу искоренения евреев, начальство немало успевало на этом поприще. Мы уже видели, как начальству удалось удалить из Москвы «законнейших» ее обитателей, часть «николаевских» солдат. К концу 90-х годов задумано было новое, довольно коварное дело. По закону права 1-й гильдии купцов после их смерти переходили без всяких изменений на членов их семей, на старшего сына, на вдову и т. п. И вот, когда умер в Москве один 1-й гильдии купец-еврей, начальство московское поставило вопрос, распространяется ли право отцов на сыновей, на вдов и т. д. Хотя закон в этом отношении был ясен и категоричен, но раз возбудил его такой человек, как московский генерал-губернатор, министерства внутренних дел и финансов не решались сразу ответить на вопрос, и он остался висеть в воздухе. Мысль московской администрации была блестящая. В самом деле, в Москве было несколько сот купцов-евреев с их семьями, чуть ли не треть или больше еврейского населения. Если разрешить этот вопрос в желательном смысле и лишить членов семьи купца права на жительство после смерти главы семьи, то… ведь и еврейские купцы, до сих пор пользующиеся безусловным правом жительства, тоже не бессмертны — и с течением времени, в два-три десятка лет, Москва освободится постепенно (не все же умрут одновременно) и, значит, безболезненно от значительной части еврейского населения. Какая счастливая мысль! Какая чудная перспектива… Но купцы ведь имеют крупную торговлю, фабрики, владеют домами, связаны многочисленными узами с торговым и промышленным миром, с банками и кредитными учреждениями, состоят кредиторами, имеют должников на большие суммы и выселение наследников их и вместе с тем разорение и ликвидация их дел может повлечь за собою большие убытки не только им самим, но и русским людям и государственным учреждениям. Ну так что ж? Лес рубят, щепки летят. Для такого важного дела, как «очищение» Москвы, можно и пожертвовать кое-чем. Так, очевидно, рассуждала московская канцелярия генерал-губернатора. И в течение многих лет этот жизненный для московских еврейских купцов вопрос не решался, и все это время дамоклов меч висел над их головой, грозя каждый день лишением их наследников и членов их семьи права жительства и вместе с тем полным их разорением и выселением. Но в данном случае экономические интересы одержали верх над капризом и беззаконием — и эта мера в исполнение приведена не была. Но зато приписка к купечеству Москвы обставлена была новыми ограничениями, не существовавшими в других местах.

    Печально и нудно текла российская жизнь 80-х и 90-х годов, эта эпоха черной реакции и общественной депрессии. Общая тоска охватила всех, нытье и дряблость чувствовались повсюду. Чайковский изобразил эти чувства меланхолическими звуками, Чехов рисовал это поколение нытиков и неврастеников заунывными словами, а Левитан — красками в своих плакучих, задушевных пейзажах. Еще печальнее и тоскливее была жизнь евреев вообще и московского еврейства в частности. Певцом этой жизни, или, как он сам себя называл, «факельщиком», был Фруг[112], который погребальным звоном своей заунывной песни сопровождал скорбный путь российского еврейства от Елисаветграда до Кишинева <…>

    В 1900 г. 25 июля не выдержало сердце прекраснейшего художника, автора нового слова в русском пейзаже: скончался Исаак Ильич Левитан. Предстояли торжественные похороны на еврейском кладбище. Но как их устроить? Ни кантора, ни хора, чтобы прилично и красиво устроить отпевание, не было. Синагога запечатана. Раввин Мазэ как раз в это время был вне Москвы. Умер Левитан в квартире, предоставленной ему С. Т. Морозовым[113] в его доме в Трехсвятительском переулке, почти одинокий, окруженный чужими людьми. Его смерть взволновала всю Москву. Все газеты были полны некрологами и статьями, посвященными его памяти. Но похороны, конечно, пришлось организовать еврейской общине, которая ввиду своего опустошения не могла организовать их так, как хотелось, в соответствии с личностью покойного и той публикой, которая ожидалась при выносе тела и погребении на кладбище. Кое-как, наспех, был собран хор из молодежи и некоторых хористов Большого театра, кое-как, без кантора, было совершено отпевание. На кладбище собралось много народу, директор Училища живописи, ваяния и зодчества и все его преподаватели, художники Коровин, Врубель, Серов и многие другие, представители литературы, музыки, профессуры и проч. Вся эта публика впервые, конечно, попала на еврейское кладбище, и она молчаливо и с любопытством смотрела на совершающееся кругом. Раввин Л. Кан, появившийся на трибуне, видимо, произвел большое впечатление своей стройной фигурой и из ряда вон выходящей красотой патриарха-старца. Он произнес маленькую речь на немецком языке. Затем начались другие речи, читались специально написанные на смерть Левитана стихи. От имени Еврейского общества последним говорил член Правления С. С. Вермель, который внес совершенно новую, неведомую для русских ноту. Вот эта речь.

    «Еще одно последнее „прости“ — и мы покроем землей богатейший духовный клад, мы похороним Исаака Ильича Левитана.

    „Смотрите похороните меня на еврейском кладбище“ — такова была просьба, с которой Исаак Ильич обратился в последние дни своей жизни к окружавшим его лицам. Какая трогательная просьба, какой знаменательный факт! Не менее знаменательно и то, что еврей, обитатель темных закоулков наших местечек, явился, как выразился вчера один критик, истолкователем и поэтом русской природы. Как много в этом поучительного как для русского общества, так особенно для нас, евреев. Да, труден путь еврейских талантов. Ценные самородки, таящиеся в глубоких и темных недрах еврейских городишек, они с особенным трудом выбираются на поверхность. Сколько их гибнет безвестно. Зато, когда это удается, как ярко сверкают они на нашем мрачном и сером небосклоне. Одной из самых блестящих таких звезд, несомненно, был Исаак Ильич.

    Не только внешняя жизнь, трудна и внутренняя жизнь еврейского таланта. Ему приходится жить на два фронта и постоянно примирять в своем сердце часто противоположное, непримиримое, несогласимое. Вот почему нам становится понятна трогательная просьба Исаака Ильича: „Похороните меня на еврейском кладбище“.

    Но, деля в этом отношении общую участь своего народа, еврейские таланты во многом счастливее его. Наш народ никто не хочет признать своим. Не то бывает со знаменитыми людьми. Их прославляют другие народы, ими гордится и наш народ.

    Но каждый народ имеет свои ценности, которые он, естественно, никому не отдаст. И мы с гордостью заявляем: Исаак Ильич Левитан — наш. Всю свою краткую, но плодотворную жизнь он посвятил русскому искусству, духовным интересам России, но он сын нашего народа. Таким он родился, таким он оставался всю жизнь, таким он хотел быть после смерти. Вот смысл его просьбы: „Похороните меня на еврейском кладбище“. Бедный Исаак Ильич! Он воображал, что мы его отдадим. Нет, здесь, в этом поле, в этой черте вечной оседлости, среди родных твоих братьев, связанные с тобой общей историей, общими страданиями, общими надеждами, мы с гордостью будем хранить тебя как лучшую ценность, которая имелась в нашей среде.

    Еврейское происхождение Левитана, мне думается, имело значение и для его творчества. Не мне, профану, произвести оценку его художественной деятельности. Это только что сделали учителя — товарищи его, это, наверное, сделают и другие в другом месте. Но как зритель, как один из публики я скажу что, в его произведениях чувствуется та вечная грусть, та многовековая тоска, которую постоянно носит в себе многострадальное еврейское сердце. В картинах Левитана проглядывает то же чувство, то же настроение, которое слышится и в чудных элегиях Генриха Гейне, и в замечательных песнях без слов Мендельсона-Бартольди. Это — еврейская грусть, еврейская тоска. Эту тоску и грусть он внес в русскую природу, которую так любил, так по-своему понимал и изображал.

    Были в его сердце и другие струны, но они еще не зазвучали. Когда еврейская молодежь попросила его в конце прошлого года написать афишу для благотворительного концерта, он представил картинку, которая всех поразила. Неужели это Левитан? — удивлялись все, глядя на нее. Картинка изображает длинный ряд евреев, стремящихся куда-то вдаль, к какой-то неизвестной стене (стране? — Ред.)… Были, значит, в его душе и другие струны, но они еще не зазвучали: он был еще слишком молод. Тем более сильно наше горе, тем жгучей наша боль, что он унес, быть может, в могилу такие образы, которых мы уже никогда не увидим. Но не будем печалиться о том, чего он не досказал. Выразим ему нашу признательность за то, что своими трудами он прославил не только себя, но и наш многострадальный народ, одним из лучших сынов которого он был и навеки останется. Покойся же тут, дорогой собрат, среди родных братьев, которые с гордостью будут хранить тебя. Вечной благодарностью окружено будет имя твое».

    Речь эта произвела большое впечатление, хотя некоторые из русской публики как будто были обижены. В параллель к этой речи в «Новом времени», в котором тоже появилось немало статей, посвященных Левитану, одна статья очень известного художника закончилась следующими словами: «Как жаль, что в жилах этого русского художника текла нерусская кровь». Он, бедный, не понимал, что, если бы в жилах Левитана текла русская кровь, он, может быть, не был бы таким русским художником…

    Через несколько недель после этого в с. Узком под Москвой,[114] в имении кн. Трубецких скончался Вл. С. Соловьев. Этот искренний друг евреев и глубокий знаток и ценитель еврейской культуры был, понятно, кумиром евреев. Его смерть, и притом преждевременная, вызвала глубокую скорбь в московском еврействе. За неимением подходящего места невозможно было, как это хотелось, устроить соответствующее заупокойное собрание, посвященное его памяти. Особенное впечатление произвело появившееся в газетах известие, что на вопрос окружающих находившийся в предсмертном бреду Владимир Соловьев ответил: «Я молюсь за еврейский народ».

    Так закончилось в Москве просвещенное, гуманное, либеральное и прогрессивное девятнадцатое столетие.


    ГЛАВА IX

    В 1903 г. исполнилось десятилетие службы раввина Я. И. Мазэ, этого «московского златоуста», как его называли. Яков Исаевич успел приобрести всеобщие симпатии и уважение. Как общественный раввин, он с достоинством отстаивал по мере возможности интересы своей общины, чрезвычайно аккуратно и добросовестно исполнял государственные обязанности по ведению актов гражданского состояния, всегда во всех трудных положениях того времени умел проявить такт, спокойствие и достоинство. Даже юдофобски настроенное московское начальство относилось к нему с уважением. Нечего говорить о том, что в еврейских кругах, как ни различны они были по своим убеждениям и воззрениям, он был любимцем и предметом поклонения. Ортодоксам импонировало то, что, будучи юристом, прошедшим высшую школу, он хорошо знал еврейское богословие, Талмуд и другую еврейскую литературу; интеллигенции же он был приятен как светский образованный человек, сочетавший в своем лице и европейскую культурность, и глубокие знания еврейских наук, и преданность еврейству. Если прибавить к этому, что его исключительный ораторский талант делал каждую его речь (а произносил их он очень много и одинаково на трех языках: русском, древнееврейском и (идише? — Ред.)) художественным произведением, то вполне станет понятно, почему он действительно признан был первым раввином в России и Москва справедливо гордилась им, ни за что не уступала его другим общинам, даже самым большим, как, например, Одесская, которая одно время настойчиво добивалась этого. Закрытая, заколоченная и запечатанная синагога, но с высокой, тянущейся ввысь крышей отлично символизировала московскую общину того времени, тоже разбитую, униженную и обиженную, но с золотым куполом в лице своего раввина Я. И. Мазэ.

    Понятно, что московские евреи хотели выразить ему свои симпатии торжественным отпразднованием его 10-летнего юбилея. В назначенный день на квартире его на Средней Кисловке собрались члены Правления со своим председателем, представители других молитвенных домов, делегаты от еврейских обществ. Первую речь-приветствие имел произнести духовный раввин, старик Л. Кан. Он очень волновался. Не успел он произнести первой фразы-стиха из псалмов… как закачался и упал мертвый, подхваченный стоявшим за ним доктором С. С. Вермелем. Нет надобности особенно распространяться о том, какое впечатление это произвело на собравшихся и на юбиляра. Празднество было расстроено. Но через несколько месяцев, 20/1 [1904] г., когда воспоминание об этом событии потеряло свою трагическую остроту, этот юбилей был все-таки отпразднован большим банкетом, в котором приняла участие «вся Москва».

    В этом же году на Пасхе, как известно, произошел знаменитый погром в Кишиневе [115]; подробности этого погрома, неслыханные жестокости и мучительства, учиненные над несчастными, раскрытие всех пружин, двигавших руководителями и устроителями этой бойни, роль в этом деле министра Плеве[116] вызвали всеобщее негодование во всем мире. Всем стало ясно, что правительство решило потопить уже сильно развившееся революционное движение в еврейской крови: известно ведь, что «еврейская кровь служит смазочным маслом на колеснице революции». Еврейство, придавленное, бесправное и бессильное, не имело возможности даже криком выразить какой-нибудь протест. Не могли, конечно, ничего предпринять и московские евреи. И какой печальной иронией прозвучали слова В. О. Гаркави, сказанные на собрании, состоявшемся сейчас после погрома: «Поклянемся, что мы никогда не забудем Кишинева».

    Потерпев поражение на юге, на берегах Днестра, в войне с евреями, царское правительство обратилось на восток, на берега Ялу, и затеяло войну с Японией. Вначале это приподняло народное настроение: «япошки», «макаки»… «шапками закидаем…». Великий князь Сергей Александрович, объявляя об этом событии по своей сатрапии, прямо писал: «Полудикое племя объявило нам войну…». Но, как известно, «макаки» и «полудикие» не испугались и стали одерживать победу за победой, а наша армия с Куропаткиным[117] во главе все проявляла «терпение, терпение». Нечего скрывать, что евреи, в общем понесшие столько жертв в этой войне, отправившие на театр военных действий в далекую Маньчжурию сотни тысяч солдат и большую часть своих единоплеменников-врачей (в отношении обязанностей евреи не только не были ограничены, как в правах, а наоборот, с них требовалось гораздо больше), были в числе «пораженцев», к которым, между прочим, принадлежала и вся лучшая часть русского общества. Все видели и чувствовали, что только поражение в этой войне, преступно вызванной для отвлечения внимания и борьбы с революцией, что только поражение нанесет удар безумному самодержавию и его не менее безумному и бездарному правительству. Рядом с войной на Дальнем Востоке крепла революция на Западе. Летом 1904 г. был убит Плеве. Чтобы успокоить бушующее революционное море, на пост министра внутренних дел был призван мягкий и «доброжелательный» Святополк-Мирский[118]. Это было нечто вроде «диктатуры сердца», испытанной Александром II перед убийством. Но это мало помогло делу. Петербург волновался. Гапон[119] готовил свое знаменитое выступление. В «сферах» ломали голову, придумывая всевозможные средства для спасения положения. Между прочим признано было необходимым сделать кой-какие уступки и евреям, которые, как общеизвестно, играли немалую роль в революции. Барону Г. Гинцбургу[120], всеобщему ходатаю и заступнику евреев, было предложено представить мнение евреев о том, какие облегчения могли бы в данную минуту [их] удовлетворить. Чтобы ответить на этот вопрос, барон обратился к главным еврейским общинам с просьбой созвать совещание по этому вопросу и высказать свое мнение. Такое обращение получила и московская община. И вот 8-го января 1904 г., накануне знаменитого 9-го января, в доме председателя Хозяйственного правления Л. С. Полякова и состоялось это совещание. Присутствовали и представители «отцов», религиозно настроенные традиционные, как будто далекие от политики, евреи, и представители «детей», разные интеллигенты, врачи, инженеры, адвокаты и др. Прежде всего, конечно, заговорили о необходимости упразднить черту оседлости. Но один из инженеров, их тех немногих, которые щеголяли своими палаццо-особняками на аристократической Поварской улице, заметил, что сразу отменить черту оседлости и дать всем евреям повсеместное право жительства невозможно, что это вызовет «наплыв» евреев и вместе с тем усилит антисемитизм, что это надо сделать постепенно и т. д. Все были глубоко возмущены таким циничным заявлением. Все молчали, презрительно улыбаясь пошлому и возмутительному мнению. Но среди этой довольно беспорядочной дискуссии патриархальный еврей, небезызвестный в Москве Вольф Вишняк громко заявил: «Что долго разговаривать; надо ответить коротко: полноправие, и больше ничего».

    Между тем революционное движение шло вперед и вперед. 9-е января 1905 г. и расправа с народом, направившимся к батюшке-царю в глубокой вере, что царь — это первоисточник справедливости и правды, еще более озлобили народ и вбили еще один гвоздь в гроб самодержавия. Вскоре был убит великий князь Сергей Александрович, Москва свободно вздохнула, особенно еврейская ее часть. Царская армия неукоснительно отступала перед японцами, терпя катастрофу за катастрофой. Эскадра наша погибла в Цусиме. Правительство в Петербурге тоже отступало перед напором народной воли, металось из стороны в сторону, не зная, что делать, что предпринять. Опубликовали Булыгинскую конституцию[121], пошли в Портсмут на заключение мира, который и был подписан в августе[122]. Закончилась война с японцами, началась война народа с правительством. Всеобщая забастовка и Манифест 17 октября: общее ликование в течение двух-трех дней, и затем — волна погромов, захлестнувшая всю Россию «от хладных финских скал до берегов Колхиды», от берегов Балтики до Великого океана. Не было почти ни одного населенного места в России, в котором не было бы еврейского погрома. Ждала такой погром и Москва. Молодежь устроила самооборону, готовилась с оружием в руках встретить погромщиков. Но еврейское население охватила паника. Кто мог, спрятался у знакомых русских или в других менее опасных местах. К счастью, Москву минула чаша погромная, и население отделалось только страхом. Октябрьские погромы навели ужас на всю Европу, и заграничные евреи поспешили прийти на помощь разорившемуся русскому еврейству. Пожертвования посыпались со всех сторон. Был организован Комитет помощи жертвам погромов. Московское его отделение работало не покладая рук. Благодаря этой помощи, надо это констатировать, евреям удалось в известной хоть степени оправиться от пронесшегося над их головами октябрьского шквала. Зато антисемитизм разросся до невероятных размеров. Все, что было реакционного и крепостнического в стране, все черные сотни во всех углах необъятной Империи собрались воедино, чтобы отомстить евреям за Манифест 17-го октября, который лишал их (правда, пока на бумаге только) привилегий и благ, которыми они (т. е. антисемиты. — Ред.) пользовались при самодержавии. Антисемитизм принял организованные формы, объединился в Союз русского народа, в члены которого вступил и первый русский дворянин, сам Николай II, — и евреи воочию убедились, что от этой революции им ждать нечего, что она их положение не облегчит, а может быть, еще ухудшит. Ближайшее время подтвердило это. Первая Государственная Дума, в которой М. М. Винавер[123] — один из наиболее видных членов кадетской партии и самый выдающийся еврейский общественный деятель — играл такую большую роль, только и служила трибуной, к которой стекались все бурные потоки «народного гнева». Думские «повара» изощрялись в красноречии, изливали свое возмущение, негодование и протесты, разоблачали, обвиняли и порицали — а кот «Васька слушал и ел», продолжая свое преступное дело. Винавер в негодующей речи говорил о положении евреев, а «вахмистры по воспитанию и погромщики по убеждению» устраивали в Белостоке, Седлеце и других местах ужасающие погромы, показав, что в погромном искусстве они куда превосходят своего кишиневского учителя. Убивши Герценштейна[124] в Финляндии, черная сотня не могла успокоиться и зимою 1906 г. из-за угла убила в Москве, в Гранатном переулке известного литератора и журналиста, члена Государственной Думы, члена редакции «Русских Ведомостей» Иоллоса[125]. Эта смерть буквально ошеломила кадетскую партию, но еще более удручающе подействовала на московских евреев. Вся оппозиционно настроенная часть московского населения, не говоря, конечно, о евреях, готовилась к демонстративным похоронам. Полиция, желая предупредить такую демонстрацию, объявила, что Бородинский мост на Москве-реке, через который лежит путь на еврейское кладбище, не совсем благонадежен, думая этим напугать население. Но этот маневр не помог. На кладбище собралась огромная толпа из многих тысяч человек. Тут был цвет кадетской партии, представители литературы и журналистики, профессора высших учебных заведений и все, что было наиболее выдающегося в кругах московской интеллигенции. Перед такой блестящей аудиторией и в такой ответственный момент предстояло выступать с речью раввину Я. И. Мазэ. Русская часть публики, знавшая его как замечательного оратора, с нетерпением и любопытством ждала этого выступления, тем более что как находящийся на государственной службе он должен был быть особенно осторожным и тактичным. Но он этой своею надгробной речью превзошел, можно сказать, самого себя. «Есть разные, — начал он, — преступления. Уголовный кодекс знает всякого рода убийства: есть отцеубийства, матереубийства, детоубийства; но здесь мы присутствуем при совершенно исключительном виде убийства, перед нами — мыслеубийство». Этот удачный в высокой степени оборот речи, который вместе с тем прекрасно характеризовал покойного Иоллоса не как шумного активного политика, а как спокойного кабинетного литератора и публициста, — эта мысль вызвала невероятное, восторженное волнение в публике. Чрезвычайно красивой параллелью между Людвигом Берне[126] и его «письмами из Парижа» и Иоллосом с его «письмами из Берлина» он блестяще закончил эту знаменитую речь, краткую, но содержательную, умную и красивую по форме. Эта речь подействовала и, несмотря на краткость, так исчерпала предмет, что один из известных в Москве профессоров — сам кадет, — прослушав ее, сказал своему соседу: «Теперь я уеду, сказано все, а что скажут кадеты, это я знаю…».


    ГЛАВА X. 1906–1914 гг.

    Как ни зловещи были в то время перспективы для русского еврейства, но в Москве все-таки произошла заметная перемена.

    1. Хоть на словах только и на бумаге, но все-таки была свобода печати и собрание союзов, и возможностей для общественной работы стало много больше.

    2. Синагога, разрешенная к открытию, была приведена в прекрасный вид, раввин Мазэ получил трибуну, с которой он открыто мог говорить перед большой аудиторией. И в течение этого периода с особенным блеском выступил его замечательный талант. В своих произведениях он постоянно старался отыскивать и вылавливать из бездонного талмудического моря рассеянные там драгоценные перлы человеческой мудрости и величественной поэзии. Талмудические легенды в его освещении, толковании и художественной отделке превращались в обаятельные миниатюры необыкновенной красоты и глубокой мысли. Ограниченный местом, с которого он говорил, и «страхом полицейским», он делал экскурсии в далекое прошлое, намекая на горькое настоящее. Вместо современного министра или какого-нибудь Думбадзе[127] он давал характеристику Тита, вместо современного Николая давал характеристику Антиоха. Не только старики, но и молодежь заслушивалась этих речей, которые действовали самым успокоительным образом на истерзанные еврейские души, вызывали чувство самосознания и национальной гордости. Презрение и отвращение пробуждал он к тем, которые стыдились своего еврейства и, не зная и не желая его знать, искали спасение в мимикрии. <…> Но кроме этой национально-политической задачи он старался выдвигать на первый план социально-этические идеалы иудаизма, его гуманность и жизненность, его высокую культурность. «Два вознесения, — сказал он однажды, — знает человечество: вознесение Христа и вознесение Моисея. Но первый вознесся на небо и оттуда не вернулся — и человечество ждет не дождется его пришествия. Моисей вознесся — остался только 40 дней там и вернулся на землю, к своему народу, с десятью заповедями и цельным отшлифованным законодательством, имеющим целью установить правду-истину и правду-справедливость на земле, установить здоровые основы справедливого и трудового общежития». Эта тенденция, которая красною нитью проходила через все его речи и проповеди, которая показывала истинное лицо еврейства не знающим или ложно толкующим его, которая показывала, что не в «пейсах и яйце, снесенном в праздник», заключается вся суть еврейства, а в его социально-этическом миропонимании, — эта тенденция увлекала всех, вселяла бодрость и здоровое чувство в оскорбленное самолюбие молодежи и интеллигенции, стоявшей на перепутье между ассимиляцией и фактическим национализмом. Эта деятельность Мазэ, несомненно, скрашивала темные стороны московской еврейской жизни, отравлять которую своими репрессиями и оскорблениями старались не меньше Сергея Александровича его достойные преемники вроде Дубасова, Гершельмана[128] и др.

    Оживилась в это время и еврейская общественность. Полулегальная работа «Общества для распространения просвещения между евреями в России» превратилась в открытое легальное московское «Отделение». Уже и раньше, до революции, деятельность Московского кружка «просвещенцев» была сравнительно довольно интенсивна и распространялась далеко за пределы Москвы, главным образом на школьное и библиотечное дело в провинции[129]. В 1903 г. по инициативе московских деятелей даже стал выходить в Петербурге ежемесячный журнал, посвященный вопросам еврейского воспитания и образования, — «Еврейская школа»[130]. Этот журнал хотя и выходил в Петербурге, под официальной редакцией Иосифа Лурье, но в действительности это был журнал московский, и его редакция (Вермель, Идельсон, Крейнин, Марек, Фитерман) была в Москве, [он] направлялся и руководился Москвой. Журнал этот вызвал большое оживление в еврейских учительских кругах и ввиду заострившихся в то время вопросов о воспитании ([о его «национализации»]) и горячих споров о языках оказал большую услугу в обсуждении и разрешении этих вопросов. С разрешением «Отделения» работа последнего, отныне легальная и более открытая, стала много живее, и его комитет, во главе которого стоял В. О. Гаркави, стал центром общественной деятельности Москвы. Квартира Гаркави на Сивцевом Вражке стала своего рода Меккой, куда стекались все с делами, касающимися как местного, так и всероссийского еврейства. Все вопросы, все нужды, все планы обсуждались тут, и прежде всего «просвещенцами», все начинания в области ли материальных или духовных запросов исходили отсюда. Этот кружок, несомненно, и «делал музыку» московской еврейской общественности. Он звал, и небезуспешно, на общественную работу и привлекал в свои ряды все большее и большее количество лиц, интересующихся еврейской общественностью. Рядом с Обществом просвещения возникло общество «Знание» — организация обывательская, задавшаяся узкой целью оказывать помощь юношам, нуждающимся в среднеучебных заведениях. (ОПЕ, между прочим, выдавало пособия студентам Университета и других высших школ.) Но и это общество приносило свою пользу, приучало к общественной работе новый круг лиц, преимущественно из купеческих кругов, и наполняло кой-каким содержанием их общественную пустоту.

    С развитием вглубь и вширь идей сионизма с его лозунгом — «иврит» в Москве возникло новое «Общество любителей еврейского языка», во главе которого стоял Я. И. Мазэ. Его главная работа — распространение знания еврейского языка — тоже была небезрезультатна, и вскоре в Москве появилось немало людей из молодежи и стариков, бегло и красиво говоривших на древнееврейском языке, дебатировавших и произносивших речи на собраниях на этом языке — даже на улицах Белокаменной нередко стали раздаваться звуки древней Библии.

    Нет надобности говорить о разных благотворительных обществах, как «Общество пособия бедным евреям», «Кружок для выдачи беспроцентной ссуды» и т. п. организациях, которые в данный момент получили возможность жить и работать.

    Еврейское население Москвы постепенно увеличивалось. Московские «старожилы», те, которые остались после изгнания, особенно купеческие слои, освободились от многих своих конкурентов, скоро стали богатеть — и на улицах Москвы, особенно на Поварской («дворянской»), вскоре появились роскошные особняки-дворцы еврейских богачей, в которых жизнь текла «на широкую ногу». Появились и меценаты-евреи, тратившие большие суммы на приобретение на выставках картин известных художников и устраивавшие в своих домах богатые галереи. Одним словом, и еврей-купец тянулся в «джентльмены». Правда, они не отказывали в своей помощи и на еврейские нужды. В Москве нужда еврейская была не очень велика, так как вся беднота исчезла с изгнанием. Курьезно, что в Москве приходилось иногда собирать пожертвование… на «первую гильдию», т. е. на выплату первогильдейского купеческого свидетельства. Дело в том, что из оставшихся в Москве купцов 1-й гильдии некоторые потом обеднели, не имели никаких торговых дел, но «быть купцом» он должен был, в противном случае он по специальному для Москвы закону лишался права жительства и подлежал полному разорению и выселению. Вот для таких-то «купцов 1-й гильдии» иногда перед Новым годом и собирали требуемую сумму. Курьез, который навряд ли можно было встретить где-либо в другом месте. Как бы то ни было, местная нужда была невелика, а богатых евреев было немало; а потому к московской общине тянулись руки со всей России, особенно из черты оседлости. И надо отдать справедливость: московские евреи щедро жертвовали и горячо откликались на всякое еврейское бедствие (пожар, голод и т. п.), на всякую еврейскую нужду. Москва стала популярна как первая жертвовательница и благотворительница из всех русско-еврейских общин.

    Между тем продолжался период «самодержавной конституции». В Государственных Думах, избранных по закону 3-го июня, в которые еврейством послано было на моральное заклание лишь трое блиставших особенными политическими талантами представителей в лице Бомаша, Нисселовича и Фридмана[131], которым ежедневно приходилось испытывать муки национальных оскорблений и жгучие уколы национального самолюбия, в этих Думах раздавались шумные хулиганские выходки Пуришкевича и погромные речи Маркова 2-го[132] и др. Антисемитизм нарастал. Во всех углах и городах России развивал свою черную работу Союз русского народа; о расширении прав евреев не могло быть и речи. В Москве законы о праве жительства охранялись так, как нигде. Еврею, не имеющему прав, нельзя было показать носа: на улицах ловили евреев полицейские и сыщики, останавливали всякого, в котором, судя по физиономии, подозревали еврея, попадая иногда в очень неловкое положение. Реакция дошла до кульминационной точки. Думские антисемиты придумывали проекты законов, которые еще более бы задушили евреев. Предполагалось «очистить» армию от евреев и не принимать их более на военную службу, так как они и без того уклоняются-де от воинской повинности и оказывают вредное влияние на остальные части войск. Кроме удара морального авторы этого проекта имели в виду и другую цель: если евреи будут освобождены от военной службы — от этой первейшей «повинности крови», то они… превратятся в граждан низшего разряда, и ограничение в правах и даже полное бесправие их будет оправдано уменьшением обязанностей — и им нечего будет ни жаловаться на свое положение, ни претендовать на гражданское равноправие. Евреи переживали ужасные дни. Кадеты [ничего] сделать не могли и, пожалуй, не умели бороться с темными силами думского правого крыла. Один из лидеров их, представитель Москвы, лучший оратор кадетской партии Маклаков не нашел лучшего аргумента в защиту отмены возмутительных ограничений евреев, как сказать: «Дайте нам право быть антисемитами». Пока эти ограничения существуют, мы, мол, этого права осуществить не можем, так как лежачего не бьют. Выбивалась из сил еврейская печать, не молчала и кадетская. Кружок интеллигенции и общественных деятелей задумал заняться борьбой с антисемитизмом путем слова, путем агитации. Прежде всего он принял горячее участие в организации московского органа кадетов «Новь» под редакцией так трагично погибшего впоследствии Кокошкина[133], выговорив себе право помещать в этой газете статьи по еврейскому вопросу. И действительно, в этой газете от времени до времени стали появляться статьи и заметки по вопросам еврейской жизни. Но газета просуществовала недолго, и жертвы (материальные), потраченные на нее, она мало окупила.

    Тогда задумано было основать общество для борьбы с антисемитизмом, инициаторами этого дела были С. С. Вермель, А. С. Кацнельсон, В. О. Гаркави и др. Чтобы привлечь симпатии населения к этому делу и подготовить его, в течение нескольких недель на частных квартирах был прочитан ряд докладов на тему об антисемитизме и борьбе с ним. Доклады эти привлекли большое число публики, как ни трудно это было делать, скрываясь от недреманного ока полиции. Идея эта была принята с восторгом, и многие согласились принять участие в этом деле. Начались хлопоты по получению разрешения на открытие такого общества. Но прежде всего необходимо было придумать соответствующее название этому обществу. Инициаторам цель его была ясна — борьба, предпринимаемая общественными элементами, вообще уже содержала в себе нечто «крамольное», тем более с «антисемитизмом», пользовавшимся таким почетом в самых высших сферах и входившим определенно в «виды и намерения права жительства». Ясно было, что борьба с антисемитизмом заранее обрекала разрешение на провал. Думали, думали, и по предложению С. С. Вермеля принято было название «Общество распространения правильных сведений о евреях и еврействе». Благодаря ходатайству Я. И. Мазэ, который, как известно, пользовался большим доверием начальства, разрешение было получено. На первом собрании, состоявшемся в Польской библиотеке, был избран комитет, в который вошли кроме уже постоянного представителя всех еврейских обществ В. О. Гаркави и товарища председателя Я. И. Мазэ… еще Вл. Петрович Потемкин (историк)[134] и Ив. Ив. Попов (известный журналист и деятель в Сибири)[135]. Первое выпущенное О-вом воззвание, написанное Потемкиным, послужило предметом «беседы» администрации с Я. И. Мазэ — беседы, в которой начальство выразило свое недовольство. Воззвание это было вовсе не сильное для того времени, когда газеты [пользовались] «свободой печати», единственной свободой, которая осталась в известной степени от всех свобод, возвещенных в Манифесте 17-го октября; но, как исходившее из еврейской организации, да еще в первопрестольной Москве, оно сочтено было чересчур смелым и неблагонадежным. <…>

    Но доброжелательное отношение к Мазэ, состоявшему в президиуме Комитета, спасло положение, и буря пронеслась благополучно. О-во стало функционировать. В своей работе оно тормозилось, с одной стороны, сугубо осторожными, с другой стороны, недостаточностью материальных средств и литературных сил, с третьей стороны, отчасти оппозицией со стороны сионистов, которые посмеивались над его работой, считая это праздным, неполезным делом, так как солома обуха не перебьет. Тем не менее скромное Общество это в течение многих лет своей деятельности проделало большую работу, работу, правда, не видную по результатам, но кто вообще в состоянии учесть результаты печатного слова; с другой стороны, кто может игнорировать значение капли, долбящей камень? Оно разослало тысячи комплектов в разные библиотеки, оно издавало брошюры и листки по трепещущим вопросам еврейства, оно выпустило несколько серьезных книг и издало большой том своих «Трудов» — книгу, чрезвычайно разнообразную по материалу и политическому значению. Оно собирало материалы, отвечало на запросы и обращения как политических деятелей, так и других. Оно устраивало «собеседования» — вечера, на которых выступали литераторы и общественные деятели с разными докладами по вопросам еврейской политики, литературы и культуры. Между прочим, на этих «собеседованиях» сделал свое первое выступление в Москве Штейнберг[136], будущий народный комиссар юстиции в 1917 г., на тему «Уголовное право по Талмуду» и товарищ Эстер на тему о еврейском языке. Можно себе представить, что было бы с О-вом и председательствовавшим на этом собрании Я. И. Мазэ, если бы полиция накрыла это собрание и «нелегальную» докладчицу. Но О-во не остановилось перед этим. Собеседования эти посещались очень усердно, помещение всегда было переполнено народом. Когда правительство начало готовиться к делу Бейлиса (а готовилось оно долго), О-во сделало, со своей стороны, все что могло, чтобы внести свет в это темное дело: оно издало брошюры по вопросу об употреблении христианской крови, распространяло эти брошюры, вообще литературу по этому вопросу везде, где это было возможно. По инициативе О-ва в качестве эксперта на суд был приглашен Я. И. Мазэ, а во время процесса оно выпустило брошюру С. С. Вермеля «Отец Пранайтис и его „Ученое сочинение“»[137], которая была распродана целиком в несколько дней.

    Летом 1911 г., во время пребывания царя в Киеве, на парадном спектакле в театре убит был министр Столыпин[138] от руки еврея Богрова[139], сына небезызвестного в свое время (70-е и 80-е годы XIX в.) еврейского писателя и публициста, автора «Записок еврея», «Еврейского манускрипта», «Кого винить» и одного из членов редакции «Рассвета» 80-х годов[140]. Это убийство ввергло в панику евреев. Опасались мести со стороны «черной сотни» и Союза русского народа, опасались погрома, прежде всего в Киеве, в других городах. В. О. Гаркави, больной сердечной болезнью, находился в то время на лечении в Германии, в Гейдельберге, новости из России его очень волновали и беспокоили, а убийство Столыпина, вызвавшее страх печальных последствий этого убийства для евреев, так его тревожило и нервировало, что состояние его значительно ухудшилось, и он вскоре скончался. Тело его было привезено для погребения в Москву. На похоронах его присутствовало несметное количество народа, как евреев, так и русских, и на его могиле выбита[141] очень красивая, предложенная Мазэ надпись из пророка Исаии: «Блаженны сеющие всюду»[142]. И действительно, со смертью этого человека сошел в могилу «сеятель» на еврейской ниве в течение целого полувека. Не было ни одного дела, мелкого или крупного, касающегося интересов еврейства, интересов московской общины, еврейской школы и просвещения, еврейской учащейся молодежи как в России, так и за границей, в котором он не принимал бы участия или не был бы инициатором. Пламенный председатель всех культурно-просветительных и благотворительных еврейских обществ, он все свое время и все силы отдал еврейству. Сердце его, как и двери его дома, всегда были открыты для всех — и к нему со всех сторон несли свои жалобы, горести и терзания как отдельные евреи, так и еврейские организации… И всем он, чем мог, помогал. С большими связями в кругах русской интеллигенции, он привлекал к себе всех своей корректностью, сердечностью и культурностью. Его дом действительно был своего рода «салоном», в котором можно было встретить цвет московской еврейской и нееврейской интеллигенции. Московское еврейство платило ему своей любовью и уважением, и благодарная память о нем навсегда сохранилась в анналах московской общины.

    Вскоре после этого, в 1912 г. скончался в Париже Л. С. Поляков, председатель Хозяйственного правления. Этот крупный финансист, успевший развить обширную банковскую и предпринимательскую деятельность, сумевший сосредоточить в своих руках множество кредитных и других учреждений, на акциях которых разорялось немало народа, сумевший благодаря своему старшему брату Самуилу приобрести большие связи в самых высших сферах вплоть до Владимира Александровича[143] и чин тайного советника, сумевший в момент финансового кризиса, когда такой финансист, как Алчевский[144], кончил самоубийством, а Савва Иванович Мамонтов сел на скамью подсудимых и ему самому грозил неизбежный крах, получить из Государственного банка огромную субсидию в 16 миллионов рублей и остаться по-прежнему на своих ногах, — этот человек благодаря мягкости и простоте в общении с людьми, спокойствию и тактичности, природному уму и доброжелательной ласковости (резко отличавшим его от его грубой, фанатичной, чванной, самонадеянной и деспотичной жены Розалии Павловны, которая, как ворона в павлиньих перьях, услаждалась своим титулом «Ваше Превосходительство» и мечтала играть в Москве такую же роль, как Ротшильд в Париже) пользовался большими симпатиями еврейского населения и уважением русского общества.

    Его похороны, на которых присутствовала «вся Москва» во главе с градоначальником, шедшим под руку со вдовой за гробом, были очень пышны и импозантны. Московское еврейское общество увековечило его память мемориальной доской на видном месте в синагоге, рядом с такой же доской в память раввина 3. Минора, скончавшегося в изгнании в Вильне.

    На место скончавшегося Л. С. Полякова председателем правления избран был Давид Васильевич Высоцкий[145], известный богач и меценат.

    Союз русского народа и антисемитская клика, не довольствуясь погромами, убийствами отдельных лиц, задумали такое дело, которое осуществило бы мечту Калигулы: соединить все еврейские головы, головы всего еврейского народа, в одну, чтобы одним ударом ее отрубить. Антисемитизм затеял дело Бейлиса в расчете, что подтвержденный судом присяжных факт употребления христианской крови евреями сразу вызовет такой гнев и негодование русского народа, что евреям не выдержать. Этот блестящий план встретил сочувствие у министра юстиции Щегловитова[146] и у самого царя. Вокруг этого плана объединилось все, что было черносотенного (все эти Замысловские, Шмаковы и [иже с ними]). И началась бейлисиада, тянувшаяся несколько лет. Правительство, задумавшее построить такое здание на песке, чувствуя шаткость своего предприятия, долго колебалось: то сообщалось, что дело [Бейлиса] прекращено за неимением улик, то что оно скоро будет слушаться, то опять, что оно будет прекращено. Долго шла артиллерийская подготовка. Клубок развертывался все более и более, новые факты то в пользу обвинения, то против него занимали повседневную печать всей страны. Еврейство всего мира было взбудоражено, взволновано и возмущено этим неслыханным воскресением в XX в. средневековья. Любопытно, что русское общество сначала не поняло сути этого дела, его колоссального политического смысла, его огромного значения для России, которое было не меньше, если не больше, чем значение процесса Дрейфуса[147] для Франции конца XIX в. Русское общество за утренним чаем или кофе почитывало от времени до времени появлявшиеся телеграммы в газетах или заметки в несколько строк и индифферентно проходило мимо: «Какой-то жид Мендель Бейлис привлекается к ответственности за убийство христианского мальчика с целью ритуальной; кому это интересно, употребляют ли евреи христианскую кровь или не употребляют. Да черт их знает. Говорят, что употребляют. А впрочем…». Так рассуждало вначале русское общество, даже представители интеллигенции. Когда дело было уже объявлено к слушанию и двое уполномоченных евреев пришли к одному очень известному профессору Московского университета пригласить его быть экспертом по делу Бейлиса, он изумленно спросил: «Какое это дело? Я ничего не знаю. Расскажите». Таково было вначале отношение к этому делу даже со стороны представителя высшей интеллигенции. Не менее странно и близоруко было вначале поведение органа русской интеллигенции [— газеты] «Русские Ведомости». И там не совсем, очевидно, поняли смысл этого отчаянного шага агонизирующего самодержавия. Они, по обыкновению, держались принципа невмешательства и многозначительно молчали. <…>

    Из московских газет особое внимание на этот процесс обратило «Утро России». Еще задолго до разбирательства дела в газете появилась яркая статья — отповедь С. С. Вермеля «А судьи кто?», а затем ряд фельетонов Савелия Семеновича Раецкого, заведывавшего редакцией этой газеты. Другие же газеты и журналы хранили молчание.

    И вот в сентябре 1913 г. начался этот мировой судебный процесс, началась страшная битва между черной реакцией и самодержавием, с одной стороны, и либерально-прогрессивным лагерем — с другой, между ложью, клеветой, фанатизмом, тьмой и крепостничеством, с одной стороны, и истиной, справедливостью, светом и прогрессом — с другой. На одной стороне Виппер, Шмаков, Замысловский и их идеологи: Пранайтис с одряхлевшим и страдавшим старческим слабоумием проф. Сикорским[148] и получившим мзду от петербургской охранки проф. К.[149], с другой — Грузенберг, Маклаков, Карабчевский[150]… и московский раввин Я. И. Мазэ. Это был небывалый в истории России турнир. Весь русский народ был потрясен сверху донизу. Взоры всех были обращены к Киеву, где в судебной зале происходил этот всемирно-исторический поединок. <…> Весь мир смотрел на него и, затаив дыхание, прислушивался и ловил каждый звук, исходивший из Киева. Волновалась и Москва, газеты переполнены были статьями ученых, специалистов, литераторов, отчетами о судебных заседаниях. Очнулись и «Русские Ведомости», в которых появились статьи профессоров, писателей, между прочим Короленко, который присутствовал на процессе и очень, по-видимому, боялся за его исход. Но особенно волновалось московское еврейство. Кроме общих опасений и волнений московские евреи высказывали еще особенное чувство. Они ведь послали на суд лучшего из своих сынов, который должен был выступить в качестве заступника не только за Бейлиса, но за весь еврейский народ, за его честь и достоинство, за честь своей культуры и своей этики. Зная талант своего «московского златоуста», они были уверены, что он может выполнить эту миссию блестяще. Но ведь он — общественный раввин, на государственной службе, так сказать, чиновник, подчиненный Губернскому правлению, — и ему, как когда-то его предшественнику, Минору, заступившемуся за синагогу, предстоит выступить против правительства, против его «видов и намерений». Трудная задача. Да еще неизвестно, дадут ли ему высказаться, не зажмут ли ему рот. Все эти опасения не могли, конечно, не волновать московских евреев, московскую общину. Но расчеты московского еврейства, его надежды на своего Мазэ оправдались вполне. Его блестящая речь, которую вначале пытался прерывать несколько раз председатель Болдырев и которая продолжалась 15 часов, была выслушана с огромным вниманием, интересом и затаенным восхищением даже представителями правительства и обвинения; карточное здание, построенное прокурором и гражданскими истцами, рассыпалось и рассеялось, как дым, обнаружено было невежество и дикость позорной клики, вызвавшей против себя самой подземных духов. Речь имела такой успех, что после окончания ее закоренелый юдофоб Шмаков, отдавший свое перо органу кабачков и дворников, «Московскому листку», в котором он помещал свои «ученые» труды по еврейству, подошел к Мазэ и пожал ему руку.

    Наступил день, когда ожидался приговор. Трудно себе представить, что переживала в этот день Москва. Все ходили в таком же настроении, как ходят в комнате тяжелого больного. Никто не мог взяться за работу: нетерпение и ожидание парализовало все и всех. Телефон непрерывно работал в редакциях газет. К вечеру по улицам спешил народ, около редакций газет собирались в ожидании известий толпы, которые пришлось сдерживать конной полицией. Наконец телеграмма получена. Один из редакторов вышел на балкон и объявил толпе, рвавшейся в редакцию: «Оправдан».

    Громкое «ура» огласило воздух, но толпа все прибывала и прибывала. «Оправдан, оправдан!» — кричали в толпе и с балкона редакции. Был отдан приказ быть всем служащим у аппаратов и отвечать на вопросы. И стоило поднять только трубку, как, не спрашивая даже, что, раздавался ответ: «Оправдан». Оправдан — этим кликом, кажется, пропитан был весь воздух Москвы.

    Бейлис был оправдан. Затеянная кампания, стоившая столько трудов и средств, сорвалась. Ожидавшийся и подготовленный в Киеве погром на случай обвинительного вердикта не состоялся. Еще один гвоздь был вбит в гроб самодержавия. Вернувшийся из Киева Мазэ был встречен как триумфатор.


    ГЛАВА XI. 1914–1917 гг.

    В 1914 г. вспыхнула мировая война. Судьбе было угодно, чтобы война разразилась как раз в местах наибольшего скопления еврейского населения, в пределах черты оседлости и царства Польского. Евреям больше, чем какой-либо другой народности, пришлось пострадать от войны. Другие народы все-таки жили в тылу, евреи же были на самом театре военных действий. Многие евреи сначала сами стали бежать от неприятеля. Царское правительство вскоре стало гнать евреев из городов и местечек, расположенных близко к фронту. Население целых городов по распоряжению военного командования поголовно выселялось в 24 часа. Это движение, названное «бешенством» (т. е. «беженством». — Ред.) и представлявшее собою, собственно говоря, «изгнание», коснулось сотен тысяч душ. Царское правительство, обыкновенно гнавшее евреев с востока на запад, теперь гнало их с запада на восток, из черты оседлости в центральные и восточные губернии Империи. На человеческом языке нет таких слов, которые с достаточной рельефностью могли бы передать этот небывалый исход, когда в одну ночь население целого города с женщинами, детьми, стариками, больными, роженицами в количестве многих тысяч душ вынуждено было покинуть свои жилища, оставить на произвол судьбы свое хозяйство и имущество и пуститься в путь, навстречу голоду, холоду, одиночеству. Сколько их погибло в пути! Сколько переболело! Сколько семей растеряли своих членов, отцы не знали, куда пропали дети, дети не знали, где находятся их родители. Эта трагедия, описанная в некоторых книгах, должна лечь черным пятном на русское командование, совершившее бескровное избиение многотысячного еврейского населения. В. Г. Короленко по поводу этого неслыханного изгнания писал: «Какие тысячи трагедий, сколько погибших человеческих жизней — женщин, стариков и детей — в этих толпах выселенцев и беженцев, гонимых, как осенние листья, предубеждением и клеветой с родных мест навстречу новым предубеждениям и новым клеветам на чужбине, — сколько их обязано своей гибелью этому предубеждению и этой клевете». «Беженцы» расползлись по всем городам центральной России, и большое количество их попало в Москву. Еврейское население Москвы сразу увеличилось. Здесь устроились большею частью зажиточные люди — купцы, торговцы, промышленники. Они образовали новый, так сказать, пласт еврейского населения, мало связанный со старыми москвичами. Дела евреев в Москве благодаря военному времени улучшились, многие разбогатели, а богатые становились миллионерами. Еврейская община устроила госпиталь для больных и раненых, и госпиталь этот, хорошо оборудованный, руководимый лучшими врачами, пользовался большой популярностью. Кроме того, организован был комитет помощи жертвам войны (ЕВОПО)[151]. Из осевших в Москве «беженцев» надо отметить митавского раввина Гирша Марковича Нурка[152], который с первого же момента своего приезда в Москву принял самое живое участие в общественных делах Москвы. Преданный еврейству, отличавшийся чрезвычайной отзывчивостью на всякое горе, неутомимый работник и идеалистически настроенный [человек], он вскоре занял видное место и играл заметную роль в жизни нового московского еврейства вплоть до своего отъезда в Ригу, где он занял высокое место депутата Латвийского сейма и стал выдающимся общественным деятелем. Жизнь евреев в Москве оживилась. Старый русско-еврейский журнал «Восход», переименованный в «Еврейскую неделю», был переведен в Москву, куда переселилась известная часть петербургской еврейской интеллигенции (между прочим, и тов. Иоффе, нынешний академик Деборин[153]). Возник и новый журнал на русском языке, посвященный вопросам еврейской жизни, «Новый путь», во главе которого стали московские литераторы. Комитеты разных обществ (ЕВОПО, ОПЕ, ОЗЕ, ЛИЯ[154]) работали энергично, даже бурно. Неоднократно приезжал в Москву известный писатель Ан-ский[155], поэт Бялик Х. Н.[156], который каждый раз читал лекции, вызывавшие восторг. Словом, еврейская жизнь билась бурным, горячим ключом.

    По мере того как продолжалась война и выявлялись наши военные неудачи и поражения, правительство в целях самосохранения, чтобы отвлечь гнев народа от себя, стало искать виновника военных катастроф и нашло его… в евреях. Потерпев поражение на «старом навете» в процессе Бейлиса, оно выдумало «новый навет» — обвинение евреев в шпионаже, предательстве, измене. Царская ставка, военное командование на театре военных действий в споре с департаментом полиции в Петрограде систематически стали пускать слухи о том, что евреи в смежных с театром войны местах занимаются шпионажем, передают немцам военные тайны, указывают им места, где находятся наши армии, и т. п. Эти слухи стали распространяться и через юдофобские газеты, в стране поднялась новая волна зловещего антисемитизма, тем более ядовитая, что она была теперь окрашена обидным для русского самолюбия и национальной гордости элементом. В местечке Кум устроен был солдатский погром, который объявили официально как выражение негодования воинских частей против еврейской измены. В городе Мариамполе по доносу оказавшегося впоследствии немецким агентом какого-то мусульманского имама Байрашевского, который потом был осужден на каторгу военным судом, обвинили в измене известного в городе еврея Гершановича, и корпусной суд приговорил его к каторжным работам на 8 лет. Этот приговор был моральным ударом, так как служил как бы подтверждением распространившихся слухов и инсинуаций. Гершанович, как известно, через 2 года был освобожден, так как выяснилась его невиновность. Но пока антисемитская клика и юдофобская печать оперировали Кумом и Мариамполем как неопровержимыми документами. Но этого было мало. Возникшие в стране разные кризисы — продовольственные, товарные и другие — опять стали приписываться евреям, которые-де занимаются спекуляцией, вздувают цены, прячут металлические деньги, перевозят в гробах золото и т. д. Правительство, которое волей-неволей должно было благодаря беженцам пробить брешь в черте оседлости и делать кое-какие облегчения в праве жительства для этих евреев, стало брать все назад и преследовать евреев как никогда. Особенно сильно это почувствовалось в Москве, где начались позорные облавы, ловили евреев на улицах среди белого дня. В заседании Государственной Думы 16-го февраля 1916 г. депутат Н. М. Фридман говорил: устраиваются «облавы в Москве для того, чтобы вселить в население, внушить ему убеждение в том, что евреи являются виновниками дороговизны… На улицах хватают детей, ведут в участки, сотни людей арестовываются; арестовываются евреи под предлогом спекуляции, за сим они подвергаются выселению». Словом, повторилась вакханалия облав, гонений и выселений, которая была так знакома Москве. Это было как раз в то время, когда депутат Н. С. Чхеидзе[157] огласил в одном из заседаний Государственной Думы циркуляр департамента полиции за подписью и.д. директора Кафарова — циркуляр, в котором «Департамент полиции сообщает для сведения губернаторам, градоначальникам, начальникам областей и губернским жандармским управлениям», что «евреи усиленно заняты революционной пропагандой, искусственно устраивают вздорожание предметов первой необходимости, устраняют из обращения звонкую монету, скрывают товары, задерживают разгрузку их на ж.д. станциях, стремятся внушить населению недоверие к русским деньгам, обесценивают таковые и заставляют таким образом вкладчиков вынимать свои сбережения из государственных учреждений» и т. д. Оглашение этого циркуляра вызвало бурю негодования в Думе. Правительство, пойманное, что называется, с поличным на месте преступления, мало, однако, этим было смущено и продолжало свою преступную работу. Когда через несколько месяцев после этого возобновилось дело Гершановича, его защитник О. О. Грузенберг справедливо говорил: «Много польских городов и селений залито кровью, окутано дымом пожаров[158]. Но из этой крови, из этого пепла возрождается в пурпуре и злате старая Польша. Сбываются несбыточные сны благородных мечтателей и поэтов. Рядом с польским народом, на той же земле живет другой народ. Он тоже отдал общерусскому делу и кровь своей молодежи, и достояние свое. Он станет теперь на пепелище, обескровленный и обнищалый, оболганный, заклейменный кличкой „изменник“». В. Г. Короленко по поводу оправдания Гершановича писал: «Речь Грузенберга уже не только юридическая защита данного подсудимого перед данным составом суда, но и пламенная апелляция еврейства против общей неправды и закоренелого предубеждения. Торжество полное, и весь этот заключительный эпизод тяжелой драмы кажется простым подарком судьбы, своего рода черной жемчужиной в мартирологе современного еврейства… Мариампольский приговор смутил очень многих, совсем не антисемитов… На сомнения отвечали: „А Кум, а Мариамполь…“ Теперь есть возможность обратить против злой клеветы ее собственное оружие. На новые измышления в таком роде можно ответить: „А Кум, а Мариамполь…“»

    Но гангрена русского самодержавия продолжалась, процесс гниения его шел быстрым темпом. Недовольство и негодование росло с каждым днем. Терпение истощилось. Наступил 1917 год. Вспыхнула февральская революция. В марте этого года, ровно через четверть века после знаменитого московского изгнания, отменены были все существовавшие до сих пор ограничения в правах евреев, евреи стали полноправными гражданами. Пришла наконец эмансипация евреев, запоздавшая в России в сравнении с Западом более чем на сто лет.

    Ставши юридически полноправными гражданами России, евреи оказались в таком же положении, как люди после пожара или после тяжелой болезни. Надо было собрать сохранившиеся остатки сил и энергии, надо было организовать дезорганизованное еврейство, тем более что для этого, казалось, имелись теперь юридические возможности. Первая мысль была — организовать еврейские общины. И в этом отношении Москва пошла первая. Вскоре после Пасхи, протекшей в радостях и ликовании по поводу уравнения в правах, образована была комиссия под председательством Петра Семеновича Марека для выработки программы по проведению выборов в московскую общину. Работа этой комиссии продолжалась все лето. Спорам и дискуссиям не было конца, выявили свое лицо все многочисленные еврейские партии (сионисты, Бунд, СС[159], поапей-ционисты[160]), организовались новые партии и группы (ортодоксы, беспартийные — бывшие руководители прежнего Хозяйственного правления). По городу запестрели выборные афиши, воззвания, рекламы. Весь город волновался. 1-го октября 1917 г. состоялись эти выборы — равные, тайные и пр. — по всем правилам самого совершенного парламентского кодекса. Результаты их, как можно было и ожидать, дали значительный перевес сионистам, которые и сделались хозяевами положения.

    Избранными оказались[161]:

    1) от сионистов: Я. И. Мазэ, И. А. Найдич[162], [Г.] Златопольский, [П.С.] Марек, С. Айзенштадт, Л. Яффе, X. Гринберг, [А.] Подлишевский, Левите, Герчековер, [Ц.-Г.] Белковский, Гольберг[163], [М.] Гликсон;

    2) от Бунда: Мезовецкий, И. Рубин, Майер;

    3) от СС: Л. Е. Мотылев, А. Соколовский;

    4) от Поалей-цион: д-р Рабинович;

    5) от ортодоксии («Традиция и свобода»): Г. М. Нурок, Рафаил Гоц, Моносзон;

    6) от Фолкспартей: М. И. Певзнер, Трайнин, Л. С. Биск, [С.] Каплан-Капланский, С. Р. Коцына;

    7) от беспартийных (быв. Хоз. прав.): Д. В. Высоцкий, А. Л. Фукс, С. С. Вермель, М. Г. Понизовский, Л. В. Райц.

    Разразилась Октябрьская Революция — и открытие общины было отсрочено. Состоялось оно лишь в ноябре. Председателем был избран Я. И. Мазэ. Произошел любопытный инцидент. Д. В. Высоцкий, мечтавший о председательском кресле, сначала перебежал было к сионистам, а потом, когда председателем был избран Я. И. Мазэ, совершенно отказался от участия в общине. Задуманы были широкие планы работы, организованы разные отделы, снято было большое дорогое помещение. Полились речи без конца. Тон задавали сионисты, которые с помощью разных комбинаций и коалиций добивались большинства. Но надо признаться, что во всей работе общины было больше слов, чем дела. Занимались высокой политикой, например по поводу декларации Бальфура[164], нескончаемыми спорами о языках, организационными вопросами и т. п. Но финансовой базы община не имела, а бюджет ее был большой. К лету 1918 г. наиболее богатые ее члены стали покидать Москву, и община представляла очень жалкую картину. Наконец, она была закрыта летом этого же года, центр тяжести еврейской общественности, временно перенесенный на общину, вновь вернулся на свое старое место, Хозяйственное правление…


    Юлий Гессен
    ЕВРЕИ В МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ XV–XVII вв.[165]

    Отношение Московского государства к иноземцам. — Ересь жидовствующих и еврей Схария. — Сношения великого князя Иоанна III с двумя влиятельными крымскими евреями. — Приезды еврейских купцов в Москву под защитой польского правительства. — Жестокое обращение царя Ивана Грозного с пленными евреями. — Смутное время. — Михаил Феодорович Романов: благоприятное отношение к пленным евреям; появление в Москве оседлого еврейского населения. Московский двор пользуется услугами еврейских купцов. — В конце XVII в. доступ в Москву евреям затрудняется. — Жертвы стрелецкого бунта.

    I

    Московское государство, как известно, охраняя православную веру и патриархальный быт от влияния извне, оберегало русский народ от соприкосновения с иноземцами. Иностранцев боялись и как возможных шпионов, и как насадителей безбожных обычаев. Католики и лютеране почитались еретиками. Торговый же люд видел в иноземцах нежелательных конкурентов. И когда в интересах торговли правительство делало исключения для чужестранных купцов и открывало им доступ в страну, московские торговые люди в заботе о своем заработке выражали недовольство по поводу появления этих конкурентов, и правительству снова приходилось принимать меры, чтобы по возможности оградить страну от пришельцев.

    Тем не менее купцы на известных условиях имели доступ в Московское государство. Они могли приезжать без особого разрешения в пограничные города. Только торговля иностранцев внутри государства, преимущественно в Москве, подвергалась целому ряду ограничений и допускалась не иначе, как с особого каждый раз дозволения. При этом чужеземным купцам не разрешалось здесь прочно водворяться. Торговля с иностранцами носила ярмарочный характер, и по окончании торга они должны были уезжать прочь. Купцы из восточных стран могли оставаться в стране не более года, а для западноевропейских гостей был установлен еще меньший срок. Вопреки этим постановлениям, нарушение которых влекло за собою кару, случа