Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ВЗЫСКУЮЩИЕ ГРАДА · ПИСЬМЕНА И ДНЕВНИКИ ·


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • НА ПУТЯХ К ГРАДУ ЗЕМНОМУ
  • 1900-1905 гг.
  • 1906 год
  • 1907 год
  • 1908 год
  • 1909 год
  • 1910 год
  • 1911 год
  • 1912 год
  • 1913 год
  • 1914 год
  • 1915 год
  • 1916 год
  • Приложения
  •   Проект программы "Христианского Братства Борьбы"[1936]
  •   ВОЗЗВАНИЕ К ЦЕРКВИ[1937]
  •   Философско-юридический кружок
  •   Предисловие к "Сборнику первому. О Владимире Соловьеве"
  •   ЗАПИСНАЯ КНИЖКА В. Ф. ЭРНА[1941]
  •   СПИСОК действительных членов Религиозно-философского общества в Санкт-Петербурге
  • ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ ПУБЛИКУЕМЫХ ДОКУМЕНТОВ


    НА ПУТЯХ К ГРАДУ ЗЕМНОМУ

    Ах, если бы им мог попасться

    Путь, что на карты не попал.

    Но быстро таяли запасы

    Отмеченных на карте шпал.

    Борис Пастернак. Высокая болезнь.

                                                         У истоков христианской политики

    Владимир Сергеевич Соловьев, закончивший свой жизненный путь в последний год ХIХ столетия, оставил в наследие веку грядущему ряд идей, среди которых наиболее привлекательной для части русской интеллигенции оказался призыв создать религиозно-политическое движение, имеющее целью на принципах христианской политики[1],  обновить духовную, культурную и общественную жизнь страны. Его младшие современники и последователи сформулировали стоящие перед ними задачи в следующей программе:

    христианизировать и воцерковить этический идеализм русской интеллигенции, чтобы затем ее усилиями духовно преобразовать все общество;

    гарантируя свободу совести, радикально реформировать внутреннюю жизнь Российской Православной церкви, отделив ее от государства;

    посредством экономических и политических реформ социализировать промышленные предприятия их работниками;

    безвозмездно передать землю крестьянам на основе семейного и артельного землевладения;

    вести активное просвещение крестьянских и рабочих масс.

    Реализовав эти предварительные этапы, они надеялись осуществить идеал «полной правды в жизни верующих и тем самым при содействии Духа Святого положить начало концу господства зла и смерти»[2].

    Как отмечал Г.Федотов, русское религиозное возрождение зародилось и протекало в противостоянии церковно-государственному консерватизму и традициям «интеллигентского староверия»[3], которое в тот период проявлялось в повальной завороженности марксизмом. /6/


    Американский историк Дж. Патнэм выделяет в русском религиозном возрождении три формы оппозиции марксизму:

    поиски нового религиозного сознания в кружке Д.Мережковского и З.Гиппиус;

    христианский социализм С.Булгакова, укорененный как в русском религиозном опыте, так и в современной ему политической философии и социологии;

    этический либерализм правоведа П.Новгородцева, чья личная религиозная установка оказывала косвенное влияние на политическую философию, формулируемую им в секулярных понятиях[4].

    Через год после кончины В. Соловьева в 1901 году в Петербурге организуются "Религиозно-философские собрания" по инициативе Д.С.Мережковского, З.Н.Гиппиус, В.В.Розанова, А.В.Карташева, В.Тернавцева и др., входивших в состав редакции журнала "Новый путь". На этих собраниях впервые произошла встреча представителей православного духовенства и интеллигенции, пытавшейся в своих духовно-общественных поисках обрести опору в Православной Церкви. Собрания проходили под председательством ректора Санкт-Петербургской Духовной академии епископа Ямбургского Сергия (Страгородского), при участии профессоров богословия и приходских священников. Здесь впервые были поставлены и обсуждены проблемы, ставшие основными для русской религиозной философии:

    свобода и необходимость; авторитаризм — индивидуализм — соборность; религиозное осмысление и оправдание культуры; социальная правда и социальный вопрос; революция как религиозная проблема; проблема христианского государства; православие и жизнь;

    Здесь же впервые было открыто констатировано то, что впоследствии станет общим местом в суждениях русского интеллигента о Православии: 

    — полное поглощение Церкви государством, превратившим ее в один из бюрократических институтов самодержавной власти;

    — крайняя регламентация прав духовенства и его сословная замкнутость и приниженность;

    — отсуствие самостоятельной церковной социальной концепции.

    Хотя через год по распоряжению обер-прокурора Святейшего синода К.П.Победоносцева Религиозно-философские собрания были прекращены, их деятельность нашла отклик в церкви, обществе и государственных структурах, положив основание интенсивному церковно-общественному движению, завершившемуся в 1917 году Всероссийским поместным собором. Протоколы собраний и стенограммы выступлений были опубликованы на страницах "Нового Пути". Таким образом, творческая инициатива принадлежала религиозной интеллигенции, как частице церковного народа, восполнившей отсутствие "пророческого" служения церковной иерархии[5]./7/


    У истоков этого движения стояли представители нового поколения общественных деятелей, в числе которых был С.Н.Булгаков, уже обозначивший свой прорыв к новому мировоззрению изданием сборника своих статей "От марксизма к идеализму"[6]. По тому же пути шли Н.А.Бердяев, С.Л.Франк, П.Б.Струве, также отошедшие к тому времени от политического марксизма, и их более молодые современники: В.П.Свенцицкий, В.Ф.Эрн, А.В.Ельчанинов, А.С. Глинка (Волжский), С.А.Алексеев (Аскольдов), А.В.Карташев, В.А.Тернавцев, священники Григорий Петров, Константин Аггеев, Иона Брихничев, Михаил Семенов.

    Первым совместным выступлением "идеалистов-общественников" был сборник статей «Проблемы идеализма» (1902), вышедший под редакцией П.И.Новгородцева, с кратким предисловием Л.М.Лопатина, написанным от имени Московского психологического общества, издавшего сборник. В сборнике выступили двенадцать авторов: С.А.Аскольдов, Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, Е.Д.Жуковский, Б.А.Кистяковский, А.С.Лаппо-Данилевский, П.И.Новгородцев, С.Ф.Ольденбург, П.Б.Струве, кн. Е.Н.Трубецкой, С.Н.Трубецкой, С.Л.Франк. Общие задачи участников сборника были сформулированы в ПредисловииП.И.Новгородцева.

    В качестве мировоззренческой базы господствовавшему в то время позитивизму противопоставлялся идеализм. Данные естественных наук, принимавшиеся как единственный источник познания, признавались лишь одной из сфер многообразных поисков и задач человеческого духа. Особое значение придавалось моральной проблематике, на место этического релятивизма выдвигалась задача поисков абсолютных принципов морали, в продолжение традиций Вл. Соловьева и Б.Н.Чичерина. Впервые идеализм как вечная основа человеческого духа выдвигался в связи с насущными вопросами общественной и культурной жизни. Новые формы жизни становились, таким образом, «уже не простым требованием целесообразности, а категорическим велением нравственности, которая ставит во главу угла безусловное значение личности». Наметив задачи, соявшие перед новым философским движением, участники признавали, что «дальнейшее разъяснение их еще потребует сложной и усиленной работы». Эта работа продолжалась в трудах русских религиозных мыслителей и в деятельности новых общественных движений, разбуженных их призывом.

    Было бы упрощением назвать эти движения российским вариантом христианского социализма, который к тому времени уже занял свое место в европейском политическом спектре. В отличие от современных им западных христианских политиков, отстаивавших в первую очередь интересы духовного сословия, проповедовавших либеральный консерватизм или умеренный прогрессизм, представители российской "христианской общественности" не ставили во главу угла построения "Царства всеобщего благоденствия" путем политического и экономического переустройства общества. Их программа основывалась на "эсхатологическом анархизме", то есть на неприятии любой формы /8/


    государственной власти в предверии "окончательного, апокалиптического периода всемирной истории"[7]. Они отрицали любое неравенство личностей, основанное на собственности, социальном происхождении, внешнем авторитете и традиции. Ядром предлагаемой ими модели переустройства общества выступает "община верных", в которой осуществлен "идеал безвластия"[8]. Она должна быть устроена по подобию первохристианской общины, описанной в книге Деяний Святых Апостолов, где сказано: "Все же верующие были вместе и имели все общее И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого" (2, 44-45).

    От «Нового пути» к «Вопросам жизни»

    В 1904 году в редакции "Нового пути" объединились представители двух направлений религиозно-философской публицистики. С одной стороны — члены прежней редакции, искатели "нового религиозного сознания": Д.С.Мережковский, З.Н.Гиппиус, Д.В.Философов, Г.И.Чулков, А.В.Карташев, с другой — сторонники "христианской общественности", ушедшие от марксизма: С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев, С.А.Аскольдов, А.С.Глинка (Волжский). Это объединение, и положило начало тому явлению, которое впоследствии будет названо "Русским религиозно-философским возрождением", С 1905 г. редакция в обновленном сотаве начинает выпускать журнал «Вопросы жизни», издателем которого становятся по очереди Д.Е. Жуковский и Н.О. Лосский[9]. Впоследствии автор, далекий от объективности в оценке политических противников, признает, что деятели русского религиозно-философского возрождения выступали не просто как авторы книг и статей, но «как настоящие идейные вожди целого общественного направления, давая целую энциклопедию по вопросам философии, религии, политики, публицистики, оценки всего освободительного движения и всей истории русской демократии»[10].

    На фоне нараставшей пропаганды левых партий забастовок рабочих, крестьянских бунтов, еврейских погромы и террористических актов против государственных деятелей вызовом консервативных сил прозвучало опубликованное16 января 1905 г. после расстрела манифестации 9 января, холодно-обличительное и казенное посление Синода "Ко всем чадам Православной Церкви", прошедшее цензуру Победоносцева. Даже правые газеты кричали от возмущения: "Где в это время был сонм духовных? Где были учители наши в непогоду, приведшую к катастрофе 9 января?!"

    На самом деле церковные иерархи вовсе не были холодными исполнителями воли стоявшего за их спиной государства. Сердца многих из них обливались кровью. Объясняя неучастие Церкви в бурных общественных событиях, первоприсутствующий член Синода, митрополит Петербургский Антоний (Вадковский) писал в "Новом времени" (под именем своего секретаря П.И.Тихомирова): "В сфере политических и социальных движений духовную власть никто не считает нужным посвящать. Поэтому пастырского слова к /9/


    рабочим не могло и быть. Во всяком общественном движении надо быть вполне осведомленным, чтобы вовремя явиться, где нужно и сказать, что следует". Эти горькие слова намекали на старческую немощь царского режима, в своих объятиях удушающего энергию церкви. Иерархи не были посвящены в планы готовящейся расправы. В итоге после разразившейся трагедии на Церковь была возложена часть ответственности. Трудно было сильнее опорочить Церковь в глазах народа. И тогда группа З2-х петербургских священников обратилась к Синоду и епископату с призывом осудить кропопролитие и стать на сторону жертв трагедии. Впоследствие эта група оформилась в "Братство ревнителей церковного обновления" (позже "Союз церковного обновления"), выступая с инициативой созыва Поместного собора, который по их мысли должен был демократизировать церковное управление, максимально удалив его от влияния государственных структур, выработать церковную социальную доктрину и модернизировать архаичный культ. По существу движение стремилось к церковным реформам в направлении протестантизма, заменяющим традиционную концепцию православной соборности личной ответственностью верующего перед Богом. Предпочтение отдавалось активизму, а не покорной пассивности, что должно было повлечь за собой изменение массового религиозного сознания русских.

    После катастрофы "Кровавого воскресенья" из Петербургской духовной академии вышли и вскоре стали известны всей России священники Георгий Гапон, Константин Агеев, архимандрит Михаил (Семенов), ректор епископ Феофан (Быстров). В эти неистовые дни из Москвы в Петербург прибыли делегаты религиозно-философских кружков и движений, чтобы встретившись со столичными деятелями религиозного возрождения, попытаться выработать общую программу действий. Среди них были В.Эрн и В.Свенцицкий, у которых 9 января «высекло искру решимости». Они призывали к борьбе за расторжение старорежимного союза Православной Церкви и самодержавной власти, за выведение церковных сил на поле общественной борьбы за новый строй.

    А.В.Карташев оставил яркие воспоминания о собраниях, происходивших в редакции «Вопросов жизни», в которых принимали участие сотрудники и идейно близкие журналу люди[11]. Особенно бурным и накаленным было январское собрание кружка «Вопросов жизни», Обсуждалось отношение Церкви к текущим революционным событиям. Присутствовали С.Н.Булгаков, С.А.Аскольдов (Алексеев), С.Л.Франк, А.В.Карташев. Московские гости Эрн и Свенцицкий предложили организовать большую демонстрацию-панихиду по жертвам «кровавого воскресенья». У Эрна сорвалась фраза: «…в пику Синоду». Тут обычно молчаливый, сдержанный Франк возвысил голос и запротестовал: «Я решительно возражаю против такой постановки вопроса. Я понимаю демонстрацию как акт внешний, боевой и до известной степени грубый; но молиться Богу «в пику кому-то», примешивать сюда мои интимные отношения к Богу -- этого я ни понять, ни принять не могу»[12]. /10/


    Эта реплика охладила разгояченные головы православных революционеров. Предложение не было принято. Однако у молодых москвичей созревал новый замысел: основать революционную организацию, члены которой, оставаясь преданными Православной церкви, включаются в политическую борьбу с самодержавием на основе евангельского понимания достоинства человеческой личности. Многие политические публикации журнала имели антисамодержавный характер: осуждали русско-японскую войну, "обнажившую зло и неправду царизма", протестовали против подавления забастовочного движения и жестоких разгонов рабочих демонстраций. В программной статье «"Вопросы жизни" и вопросы жизни»[13] С.Булгаков наметил путь общественного служения в условиях политического кризиса, наступившего в России, определенный им как "идеал-реализм", предлагавший всем, относящим себя к сторонникам общественного прогресса, уделять равное внимание как материальной и социальной, так и духовной сферам человеческого бытия, ибо "не хлебом единым живет человек", но "он не может жить без хлеба"[14]. Идеал-реализм предполагал реформы в четырех направлениях: достижение политической свободы личности, экономическое возрождение на основе социализации промышленности, культурное возрождение и церковное обновление. Группа общественных деятелей и публицистов, объединившихся вокруг журнала "Вопросы жизни", стали таким образом единственным русским обществено-политическим движением, провозгласившим неразрывность социальных, гражданских и церковных проблем, на фоне полного равнодушия или враждебности к религии всей "прогрессивной" публицистики. С.Булгаков напоминал заветы русской этико-философской мысли: "После Толстого, Достоевского, Соловьева непозволительно уже не понимать значения религии как силы социального прогресса"[15].

    Подводя итоги первого года существования журнала, его издатели заявляли, что "Вопросы жизни", "присоединяясь к общему освободительному и социальному движению", желают сохранить "независимое, непартийное положение", стремясь остаться "верными анархическому идеалу в его религиозном понимании"[16].

    В вопросах религиозной свободы и реформы церкви журнал сражался "на два фронта,—направо с казенщиной религиозной жизни и мысли, с церковной полицией, налево — с повальным религиозным индифферентизмом русского общества"[17].

    Тем временем внутри редакции назревал новый идейный конфликт. Столкнулись две тенденции: революционно-анархистская — Г. Чулкова и церковно-охранительная — С. Булгакова. В статье "Поэзия Владимира Соловьева" Г. Чулков остро и критично поставил тему судьбы исторического христианства[18]. С резким возражением против нее среди прочих выступилбыл С. Булгакова, который "мистическому анархизму" Чулкова противопоставлял православную церковность[19]. Конфликт усилился впоследствии из-за резкого несходства литературных вкусов: Г.Чулкову с трудом удалось пре /11/


    одолеть длительное сопротивление С.Булгакова публикации настраницах журнала романа Ф.Сологуба "Мелкий бес"[20].

    К концу года выяснилось, что журнал к тому же экономически разорителен для его издателя Д.Е.Жуковского, и он отказался от его дальнейшего финансирования. По выражению Булгакова в составе редакции "идет разложение и гниение" и он ни за что бы не согласился в нем участвовать, если бы его издание продолжилось в 1906 году. По общему согласию в декабре 1905 года издание было прекращено. По мнению Г.Чулкова эта дата стала распутьем представителей двух тенденций христианской общественности, которые сначала объединились в противостоянии позитивизму, материализму и атеизму революционно-демократической интеллигенции, но внутренне так и остались чуждыми друг другу. Г. Чулков вместе с Вяч. Ивановым, А.Блоком, Ф.Сологубом, пройдя через этап "мистического анархизма" и альманахов «Факелы», полностью погрузились в чисто литературную деятельность, а С.Булгаков, Н. Бердяев, С. Аскольдов, В. Эрн и их единомышленники двинулись дальше по пути религиозной публицистики и церковной политики.

    Христианское Братство Борьбы

    В феврале в 1905 г. в Москве произошло немноголюдное собрание христианской интеллигенции обеих столиц, на котором было основано "Христианское Братство Борьбы" (ХББ). Возглавили эту революционную организацию пламенный христианский публицист Валентин Павлович Свенцицкий, и только что окончивший историко-философский факультет Московсковского Университета Владимир Францевич Эрн. Идеи этой радикальной-христианской группы поддерживают их близкие друзья и соученики по 2-ой Тифлисской гимназии Павел Александрович Флоренский (в то время студент Духовной Академии ) и Александр Викторович Ельчанинов.

    Их общим духовным наставником был живший на покое в Донском монастыре епископ Антоний (Флоренсов). По воспоминаниям современников в характере епискпа Антония "всегда чувствовалась его постоянная готовность к бою, к решительному действию. У него был особый вкус и чутье к вопросам человеческой психофизиологии, расы, породы, крови, темперамента". В своей пастырской практике он исходил из евангельского понимания любви и свободы, сформулированной в максиме: "Христианская свобода и любовь — однои то же. Свобода — в любви и любовь — в свободе. А основа всего — страх Божий"[21].

    Интересно, что первое сообщение об организации новой партии и краткое изложение ее Программы было опубликован (вероятнее всего, не по воле авторов, так как отсутствует указание на источник) в большевистском эмигрантском еженедельнике "Вперед"[22]. /12/


    В историческом введении к "Программе ХББ" В.Свенцицкий так пишет о его целях, обстоятельствах возникновения и первых политических акциях:

    "Христианское братство борьбы" имеет целью активное проведение в жизнь начал вселенского христианства. Эти начала, введенные вселенским историческим христианством в сферу индивидуальной жизни, до сих пор не были сознательно положены в основу общественных отношений, В общественных отношениях до сих пор осталось нераскрытой "правда о земле", лежащая в самой сущности христианского учения. Раскрыть эту правду и действенно осуществлять вселенскую правду Богочеловечества во всемирно-историческом процессе и есть общая задача "Братства".

    Своеобразие и исключительность настоящего исторического момента сами собою определяют ближайшие, частные задачи "Братства", необходимо вытекающие из общей, основной. Эти задачи суть:

    Борьба с самым безбожным проявлением светской власти — с самодержавием, кощунственно прикрывающимся авторитетом Церкви, терзающим народное тело и сковывающим все добрые силы общества.

    Борьба с пассивным состоянием Церкви в отношении государственной власти, в результате чего Церковь идет на служение самым низменным целям и явно кесарю предает Божье.

    Утверждение в социально-экономических отношениях принципа христианской любви, содействующего переходу от индивидуально-правовой собственности к общественно-трудовой. "Братство" призывает к совместной Господней работе всех верующих во Христа без различия исповеданий и национальностей ввиду того, что борьба с безбожной светской властью имеет смысл не только национальный, но и вселенский".

    Члены Братства сочли первоочередной задачей опровержение синодского послания, в котором забастовщики и участники манифестации 9-го января приравнивались к изменникам и пособникам японцев. Город был разделен на десять участков. Ночью члены Братства развесили свое воззвание с большим черным крестом вверху листа:


    "Синод обратился к вам с воззванием не заводить в государстве смуты, не быть заодно с внутренними врагами и тем не служить японцам. Не таких слов ждали все истинно-православные люди в настоящее тяжелое время. Кому неизвестно, какие грабительства и притеснения творят царские слуги. Они и ослабили Русскую землю, потому что измучили народ. А когда Петербургские рабочие с пением "Отче наш" пошли умолять царя выслушать об их нуждах, в них стали стрелять солдаты и убили 2000 человек и ранили более 5000 своих братьев-христиан. И после этого Синод, забыв истинную Апостольскую Церковь, увещевает вас, а не тех, кто довел вас до крайности, кто губит Русскую землю и зверски убивает наших братьев. В такие минуты все ждали, что Церковь возвысит свой голос против обезумевшей власти, забывшей, что Царь всех царей — Господь и что царская власть ниже воли Господней подобно тому, как митрополит Филипп обличал царя Ивана Грозного, измучившего народ опричниной…"

    Перед Братством с первых же шагов вставали две сложные задачи: дать религиозно-философское обоснование "христианской общественности", от теории перейти к практике, воздействуя на духовенство, интеллигенцю и народ. Эти задачи казались неразрешимыми из-за недостатка активных сторонников Братства, денежных средств и отсутствия собственной типографии. Однако несмотря на это В.Эрн и В.Свенцицкий приступили к поиску бого /13/


    словских начал своей деятельности, которые вскоре формулировали следующим образом:

    "Христос—Богочеловек. Он стал человеком и принял плоть. Искупая ее Своей Пречистой Кровью, Он не отделился от нее, а остался в ней и с ней, потому что связан с ней "нераздельно и неслиянно", потому что пришел не упразднить, а освятить ее. Преобразовавши ее на Фаворе и освободивши ее от рабства смерти Своим Воскресением, Он положил начало "обожению плоти", которое закончится "новой землей, на которой обитает правда" (2 Петр.3, 13). Этим Он дал вечный образ поведения и указал путь, по которому должен идти каждый христианин. Каждый человек для того, чтобы становилось возможным Царство Божие внутри него, должен победить в себе похоть плоти и облечь тело свое во Христа, приуготовляя его к славе и нетлению. Но согласно Евангелию, человек не есть самодовлеющий, не связанный с другими атом. Он лишь один из бесчисленных членов великого и единого целого — Тела Церкви. Церковь Христова — объективное Царство Божие, осуществляясь и водворяясь в душе всего человечества, должна победить похоть плоти уже не отдельного лица, а всего человечества, и облечь тело — уже не тело отдельного лица, а тело всего человечества — во Христа и сделать его Невестой Христовой. Эта плоть и тело являются результатом взаимодействия тела и плоти отдельных лиц, основанного на потребностях тела и плоти, а это и есть, прежде всего, отношения экономические, общественные и государственные. Значит, человечество, становящееся Церковью, для осуществления в себе Царства Божия, должнобороться со своей похотью и побеждать свою плоть, то есть животворить и проникать Духом Христовым отношения экономические, общественные и политические. Да изобразится и в них Христос и да будет Бог во всем.

    Таким образом, из действительной веры во Христа, вочеловечившегося и пришедшего во плоти, неизбежно вытекает обязанность каждого христианина принимать самое деятельное участие в общественной и политической жизни страны. В той самой области жизни, от которой с брезгливостью и ужасом отворачивалось историческое христианство, необходимо действенно и самоотвержено осуществлять вселенскую правду Богочеловечества, отдавая, если потребуется, жизнь "за други своя"."

    Обращение, озаглавленное "О задачах Христианского Братства Борьбы", было разослано почти всем епископам Российской Церкви и многим представителям духовенства в Москве, Петербурге, Киеве, Владимире и других городах.

    Этот документ представляет собой первую попытку вывести и сформулировать социально-экономическую доктрину, исходя из догматики православия. Русские интелигенты, почувствовашие общественный кризис и равнодушие церковной иерахии к земным человеческим проблемам, решились расколоть длившуюся полтора тысячелетия "симфонию богоизбранных супругов"—самодержавного Государства и Православной Церкви. Одновременно был положен первый камень в основание того радикального учения, которое через десятилетия разовьется в недрах католицизма под именем "теологии освобождения" и "теологии революции". В обличении капиталистического общества, в постановке революционных целей, в признании и оправдании насилия для изменения общественного строя и в призыве к самопожертвованию, а главное—в утопизме этих целей просматриваются и блоки марксистской теории, и эсхатологический пафос европейской Реформации. Вслед за вдохно /14/


    вителями и сторонниками Реформации ХББ обретает свой идеал общественного устройства не в будущем, а в прошлом, в "первохристианском коммунизме" катакомбной Церкви. Звучат в Программе ХББ (см. Приложение 1) и отголоски крестьянских хилиастических чаяний о жизни по "Правде Божией" в утопическом "Беловодском царстве", где будут обитать крестьяне-праведники.

    Члены ХББ отпечатали 4000 экземпляров "Обращения к войскам", призывавшем солдат не исполнять приказов офицеров, если те прикажут им стрелять в восставших рабочих и крестьян. Вот фрагмент этой пламенной христианской проповеди:

    "Братья христиане! Страшный грех на вашей душе. По приказанию безбожной власти усмиряете вы "бунтовщиков", убиваете и мучаете их. Самое ужасное то, что, убивая своих братьев-христиан, вы не приносите покаяния, думаете, что поступаете хорошо. Это не наше дело, — говорите вы, — начальство велит, оно и ответит перед Богом, а мы обязаны слушаться. Не так говорили апостолы и святые мученики христианские, когда начальство заставляло их отрекаться от Христа и поклоняться идолам. Не говорили они тогда: поклонимся, отречемся, — а там пусть начальство отвечает <… /> Разве так уж виноваты голодные крестьяне, когда отбирают хлеб у помещиков, проживающих в городе десятки тысяч рублей в год; или рабочие, не знающие отдыха <… />, когда они просят прибавки жалованья и сокращения рабочего времени?! 3…3 А если они и виноваты, то разве есть такая вина, за которую можно убивать людей? <… /> Кто выше, Бог или царь со своими слугами? Один у нас Господь — Царь Иисус Христос.

    <… /> Если завтра на землю придет Иисус Христос, как обещал Он в Евангелии, и будет проповедовать и учить, а начальству это не понравится, и оно прикажет стрелять в Него. Кого вы послушаетесь? Но ведь Христос, по слову Его, приходит ежедневно в образе голодного, гонимого, бедного человека <… />"[23].

    В "Обращении к крестьянам", также рапространенном в нескольких тысячах экземпляров, утверждалось, что русский народ переживает все ужасы за грехи свои. Но недостаточно сказать: "грешен", — надо покаяться в трех главнейших (по мнению ХББ) грехах: в любви к кесарю (государству), превысившей любовь к Богу, в поглащении церкви государством и в войне на Дальнем Востоке[24]. Считая необходимым ознакомить со своей программой образованные слои общества, Эрн и Свенцицкий составили "Обращение к обществу" и разбросали его по почтовым ящикам в больших городах.

    Желая привлечь на свою сторону рабочих, летом 1905 г. ХББ направило своих пропагандистов, Евгения Лундберга и Ивана Беневского в Иваново-Вознесенск, где происходила грандиозная стачка. Перед ними была поставлена непростая задача — пробудить в бастующих идею борьбы за "Правду Христову", противопоставив ее борьбе за экономические цели, служащие лишь "эгоистическому желанию обогащения и благополучия". Вместо стачки за "хлеб насущный" они призывали восстать против тех, кто "оскверняет мир — этот храм Господень — делая его домом торговли и вертепом разбойников, где безбожные сытые бездельники крадут труд бесправных, голодных и нищих рабочих". При этом ХББ вслед за партиями социалистической направленности выдвинуло и экономическую программу-минимум. Выступления в рабо /15/


    чей среде агитаторов ХББ никак не повлияли на ход стачки и не привлекли в его ряды новых членов. Пролетарии не отозвались на протестантский пафос программы "Братства". Немногочисленные слушатели христианско-социалистических ораторов, решив, что перед ними сектантские проповедники, вскоре теряли к ним интерес и расходились. Также безуспешно закончилась миссия ХББ в крестьянской среде, где им в лучшем случае подавали несколько медных грошей, принимая за странников. Лишь во внецерковных религиозных группах, сочувствующих движению за политическое освобождение, идеи "социального христианства" и "христианской политики" вызвали осторожное сочувствие.

    Пожалуй, наибольший отклик идеи Братства нашли в среде разночинной интеллигенции, которая вместе с ними воспринимала нарастающее революционное движение как прелюдию религиозного возрождения апокалиптического масштаба. Варочем, уже в 1906 г. В.Свенцицкий признавал, что идеология ХББ выродилась в либерально-христианскую публицистику, "фельетонное христианство", и привело лишь к умножению числа "либеральных батюшек"[25], а не к появлению мучеников, пророков и апостолов Церкви Будущего. "Союз христианского обновления", — писал Свенцицкий, — вовсе не первый луч Жены, Облеченной в Солнце (Откр.12,1), а лишь один из многочисленных профессиональных союзов внутри общей массы синдикалистского движения"[26].

    Современники называли новое общественное движение "христианским социализмом", однако вряд ли это название, взятое из западно-европейской политической жизни, адекватно отражало хилиастический пафос основателей Братства. В центре их внимания стоял Христос и Его Церковь, через которую, обновив и освободив ее от пленения государством, они надеялись войти в царство любви и социальной гармонии. Достижение традиционных политических свобод также не отвергалось, но при этом им отводилась лишь роль средств для осуществления идеи "христианской общественности", восходящей к концепции богочеловечества как залогу эсхатологического освобождения в Царстве Христовом.

    Не получив поддержки в обществе, ХББ тем не менее затронуло религиозно-нравственное сознание части православного духовенства, вызвало у отдельных священнослужителей желание искупить тяжелый многовековой грех социальной пассивности и "этатизма". К их числу в первую очередь относятся архимандрит Михаил Семенов, священники Иона Брихничев, Константин Аггеев и другие участники "Союза церковного обновления". Их голоса, живые и искренние проявления христианской совести, прозвучали в затхлой атмосфере казенно-умеренной безжизненной "религиозности", не защитившей общество от террористического разгула революционного экстремизма. Искренняя вера христианских революционеров в возможность переустройства общества на евангельских основах искупала наивный утопизм их политико-экономических построений. /16/


    "Исход русского социализма — Церковь <… /> Мы верим в возрождение Церкви, мы его страстно желаем и жаждем и к нему-то и ведет ход русских событий. Душа начатой с хоругвями, под пение "Отче наш" революции русской — в грядущем возрождении Церкви. Это возрождение вберет в себя всю правду освободительного движения, примет всю многовековую культуру всего человечества, в жизни <… /> осуществит больше, чем даже намечается в самых смелых мечтах социализма, и явит миру лик истинной и полной Христовой Правды"[27]

    Христианско-общественное движение объявило "непримиримую войну черносотенству и шовинизму. Поддерживая прогрессивно-демократические партии, оно будет бороться с теми философско-реигиозными атеистическими идеями, с которыми обычно связывается проповедь этих партий"[28].

    В кругах радикально настроенной интеллигенции идеи "Христианского Братства Борьбы" и булгаковского неосуществленного "Союза христианской политики" были восприняты враждебно: Церковь, поддерживавшая ненавистное им самодержавие, была для них оплотом консерватизма и реакции. Так, например, марксистская газета "Новости" в ряде статей призывала радикалов встать в оппозицию к предполагаемым церковным реформам, ибо всякий "свободомыслящий" желал бы видеть Церковь подчиненной государству, а не свободной и, следовательно — активной и влиятельной.

    В 1905 году С.Булгаков при участии А.Глинки (Волжского), В.Эрна, В.Свенцицкого, В.Зеньковского и издателя В.Лашнюкова основал в Киеве независимую религиозно-общественную газету "Народ", просуществовавшую всего две недели. В программе "Народа" утверждалось, что это "орган не только местный, киевский, но прежде всего, всероссийский[29]. Из перечня сотрудников было видно, что газета было попыткой продолжения "Вопросов жизни", но с более ярко выаженной общественной направленностью. В церковной области газета выступала за реформу института иерархического управления и свободу совести, в области политической выдвигала конституционно-демократическую программу, выступая за широкое народное представительство, поддерживала только что возникшее профсоюзное движение.

    В следующем 1906 году С.Булгаков, В.Свенцицкий и В.Эрн делают очередную попытку издания собственного религиозно-общественного журнала "Свобода и религия" В нем предполагаось сотрудничество как представителей "левых" кругов освободительного движения, так церковных деятелей, оппозиционно настроенных Синоду: священников Г.Петрова и К.Аггеева, архимандрита Михаила (Семенова), А.В.Карташева. И на этот раз проект терпит неудачу из-за отказа в финансовой поддержке. Одако энергичным "христианским социалистам" в том же году удается начать издание "Религиозно-общественной библиотеки", состоящей из трех серий популярных брошюр: для интеллигенции, для народа и переводы работ иностранных авторов по вопросам взимоотношений церкви и общества. Кроме того, в течение двух последующих лет вышли в свет два религиозно-общественных сборника "Вопросы ре /17/


    лигии, где, в частности, опубликованы работы В.Эрна "Церковное возрождение", "О жизненной правде".

    В конце 1907 года при книжном магазине "Братство", через который распространялись брошюры "Религиозно-общественной библиотеки" начал выходить журнал "Живая жизнь"[30], который закрылся на 4-ом номере. С ноября 1906 по июль 1907 г. Петербурге издавался еженедельник "Век"[31] и приложение к нему "Церковное обновление"[32], на страницах которых Свенцицкий и Эрн вели острую полемику с петербуржскими сторонниками "нового религиозного сознания": Мережковским, Гиппиус, Розановым, Философовым, Карташевым. Однако и этому изданию не суждена была долгая жизнь. На смену ему появился журнал "Религия и жизнь"[33], просуществовавший еще меньше. Этот журнал был последней попыткой организации самостоятельного органа интелигенции христианско-либерального направления. Его редакция распалась вследствие скандала, возникшего вокруг самого активного проповедника "христианского социализма", одного из основателей ХББ Валентина Свенцицкого. В 1908 году он выпустил в том же издательстве Ефимова, где под его редакцией печатались брошюры "Религиозно-общественной библиотеки", свой роман "Антихрист", где весьма гротескно описал себя и своих друзей "христианских-социалистов".

    По свидетельству современников нравственная репутация Свенцицкого в тот период действительно была сомнительна, о чем свидетельствует плохо поддающаяся интерпретации истерическая сцена, описанная в письме Эрна Ельчанинову (61) [Здесь и далее цифры в круглых скобках отсылают к порядковым номерам документов, публ. в наст. изд.]. Выход в свет романа и по меньшей мере двусмысленное поведение Свенцицкого стало причиной раскола в составе редакции "Живой жизни", повлекшего закрытие журнала и самороспуска ХББ, которое фактически к концу 1907 года уже сошло с российской политической сцены. После этого московские "социал-христиане" отказались от дальнейших попыток издания собственного печатного органа и разбрелись по изданиям либерально-демократического направления. Их философские статьи печатались в "Вопросах философии и психологии", общественно-публицистические и критические в "Русской мысли", редакторами которого с 1907 г. стали Кизеветтер и П.Б.Струве. Последний с 1910 г. уже полновластно руководил журналом. Сочувственно относился к участникам ХББ и редактор выходившего с 1906 по 1910 г. "Московского еженедельника" кн. Е.Н.Трубецкой[34].

    С самого начала своего возникновения ХББ находилась под сильным влиянием идей С.Н.Булгакова, который в тот же период, в попытке осуществить мечты В.С.Соловьева выступил с программной статьей "О Союзе христианской политики"[35], где сформулировал проект и программу христианско-социалистического движения, укорененного в церкви, которому так и не суждено было осуществиться. Как признавал впоследствии сам автор, для основания такого движения "у меня самым очевидным образом не хватало ни воли, ни уменья, ни даже желания, это предпринято было, в сущности, для отписки, /18


    ради самообмана ut aliquid fiori videatur [и чтобы что-то сделать. - лат.]. Сам я очень скоро разочаровался и отказался от этой затеи"[36]. Это отношение, впрочем, было высказано много лет спустя, незадолго до смерти, когда отец Сергий решительно пересмотрел свою жизнь. Во времена же описываемых событий он вполне серьезно и сочувственно относился к основателям Братства, особенно к В.Эрну, что не мешало ему, однако, как профессионалу в области политической экономии критиковать вопиющий утопизм их программных построений в этой области на фоне эсхатологических ожиданий, выраженных в преамбуле. Политико-экономическая часть программы ХББ была фактическим сколком с программ левых партий. Она включала в себя требования демократической республики, в которой каждому гражданину были бы гарантированы основные права и свободы.

    Московское Религиозно-философское общество

    памяти Вл.Соловьева

    На грани веков в обеих столицах и в губернских городах одно за другим стали возникать литературные, философские, религиозные и мистические кружки, общества и собрания. Здесь по словам Андрея Белого встречались "люди нового сознания", услышавшие подземный гул, "звук грядущей эпохи". Одни из них обратили свои взоры к Церкви, другие, оттолкнувшись от нее,—углубились в самостоятельные религиозно-мистические поиски. Некоторые из этих кружков выросли в признаные религиозно-философские общества со своими издательствами, оставившими нам труды деятелей русского религиозного возрождения. Между обществами сразу же возникли связи и взаимовлияния. Особенно глубоким это взаимопроникновение было между кругами религиозной общественности обеих столиц. Москвичи Эрн и Свенцицкий будучи сотрудниками "Вопросов Жизни" часто бывали в северной столице. Там они вошли в "Братство ревнителей церковного обновления", основанное клириками и представителями церковной интеллигенции. Основанное ими чуть позже ХББ в свою очередь оказало влияние на петербургское движение за церковное обновление. Эрн и Свенцицкий принимали участие в петербургских Религиозно-философских собраниях и имели там значительное вияние. Одновременно в Москве они посещали "среды" на квартире П.И.Астрова, юриста по профессии, где регулярно собирались люди разных поколений с непохожими взглядами и интересами: поэты-символисты Андрей Белый, Сергей Соловьев, Эллис; философы: Николай Бердяев, Федор Степун, священник Григорий Петров; теософы, журналисты, либеральные политические деятели.

    Продолжались занятия в секции Истории религии при Московском Университете, на одном из заседаний которой присутствовал Александр Блок. Еще большее значение имели такие же собрания, проходившие с 1905 года в доме Маргариты Кирилловны Морозовой, состоятельной вдовы промышленника-мецената Михаила Абрамовича Морозова и дочери другого разорившегося мецената /19/


    Кирилла Мамонтова. Смерть мужа, по словам Андрея Белого, была для нее началом новой эры; до этого она—"дама с тоской по жизни", а после—"активная деятельница музыкальной, философской и издательской деятельности Москвы", хозяйка салона, ставшего одним из интелектуальных центров первой столицы. Она обладала редким даром примирять самые крайние мнения, делать возможными встречи и дискуссии между идейными противниками, занимавшими крайне противоположные общественно-политические позиции, "мирить и приучать друг к другу вне ее салона непримиримых и неприручимых людей"[37] М.К.Морозова занималась широкой культурно-благотворительной деятельностью. Регулярные дотации получало от нее Московское психологическое общество при Московском Университете, издававшее журнал "Вопросы философии и психологии", она была председательницей Москомского музыкального общества. Ученица А.Н.Скрябина, она на протяжении ряда лет материально поддерживала композитора, а после его неожиданной кончины учредила фонд помощи его семье. Без ее материальной поддержки не смог бы выходить орган либеральной московской профессуры "Московский еженедельник", редактируемый кн. Е.Н.Трубецким.

    С весны 1905 года дом М. Морозовой (на Смоленском бульваре, позже — на Воздвиженке, затем в Мертвом переулке в районе Пречистенки) стал местом политических собраний. Здесь встречались и спорили будущие кадеты с бундовцами и социал-демократами, неокантианцы с марксистами, ницшеанцы со сторонниками христианской общественности. Здесь излагал политическую программу русского либерализма лидер будущей партии Народной Свободы П.Н.Милюков, недавно вернувшийся из эмиграции. Приведем его воспоминания.

    «После дворянского особняка и студенческой мансарды я получил приглашение сделать доклад в купеческом дворце на Зубовском бульваре[38] для гостей хозяйки, вдовы Михаила Морозова, рано умершего дилетанта истории, Маргариты Кирилловны. Это уже было подтверждением достигнутого в Москве успеха. Обстановка здесь была совсем иная, нежели в особняке Новосильцевых. Великолепный зал, отделанный в классическом стиле, эффектная эстрада, нарядные костюмы дам на раззолоченных креслах, краски, линии — все это просилось на историческую картину. Картина и была задумана, не знаю, хозяйкой или художником. Пастернак принялся зарисовывать эскизы и порядочно измучил меня для фигуры говорящего оратора на эстраде. Ниже эстрады, на первом плане, должны были разместиться портретные фигуры гостей хозяйки вместе с нею самой. Однако картина не была написана: вероятно, большое для тех дней событие сократилось в размерах перед другими историческими картинами и новизна моды прошла.

    Очаровательная хозяйка дома сама представляла интерес для знакомства тем более, что со своей стороны проявила некоторый интерес к личности оратора. Несколько дней спустя я получил визит ее компаньонки, которая принесла пожертвование в несколько тысяч на организацию политической партии. Именно этому вопросу я посвятил свою лекцию в ее дворце: эта тема была обновлена новым материалом после наших программных апрельских работ и "освобожденческих" влияний. Меня просили также руководить ориентацией хозяйки в чуждом ей лабиринте политических споров. От времени до времени я начал замечать присутствие Маргариты Кирилловны на наших политических собраниях. /20/


    Наконец она опригласила меня побеседовать с ней лично. Беседы начались и вышли далеко за пределы политики, в неожиданном для меня направлении. Я был тут поставлен лицом к лицу с новыми веяниями в литературе и искусстве, с Москвой купеческих меценатов. Это был своего рода экзамен на современность в духе последнего поколения.

    Маргарита Кирилловна, <… /> молодая, по купеческому выражению, "взятая за красоту", скоро овдовевшая, жаждущая впечатлений и увлекающаяся последними криками моды, она очень верно отражала настроения молодежи, выросшей без меня и мне чуждой. В наших беседах, очень для меня поучительных, мы постепенно затронули все области новых веяний, и везде мне приходилось не только пасовать, но и становиться к ним оппозицию. Началось, конечно, с общего философского "мировоззрения". Немецкое слово Щелтансцчауунг давно сделалось традиционным в наших интеллигентских салонах. Но оно принимало разный смысл, смотря по господствующей философской системе. Мой "позитивизм" и даже мой "критицизм" остались теперь далеко позади. Молодые последователи Владимира Соловьева развивали его этические и религиозные взгляды. Я еще пытался оградиться от метафизики при помощи Фр. Ланге. А моя собеседница прямо начинала со ссылок на Шопенгауэра. Ее интересовал особенно мистический элемент в метафизике, который меня особенно отталкивал.

    На философии, впрочем, мы недолго задержались, перейдя отсюда в область новейших литературных веяний. В центре восторженного поклонения М.К. находился Андрей Белый. В нем особенно интересовал мою собеседницу элемент нарочитого священнодействия. Белый не просто ходил, а порхал в воздухе неземным созданием, едва прикасаясь к полу, производя руками какие-то волнообразные движения, вроде крыльев, которые умиленно воспроизводила М.К. Он не просто говорил: он вещал, и слова его были загадочны, как изречения Сивиллы. В них крылась тайна, недоступная профанам. Я видел Белого только ребенком в его семье, и все это фальшивое ломанье, наблюдавшееся и другими — только без поклонения, — вызывало во мне крайне неприятное чувство.

    От литературы наши беседы переходили к музыке. Я былообрадовался, узнав, что М.К. — пианистка, и в простоте душевной предложил ей свои услуги скрипача, знакомого с камерной литературой. Я понял свою наивность, узнав, что интерес М.К. сосредотачивается на уроках музыки, которые она берет у Скрябина. Я не имел тогда понятия о женском окружении Скрябина, так вредно повлиявшем на последнее направление его творчества и выразившемся в бессильных попытках выразить в музыке какую-то мистически-эротическую космогонию. Тут тоже привлекал М.К., очевидно мистический элемент и очарование недоступной профанам тайны.

    Об изобразительных искусствах мы не говорили. Широкий коридор морозовского дворца представлял целую картинную галерею, и я с завистью на ней задерживался. Но не помню, чтобы модернизм преобладал в выборе картин. Кажется, увлечение московских меценатов новейшими течениями началось несколькими годами позже.

    Был один предмет, которого мы не затрагивали вовсе: это была политика, к которой новые течения относились или нейтрально, или отрицательно. И у меня отнюдь не было повода почувствовать себя в роли ментора. Скорее я был в роли испытуемого — и притом провалившегося на испытании. Вероятно поэтому и интерес к беседам ослабевал у моей собеседницы по мере выяснения противоположности нащих идейных интересов. В результате увлекательные tеt-a-tet’ы в египетской зале дворца прекратились также внезапно, как и начались»[39].

    Как показывают письма П.Милюкова к М.К., увлечение этого человека с большими политическими амбициями растерянной, но по-московски щедрой хозяйкой салона, было не столь поверхностно-светским, как это вспоминает /21/


    ся ему через десятилетия. На самом деле лишь встреча М.К. с кн. Е.Н.Трубецким не дала осуществиться их наметившемуся сближению[40].

    Позже в том же доме выступали с лекциями либеральные профессора Фортунатов и Кизеветтер, князь Г.Львов, Мережковский и братья С.Н. и Е.Н. Трубецкие. Выручка от продажи билетов шла на помощь политическим заключенным. В эти бурные революционные дни, писал Андрей Белый, особняк Морозовой «стал местом сбора либерально настроенных партий и даже бундовцев, сражавшихся с меньшевиками. Я был на одном из таких побоищ, окончившихся крупным скандалом (едва ли не с приподниманием в воздух стульев), скоро московские власти запретили ей устраивать домашние политические митинги с продажей билетов». Однако, несмотря на запреты полиции в доме продолжались нелегальные собрания, на которых читались лекции для функционеров московской организации РСДРП(б)[41]. М.К. сочувствовала и помогала всякому инакомыслию.

    В ноябре 1905 г. в том же было зарегестрировано "Московское религионо-философское общество памяти Владимира Соловьева" (МРФО). В числе членов-учредителей помимо М.К.Морозовой были С.Н.Булгаков, кн. Е.Н.Трубецкой, Н.А.Бердяев, С.А.Котляревский, Л.М.Лопатин, священник Н.Поспелов, Г.А.Рачинский, А.В.Ельчанинов, В.П.Свенцицкий, П.А.Флоренский и В.Ф.Эрн. На открытии МРФО В.Свенцицкий прочел реферат "Христианское братство борьбы и его программа", вызвавший оживленную дискуссию. Через месяц число членов Общества достигло 150 человек. Однако еще через месяц Отделение чрезвычайной охраны приостановило заседания МРФО. Их удалось возобновить лишь 4 ноября 1906 года[42]. МРФО просуществовало до весны 1918 г., когда было распущено по приказу новой власти[43]. Не даром МРФО было основано в память Вл. Соловьева: философские поиски его участников зиждились на высказанном им убеждении, что полнота истины открывается человеку не как отвлеченно мыслящему субъекту, а как целостной, то есть религиозно-живущей личности. Если в Петербургском РФО на первый план выдвигалось выявление точек зрения религиозных мыслителей, то в Московском делались попытки изучить феномены религиозного сознания и с философских позиций описать их исторические и социальные проекции. Здесь в первую очередь обсуждалось собственно религиозное значение этих феноменов, а не их художественно-эстетическая ценность. Хотя отдельные попытки такого рода не выходии за пределы мистических фантазий их авторов, были доклады, увлекавшие слушателей, дававшие ответы на мучительные вопросы их личного религиозного опыта. Результаты этих религиозно-философских поисков, как пишет активный участник этих дискуссий Ф.А.Степун, предвосхитили более позднюю формулировку Карла Ясперса: "То, что мы в мифических терминах называем душою и Богом, именуется на философском языке экзистенциальностью и трансцендентностью"[44]. /22/



    В марте 1907 г. при МРФО открылся «Вольный богословский университет», где читали лекции Андреев, Аскольдов, Андрей Белый, Бердяев, С.Булгаков, В.Зеньковский, Г.Рачинский, В.Свенцицкий, С.Соловьев, Тареев, Е.Трубецкой, П.Флоренский и др. Один из слушателей так впоследствии описывал атмосферу этих заседаний: «Это была религиозность, но в значительной степени (хотя и не исключительно) вне-церковная или, вернее, не-церковная, рядом с церковной, а главное, вливалась сюда порой и пряная струя "символического" оргиазма, буйно-оргиастического, чувственно-возбужденного (иногда даже сексуального) подхода к религии и релииозному опыту. Христианство втягивалось в море буйно-оргиастических, чувственно-гностических переживаний».[45]

     Состав МРФО был весьма разнороден: на его заседаниях бывали члены православно-консервативного «Братства взыскующих христианского просвещения» (Новоселовского кружка), поэты и публицисты символистского лагеря, христианские социалисты, теософы и штейнерианцы. Тем не менее в целом ближайшие участники Соловьевского общества тяготели к православию и не желали разрыва с церковной традицией. К сожалению МРФО не имело своего печатного органа и не издавало протоколов своих заседаний, лишь часть из них по инициативе самих докладчиков были потом опубликованы в периодических изданиях («Вопросы философии и психологии», «Русская мысль», «Век», «Московский еженедельник», «Русское слово», «Утро России») или в сборниках статей этих авторов ("Два града" С.Н.Булгакова, "Борьба за Логос" и "Меч и Крест" В.Ф.Эрна и др.) Краткие сообщения, о заседаниях МРФО, разбросанные по страницам периодических изданий, обладают обычными недостатками газетной хроники: неполнотой, неточностью, произвольностью оценок. Исследователям деятельности московской религиозной общественности еще предстоит путем полного просмотра периодических изданий и архивов, чтобы составить полный список участников заседаний, перечень докладов и рефератов, сделанных за тринадцать лет существования общества. На последнем (закрытом) заседании МРФО 3 июня 1918 г. С.Н.Булгаков накануне своего рукоположения в священный сан выступил с докладом «На пиру богов. Современные диалоги»[46]

    Книгоиздательство «Путь»

    В феврале-марте 1910 г. после нескольких предварительных совещаний, проходивших в особняке М.К.Морозовой, было основано религиозно-философское книгоиздательство "Путь". Его редакционный комитет составили члены правления МРФО: М.Морозова, Евг.Трубецкой, С.Булгаков, Н.Бердяев, В.Эрн, Г.Рачинский. Финансирование, как всегда, взяла на себя М.Морозова. Деятельность книгоиздательства помимо духовного просветительства, предполагала, и коммерческую выгоду для его нуждающихся сотрудников. В идейном же плане издания "Пути" должны были проводить в философии "русскую идею", стать орудием борьбы с материализмом, позитивизмом, кантианством. Идейная позиция и издательская программа "Пути" в самых общих чертах была сформулирована в издательском предисловии[47] к первому сборнику статей "О Владимире Соловьеве". Однако уже на первом этапе формирования положительной философской и общественной программы среди учредителей обнаружились острые идейные противоречия в попытках выделить и обозначить национальную составляющую "русской религиозной мысли". "Путейцы" обращались к читателям с предложением "пересмотреть свое духовное наследие" обратившись к забытым трудам В.Одоевского, П.Чаадаева, И.Киреевского и еще не опубликованным по-русски работам Вл. Соловьева, которые впоследствии были изданы "Путем". Кроме того были анонсированы монографии о В.Печерине, А.Козлове, А.Хомякове, Г.Сковороде, Л.Толстом, Вл.Соловьеве, Н.Новикове, А.Бухареве, Н.Гоголе, К.Леонтьеве, М.Сперанском, о. Серапионе Машкине, Ф.Тютчеве, Н.Федорове, Ф.Достоевском, И.Киреевском, С.Трубецком, П.Чаадаеве, Б.Чичерине.[48]

    Соловьевская тема в истории русской мысли была выдвинута на передний план уже в первом издании "Пути". В сборнике "О Вл. Соловьеве" была помещена блестящая по оценке А.Лосева[49] статья В.Эрна "Гносеология В.С.Соловьева", в которой он сформулировал исходный принцип философии своего учителя — "софийность мира": "Первый после Платона, Соловьев делает новое громадное открытие в метафизике. В море умопостигаемого света, который безеoacute;бразно открылся Платону, Соловьев с величайшей силою прозрения открывает определенные ослепительные черты Вечной Женствености". По мнению автора гносеология Соловьева "должна занять почетное место в сокровищнице философских прозрений всех времен и эпох". Характеризуя ее как антикантианскую Эрн утверждает: "Соловьев, употребляя его терминологию, постиг в Египте живую и существенно личную идею мира, идею вселенной, и только этим постижением обосновывается все философское творчество Соловьева, которое есть не что иное, как воплощение в грубом и косном материале новой философии — его основной интуиции, в живой идее и живом смысле всего существующего".

    Далее Эрн отмечает перелом, произошедший к концу жизни Соловьева, когда он "вдруг ощутил дурную схематичность прежних своих философем. В этом огне самопроверки сгорела схема теокртическая, схема вышнего соединения церквей, схема планомерного и эволюционного развития Добра в мире, и Соловьев почувствовал трагизм и катастрофичность истории".

    Рассматривая связь и преемственность философской позиции "Пути", нельзя не заметить ее славянофильских корней, что дало современникам повод назвать "путейцев", в первую очередь Эрна, Булгакова, Бердяева "московскими неославянофилами", "православными философами" (хотя последний решительно отказывался от этого титула).

    Отношение "путейцев" к славянофильству Бердяев изложил в монографии о А.Хомякове, где он, выделяя проблему "Хомяков и мы", ставит вопрос: "В чем мы кровно связаны с Хомяковым и в чем расходимся с ним? Это и значит рассмотреть судьбу славянофильства, лежащую между нами и Хомяковым". Ведь по общему признанию "путейцев" "русское самосознание находится в периоде затяжного кризиса"[50] и для его творческого преодоления необходимо, по мнению Бердяева, исследовать историю русского самосознания ХIХ в., чтобы углубить "образы наших национальных религиозных мыслителей". По его мнению борьба славянофилов с западниками обессилила общественное движение и духовное развитие интеллигенции. Потому сейчас "перед русским самосознанием стоит задача преодоления славянофильства и западничества. Эпоха распри славянофильства и западничества закнчивается и наступает новая эпоха зрелого национального самосознания".

    В центральной для славянофилов проблеме отношения Востока и Запада (в связи с ролью и местом России в мировой истории) Бердяеву чрезвычайно импонирует идея Хомякова о том, что вера является движущей силой исторической жизни народо. Он сочувственно относится к стремлению Хомякова историософски обосновать русский мессианизм, но критикует его за то, что он делает это с позиции этнографии, истории, лингвистики, т. е. позитивистски. По мнению Бердяева нельзя ставить в прямую зависимость дух и призвание русского народа от общественных и экономических причин, ввиду их эмпиричности. Подобное обоснование возможно лишь на религиозно-пророческом, мистичеком уровне. "дух народа воспринимается лишь мистической или художественной интуицией <… /> Славянофилы же впали почти что в экономический материализм. Они так дорожат русской общиной, так связывают с ней все будущее России, весь духовный облик русского народа, что кажется будто без общины не может существовать дух России, и не может осуществиться призвание России. Но ведь община есть лишь известная общественно-экономическая форма, исторически текучая <… /> Но можно ли ставить русский мессианизм, веру в дух народный и призвание народное в зависимости от столь зыбких вещей!"

    "Славянофильская история России научно ниспровергнута, — пишет далее Бердяев, — но нимало не может это поколебать русский мессианизм <… /> Можно по-марксистски смотреть на общину и религиозно верить в призвание России". Автор решительно не согласен и с государственно-политической концепцией славянофилов: "С самодержавием, как преходящей исторической формой, так же мало можно связывать русский мессианизм, как и с общиной". Бердяевская критика славянофильства была обращена не только к прошлому, но к его сотрудникам по издательству, к Булгакову и Эрну, переживавшим в этот период отход вправо, как реакцию на социальный радикализм в прошлом.

    Коренной недостаток русской философии истории Хомякова и всего славянофильства Бердяев видит в том, что его позиций невозможно "объяснить русский империализм, агрессивный, наступательно-насильственный характер русской исторической власти. Славянофильская психология русского народа не в силах объяснить и тот факт, что русская историческая власть становилась все более и более ненародной, все блее отдавалась идолу государственности, языческому империализму. Коренной же недостаток всей философии истории Хомякова тот, что в ней отсутствует идея религиозно-церковного развития".

    В построении собственной философии истории "путейцы" основывались на концепциях Соловьева и Чаадаева, поскольку, по мнению Бердяева, у последнего меньше притязаний на научное обоснование религиозного смысла истории. "Католический уклон Чаадаева помог ему утверждать религиозную философию истории. В православии не было того активного отношения к истории, которое было в католичестве". В этом отношении он, по Бердяеву, имея определенный провиденциальный план истории в духе католичества, более церковен, чем Хомяков, который философско-историческую проблему Востока и Запада "решает на риск собственного разума, а не разума церковного, и в его решении религиозный момент незаметно смешивается с научным и позитивно-бытовым".

    Творчески развил и преодолел славянофильство по его мнению "Вл.Соловьев — славянофил по своим истокам, от славянофилов получил он свои темы, свое религиозное направление, свою веру в призвание России". Однако в нем соединились два антипода — Хомяков и Чаадаев, ибо он признает и правду католичества, жаждет соединения церквей и приобщения России к западной культуре.

    Тем не менее культурная антитеза Запада и Востока близка и тем, кто решил творчески развивать "русскую идею", объединившись вокруг нового книгоиздательства. "Во времена Хомякова творческая мысль стояла перед задачей преодоления Канта и Гегеля. Нынне творческая мысль стала перед задачей преодоления нео-кантианства и нео-гегельянства, богов меньшей величины, но не менее властных. Весь круг германского идеализма вновь проходится в модернизированной форме, с прибавлением "нео". Хомякову и славянофилам приходилось бороться с идеализмом классическим. Ныне приходится бороться с идеализмом эпигонским. То вооружение, которое выковывалось в борьбе с классическим германским идеализмом, с вершинами западной философии, может пригодиться и для борьбы с идеализмом модернизированным". С целью приобщения русского читателя к нацинальной философской классике был издан главный труд В.Одоевского "Русские ночи" и полное собрание сочинений философа-славянофила И.Киреевского.

    Издавались в "Пути" и книги, расчитанные на философски мало подготовленного читателя, не претендующего на религиозно-философские построения, а лишь стремящегося соприкоснуться с народной духовной культурой: "В обители преподобного Серафима" А.Волжского, "Сказание о граде Китеже" С.Дурылина. Небольшая книжечка "Около Церкви" о. С. Щукина, содержит мысли православного священника о насущных церковных проблемах.

    Стремление осмыслить национальное философское наследие требовало выявить связи и противостояния русской мысли с западно-европейскими течениями. В первую очередь это проявлялось в самостоятельном философском творчестве "путейцев". Сюда в первую очередь относится шедевр русской религиозной мысли ХХ века "Столп и утверждение истины" П.Флоренского. Книги "Философия свободы" Бердяева, "Борьба за Логос" Эрна, и "Метафизические предположения сознания" Е.Трубецкого, защищая религиозное мироощущение, были направлены против неокантианских теорий познания и рационалистических систем в западной философии. Сборник статей Л.Лопатина подводил итог трудов одного из ветеранов русской философии. Сборник статей Булгакова "Два града" развенчивал социалистический миф русского "освободительного движения". Альтернативу марксизму выдвигает "Философия хозяйства", где Булгаков исследовал проблему духовного смысла труда как созидательной деятельности человека. Наиболее в то время полное и аналитически-критическое изложение философии Вл.Соловьева было дано в двухтомном труде Евг.Трубецкого. Годовщина со дня смерти Л.Толстого была отмечена выходом сборника статей "Религия Л.Толстого".

    Редакция "Пути" ставило целью ознакомить своих читателей в переводах с классическим философским наследием, а также с трудами современных европейских авторов, не только близких по духу русской религиозной философии, но и внутренне значимых для современной мысли. Кроме пропаганды определенных религиозно-философских воззрений руководители книгоиздательство ставили своей целью и философское воспитание читателя. "Философское воспитание мысли необходимо в целях религиозного ее воспитания. Но оно достигается вовсе не тенденциозным подбором чтений, а разносторонним и свбодным от всякой предвзятости изучением великих памятников философской мысли", — писал Е.Трубецкой в предисловии к "Избранным сочинениям" Фихте.

    В "Пути" были изданы труды Спинозы, Фихте, монографии о Джоберти, Розмини и Бергсоне. В издательских планах были переводы Платона, Плотина, бл. Августина, Дионисия Ареопагита, Скота Эриугены, Николая Кузанского, Шеллинга, Гегеля, Баадера, оставшиеся, правда, неосуществленными.

    Отчасти сохраняя позиции внутрицерковного реформизма, "путейцы" хотели познакомить читателя и с произведениями современного им "католического модернизма", внутрицерковного движения, возникшего в конце прошлого века во Франции, запрещенного несколькими папскими посланиями и в 10-ые годы подавленного Ватиканом. К числу последних относится перевод "Истории древней церкви" аббата Дюшена, французского историка и археолога. В то время в консервативных католических кругах он подвергался остракизму за попытки критически подойти к исследованию источников по церковной истории. Философского союзника увидели "путейцы" в Эдуарде Леруа, лидере французского "католического модернизма", авторе книги "Догмат и критика". В предисловии к этой книге Бердяев пишет, что в лице Леруа прагматическая философия действия, возникшая на Западе, "сближается с философией цельного духа, провояглашенной у нас славянофилами и развиваемой всей самобытной русской мыслью. Последние результаты европейской философии неожиданно подтверждают правду Киреевского и Хомякова". Тем не менее, по оценке Бердяева, Леруа все же находится под властью рационализма и интеллектуализма западной философии, ему не достает "мистичности" философии славянофилов.

    В "Пути" под редакцией и с предисловием Булгакова переводится книга австрийского католического прелата, богослова и политического деятеля, одного из основателей Христианско-социалистической партии (пришешей к власти в Австрии в 1918 г) Игнаца Зейпеля "Хозяйственно-этические взгляды отцов церкви". В своем предисловии Булгаков говорит, что хозяйственные и этические взгляды ранне-византийских и латинских отцов церкви во многом позднейшие предвосхищали социалистические учения, но в них же можно обосновать и неприятие насильственных форм социальных революций. Однако взгляды эти фрагментарны, выражены подчас в наивной, неадекватной современной политэкономии форме, не систематизированы, а потому на их основе не возможно построить теорию хозяйственных отношений, альтернативную, например, марксистской.

    Линии притяжения и отталкивания

    В издательстве соединились слишком яркие личности и очень самостоятельные философы, что вскоре привело к разделению в принципиальных оценках и дало повод конфликтам. В предлагаемых письмах прослеживаются идейные и личные взаимоотношения сотрудников "Пути" и представителей христианской общественности. Не пытаясь дать профессиональной оценки философским построениям каждого из участников переписки, попытаемся на "личностно-психологическом" срезе разглядеть скрытые причины идейных противостояний, столкновений и полемики. Предварительно попробуем начертить схему этих взаимоотношений и психологические силуеты основных участников переписки на фоне повседневности.

    ПРФО и МРФО

    Еще в начале 1906 г., к моменту распада журнала "Вопросы жизни", обнаружился идейный конфликт петербуржцев и москвичей, сторонников "нового религиозного сознания" во главе с Мережковскими и группы "христианских политиков", объединившихся вокруг С.Булгакова. Первые, разочаровавшись в надеждах привлечь Православную церковь на свою сторону, демонстративно оттолкнулись от нее как от государственного института. Вторые, после тихой кончины эфемерного "Христианство братство борьбы", не оставляли попыток издавать собственный религиозно-общественный журнал на "православной" основе в надежде преобразовать российское общество на путях "христианской политики", опираясь на обновленную церковь, с верой в особую миссию России, заняв тем самым общественно-политическую нишу "либерального славянофильства", где-то между кадетами и октябристами. Такая позиция вызывала лишь сарказм со стороны петербуржцев (20, 69)[51], перешедших к тому времени к "внецерковному христианству" и сблизившихся с находившимися в эмиграции идеологами и функционерами лево-радикальных форм народничества (Партия социалистов-революционеров). Неоднократно москвичи и петербуржцы встречались в стремлении найти единую идейную и политическую платформу. Так 5.12.1908 в Москве произошло открытое совместное заседание обоих религиозно-философских обществ, посвященное юбилею М.Ю.Лермонтова, за ним на следующий день последовало общее закрытое заседание, на котором Д.Мережковский выступил с программным докладом "Борьба за догмат"[52]. Несмотря на давние личные контакты и обоюдные попытки сближения, противостояние продолжалось именно на личном уровне, и лишь обретало идейное оформление в газетно-журнальной полемике. Так отталкивание Булгакова от кружка Мережковских коренилось прежде всего в религиозно-нравственном их неприятии, вырывавшемся на поверхность лишь в интимных признаниях друзьям. В письме А.Глинке (Волжскому) (103) он наиболее откровенно высказывает свои подозрения, хотя и здесь не решается обозначить их словами, ограничиваясь лишь предположением, что в узком кругу исповедников "нового религиозного сознания" и "Третьего завета" практикуется какой-то собственный религиозный культ, профанирующий церковные таинства. В качестве аналогии кружку Мережковских он приводит секту, организованную бывшим поэтом-символистом А.Добролюбовым[53], кружок экстатических почитательниц В.Свенцицкого и "Всемирный христианский студенческий союз"[54]. Подозрения эти, основанные на слухах, имели не только чисто религиозную, но по-видимому, еще и интимно-нравственную подоплеку, что косвенно подтвержается его постоянным стремлением предохранить от влияния Мережковских юную Мариэтту Шагинян[55], метавшуюся между двумя кружками: "Темные и смутные слухи относительно близости и положения ее при дворе Мережковских. Плюнуть хочется, если верно, хотя не хочется верить. Вообще все-таки для меня здесь не все ясно, кроме того, что она отменила свой пост и стала обращаться с "неверными". В описываемый период конфликт перешел в фазу холодного взаимоотталкивания. Так, сообщая о приезде Мережковского, С.Булгаков пишет: "Сейчас читает лекции Мережковский. Он был в Москве 5 лет назад. Не знаю, будем ли видеться теперь, похоже, что нет, хотя это во всяком случае глупо". Впоследствии выступления Мережковских в печати Булгаков называет "старой жвачкой о православии и самодержавии", а уклонение Бердяева от "путейских" позиций "мережковщиной". В то же время Булгаков, предчувствуя надвигающуюся на Россию катастрофу, в личных письмах к Глинке иногда соглашается с некотороми тезисами своих противников: "Я все больше проникаюсь настроением, что мы стоим еще накануне таких великих событий, перед которыми и Государственная Дума, и наши практические замыслы — сущие пустяки. И все больше начинает казаться, что хотя религиозно и неправ Мережковский, но он может оказаться исторически прав, т.е. что вся историческая черносотенная церковь пойдет на слом, история заставит забыть о ней раньше, чем станет ощутительно явление Церкви" (52). Впрочем, стремление к сближению с "христианскими политиками" и надежда на признание в московской православной среде иссякли у петербуржцев задолго до этого (69).

    "Путь" и "Мусагет"

    Пробудившийся в российском обществе интерес к вопросам религии, мистики и философии был столь велик, что в течение 1909-10 годов почти одновременно с "Путем", возникла другая издательская компания, "Мусагет", которую возглавил Эмилий Карлович Метнер, музыкальный критик, поклонник Геograve;те, Вагнера и Ницше. В статьях этого периода Метнер высказывал мысль, что Германия и Россия — двоюродные братья. Издательство намеревалось публиковать книги в трех сериях: "Мусагет" — литература, "Орфей" — мистика и журнал "Логос" Международный ежегодник по философии культуры". Впоследствие в том же издательстве выходил еще и журнал "Труды и дни". Вокруг нового органа объединились молодые люди, прослушавшие курсы философии в немецких университетах, последователи Г.Когена, П.Наторпа, Э.Кассирера, Г.Риккерта и В.Виндельбанда, а также молодые литераторы, относившие себя к неокантианской философской школе. Среди них были Б.Яковенко, С.Гессен, Ф.Степун и др. Однако видимо никто из них не знал, что германофильская ориентация «Мусагета» была поставлена непременным условием подругой Э.К.Метнера, Ядвигой Фридрих, финансировавшей предприятие,  о чем он по секрету писал Эллису (26.08.1909): "Направление журнала (по желанию издателя) должно быть германофильское (в широком неполитическом, нефанатическом, культурном  смысле слова) и отнюдь не враждебное Вагнеру; вот и все"[56].  М.К. Морозова была одна из тех немногих, кому была известна личная подоплека отношений Я. Фридрих и Э. Метнера: "Это была девушка лет 25-ти, немка, жившая постоянно в Пильнице, близь Дрездена, довольно красивая, культурная, имевшая большие личные средства, которая мечтала его превратить в немца и перевести на постоянное жительство в Пильниц, но «этого никогда не будет», — писал мне Эм<илий /> Карл<ович /> <… /> Так как Эм<илий /> Карл<ович /> всегда мечтал основать культурное издательство в Москве, то она дала ему довольно крупную сумму денег, чтобы начать это дело. Так возникло книгоиздательство "Мусагет". Протянувшись шесть лет, отношения его с этой девушкой кончились разрывом <… />"[57] Идейная позиция "Логоса", определившаяся после выхода первого номера журнала, была сразу же воспринята "путейцами" враждебно.

    Владимир Эрн, "мыслитель с темпераментом бойца", выражая мнение последователей В.Соловьева, выпустил вскоре пространную критическую статью под названием "Нечто о Логосе, русской философии и научности; по поводу нового философского журнала "Логос""[58]. За ним последовал целый сборник остро полемических статей "Борьба за Логос", в котром автор одним словом определяет характер русской философской мысли — логизм.  Между прочим, сам этот термин вызвал неприятие со стороны С.Булгакова, во многом определявшего "путейские" позиции: "не приемлю кое-чего в терминологии Вашей, особенно "логизм", происходящий из Божественного Логоса, ведь так можно сказать и бог-изм (или как писал уже Волжский, — "богофильство" — "логофильство"). "Изм" есть вообще рационалистическое изделие, и логизму угрожает опасность бессознательно стать одной из форм рационализма, с которым Вы боретесь" (111).

    "Логосовцы" восприняли выступление "путейцев" как объявление войны, вызов был принят, и вскоре в их журнале появилась язвительная рецензия С.Гессена, содержащая резкую критику книги Эрна и обвинение ее автора в философском дилетантизме. Рецензия Ф.Степуна на книгу Н.Бердяева о Хомякове была тоже по существу разгромной. Из-за агрессивной манеры Эрна вести дискуссии, противостояние лишь усиливалось, превращаясь в открытую вражду. По воспоминаниям самого Ф.Степуна в философских спорах Эрн выступал как "непримиримый враг немецкого идеализма и в частности неокантианства, сразу же после выхода первого номера "Логоса" (органа последователей Марбургской философской школы неокантианства) он <… /> в своих постоянных устных и печатных полемически-критических выступлениях против нас, логосовцев, упорно проводил мысль, что апологеты научной филосфии, оторванные от антично-христианской традиции, мы не имеем права тревожить освященный Евангелием термин, еще не потерявший смысла для православного человека. Думаю, что в своей полемике Эрн был во многих отношениях прав, хотя и несколько легковесен. В его живом, горячем и искреннем уме была какая-то досадная приблизительность"[59].

    Более терпимые "путейцы", Е.Трубецкой и С.Булгаков, признавали философскую талантливость и образованность русских неокантианцев, последний даже планировал пригласить в сотрудники "Пути" Б.Яковенко (83), ученика Риккерта и Виндельбанда, исследователя итальянской философии. Однако он отказался от этого шага после решительного протеста В.Эрна (88), а Б.Яковенко вскоре переехал в Италию.

    «Основной вопрос "Пути" был — "како веруешь?", основной вопрос "Мусагета" — "владеешь ли своим мастерством» — писал в своих воспоминаниях Ф. Степун[60]. Тем не менее, в последние предвоенные годы между обоими направлениями русской философии наметилось сближение. Можно было бы ожидать некоего философского синтеза, если бы не мировая война и последовавшая за ней катастрофа.

    В.Эрн и "Путь" В.Эрн был одним из самых активных и потому наиболее заметных деятелей "путейского" направления. В этом издательстве вышло четыре его книги. Зачастую именно он, как наиболее "боевитый путеец", своими эмоционально-хлесткими, но далеко не всегда философски убедительными статьями и определял "образ" всего направления. Постоянно бросая вызов философскому релятивизму и наднациональному, внерелигиозному европейскому либерализму, он вызывал на себя, а заодно и на своих коллег, наиболее сильные разряды критики. Отвечая С.Франку, обвинившему его в национально-культурном пристрастии в области философии, Эрн пишет: "Абсолютно-данное моего мировоззрения — восточно-христианский логизм. Русская мысль дорога мне не потому, что она русская, а потому, что во всей современности, во всем теперешнем мире она одна хранит живое, зацветающее наследие антично-христианского умозрения…" В статье "Основной характер русской философской мысли и метод ее изучения"[61] Эрн обвиняет массу русской интеллигенции в том, что она склонна к постоянной, неискоренимой подозрительности ко всему русскому и предпочтению всего западного. По его мнению оригинальная русская философия принципиально отличается от европейской, которой присущи четыре характерные черты: рационализм, меонизм, имперсонализм и иррелигиозность. Европейской философии Эрн противопоставляет "органичную", христианскую культуру, которой свойственны "логизм, онтологизм и существенный, всесторонний персонализм". Эти два начала (западное и восточное) непримиримы и "вселенская задача философии сводится к всестороннему и свободному торжеству одного из этих начал над другим". Однако в истории развития человеческой мысли эти два начала могли встретиться только в России, ибо с одной стороны, Россия — живая наследница восточного православия, поэтому логизм восточно-христианского умозрения есть для России внутренно данное, а с другой стороны, Россия приобщена к новой культуре Запада, восприняла и переработала ее в своей душе. Поэтому "русская философская мысль, занимая среднее место, ознаменована началом этой свободной встречи, столь необходимой для торжества философской истины. "Для меня, — пишет далее Эрн, — вся русская философская мысль, начиная со Сковороды и кончая кн. С.Н.Трубецким и Вяч. Ивановым, представляется цельным и единым по замыслу философским делом. Каждый мыслитель своими писаниями или своею жизнью как бы вписывает главу какого-то огромного и, может быть, всего лишь начатого философского произведения, предназначенного, очевидно, уже не для кабинетного чтения, а для существенного руководства ЖИЗНЬЮ"[62]. Эрн признает, что русские философы не создали систем и тем самым не самостоятельны, однако считает, что именно в отсутствии систем и есть проявляется заслуга русской философии и ее превосходство перед западным рационализмом. Однако обращает на себя внимание одно неожиданное признание Эрна: "Для меня поэтому диалектика есть сама по себе божественное орудие мысли и искусство логически опрокинуть противника, есть то, что Вяч. Иванов так удачно назвал "веселым ремеслом и умным весельем"[63]. Отнюдь не принижая чисто философского пафоса выступлений Эрна, можно предположить, что печатная и устная полемика, да и сами философские построения были для него не в последнюю очередь игрой, средством привлечения к себе внимания, проявлением желания иметь успех. Здесь необходимо отметить, что в отличие от многих своих коллег, имевших источники постоянных доходов, он жил и содержал семью исключительно литературными гонорарами, и следовательно от успеха его выступлений зависело его физическое выживание. "В четверг будет деловое собрание. Это значит, я на лето добуду работы рублей на 1000! (148)… О Джемсе в Московском Еженедельнике я уже с согласия Трубецкого пишу. Это все-таки позволит немного заткнуть нашу финансовую течь. Если дело устроится с Князем, я смогу до весны заработать рублей 80—100. Я этому радуюсь, ибо положение без этого было бы поистине стеснительно (140)… "Московский Еженедельник" все же под боком, и всегда при крутых обстоятельствах можно будет что-нибудь из себя выжать" (145).Кроме тисков постоянной нужды надо помнить о все усиливающейся болезни, преследовавшей Эрна последнее десятилетие его жизни. Может быть, предощущение скорой смерти заставляло его с непоколебимой настойчивостью и бескомпромиссностью, характерной для мессиански настроенных носителей сверхценных идей, которые он стремится во что бы то ни стало донести до сознания современников: "Пишу со страстью и Бога молю, чтоб мне удалось во весь голос сказать то, что сейчас нужно прокричать на всю Россию, даже на весь мир. Дал бы мне только Бог сил справиться с трудностью и важностью темы <… /> хочу написать ряд статей на современные темы (о славянстве, германизме и европейской культуре)" (381).

    Стремление к превосходству, желание выглядеть "победителем", в глазах окружающих традиционно истолковывается как компенсация комплекса неполноценности, возникшего из-за нехватки материнской любви в детстве, что может объясняться холодным отношением матери к Владимиру, как к ребенку от предыдущего неудачного брака[64]. Но в то же это может быть обусловлено и преодолением страха приближающейся смерти. Подавленно-конфликтные отношения Эрна с матерью и отчимом, чувство отторгнутости от семьи ищут компенсации в наивном отождествлении себя со своими научными "отцами", профессорами Г.Челпановым и Л.Лопатиным, в ответ на их всего лишь подбадривающие комплименты: "Челпанчик находит, что из всех экзаменовавшихся за последние годы я сдал экзамен наиболее "блестяще". Мало того, они с Лопатиным решили, что вот теперь у них найден "заместитель" и они спокойно свои кафедры могут оставить мне." Эрн подробно описывает жене сцены встреч и прощаний с друзьями и коллегами, содержание полученных им комплиментов и даже количество и качество приветственных объятий и поцелуев. При этом он очень скупо передает содержание самих бесед (151). Острая потребность внимания, восхищения и любви, завуалированная христианско-платонической терминологией, выражается в письме к жене (159). Свои творческие и житейские неудачи, больно его ранящую критику оппонентов (в том числе и справедливую), он объясняет интригами против него соперников, изменой друзей или просто глупостью оппонентов: "Позавчера у меня с Лопатиным было жаркое столкновение. Я-то молчал, говорил почти исключительно он. Но видно его здорово зарядили. Всякие Котляревские, Хвостовы и даже, как подозреваю, князь, интригуют ужасно. Явно и злостно перевирают" (194). "У моих противников, Гессена, Гордона, Вышеславцева, особенно у двух последних, говоривших очень много и длинно, — я ощутил такой примитивизм мысли, такую элементарность и тяжеловесность мозгов, что прямо был удивлен… отчасти приятно: я сильнее ощутил правоту своих философских позиций" (189). "Степпун — это пустая бочка от пива. Гудит, гудит — все бесплодно. Топорщится, раздувается — как бы не лопнул!" (156).

    С началом войны В.Эрн становится политическим публицистом и лектором. По его мнению с началом Великой войны, не только люди, но само "время славянофильствует", указывая России исполнить свой долг чести, веление национальной совести, поэтически выраженное строкой А.Хомякова: "… все народы / обняв любовию своей, /скажи им таинство свободы, / сиянье веры им пролей". Победив германский дух милитаризма, Россия по его мысли должна восстановить Польское государство, полностью освободить и объединить Армению, примирить славян на Балканах, создать условия для свободного существования малых народов. Миссия духовного и политического освобождения — вот нравственное оправдание участия России в этой страшной войне.

    Быть может, бессознательным стремлением отторгнуть от себя чуждые ему германскую фамилию и отчество отчима можно объяснить столь болезненную идеосинкразию Эрна к духу немецкой философии. Апогеем его германофобии стала скандально знаменитая речь Эрна "От Канта к Круппу", произнесенная перед многотысячной аудиторией, собравшейся в Московском Политехническом музее на открытом заседании МРФО в начале Первой мировой войны[65].

    Амбивалентное отношение друзей "православного философа" к этому и некоторым другим его выступлениям проявилось даже в одном из некрологов написанных его другом[66]: "Ах, этот Эрн! — слышится со всех сторон, — опять он всех рассердил и никого не убедил! То же бы слово да не так молвил… Что же сделал этот рыцарь русской философии с нерусской фамилией и отчеством? — Он заострил и без того острые углы, отчего тупые стали еще тупее. Он набрал курсивом там, где было набрано петитом, он примечания перенес в текст, он продолжил линиии, которые современники не решились продолжить, затер точки, на которых они хотели остановиться. Параллели он перенес в иные измерения и они там пересеклись… И все это он назвал словами, которые стали крылатами: "От Канта к Круппу". Блудный сын философии!.. Не читал Канта!.. Славяновильствующий богоискатель!.. Сколько напрасных ударов принял он на себя, — думалось жалеющим его друзьям, и было досадно за него. Казалось, нападающие в чем-то правы, но и он не виноват… Рыцари всегда немного неуклюжи… Казалось, Эрн так защищен своей мыслительной непреклонностью, броней убеждения, щитом веры, что все удары ему нипочем: только латы гудят от ударов. Но это лишь казалось: сердце, бьющееся под философскими латами, было нежно и трепетно-чутко, и каждый удар отдавался в нем. Это был рыцарь-ребенок, одинокий и беззащитный в наш век, враждебный вечному детству, когда отвергнут Тот, Кто сказал: «Будьте как дети»[67]. Эрн не дожил до трагического краха "русской идеи" и "миссии России" в Первой мировой войне, приведшей страну к исторической катастрофе. Летом 1916 г. на Кавказе, освободившись, наконец, от газетной поденщины и акдемических обязанностей, он приступил к своему главному философскому труду о Платоне. Борясь со все усиливавшейся болезнью, он успел написать лишь первую главу, которая была опубликована за несколько недель до его кончины[68].

    «Путь»: внутреннее разделение

    Н.А.Бердяев и «Путь»

    К концу 1911 г. в составе редакционного комитета «Пути» назревал конфликт между Н.А.Бердяевым и его остальными членами. На поверхностном уровне он выразился 1) в отвержении книги Гелло "Портреты святых", уже переведенной Л.Бердяевой и ее сестрой, 2) в возвращении Бердяеву на доредактирование ими же сделанного перевода книги другого французского автора, Э.Леруа "Догмат и критика", 3) в намерении самого Бердяева писать монографию о философии Н.Федорова, не дожидаясь выхода всего корпуса его текстов. Отказавшись от компромиссов, которые предлагали коллеги, Бердяев вышел из редакции "Пути" и перестал посещать собрания МРФО, ушел по его словам в "творческое уединение". Сам он описывал это как "личный и идейный конфликт с Булгаковым <…> Мне трудно вынести ту степень невнимания к моей личности, которую обнаруживает С.Н., и непризнание моей индивидуальности <…> Мне трудно жить и работать в той атмосфере уныния подавленности, отрицания творчества и вдохновения, атмосфере утилитарно-деловой, которую создает вокруг себя С.Н.(84)." Этому Бердяев противопоставляет убеждение, "что путь творческого вдохновения, путь переживания призвания есть религиозного опыт, отличный от опыта аскетического <… /> За тайной искупления скрыта тайна творчества, как свободного начала твари-человека, продолжающего творение мира <… /> Мне не следовало вступать в состав редакции "Пути". Я не чувствую себя принадлежащим к его духовному организму".

    Позиция, с которой Булгаков оценивает произошедший конфликт косвенно подтверждает обвинение Бердяева в идейном и личном непонимании со стороны давнего друга, не только не принявшего всерьез его нового творческого периода, но и расценившего его как заблуждение и отступничество от общего дела: "В истории Николая Александровича сплелись в одно случайные причины: обиды личные, моя требовательность в делах при его либеральности, с глубоким иррациональным кризисом его души, потребностью бунта во имя индивидуальности, рыцарской его смелости и безудержности и рокового дилентантизма, который решительно застилает ему глаза. Пафос его — "творчество", которого <… /> у него нет в настоящем смысле, но в то же время он способен пройти этот путь до конца, как будто бы был настоящим творцом".

    Особого внимания заслуживают два письма Н.Бердяева: одно написано в дискуссии с неизвестным лицом о праве пацифистов на "неучастие" в войне (434), здесь он подробно излагает свою концепцию свободы и ответственности человеческой личности в истории. Во втором (447) он объясняет свою церковную позицию и оценивает взаимоотношение церкви и общества в истории.

    С.Н.Булгаков и "Путь"

    Судя по письмам Булгакова, вся рутинная издательская работа лежала на его плечах, т. к. "сам себя назначивший" директором-распорядителем Г.А.Рачинский по складу характера и состоянию здоровья был весьма мало работоспособен. Уже начиная с конца 1911 г. Булгаков все чаще жалуется Глинке и живущему в Италии Эрну на отсутствие работоспособных сотрудников, на падение энтузиазма у Бердяева, уезжавшего на зиму туда же. Состояние МРФО приводит его в уныние: "Новых людей почти не является, старые выходят в тираж. Сейчас в "Пути" работать бы и работать, но как-то выходит, что работать некому, а он превращается в систему кормлений и авансов". Жалуется он и на то, что "издано и издается не только то, что нужно для издательства, но и что, по линии наименьшего сопротивления, нужно для участников" (61). Финансовые дела издательства ухудшались, плохо расходились и без того мизерные тиражи книг (от 400 до 2000). Умонастроение интеллигенции с конца 1911 г., после временного спада революционной волны, вновь все более обращается к чистой политике, к партийной борьбе, совершенно чуждой "путейцам". Как левому, так и правому лагерю российской общественности все меньше становится дела до задач обновления Православной церкви и христианского возрождения общества. С горечью Булгаков признается Глинке: "Вот Вам новая страница религиозной общественности. Боже мой! Как мы уже стары, сколько их: "Новый Путь", "Народ", "Союз христианской политики", история со Свенцицким (который оттаял, кстати, и расправляет крылья), теперь — Николай Александрович, который уходит куда-то, вроде как в мережковщину, но в действительности-то — просто раскапризничался"(87). Разочарование в возможности осуществить идею "православной общественности" звучит уже откровенно в годы войны: "Увы! Выяснилось, что того "Пути", о котором в начале мечтали, уже нет (если и был когда-либо), я уже это отболел <… /> Остается "Путь" академический и религиозно-философский; я, конечно, ценю и этот, тем более, что другой, быть может, есть и впрямь романтизм" (540).

    М.К.Морозова, Е.Н.Трубецкой, «Путь» и другие

    Формально князь Е.Н.Трубецкой обладал в редакционном комитете "Пути" теми же правами, что и остальные члены-учредители, однако его мнение (в частности при обсуждении и формулировке идейной базы всего предприятия и его издательской политики) иногда становилось решающим. Это объяснялось особыми отношениями между ним и М.Морозовой, в основе которых лежала драма "незаконной любви" этих двух выдающихся людей, длившаяся многие годы и остававшаяся тайной для большинства окружающих. Лишь ближайшей подруге и наперснице доверяет М.К. свою тайну[69]. В переписке М.К. и Е.Н. религиозно-общественная и философская проблематика излагается на фоне глубоких личных переживаний. Ни к коей мере не сомневаясь в глубине и искренности личного энтузиазма Маргариты Кирилловны в деле религиозно-философского просвещения российского общества, следует выделить сугубо интимный мотив ее общественных предприятий. Считая своего возлюбленного самым выдающимся из последователей Вл. Соловьева, способным продолжить и осуществить его "вселенское дело", Морозова на протяжении почти полутора десятилетий всеми силами стремилась предоставить общественную трибуну в первую очередь ему, сделать его главой "христианской общественности", чтобы самой вместе с ним и его единомышленниками трудиться для осуществления "вселенской миссии России". На ее деньги и при ее участии с 1906 г. выходил "Московский еженедельник", орган либеральной московской профессуры, который редактировал Евг. Трубецкой. В августе 1910 издание было неожиданно прекращено якобы из-за "финансовых затруднений". На самом деле М.Морозова решила пожертвовать регулярными встречами с возлюбленным, внешне обусловленными их работой в редакции "Еженедельника", чтобы смягчить страдания Веры Александровны Трубецкой, давно понимавшей, что муж отдалился от нее не только по академическим и религиозно-общественным причинам[70].

    В этом плане открытие МРФО и учреждение М.Морозовой на свои средства книгоиздательства "Путь" можно интерпретировать как новые попытки, не разрушая семьи любимого человека, "сублимировать" свои чувства и "институализировать" их отношения[71]. Перипетии этой драмы косвенно влияли как на отношения внутри правления МРФО, так и на издательскую программу "Пути". Здесь мы видим редкий пример того, как драма "незаконной любви" была превращена в источник творчества и на протяжении многих лет питавший своей энергией целое религиозно-философское и общественное движение, большинство участников которого вряд ли до конца это понимало.

    Не будь М.К.Морозовой, женщины одаренной поразительной культурной интуицией, самоотверженной готовностью отдавать огромные материальные средства и собственную энергию на служение духовному и культурному созиданию, не обладай она даром душевной мудрости, благодаря которой ей удавалось соединять и примирять в своей гостиной традиционных противников, русская философия, литература, музыка, живопись серебряного века не досчитались бы многих творений первой величины. Отказавшись даже от надежды соединить свою жизнь перед Богом с жизнью возлюбленного "и увидеть дитя, в котором чудесным образом соединились бы черты" их обоих, М.Морозова оставалась уверена в историческом предназначении этой любви. Она осуществилась в созданной ее энергией питательной среде, где накануне российской катастрофы выросло, пожалуй, самое "беспочвенное" из исторических явлений начала ХХ века — "Русское религиозное возрождение".

    Уже при первой попытке сформулировать цели и программу только что организованного книгоиздательства "Путь" (в форме редакционного предисловия к сборнику статей "О Вл. Соловьеве") возник острый идейный конфликт между Е.Н.Трубецким и его коллегами на почве различного понимания ими национальных особенностей русской философии. Проект предисловия, составленный С.Булгаковым[72] и одобренный остальными членами редакционного комитета, был решительно (телеграммой) отвергнут Трубецким, находившимся в это время в Италии. В личных письмах к М.Морозовой он категорически отказывается участвовать в сборнике, если текст предисловия не будет изменен: "Предисловие Булгакова ужасно. Безвкусный шовинизм с допотопным старославянофильским жаргоном, при том крайне размазан и бездарен" (25). В последующих письмах к Морозовой (26, 29, 30) он в самых резких выражениях отвергает "неославянофильство" Булгакова, Бердяева и Эрна, считая его притворным, и в весьма ярком и эмоциональном стиле доказывает историческую несостоятельность этой идейной позиции на фоне деградации российской государственности. Опираясь на безоговорочное согласие М.Морозовой, он добивается публикации нейтрального предисловия, не содержащего никакой общей религиозно-политической платформы. Но идейный конфликт на этом не заканчивается. В своих устных и письменных выступлениях Е.Трубецкой остается решительным противником "православного славянофильства" своих коллег по издательству и на одном из открытых заседаний МРФО публично отмежевывается от их позиции. Он отвергает все расхожие сентиментально-патриотические рассуждения о "Народе-Богоносце" как кощунственные в устах христианина (35, 67), справедливо полагая, что о "миссии России" не говорить теперь нужно (слишком много было раньше хвастовства и невыносимых обещаний), а надо делать дела, свидетельствующие об этой миссии. А то опять наобещаем "русское" царство Божие, а во исполнение дадим труды Владимира Францевича Эрна, — по-немецки педантичное и непримиримое "всеславянство" (25).

    При подготовке к печати третьего "путейского" сборника философских статей Е.Трубецкой столь же резко критически отозвался как на идею "философии свободы", впервые высказанную Бердяевым и ставшую для него магистральной, так и на первое выступление С.Булгакова о Софии—Премудрости Божией, образовавшей с тех пор ядро его философии и богословия: "Читая статью Булгакова "О природе науки", я убедился, что свои опаснее чужих. Ни Гессен, ни Яковенко, ни Фохт никогда мистики не скомпрометируют и не смешают ее со всяким сором, потому что вовсе ею не интересуются. Булгаков, наоборот, в этой статье этим занимается специально, смешивает в одну кучу хозяйство, науку и Софию и превращает все это вместе в ужасного вкуса окрошку. Они с Бердяевым еще могут быть полезны в темах религиозных и культурных, но в философии такая статья или бердяевская "Свобода от философии" — вредны. <… /> Такой мистицизм опаснее всякого рационализма и против него нужно бороться" (67). В результате из-за идейных разногласий авторов сборник так и не увидел света.

    Удрученный фатальностью русской истории, историософской слепотой интеллигенции и своим идейным одиночеством, Трубецкой в письмах из Италии 1911 года достигает поистине пророческих высот, предсказывая грядущую революционную катастрофу, "когда правые будут сметены левыми, эти покажут нам ужасы, неизмеримо большие, и мы, т.е. культурная середина, опять и всегда <будем /> гонимы" (17)."Жду не добра, а настоящей сатанинской оргии от будущей революции. Обе борющиеся стороны будут попирать ногами Россию <… /> Разгром всего прекрасного, всего не дикого, что содержит какой-либо зачаток культуры, теперь уже неизбежен" (22). В письмах к М. Морозовой Евг. Трубецкой острее всего выражает скепсис в отношении возможности реализовать соловьевские идеи "всемирной теократии", духовного и политического обновления России и всего христианского мира на основе православно-католического синтеза.

    Исследуя проекции личных судеб главнейших представителей религиозно-философского возрождения, на сферу их внешней деятельности, нельзя не отметить одну экзистенциальную параллель. — Две женщины одной эпохи, Ядвига Фридрих и Маргарита Морозова, поклонницы Р.Вагнера, представительницы одна немецкой, а другая русской интелектуальной элиты, движимые пафосом духовного просветительства России,  бескорыстно вкладывают большие финансовые средства в два российских религиозно-философских издательских предприятия, «Мусагет» и «Путь». Обе при этом прикровенно стремятся достичь личных целей — приблизить к себе своих возлюбленных, обеим это не удается.

    В.В.Розанов и "Путь"

    Несмотря на эти разногласия "путейцев" объединяла большая осторожность по отношению к "внешним", к тем, кого они считали "декадентами" и "неправославными". После того, как Вяч. Иванов опубликовал статью в "путейском" сборнике "О Вл. Соловьеве", Трубецкой в письме к Морозовой заклинает ее не пускать в "Путь" Вяч. Иванова, Мережковского, Философова[73]. К Розанову из-за его скандализировавших публику выступлений по "вопросу пола", по "еврейскому вопросу", а также книг о христианстве и Церкви отношение было особенно осторожное. Булгаков в письмах к Розанову неоднократно отказывает ему в участии в путейских изданиях[74], несмотря на его просьбы и публичные хвалебные отзывы о деятельности "Пути"[75]. Так в связи с нехваткой авторов для участия в готовящемся сборнике статей о Л.Толстом он писал: "Я возбуждал с горя вопрос о Розанове, но Маргарита Кирилловна решительно против, а я не настаиваю, потому что и сам сомневаюсь" (45). Не принимая розановской концепции "пола в христианстве" Булгаков с горькой иронией писал Глинке: "Отец Павел Флоренский был недавно, вызывался (конфиденциально!) свояченицей Розанова для его ободрения ввиду острого маразма, в который он впал, дойдя, очевидно, до крайней точки по линии пола" (61). Однако после выступлений В.Розанова в связи с "делом Бейлиса" и высказанной им по меньшей мере фантастической концепции "еврейства".[76] Булгаков пишет: "Читали ли Вы новые книги Розанова по еврейскому вопросу? Если отделить фельетонное и кошмарно-легкомысленное, то остается все-таки очень серьезный остаток, который лежит у меня на душе еще не освоенным". Публикуемое письмо этого периода В.Розанова Д.Мережковскому показывает возможные причины подобной амбивалентности.

    Притяжение Италии (1911—1913)

    С 90-х годов прошлого века до начала Первой мировой войны в Италии побывало большинство русских философов и литераторов "серебряного века". Ни для кого из них это путешествие не прошло бесследно. Н.А.Бердяев по его собственному признанию пережил Италию "сильно и остро". Зима 1911-12, проведенная во Флоренции, Риме и Ассизи, стала для него периодом Стурм унд Дранг, реакцией "против московской православной среды". "Минуты большой радости" от погружения в атмосферу флорентийского Раннего Возрождения, вдохновили его к написанию книги "Смысл творчества"[77]. Под грузом проблем российской жизни, неуклонно катящейся к катастрофе, пытаясь преодолеть творческий и семейный кризис, он снова и снова стремился в Италию: "Надеюсь, что в Италии не будет тоски, тоска от тоски по Италии… Мысль об Италии меня очень приподнимает. Мы очень там обогатимся"[78].

    Князь Евгений Трубецкой, работавший тогда над книгой "Миросозерцание Вл. Соловьева", приезжал сюда, надеясь отыскать в ватиканских архивах неопубликованные произведения Вл.Соловьева. Здесь он познакомился с Аурелио Пальмьери, пионером католического экуменизма и выдающимся знатоком русской культуры и православия; вступил в контакты со сторонниками "католического модернизма", близкого по своим реформаторским стремлениям православным "ревнителям церковного обновления". Вл. Эрн в течение двух лет писал здесь диссертации о А. Розмини-Сербати и В. Джоберти. Сюда много раз приезжал Вяч. Иванов, чтобы в конце концов остаться здесь навсегда. С.Булгаков в своих "Автобиографических заметках" вспоминает, что его религиозное обращение совершилось в Дрезденской галерее перед "Сикстинской Мадонной" Рафаэля. Может быть, поэтому он испытывает к Италии постоянное влечение и в письмах к находящемуся в Риме В.Эрну неоднократно признается: "Вы пишите об Италии: Мне по-прежнему страстно хочется ее видеть и пережить!" Сюда всю жизнь стремился, но так и не приехал Вл. Соловьев, хотя тема Рима, как одного из двух полюсов христианства, составляет ядро его духовных умозрений. Для русских религиозных мыслителей Италия была не только культурным пространством, заполненным историческими памятниками, но и пространством духовным, попадая в которое, они, часто безотчетно, переживали и особый опыт самопознания, и опыт нового "узнавания" и видения отечественных проблем.Возвратившись на родину, русская душа начинает чувствовать "притяжение Италии", "влечение к Риму" как месту скрещения греко-римской культуры и иудео-христианской духовности. "Закрываю глаза и нюхаю евкалиптовые четки и цветущую ветку из Тре Фонтане и думаю о Риме, и издали по-новому переживаю свой роман с ним, — потому что ведь к Риму отношение всегда как роман, то отталкивание, то влечение…" — пишет по возвращении на родину Евгения Герцык (78).

    Русские религиозные мыслители, письма которых составляют настоящую публикацию, в большинстве своем побывавшие в Италии не один раз, переживали здесь острое ощущение этой двуполярности исторического христианства, сходство и противоположность духовного опыта Запада и Востока, взаимообусловленность национальной психологии русского и европейских народов. Из Италии они еще пристальнее всматривались в черты русского религиозного самосознания, общественного идеала и сформировавшего их православного благочестия. Каждый из них постиг и по-своему выразил метафизическое отталкивание—притяжение Рима и Москвы, католицизма и православия, их нераздельность и неслиянность, взаимную дополнительность при внешней разобщенности, то, что Вяч. Иванов увидел как …единый сон / Двух, сливших за рекой времен / Две памяти молитв созвучных,— / Двух спутников, двух неразлучных…[79]

    Одним этот опыт помогал по-новому сформулировать "русскую идею", другим утвердится в своей национально-культурной идентичности: "До боли жалко оставлять Италию, которой мы все еще не насытились, и оценить которую можно только долгими годами жизни и изучения, — писал Эрн перед отъездом домой, — и в то же время радостно думать о сладком "дыме отечества" и нашем возврате на родину. Меня окрестили "славянофилом". Может быть я и стану им к концу жизни. Знаю только, что почти двухлетнее пребывание в Италии какими-то дальними и окольными путями только утвердило меня в верности родным святыням" (103). Тем не менее, возвратившись в Россию, Эрн помимо издания монографий и статей об итальянской философии, переводит на русский язык вместе с Вяч. Ивановым Цонвивио Данте для книгоиздательства братьев Сабашниковых (371 примеч.).

    "Путь" и спор об "Имени Божием"

    После выхода в 1907 г. книги Антония Булатовича "О почитании Имени Божия"[80] в одном из русских монастырей на Афоне зародилось мистическое учение "имяславие" или "именославие" (как называли его противники), берущее начало в духовной практике исихазма и в редуцированной форме сводившееся к формуле:Имя Божие есть Бог. Быстро распространившись по другим монастырям не только на Афоне, но и в России,[81] имяславие было осуждено Константинопольским патриархом и Российским синодом. Грубые полицейские гонения обрушились на его сторонников, простых монахов, отстаивавших свою правоту богословски беспомощными аргументами и избиравших иногда не слишком монашеские способы протеста. Репрессии возмутили в первую очередь, как ни странно, светское общественное мнение, лишний раз продемонстрировав ему ориентацию церкви на государственную силу даже в чисто богословских проблемах. Идейные разногласия не помешали Булгакову, Эрну и Бердяеву выступить в поддержку "имяславцев". Бердяев (уже вышедший к тому времени из состава редакции "Пути") опубликовал в газете статью "Гасители духа" (140), в которой с такой резкостью нападал на церковь и синод, что против него было возбуждено уголовное дело по статье, грозившей в случае доказательства вины вечным поселением в Сибирь. Булгаков, вместе с Волжским и Новоселовым тяжело переживавший "афонское дело", (136) написал очень осторожную статью в защиту "имяславцев"[82], а М.Морозова, собиравшаяся одно время опубликовать под маркой "Пути" сборник материалов и статей об "афонском деле", по совету Трубецкого[83] отказалась от этого плана. Это, впрочем, не помешало Эрну издать незадолго до кончины "Разбор послания св. синода об Имени Божием"[84], где он становится на сторону гонимых монахов. В письме Аскольдова Эрну (139) содержится философский анализ проблемы[85].

    Война и культура.

    Первая мировая война, начавшаяся Балкансим кризисом и русской солидарностью с "братьями-славянами", на волне охватишей российское общество волны патриотизма, иногда переходящего в шовинизм, пробудила угасший интерес к религиозной философии неославянофильского направленя. Массовому сознанию необходимо было обосновать войну с "духовно загнившим германским миром" религиозным призванием и миссией России. Религиозные философы начали лекции, писать статьи на темы: "Национальный вопрос, Константинополь и Святая София", "Война и русское самосознание", "Христианство и национальный вопрос", "Русский мессианизм и война", т. е. темы, давно занимавшие участников МРФО и сотрудников "Пути". Теперь им представилась возможность развить и актуализировать "русскую идею" перед массовой аудиторией. Большим спросом стала пользоваться литература этого рода, однако по финансовым причинам издавать ее в "Пути" оказалось невозможно.

    С началом войны приобрели новую остроту разнагласия "путейцев" с их петебургскими оппонентами, кружком Мережковских. З.Гиппиус записала в дневнике: "Война, кончающаяся победой одного государства над другим, несет в себе зародыш новой войны, ибо рождает национально-государственное озлобление… и отдаляет нас от того, к чему мы идем, от "вселенскости"[86]. Несколькими страницами дальше она пишет: "Москва осатанела от православного патриотизма. Вяч. Иванов, Эрн, Флоренский, Булгаков, Трубецкой и т.д. и т.д."[87]

    Принципы публикации и архивные источники

    Предлагаемая публикация вводит в научный оборот архивные документы, относящейся к периоду с 1900 до 1918 г. При публикации использован метод, ранее апробированный в томах "Литературного наследства": эпистолярные документы выстроены в хронологическую цепь так, что рядом оказываются письма разных авторов, написанные в тот же день или близкие по времени. В них зачастую обсуждаются одни и те же события, идеи, однако их оценка и интерпертация преломяется через призму личных отношений данных субъектов, степени их доверительности, а также от явных или бессознательных намерений данного лица. Это создает ощущение "полифонии жизни" и позволяет исторически и психологически углубить наши представления об эпохе "серебряного века", развеять некоторые устоявшиеся предубеждения. Публикуемые тексты взяты в основном из трех архивных источников: РГАЛИ, фонд 142, ед.хр.198, оп.1 — письма С.Н.Булгакова, Г.А.Рачинского и С.Аскольдова к А.С.Глинке (Волжскому); ОР РГБ, фонд 171.7. — переписка М.К.Морозовой и Е.Н.Трубецкого; семейный архив В.Ф.Эрна и Е.Д.Эрн (Векиловой), находящийся в распоряжении их наследников. Письма из последнего источника требуют особых комментариев. Этот частный архив, в настоящее время к сожалению недоступный для исследователей, содержит письма С.А.Аскольдова, Н.А.Бердяева, Л.Ю.Бердяевой и Е.Ю. Рапп, С.Н.Булгакова, А.В.Ельчанинова, М.К.Морозовой, сестер А.К. и Е.К. Герцык и др. Здесь же хранится вся переписка В.Ф.Эрна и его жены Е.Д.Эрн (Векиловой) письма В.Ф.Эрна к А.В.Ельчанинову, а также творческая записная книжка В.Эрна. Помимо информации частного характера эти письма дают широкую панораму быта русской либеральной интеллигенции начала века, событий политической и общественной жизни, содержат исторические пророчества, философские и историософские размышления, закулисную полемику, характеристики третьих лиц, а также хронику деятельности ХББ и МРФО. Благодаря любезному разрешению дочери философа Ирины Владимировны Эрн-Калашниковой (1909—1991) я получил непосредственный доступ к семейному архиву Эрнов—Фоминых, однако мне было разрешено копировать полностью лишь часть писем Эрна, а также письма лиц, не состоявших в родственных отношениях с его семьюй. Большую часть писем отца Ирина Владимировна собственноручно переписала с автографов, сделав купюры, касающиеся по ее мнению сугубо семейных отношений (в частности, сняты все обращения и приветствия). Таким образом, тексты большинства писем В.Эрна и некоторых писем А.Ельчанинова публикуются по этой промежуточной копии. При публикации сохраняются индивидуальные особенности орфографии и каждого автора, исправлены лишь явные описки. Все письма (в том числе и отправленные из Италии) датированы по юлианскому календарю.

    Когда настоящая публикация находилась в стадии подготовки, Александр Носов опубликовал в "Новом мире" значительную часть переписки Е.Н.Трубецкого и М.К.Морозовой[88] за период 1909—11 (и 18) гг., а Модест Колеров — часть писем С.Н.Булгакова к А.С.Глинке (Волжкому)[89], которые должны была войти в состав настоящей публикации. Чтобы избежать излишних повторений, я изъял часть менее содержательных документов, оставив лишь те, без которых нарушились бы сюжетно-исторические связи в публикуемом массиве. Тексты этих писем были сверены с оригиналами (при обнаружении разночтений в примечаниях отмечается только факт их наличия), комментарии местами уточнены и дополнены. Некоторые письма из архива М.Морозовой также подверглись сокращению, дабы избежать излишних повторений личной темы. Из стремления к полноте републикованы три письма П.А.Флоренского к В.Ф.Эрну, впервые изданные игуменом Андроником Трубачевым[90], а также фрагменты дневниковых записей А.В.Ельчанинова, впервые опубликованные Н.А.Струве[91]. Все публикуемые документы сопровождаются стандартными атрибутами <дата, место написания (отправления), место получения>, предположительные датировки сопровождаются вопросительным знаком. 

    Выражаю глубокую благодарность семье Эрнов-Фоминых за предоставленную мне возможность работать с материалами их семейного архива. По теме настоящей публикации мне были доступны труды профессоров Ютты Шеррер[92], Дитера Штеглиха[93], Дж. Ф. Патнэма[94], Темиры Пахмусс, Н. Полторацкого[95], Н.Зернова[96], а также исследования и публикации последних лет Е.Голлербаха[97], М.Колерова[98] и других отечественных и зарубежных ученых. Их результаты я с благодарностью использую в своей работе. Кроме того я благодарю Н.В.Котрелева, Е.Д.Вьюник (Москва), Димитрия Вячеславовича Иванова и А.Б.Шишкина (Рим) за ценные консультации, а также мою жену Ю.К.Кейдан и сына А.В.Кейдана за составление именных указателей и помощь в подготовке рукописи к печати. 

    Владимир Кейдан

    1996


    1900-1905 гг.

    1. В.Ф.Эрн[99] — Г.Н.Гехтману[100] <30.09.1900. Москва — Тифлис>

    …> До прошлого года у меня было направление аскетическое, монашеское, средневековое, если можно так выразиться. Конечно, отношение к науке и к исследованию при таком мировоззрении было у меня, если не враждебное, то во всяком случае, пренебрежительное… Много пришлось пережить вследствие собраний у Вас по субботам. Я сначала боялся утратить свои убеждения…, но затем стал читать книги по разным отраслям знания и смело пускаться в исследование интересующих меня вопросов. Правда, религиозная точка зрения не только осталась, но еще и утвердилась и получила теоретическое обоснование < …>


    2. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову [101]/ [102]

    <8.02.1901. Москва — СПб>

    Дорогой Саша!

    Посылаю тебе 5 рублей для того, чтобытыкупил мне Виндельбанда, Мальбранша, Декарта. Те 3 рубля дал тебе за меня Флоренский, для него тыи купи на эти деньги книг.

    В.Эрн


    3. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову [103]

    <7.09.1901.Москва — СПб>

    7 сентября 1901 г.

    Дорогой Саша! Павлуша мне сказал, что тыпросишь меня написать тебе, какие лекции у нас были в прошлом году, какие в этом. Исполняю это с величайшим удовольствием. В прошлом году у нас читались следующие лекции:

    * обозначены те предметы, по которым был экзамен.

    По сравнительн<тельному> язык<ознанию> лекции
    по Богословию  
    по греческому "Медея" Эврипида  
    практич<еские> зан<ятия> Антология  
    по латинскому Цицерона  
    практич<еские> занятия по Овидию  
    по старо-церковн<ой> грам<матике>  
    по новой истории, 18-ый век, преимущественно История идей и немного (в главных чертах) французская революция  
    по истории Греции до Пелопонесской войны, подробно родовой быт, восстановление первоначальной истории Греции по оставшимся памятникам, законодательство Ликурга, Солона, гомеровский вопрос и греческая историография. лекции
    По Логике * часа

    Белкин читал за весь год раз 6 и потому успел только охарактеризовать направления в Логике да сделать несколько заметок об индукции и дедукции.

    А в этом году будет читаться у нас:

    По лат<инскому языку> Катула * — 3ч
    По русской др<евней> литерат<уре> * — 2
    По психологии Лопатин * — 2
    По истории зап<адно>-европ<ейской> литер<атуры> Веселовский* — 2
    Виноград<ов> по средн<евековой> истории * — 3
    Греч<еский> оратор * — 1
    Лат<инские> упраж<нения /td> — 1
    Греч<еские упражнения> — 1
    Герье. Римская история * — 2
    Ключевский Русск<ая> история * — 4

    Лекции еще не начались и потому не могу сказать как кто читает. Если тебе нужныкакие-нибудь справки то пожалуйста только прикажи — напишу с большим удовольствием. А если тысам сюда переведешься, то буду очень и очень рад.

    Твой В.Эрн

    4. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[104]

    size:9.0pt'><16.11.1902. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! По некоторым причинам, разъяснению которых тут не место, я решил остаться по болезни на второй год; если мне удастся устроить это с формальной стороныудовлетворительно — то я выеду в Тифлис в конце недели.

    5. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[105]

    <17.11.1902. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Извини, что даром взбудоражил тебя. Оказывается выехать не могу, потому что заведующий общежитием[106] требует внесения всех 90 руб., следуемых за полугодие, чего я при всем желании сделать не могу. Извини за беспокойство.

    Твой В. Эрн


    6. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[107]

    <9.10.1903. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Прости, что я не отвечал тебе до сих пор, но минутки времени не было свободного. Впрочем я собственно и теперь не отвечаю тебе (о чем прошу извинения) — а решаюсь обратиться к тебе с довольно странной просьбой.

    Чтобыбыть понятным — начну издалека: помнишь ли я тебе говорил как-то о Свенцицком[108], гимназисте, по поводу того, что появился его рассказ в "Русской мысли" за май[109]? Он теперь у нас на факультете. Бог послал мне счастье сблизиться с ним. Это человек необыкновенный. В его присутствии чувствуешь свою мелочность, ограниченность и пошлость, так же, как чувствуешь себя в церкви. Возбуждается страстное желание очиститься, подняться — а к нему чувствуешь благоговение, восторг. Это ужасно сильная, богато одаренная личность во всех отношениях: прежде всего бросается в глаза его громадная умственная сила; в самых трудных и запутанных вопросах он разбирается легко и так уверенно, что эта уверенность передается и другим; сложные и самые трудные философские вопросыон уяснил себе до конца и его мировоззрение поражает своею стройностью и цельностью даже тех, кто с ним совсем не согласен. Диалектик — сильнейший. Затем поразительна его нравственная сила.На всех окружающих он действует перерождающим образом. От него исходит какая-то сила, и кто попадает в круг ея действия — тот относится к нему с трогательною любовью. Я видел, как оставленный при Университете человек свободной науки, еврей, сионист, скорбящий о своем народе[110], и деятельный социал-демократ, и человек изнывающий от сомнений[111], которые по своей глубине напоминают Ивана Карамазова — все эти разнородные люди сходились в благоговейном почитании этого первокурсника. При этом у него удивительно оригинальные формыжизни: много я бымог тебе рассказать об них, но теперь скажу только: он строгий аскет при удивительно бодром и веселом настроении; любит мир, как любил мир старец Зосима — и сознательно идет в монастырь.

    Он обладает громадным даром слова; я не слыал никогда, чтобыговорили так сильно и красиво — и кроме того недюжинным — на мой взгляд — художественным дарованием. На последнее обрати внимание. Ибо на этом кончается предисловие и начинается моя просьба. Он написал несколько рассказов и напечатал их в различных журналах. Теперь он задумал чрезвычайно глубоко (подробнее пока не считаю возможным объяснить) целую серию рассказов, в которых религиозная психология на первом плане. Один рассказ из этой серии он написал и очень хочет напечатать, но почти уверен, что его в журналах не примут по цензурным соображениям[112]. Герой рассказа монах — с сложной религиозной психологией — кончает жизнь самоубийством. Больше всего шансов, что примет и пропустит рассказ "Новый Путь", как интересующийся религиозной психологией и несколько более других свободный в цензурном отношении. Поэтому Свенцицкий на днях пошлет свой рассказ в "Новый Путь". Не можешь ли тыобратить внимание Мережковских на этот рассказ и каким-нибудь образом содействовать тому, чтобыего пропустили? В этом — просьба к тебе. Я уж не буду говорить, как будет благодарен тебе Свенцицкий, — я думаю само дело говорит за себя. Прощай! Писать тебе — пока принужден отложить — ибо занят чертовски.

    Твой В.Эрн


    7. А.В.Ельчанинов — В.Ф.Эрну [113]

    <14.10.1903. СПб — Москва>

    Непременно выполню твою просьбу, дорогой Володя; твое письмо меня ужасно взволновало: я давно ничего не читал с таким волнением. Если ты, человек во всяком случае недюжинный (не прими за комплимент ), преклоняешься перед первокурсником вместе со многими другими, то это действительно что-то поразительное. Жаль только, что я не могу подробнее расписать Мережковскому его планы. Пожалуйста, при первом свободном часе напиши о нем подробнее.

    Почему тыне пишешь ничего о Флоренском? Если тыне можешь, пусть Женя[114] напишет. Твой А.Е.

    Лиговка, 56 — 8. СПБ 1903.14.10.

    Ответ мой, вероятно, опоздал, т.к. тыневерно адресовал. Напиши свой адрес.


    8. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[115]

    <17.11.1903. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Ключевского лекций у нас достать никак невозможно, по крайней мере менее, чем за 15-12 рублей. В утешение могу тебе сказать, что Ключевский весь свой курс печатает и, сколько мне известно, 28 листов уже напечатано из него. Шлю тебе привет. Мне довольно хорошо работается. Основные мысли своего мировоззрения я ухватил, и начинаю понемножку их развивать[116]. Если будет время, то в этом году три основных мысли я изложу, если не в деталях, то в существенных чертах. Очень уж это меня соблазняет. Павлуша перешел на новую квартиру: Остоженка, д.Егорова, кв.40. Много у него очень мыслей. Пиши.

    Твой В.Эрн

    9.  П.А.Флоренский — О.П.Флоренской[117] [118]

    <3.03.1904. Москва — Тифлис>

    Оказалось, когда мыпознакомились между собою, что у нас независимо друг от друга выработалась известная программа действий. Это конечно сильно сблизило нас, несмотря на значительное расхождение во многих теоретических вопросах. Но все-таки, мыволей-неволей образуем одну кучку: не ссориться же теперь, когда нас так немного (сравнительно) и когда одни с сожалением качают головой на нас, считая больными, другие кипят благородным негодованием на наш "обскурантизм" и сплетничают. Но кое-чего мыдобиваемся, потому что, несомненно, движение растет. Произвести синтез церковности и светской культуры, вполне соедениться с Церковью, но без каких-нибудь компромиссов, честно воспринять все положительное учение Церкви и научно-философское мировоззрение вместе с искусством и т. д. — вот как мне представляется одна из ближайших целей практической деятельности. В необходимости церковности я лично, да и многие, убежденыболее, чем в чем-нибудь другом, и мне кажется, что было быне только нелепо, но во многом и не последовательно отрицать такую необходимость, как это делалось и делается


    10.    В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[119]

    <12.04.1904. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Ты прости меня. Свенцицкий, перечитав свой рассказ, который хотел отправить в "Новый Путь" — решил его немного переделать, это конечно займет некоторое время. На счет его планов к сожалению ничего не могу тебе сказать. Он мне говорил о них, но не в тех терминах, которые быможно было передать. Не помню писал ли я тебе в прошлом письме: он на днях едет в Македонию для подачи медицинской помощи македонцам[120].

    Если это тебе характерно — могу сказать: с этим человеком я сошелся очень близко, узнал его хорошо и преклонился перед ним вполне. Кроме горячего почитания — я испытываю к нему самую живую любовь. От сближения с ним я обновился и почувствовал, что во мне что-то назревавшее — назрело до конца и определилось навсегда. Тыпредставь себе только: ни одного противоречащего впечатления от него не было, ни одной хотя быкрохотной черточки. Цельность необычайная. К сожалению нет у меня времени, а то бымного интересных вещей я тебе рассказал о нем.

    Я очень занят. В последние две недели набросал свои мысли о вере в людей[121], пришедшие мне летом; поглощен этим, потому что увлекли меня мысли и показались очень важными. Читаю довольно много, но пожалуй не особенно много, зато хорошо воспринимаю прочитанное. В Университете у нас заваривается каша. В Гомельском погроме учавствовал юрист 2 курса Абрамович (Моск<овский> Унив<верситет>). Его хотят судить. Уже начались курсовые совещания и выборыделегатов. Как всегда полный индифферентизм и вялость. Но есть основания бояться посторонних осложнений. О Павлуше я тебе ничего написать не могу. Мыс ним видимся очень редко. Он вконец на меня рассердился, конечно без мелейшего повода с моей стороны: на чисто теоретических основаниях. А разве тыс ним не переписываешься? < …>

    11.    С.Н.Делекторский[122] — В.Ф.Эрну[123] <15.12.1904. Nyon — Женева>

    Прошу Вас приехать ко мне (во вторник или четверг на той неделе). Надеюсь, что Выне проскучаете, т.к. встретитесь здесь с интересными людьми: Маргарита Кирилловна Морозова[124] по убеждению Белого принадлежит к числу трех женщин, имеющих мировое значение, да и, помимо замечаний Белого, по моему убеждению это очень хороший и глубокий человек, которого я очень уважаю. Мне хотелось бы, чтобыВыпознакомились с ней; такие люди удивительно хорошо действуют на душу. На Рождество Выможете встретить здесь Александра Николаевича Скрябина[125], что и для Вас и для него будет очень и очень полезно, а для меня радостно.

    Любивший и любящий Вас С. Делекторский.

    28/14 декабря 


    12.    В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[126]

    <2. 04. 1905. Москва — Тифлис>

    Дорогой Саша! <…> После твоего отъезда у нас довольно много событий.

    От Морозовой получили средства и будем получать[127]. 2) Технически наконец устроились[128]. 3) Во Владимире объявилась целая компания, которая просит приехать, чтобыустроить там отделение[129]. 4) Совокупно с ней[130] Рачинский[131], Духовная Академия, и наша компания открывает Религиозно-Философское Общество памяти Соловьева — где выступит с целым рядом рефератов на общественные темы, прения, широкий доступ публики. Уже есть духовенство, рабочие-радикалыи профессора. Пока все на частных квартирах и параллельно с этим пойдут хлопотыоб оффициальном разрешении <…>

    13.    В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[132] <3. 04. 1905. Москва — Тифлис>

    Дорогой Саша! Получил твою открытку. Спасибо. Вести приятные. У нас дела пошли совсем не дурно. Изготовили несколько важных вещей и сейчас занятыих мультиплицированием посредством ми-ми и ти-ти[133]. При первом удобном случае вылем. Носятся слухи о готовящихся избиениях. У нас не совсем спокойно. Многого ждут в мае. Мыконечно откликнемся как сумеем. Всего самого доброго <…>

    Твой В.Эрн

    14.    М.М.Морозов[134]. Дневник[135] <15.05.1904 — 18.02.1905>

    год. Легеркалия, декабрь.

    15-го. Мы приехали за границу, в Швейцарию Nyon Villa les Frenes. Здесь очень весело. Мы уехали из Москвы11-го мая, а приехали сюда 15-го мая. Я здесь играю в поезда. В воскресенье, 12-го, мама ехала на моем поезде. Она ехала в Оборак. Главный город был Великий Лес. Легеркалия состоит из 45 островов. Это северные острова. Я царь Боца. Боца главный город Легеркалии. — Мама это писала. Мы учимся каждый день. Юра поехал в Рим, а Леля пока топает с ногами на лестнице.

    <…> 8-го ноября в день моих именин было у нас представление "Братья враги", драма моего сочинения. <…>

    19-го декабря "Россия" Газета

    Воскресенье 19-е декабря.

    Воскресенье 26-го декабря 1904 года будет елка, фейерверк и цирк. Содержатель всего этого М.М. Морозов. Праздник "минвью" будет в нашей комнате. Декорации будут очень красивые. Помощница Антонова. Начинается после обеда.

    1905 год

    2-го января прошлого года родилась у нас Маруся[136]. У нас была елка. Я получил очень хорошие подарки. От тети Лели — плэд, от мамы— альбом для карточек.

    <…> Когда мне было четыре года <1901>, мы жили в Проскурове.

    18-го февраля.

    Я очень люблю кукол. Вчера было мое рождение. Мама мне подарила мальчика, которого я назвал Сережа! И еще нессесер de voyage. Семен Николаевич мне подарил чашки и поднос, а Mademoiselle мне подарила чашку, из которой я пью!

    Новость.

    В три часа дня, 4-го февраля 1905 года убили Сергея Александровича, Великого Князя, в Москве. <….>

    15.    В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[137] <21.06.1905. Тифлис — Гомбори>

    Дорогой Саша! <…> Завтра я выезжаю из Тифлиса в Сигнахский уезд по одному важному для меня делу, о котором никто из домашних моих не должен знать. Поэтому я дома сказал, что еду к тебе в Гомбори. Это не полная ложь, потому что я к тебе действительно собираюсь заехать <нрзб>— 31 июля. Если (паче всякого чаяния) по твоему гомборскому адресу придет на мое имя какая-нибудь телеграмма или письмо — то уж будь так добр: телеграфируй мне два слова: "Володя приезжай" по такому адресу: Царские Колодцы, Векиловым (они уж мне передадут). Тогда я немедленно выеду и буду у тебя на другой день <…>

    Тыне удивляйся. Дело все это очень простое. Я тебе потом объясню, впрочем, если понадобятся объяснения.

    16.    С.Н.Булгаков[138] — А.С.Глинке[139] [140] <22.06.1905. Кореиз — Черныевка>

    Крым, станция Кореиз,

    22. 6. 1905.

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Как я разочарован, что Выне приезжаете теперь и, как мне кажется по тону Вашего письма, совсем не приедете. Кроме того, сомневаюсь, чтобыв августе я был здесь. Тогда Вас извещу. Как Ваше здоровье, и не является ли это некоторым легкомыслием, приезжать Вам снова в Петербург?

    Приезжайте-ка в Киев, м<ожет> б<ыть> будет и газетная работа (сейчас есть возможность), подумайте. Я и не работаю и не отдыхаю: не работается от волнения по поводу происходящего и угрызений по поводу своего бессилия и неучастия, а уж, конечно, и отдыха нет, так что напрасно трачу судьбой отсчитанные дни. Все-таки готовлю статью о Фейербахе. Я ведь был проездом в Москве на совещании о проектируемом там Соловьевском обществе. Познакомился там со Свенцицким и им очаровался[141]. Это огромная величина и сейчас уже, а что из него выйдет! Да и оба они так чисты, так хороши. Эрн дал статью о собственности, она мной принята уже. Не все в ней хорошо, но все-таки она замечательна по силе духа и убеждения. Д<митрий> Евг<ениевич>[142] здесь, и по обычаю, ноет. У меня нет уверенности, что журнал будет существовать в следующем году, а если будет, то в очень измененном и сокращенном виде. Таково настроение Д<митрия> Е<вгениевича> (впрочем, Вызнаете, как оно изменчиво), и трудно его убедить, зная, что он в этом году теряет 30 тысяч. Но продолжать это дело стоило быи в конце концов оно себя окупило бы.

    С газетой дело обстоит сложновато вследствие малой литературности и вообще некоторой наивности Аггеева[143], который недавно прислал мне отчаянный проект редакционной конституции (тоже с Аксаковым). Но я все-таки надеюсь, что все это в конце концов уладится в желательном для дела смысле, только нужно смотреть в оба и держать твердый курс в начале. Беда: опять нет официального редактора, ибо найденный Карташевым отказался. Не можете ли Вы все-таки разубедить Мережковских в их настойчивости издать сборник? Ведь такая уйма серьезной и неотложной работына руках, что совсем не до причуд. Я при всем желании окажусь банкротом, ибо при теперешнем состоянии и в "Вопросах Жизни" не могу достаточно писать. А их статьи охотно были быпринятыв "ВопросыЖизни".

    У меня есть еще план, осуществление которого я предлагаю взять в свои руки Москве: дешевой народной христианско-демократической газеты(типа "Рабочей газеты"). Это насущнейшая необходимость при теперешнем положении вещей, если только печать освободится. Не знаю, согласятся ли они (проект собственной газетыими оставлен). Идейная и внутренняя связь этой газетыс петербургской очевидна. У меня нет верыв серьезность и прочность газеты, во главе которой стоит теперь Лашнюков в Киеве[144], и в которой он убеждает меня принять участие. Но в благоприятном случае ваше жительство в Киеве могло быоказаться полезным и для этой газеты.

    Поправляйтесь и отдыхайте. Пишите. Возможно, что в июле мне-таки придется ехать на север из-за политики. Но сейчас не знаю. Ваш С.Б.

    17.    С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[145] <29.07.1905. Кореиз — Черныевка>

    Крым, ст.Кореиз. 29.07.1905.

    Дорогой Александр Сергеевич !

    Сегодня получил письмо Ваше. Я по-прежнему, начинаю находить, что издание сборника теперь клином врезается в наши планы, но раз дело обстоит так серьезно, я, разумеется, приму участие в сборнике, хотя продолжаю просить Вас это дело затормозить <сноска Булгакова>: то есть вообще, затягивать же издание, раз оно состоится, не следует, нужно, напротив, ускорить и выпустить осенью.

    Я написал большую и тяжеловесную статью о Фейербахе[146], которую готовил в качестве тяжелого орудия для "Вопросов Жизни", и теперь с явным ущербом для "Вопросов Жизни", (к удовольствию ЗинаидыНиколавны) задержу ее для сборника. По идеям она к нему вполне подойдет. Сборник будет, конечно, интересен, и не участвовать в нем было быгрехом. У меня, чем дальше, тем больше, — обостряется чувство виновности за хамский, хотя и не предотвратимый поступок наш с ними[147]. О Дмитрии Владимировиче я без боли не могу вспоминать, и теперь только соображаю, как много они должныбыли перестрадать. Мои чувства эти обострились еще грубой выходкой Чулкова в его безвкусной статейке о мистическом анархизме[148], которая причинила мне много огорчений (было поздно ее задержать). У меня что-то сломалось внутри после этой статейки по отношению к нему, я думаю, и у Вас? Вообще в "Вопросах Жизни" за последнее время крепнет скорпионовская[149] — в дурном смысле — струя, это неизбежно, ибо это есть все-таки стихия Г<еоргия> И<вановича>, — но это огорчительно. О будущем "Вопросов Жизни" я не знаю ничего кроме того, что Жуковский кряхтит и отбрыкивается…

    Я даже не собираюсь читать Минского о религии[150], ничего не жду, но надо быего разделать. Я не прочь был быотдать его на "психологическое" растерзание Шестову[151], который желал это сделать, но не напишите ли Вы? Напишите! Если кто-нибудь столкнется с Вами, не беда, будет две заметки. Как меня огорчает, беспокоит состояние Вашего здоровья. Очевидно, там Выне поправитесь, приезжайте сюда на виноград, если только можете, право. К несчастью, я совершенно не могу сказать, буду ли я здесь август, ибо каждый день могу быть вызван, но считаю возможным, что пробуду здесь до двадцатых чисел. Приезжайте скорее.

    Мне быочень хотелось и нужно быповидаться теперь с Вами и обсудить несколько практических вопросов о предстоящих на этот год начинаниях. У меня назревает еще один план, связанный с литературными надеждами, основание "Союза христианской политики"[152] (несколько измененная идея легального "Братства борьбы") и теперь обдумываю доклад на эту тему в петербургском кружке[153]. Кроме того, у меня явилась мысль, если осуществится газета, не присоединитесь ли Выв редакцию? Наша молодежь идеальна как работники, но еще нуждается в совете. Если Выне можете оставаться на зиму в деревне, то в случае неудачи с Киевом, м<ожет> б<ыть> поселитесь в Москве? Однако пока не удалось сделать никаких шагов относительно Сытина[154], а на него все надежды. Я сильно надеюсь на поддержку Петрова[155] (во влиянии на Сытина), которого хочу заинтересовать идеей народной газеты, и вообще, издательства. Относительно Киева выправы: Лашнюков не устойчив и "Стечкиных" легион, но надо еще выяснить дело. Напишите мне, по получении этого письма, приедете ли Высюда, а я извещу Вас о свем отъезде, если таковой скоро и неожидано состоится, телеграммой по указанному адресу.

    На север я не ездил[156], и рад этому, делать нечего было там. Мой политический кризис, вероятно, еще больше углубится со введением представительства. А какую тучу брошюрной литературывыпустили марксисты! Всякую залежавшуюся немецкую дрянь перепирают! Но это, конечно, медовый месяц цензурного послабления !

    В религиозно-общественную хронику на август пойдет интересная корреспонденция Эрна о движении грузинского духовенства и мой пост сцриптум , но могут застрять в цензуре.

    На сентябрь напишет Карташев[157]. С большинством Ваших возражений и замечаний о Бердяеве[158] я вполне согласен. Жду Вас или ответа.

    В случае решения известите о дне приезда.

    Ваш С.Б.

    18.    С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[159] <3.09.1905. Киев — Москва>

    Киев, 3 сентября 1905 г.

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Мне пришла в голову мысль, что м<ожет> б<ыть>, если даже Сытин и не возьмет наш журнал, то рекламируя еженедельник и газету, он может заодно рассылать объявления и о "Вопросах Жизни", а мыбыему за это что-нибудь заплатили. Ведь он намерен рассылать и сельским учителям, и священникам и т.д. Кроме того, если Выувидите, что для пользынашего дела нужно, чтобыя все-таки дал статью для "Русского Слова" (м<ожет> б<ыть>, и для Петрова), и если Ваше субъективное впечатление будет таково, что не страшно опачкаться, то я считаю возможным дать, как М.Ковалевский[160], политический фельетон. Жду Ваших указаний и ранее их, м<ожет> б<ыть> не буду приступать к пристраиванию этой статьи или пришлю ее Вам. Намерение устранить беллетристику (хотя не безусловно) у меня все крепнет. Обнимаю Вас.

    Ваш С.Б.

    Киев, Большая Житомирская, 26.

    19.    С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[161] <7.10.1905. Киев — Симбирск>

    7. 10. 1905.

    Киев, Б.Житомирская, 26

    Милый Александр Сергеевич!

    Откуда начну плакати окаянного моего жития деяний![162] Я так виноват пред Вами своим молчанием. Выпростите меня, если узнаете, что у меня была больна в Крыму скарлатиной дочь, и я ездил туда и потерял две недели (она, слава Богу, поправляется). А в настоящее время я так занят всевозможными мелочами (выборами, митингами, лекциями, политикой), как никогда еще не был. Неотвеченные письма лежат ворохами, и Ваша рукопись, которая сначала ожидала моего приезда, потом ждала своей очереди. Теперь, едва успев пробежать ее бегло, посылаю Вам, боясь и без того, что задержал. По-моему — интересная и полезная статья. Она и по внешности лучше Ваших последних статей (проще, хотя все-таки по моему вкусу недостаточно проста) и, главное, местами дает религиозные апокалиптические настроения, так что я ее приветствую и ничто же вопреки глаголю. Но помимо ее, так сказать, художественной стороны, со стороныотвлеченно рационалистической, я, как и раньше не был убежден или даже, точнее, не понимал Ваших возражений против Соловьевских (и моих) рассуждений о зле, так и теперь вижу здесь какое-то недоразумение. Главное, Выдумаете, что своими указаниями на переживаемое зло и мистически-молитвенное его преодоление, ссылками на Достоевского возражаете Соловьеву (и мне), между тем как я вполне с Вами здесь соглашаюсь (и Соловьев согласился бы), и никакой противоположности, даже разницымежду Соловьевым и Достоевским тут нет, просто они в разных плоскостях, говорят на разных языках, но не противоречат. В интересах исторической полнотыобращаю Ваше внимание на то, что у Вас отсутствует ссылка на французскую книгу Соловьева[163], а между тем там изложение космогонии, падения злых духов, грехопадение и под<обное> изложеныполнее и даже несколько иначе, чем в "Чтениях о Богочеловечестве", так что это м<ожет> б<ыть> отчасти звеном между "Чтениями" и "Тремя разговорами", хотя ближе к "Чтениям". Не горела ли у Вас рука, когда Выкоснулись вопроса о вечных муках? Не рано ли об этом писать? Мне еще страшно. Я об этом постоянно и пристально думаю много лет, но жду озарений. То, что Вынаписали, меня не шокирует нисколько, так что вопрос мой не надо понимать в отношении литературном.

    В вопросе о либерализме и Соловьеве Выпереборщили и, мне кажется, не соблюли перспективы. Я думаю, что отношения Соловьева к "В<естнику> Е<вропы>"[164] объясняется так же, как мои к "Освобождению"[165]: то и другое религиозно нейтрально и терпимо. Это не есть, конечно, достоинство с религиозной точки зрения, но здесь нет и ненависти к религии, которая всегда была и есть в партиях революционных (хотя она там и соединяется со своеобразной религиозностью).

    Для Соловьева "В<естник> Е<вропы>", как и для меня С<оюз> О<свобождения>, есть только временная политическая квартира, без которой однако нельзя обойтись пока[166]. Ограничусь этим.

    Будем говорить лично. Писать не могу и некогда. С «Вопросами Жизни» хорошего мало. Жуковский был в Киеве в ином, лучшем настроении, но оно может измениться. Говорил, что условно обещал дать 10 тыс. Пирожков[167], но с редакционными правами. Пирожкова я мен ее боюсь, потому что не знаю, но вот Туган[168] предлагает пай и с ебя в редакцию, правда, на экономич еский отдел, но ведь как разграничить; что у нас будет за редакция!

    Напишите свое мнение, я же боюсь, тем бол ее, что он переезжа ет в Петербург. Больше нет ничего. Я решил, если в половинe октября поеду в Москву, поговорить прямо, по душам с Сытиным и думаю, что, если "ВопросыЖизни" должнысуществовать, то будут деньги. Эрн уже подал прошениe , Карташев тоже, так что эти дела налаживаются. В "Р<усскоe > С<лово>" я статейку послал, не знаю, цензурна ли, и не задержал быП етров.

    Кстати: там появился Оз еров и выступает на т ему о религии и обществ енности в качестве религиозного челов ека. Это совершенно неожиданно. Статья была противная, хотя я нe решаюсь не верить искренности. Во всяком случае это осложнениe . Пронунциам е нто[169] Карташева (которое еще жд ет своей очер еди на моем столе) мне мало нравится, длинно и неэн ергично. Кроме того, излишнe упоминание о к<онституционно>-д<емократической> партии, в этом, впрочем, я сам виноват.

    Значит, Высовсем в Симбирске? Как обстоит дело с Вашим поселением в Москве? Вызнаетe , я решил в будущем году, если будет заработок у Сытина, переехать тожe в Москву. Больше не в силах выносить кафедрыв политехникумe[170]. Но пока это еще м ечта.

    Как Ваше здоровье? Будетe ли Выприезжать на С евер? Я ещe не решил, когда поехать, но по-видимому, около 15 октября.

    Как поразила всех смерть С.Н.Трубецкого[171]! Я оплакиваю в нем философа-соловьевца. Придется написать о нем. Обнимаю Вас. Всего Вам доброго. Пожалуйста, проститe за молчание. А знаетe , я опять уже не настаиваю на уничтожении белл етристики (отдохнул что ли) и согласен с Вами о "блокаде". Но закрыть "Вопросы Жизни", дажe если нe найдем пайщиков, у нас нe хватает духа, при возможности сл едует попытаться. Это я чувствую. Николай Александрович был здесь и принимал участие в довольно, впрочем, безрезультатных сов ещаниях. Хотя мыспорили, но дружески, и вообще, у меня от этой встр ечи осталось светлое впечатление[172].

    20.    А.В.Карташев—Д.С.Мережковскому[173] [174]<16.10.1905. СПб>

    10 октября, воскресеньe ,

    Дорогой Дмитрий С ергеевич. Был я у Агг еева[175]. Предлагал. Не только нe "зажглись", но без стыда замяли вопрос, как будто удивляясь моей наивности. Наполовину искренне не понимают, наполовину пугаются, как благонамер енные чиновники.

    Сначала был один Агг еев. На мое предлож ение, ясное и довольно пространное, он сделал большие глаза, отвел их в сторону, протянул: «мм…» и занял меня другим разговором. Я почувствовал, что он в данную минуту не вверяется мне, потому что накануне видел м еня с вами.

    Чер ез 5 минут явились Григ<орий> Петров и Егоров[176] — с азартом рассказывают о своем участии в посл едних событиях "духовного ведомства". Я все-таки снова предложил про ект митинга. Поддакнул один Гр. Петров, да и то с издевательским почти добавлением: «Кон ечно, можно высказаться на пастырском собрании и пригласить туда даже светских лиц, напр. Антона Влад<имирови>ча Аксакова, преподават еля семинарии…» Это говорил тот Гр.П етров, который в «Рус<ском> Сл<ове>» громит священников за "поповство".

    Все они — только "попы".

    На этих днях у них — инт ереснейшиe собрания и рефератыпо дух<овно>-акад<емическому> вопросу. Общее собрание разрe ено даже Митрополитом (во вторник или среду). Большe им ничего не надо. Они чувствуют себя героями, занимаясь своими делишками и воображают, что этот их домашний "бунт" есть бунт общероссийский и что больше с них ничего нe требуется. — Нечего и надеяться на быстрое собрание митинга, нужно договориться с этими колодами. Поджигать их с разных концов. С егодня я возьмусь за Колачева[177]. Не загорится ли кто из семинарских педагогов и т.д.? Вполне своего челов ека они послушают. — «Далеко нам до Европы—  Далеко им до политики» — От Колачева приеду к Розанову[178].

    Ваш Ант. Карташев.

    21.    К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну[179] <21.10.1905. СПб — Москва>

    СПБ Смольный. 21.10.1905

    Дорогой Владимир Франц евич, вчера получено разрешение на бесцензурное издание "Вестника Жизни".[180] Обращаемся к Вам с усердной просьбой:

    Побывать у И.Д.Сытина и попросить его дать нам возможность нем едленно начать дело. Ни Антон Владимирович[181], ни я не обладаем никакими капиталами: вдвоем не мож ем дать суммы, нужной в качествe задатка за квартиру. О другом неч его и говорить. Сегодня в ечером ед ет в Москву о. Г.С.Петров. И это письмо пишу на вокзале в ожидании о. Григория. Мог быя все нижеследующ ее передать Сытину через него. Но о. Григорий устраняется, каким-то холодком постоянно обдает нас. У меня при разговорe о журнале просто язык прилипа ет к гортани. Помогите Вынам. Разъясните И.Д. то, что по неизв естным мне причинам нe ясно о. Григорию : наш журнал единств енный в своем роде. Ведь он берет в себя все реформационноe движениецеркви. Как же ему не пойти… Подогрейтe Сытина!

    Я буду ожидать от Сытина т елеграммой разреш ения нанимать квартиру. В данном пункте у нас планыирокие. Нам хотелось быпри Редакции иметь залу для заседаний "Союза церковного обновления" (бывший кружок "32-х") и для собраний по р елигиозно-общественным вопросам. То и другое мыначинаем "явочным порядком". Квартира нужна в 2-3 тысячи. Проектиру ем — это по совету о. Григория — организовать собрания с платой за вход по 20 коп. Предложитe Сытину, не найдет ли он возможным нанять квартиру, а весь сбор с зас еданий будет идти уже в пользу Издателя. Предложитe это с предваряющим зондом почвы, постоянно помятуя, что все мыбеднота!..

    Шлите нам свои статьи.

    В воскрес ение назначаю заседаниe Союза по вопросу о Движении Грузинского духовенства. Приехал о. Иосиф Чавчавадзе <?> и был ужe на заседании Комитета. Резолюцией собрания быть мож ет начнем "Вестник Жизни".

    Ц елую Вас и Валентина Павловича. Любящий свящ. К.Аггеев.

    Ожидаю от Вас писем.

    22.    С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[182] <27.10.1905. Киев — Симбирск>

    27 октября 1905г. Киев

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Письмо Ваше (открытое) повергло м еня в смущение и волнение. Дело в том, что статья о Соловьеве вместе с письмом по поводу ее выслана Вам около месяца (с опозданием из-а того, что вследствиe приключившейся у мо ей девочки скарлатины, благополучно прошедшей, я ездил в Крым, где моя семья, и пот ерял две нед ели). Наведите справки, статью я сам отпровлял заказной бандеролью, на которой написан и мой адрес, так что она могла быворотиться в случае ненахожд ения. Смотрю на вашу открытку и вижу, что она от 2-го, а получена сегодня. Начинаю над еяться, что причина замедл ения в железнодорожной забастовке и Выуже получили т еперь все.

    Итак, конституция! Стало быть ид ем в открытый бой с драконом, и да укрепит Бог наши слабые силы! Я сейчас, несколько опомнившись от окружающих ужасов, вс ецело захвачен мыслями о союзе Христианской политики (инт ересные письма по этому поводу получаю), об организации учредит ельного съезда, вообщe этой черновой, но н еотложной деятельности. Даже курс политической экономии с христианской точки зрения хочу писать, надо дать такую книгу сельскому духовенству. Последнее растет на глазах, как я в этом убедился, здесь в Киеве, во время епархиального съезда.

    Равным образом м еня заботит петербургская газета, московская газета и народная литература. Этого по крайней мере на полгода хватит. В виду этого я легко помирился быс врем енным закрытием "Вопросов Жизни", например на год или на полгода. Да и вообщe по изменившимся условиям п ечати теперь надо изменять тип журнала. У меня опять неудовольствие накопля ется против "Вопросов Жизни" и Г<еоргия> Ив<ановича>, и вот мое последн ее слово. Для поддержания "Вопросов Жизни" в теперешн ем их виде я не ударю пальцем о палец, говорить же и убеждать Сытина мнe не позволит сов есть. Если журнал продолжится помимо меня, я выставлю условиe своего участия в редакции перенес ение ее в Москву, куда пер ееду при первой возможности (в есной или осенью)[183]. Г<еоргия> Ив<вановича> нужно подчинить опр еделенной конституции. Если журнал не осуществится, то я буду убеждать и надеюсь убедить Сытина издавать (м<ожет> б<ыть> при Соловь евском обществе) "Соловьевский Вестник"[184], журнал христианской философии и христианской политики, без беллетристов и б ез позитивистов, с широкой терпимостью, но все же свой. За такой журнал я буду распинаться, и нужен — в дополнениe к другим нашим органам — именно такой журнал, а не сец ессион[185], к которому я лично все-таки холоден. Напишите, дорогой мой, или лучше телеграфируйте, можете ли Выв началe ноября или в начале д екабря быть в столицах для налаживания всех дел наших.

    Без Вас обойтись-то можно, но совет Ваш и для д ела и для меня дорог. Обнимаю Вас. Ваш С.Б.

    Статью в "Русскоe Слово" я посылал (на церковоно-общ ественную тему), но она возвращена по нец ензурности, но я подозреваю зд есь чарыАртабана, который предпоч ел быменя в качествe социолога.

    23. К.М.Агеев — В.П.Свенцицкому[186] <31.10.1905. СПб — Москва>

    СПб. Смольный

    Дорогой Валентин Павлович, сию минуту получил Ваше письмо. Я только могу от всего сердца благодарить Вас за приглашение, столь мнe приятное. Я был бысчастлив, если бычем-либо мог помочь д елу, связанному со столь дорогим мне именем…

    Завтра у нас сов ещание у о. Григория. При езжает И.Д.Сытин. На моe письмо по поводу газетыи сов ершенно неожиданного поворота о. Григорий сказал мне сегодня: газета будет, так говорит об этом полученное мною письмо от И.Д. Целую Вас и В<ладимира> Фр<анц евича>.

    Священник К.Агеев

    Сегодня или завтра приезжает в СПб С<ергей> Н <иколаевич> Б<улгаков. Подробнее напишу на днях. h1>24. К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну и В.П.Свенцицкому[187] <4.11.1905.СПб — Москва>

    4. 11. 1905. Смольный

    Дорогиe Владимир Францевич и Вал ентин Павлович.

    Серг ей Николаевич посвятил м еня в ваше настроениe по отношению к о. Григорию. А сам о. Григорий передавал мнe о заседании у Астрова[188], оставившем в его душe "столь неприятный осадок". Мнe почудилось в передачe о. Григория какая-то смущенность, н ечто вроде сожаления о бывшем. Представьтe : мне самому почему-то стало его жалко. Это, быть может, чисто субъективное.

    Как быто ни было, мнe очень хочется перекинуть отсюда к вам, в ваш флигелек, ветку примирения. Нас так мало, что всякий разрыв тяж ел — а с лицом, сделавшим н есомненно многое для торжества Христовой истины, особенно…

    Есть и особые обстоятельства, дающиe мне смелость просить Вас вменить бывшее в н ебывшее. О.Григорийцелые годынаходился в исключит ельных условиях: целые годывсе носят его на руках. Петербург и провинция соперничают в восхвалении его. Ну как не закружиться головe от этого вихря? Позволительна в таких случаях снисходительность?

    Вы, дорогие друзья, простите меня за это письмо, которое я вам пишу после беседыс С.Н.Б<улгаковым> , который тоже разделя ет мои чувства при согласии с Вами по существу. Кстати, письмо в "Руси" о Кронштадте написано о. Григорием исключительно по собственной инициативе.

    * * * * * * * * * * * * *

    Вчера составили первый № "Вестника Жизни". Ваша статья "Деморализация войск" вошла в н его. Ожидаем с часу на час при езда И.Д.Сытина и примемся за д ело.

    Вопрос о народной газ ете с редакторством С<ергея> Н<икола евича> Б<улгакова> не нужно считать отрицательно реш енным: такое я вынес впечатление из беседыс о. Григори ем. Подробнее напишу на днях.

    При "Вестникe Жизни" можно будет учр едить Петербургский секретариат партии Христианской политики[189]. Во всяком случае Антон Владимирович Карташ ев и я радыбудем служить этому д елу.

    Любящий Вас всей душой свящ. К.Агеев.

    Хорошо было быхотя быдля второго № получить от вас обоих что-либо.

    При случае сообщите о. Петру П етровичу, что мой адрес нe Стремянная 20, как он пиш ет, а Смольный. Я тоже буду писать ему. Его ввел в заблуждение конв ерт, в котором за отсутствием чистых шлю свое письмо.

    25.    С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[190] <11.11.1905. Киев — Симбирск>

    11.11.1905г. Киев

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Воротился я из Москвыи П етербурга и ничего Вам определенного сказать не могу, как ни хотелось быВас чем-нибудь порадовать: все неясно и смутно. От газетыСытин отвиливает (б.м. не б ез влияния о. Гр<игория>[191], хотя это не достоверно). "ВопросыЖизни" мырешили попробовать продолжать б ез денег и, нe платя почти гонораров, исключив текущую политику и позитивистов. Но, конечно, вопрос осущ ествятся ли они без д енег. Ж<уковский> от нас отказался совсем. Г<еоргий> Ив<анович>[192] ограничен одним белл етристическим отделом. Был принципиальный и откровенный разговор. Большe всего я надеюсь на "Вестник Ж<изни> ", хотя Сытин и от н его не прочь увильнуть. Но он так или иначе будет. Напишитe мне нем едленно для первого номера и отшлите в П етербург не очень большую статью о чем хотите, — религиозную. В ероятно Вам уже писали об этом, но прошу Вас сделать нем едленно. Как только выяснится что-либо, извещу.

    Будьтe здоровы. С.Б.

    26.    К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну и В.П.Свенцицкому[193] <14.11.1905.СПб — Москва>

    Дорогие Владимир Францевич и Валентин Павлович, после мучительно н ерешительных недель, истерзавших нас обоих, "Вестник жизни", пер еименованный в "Свободу и Р елигию"[194], близок к появлению на свет Божий. Сегодня у А<нтона> Вл<адимировича> К<арташева> были Сытин и солидный п етербургский книгоиздат ель Сойкин и заявили, что берут совм естно наш орган в свои руки.

    В самых первых числах декабря выйдет п ервый номер. А раньше будет публиковаться составленный С.Н.Б<улгаковым> и принятый всеми нами просп ект издания. Мыожили со вчерашн его дня. Трудно в достаточной степ ени изобразить вам пер ежитую душевную муку: свые полугода жить идеей журнала и вдруг по каким-то роковым стечениям событий потерять его…

    Григорий, к слову сказать, от издания и даже сотрудничества пока устраняется: по его ж еланию в объявлении его фамилии значится не будет <надписано над строкой>: Это слова о. Григория — для возможности писать о н ем)

    Обращаемся к вам с горячим призывом — объединиться около наш его новорожденного детища и отдать ему свои силы…

    *******************************************

    Народная газета в Москве будет издаваться Сытиным. Главным деятел ем в ней будет о.Григорий, который даже, как мне передавали, пер езжает на жительство в Москву. Было быконечно очень хорошо и ваше участие, но боюсь я за его возможность: чистывыдля компромиссов и нe захотите идти по указкe людей, несколько чуждых вам. Во всяком случае, не откажите поделиться св едениями о предстоящ ем народном органе, если они у вас имеются.

    Ожидаем статей. В первом № буд ет отзыв о вашем сборникe . А я, надо полагать, посвящу ему нe одну статью.

    Антон Владимирович оч ень просит сообщить имя и отчество Флоренского. Попросите его при свидании о статьях.

    Всего вам хорошего ! Преданный свящ<енник> К.Аггеев.

    27.    К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну и В.П.Свенцицкому[195] <3.12.1905.СПб — Москва>

    3. 12. 1905. Смольный

    Вал ентин Павлович, Владимир Францевич,

    Вам теп ерь известен финал нашей газеты. Больно, но рук покладать не стоит.

    Я делаюсь более или менее постоянным сотрудником "Церковного Вестника" и, если только смогу быть полезным, — Вашей библиотеки. Прошу Вас располагать всеми моими статьями, как напечатанными, так и имеющими появиться на свет, делать в них редакционные изменения по своему усмотрению. В прошлом году, в конце, была напечатана в "Церковном Вестнике" моя заметка "Нуждыдеревни", имеющая принципиальное значение, написанная по поводу книги "Нуждыдеревни" изд. "Право"[196]. Не будет ли она полезна Вам ? "Московские Ведомости" окрысились на нее: значит, в ней есть нечто достойное внимания. В начале 1906 года будут напечатаны"Церковь и государство", "Смертная казнь перед судом христианского сознания". Возможно редакция их немного кастрирует, тогда я пришлю Вам оригинал…

    Откликнитесь о ходе Вашего издательского дела. Боюсь, что мои письма до Вас не доходят. Напишите, можно ли мне будет пристроить куда-либо (разумею "Нашу Жизнь") "Деморализацию войск". В Вашем книгоиздательстве, уверен примут участие мои киевские друзья. Повторяю: напишите поподробнее. Как был быя рад Вашей народной газ ете. Помните и об этом. Целую Вас

    Свящ. Аггеев

    Примемся с А. Вл. К<арташевым> за р<елигиозно>-фил<ософскиe > собрания.

    28. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[197] <28.12.1905.Киев — Симбирск>

    Ки ев, 28.12.1905

    Милый Александр Сергеевич!

    Как давно от Вас нет известий и как хотелось бы, как внутренне нужно свидеться. Не нужно рассказывать, как переживались и мною и Вами эти томительные дни предварительного антихристова разгула[198]. Можно сказать здесь только одно: в терпении спасайте души ваши! В то жe время как поучительныэти ужасные дни, как выжигают они "солому" в душe , обесценивают тленные ценности и заставляют искать только нетленных.

    Литературные дела наши окончательно расстроились. Так как я полтора месяца почти отр езан, то имею только самые скудные свед ения. "ВопросыЖизни" окончательно разложились. Д<митрий> Е<вгени евич>[199], почувствовавший к нам со времени возвращения Струве[200], род брезгливого презр ения и раздражения за пон есенные убытки, не хочет издать дажe декабрьскую книжку. Д енег, конечно, не достали, до «Вопросов Жизни» ли сейчас. Но произошло и окончательное внутреннее разлож ение. Н<иколай> Ал< ександрович>[201] отзывается теперь о Г<еоргие> И<вановичe > так, как вероятно отзываются М ережковские. Я, как ни охладел к нему за последнее время, этого не понимаю и этим огорчаюсь. Одним словом, ид ет гниение. Еженед ельник наш хотел издавать Сытин с Сойкиным (?!), но, очевидно, в конце концов отказались, и я приписываю это враждебному влиянию Петрова, иначе н ельзя это понять. Впрочем, я этого нe знаю.

    Теп ерь на нашем горизонтe появился Александр Стахович[202], который хочет финансировать журнал, но пока н ет тоже ничего осязательного, и я боюсь верить. Наконец, из нашей народной газ етыродилась кощунственно-б езбожная — по проспекту и названию — «Правда Божия», редактируемая священником Петровым![203] Как верен был Ваш инстинкт относительно него, т еперь для меня ясно, что Выбыли правы. У москвичей остаются еще какие-то надеждыи комбинации. Впрочем, в данный острый момент реакции нельзя было начинать газету. Вообще же я внутр енно все-таки как-то успокоился в в ере, что у нас будет орган, а если нет с ейчас, значит, еще не нужно.

    Как Ваше здоровье? Боюсь, что смерть "Вопросов Жизни" произведет у Вас финансовый крах. Как бынам повидаться? Не могли быВыбез ощутительных для с ебя потрясений приехать в Москву или Петербург в 10-х числах января? Я быВас известил тел еграммой о точном сроке сво его выезда.

    Нужно бывсем сообща посовещаться относительно съезда "христиан", как говорят москвичи, или "Союза Христианской политики", как его организовать и проч. Есть практические предложения, и в видуцерковного собора[204] это получает важное знач ение. Если нe можете при ехать, то напишите о с ебе, о здоровье, о занятиях, о настроении. Желаю Вам всего лучшего, большe всего здоровья.

    В есь Ваш С.Б.


    1906 год

    29. К.М.Агеев — В.Ф.Эрну и В.П.Свенцицкому[205] <15.02.1906. СПб — Москва>

    Дорогой Валентин Павлович. По поводу Вашего "Обращения"[206] мною было послано Вам три письма. Получены ли они? (2 письма и бандероль) Во всяком случае, простите за медленность исполнения поручения.

    На днях я получил из редакции 22 рубля за Вашу статью, каковые деньги высылаю Вам завтра. Получил их во время перевозки своей на новое место, потому и замедлил несколькими днями. И сейчас еще не знаю, где в новом месте обитания почта. Во всяком случае на этой неделе они будут в Москве. Перешел я на должность законоучителя самой "буйной" гимназии Ларинской и настоятелем гимназической церкви. Чувствую себя отлично.

    Не так давно получил письмо от князя Е.Н.Трубецкого, черезвычайно порадовавшее меня. На другой же день послал ему письмо с изъявлением полной готовности быть полезным, чем могу. На днях посылаю ему еще с указанием нескольких подходящих сотрудников. Отзовитесь вы с Владимиром Францевичем.

    Пока — в периоде устройства своего угла. Надеюсь со второй недели заняться кое-чем в области вопроса о т.н. христианском социализме.

    Целую Вас и Владимира Францевича. Любящий священник К.Аггеев.

    Мой теперешний адрес: СПб Васильевский остров, 6 линия, Ларинская гимназия.

    30. К.М.Агеев — В.Ф.Эрну и В.П.Свенцицкому[207] <2.03.1906.СПб — Москва>

    2 марта 1906. Васильевский остров, 6 линия, Ларинская гимназия

    Дорогие Владимир Францевич и Валентин Павлович, вчера получил Ваше письмо. Сегодня отвечаю на него. Вероятно потому, что за последнее время в виду суеты я отдалился от жизни, но Ваше письмо удивило меня. Неужели и теперь могут быть затруднения цензурного характера? Ведь духовной цензуры нет. А "Взыскующим града"[208], вероятно, религиозно-общественного содержания… Во всяком случае, я готов, чем могу, служить Вам. Боюсь только буду не особенно полезен: в светской цензуре у меня особенных ходов нет. Могу лишь торопить обычным путем. Если имеет силу духовная цензура, и если Ваше произведение можно провести через нее одну, то могу быть более полезен. Председатель цензурного комитета (бывшего) — мой знакомый, знаменитый отец Матфей, который, надеюсь, сделает все возможное…

    Итак, шлите статью. С нею отправлюсь по назначению в первый же вечер по получении. Почему вы не хотите напечатать ее предварительно в в "Еженедельнике" князя Трубецкого[209]? Ведь он выйдет на днях. Оттиски в количестве 200 экземпляров — бесцензурны… Впрочем, вам виднее.

    Чувствую себя на новом месте отлично. Постом занят очень. У меня церковь открытая для посторонней публики, и при ней развита приходская жизнь. Я служу ежедневно, исключая только понедельник.

    Напишите мне о том, принимаете ли вы участие в "Еженедельнике". Почему вы не поименованы в предварительном объявлении? Простите за спешное письмо: сейчас после долгой службы. Крепко целую вас

    Любящий свящ. К.Аггеев.

    31. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[210] <16.03.1906. Москва — СПб>

    Дорогой Саша!

    Видишь не успел ты уехать, а я уже пишу.

    Была Ивашева[211]. Спрашивала между прочим: был ли ты в Саду[212] и узнал ли что-нибудь о нем, пожалуйста, напиши. Мы с ней поговорили сегодня очень хорошо, как давно не говорили. Сережа[213] просил передать, что хотел вас спросить о диаволе. Ивашева читала "Церк<овь>. Апост<ольскую>"[214] Агаше[215]. Та поняла все — выказала это в вопросах. Была очень довольна.

    Приходил Боголюбский (сын). Как пришел, прямо заговорил о церкви. Очень милый и хороший юноша. Рассказал и о том, как пришел к Христу. Мы говорили много и долго. Расстались совсем друзьями. Это что-то бесконечно удивительное — как люди с разных сторон подходят к одному и тому же. Мы почти все время говорили об общине. Он тоже о ней мечтает и хочет дела. Еще увидимся с ним.

    Твое "житие"[216] меня совсем очаровало. Я думал о нем и, между прочим, вспомнил такую вещь: отчего ты ничего не написал о стигматах. Ведь это тоже характерно для Франциска — такое чувствование страданий Христа? Или может быть, у тебя были свои соображения. Мне почемуто кажется, что это вышло у тебя случайно <…> Не забудь справиться о Фиоретти для "Библиотеки"[217].

    32. П.А.Флоренский — С.Н.Булгакову[218] <18.03.1906. Москва — Киев>

    Многоуважаемый Сергей Николаевич!

    Эрн посылает Вам собранные мною адреса священников, остальные и текст "послания" вышлю на днях Лица с НБ отличаются особенной живостью или пописывают, их можно иметь ввиду, как сотрудников. Рекомендованы они товарищами. Некоторым посланы по нескольку экземпляров плаката и послания для распространения, кое-кому уже дано знать.

    Куда направлять ихние письма? В Академию ли, к Вам ли? Пришлите и мне плакатов[219], штук 30 и посланий[220] штук 50.

    На днях Эрн вышлет Вам мое кое-что. Попрошу только: если можно, то приготовьте мне оттисков или пришлите нумера газеты. И вообще, будьте добры присылать мне по нескольку (до 25 экз.) штук, что будет печататься из моего.

    Профессоров потороплю и попрошу прислать что-нибудь теперь же. Если будут у товарищей подходящие статьи (кажется, есть кое-что), присылать ли?

    Стихи присылаю по настоянию Эрна, хотя великолепно знаю, что они скверны. Но если Вы захотите печатать их, то пдпишите так: Ф.П. Готовый к услугам П.Флоренский. 1906.03.18

    33. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[221] <26.03.1906. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Булгаков прислал письмо где умоляет о присылке статей. Вспомни Лашнюкова! кроме того, может быть, сочтешь возможным написать еще раз в Тифлис о присылке корреспонденции оттуда непременно к первому № <…>. У нас целая вереница статей. Рабочие, между прочим, тот художник, Грифцов[222], Сизов[223], гр. Бобринская .

    34. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[224] <5.04.1906. Тифлис — Москва>

    Дорогой Саша! Сегодня получил твои две открытки и 2 пересланных тобою письма. Большое спасибо. Доехал я хорошо, в 4 суток без одного часа <…> Я был у твоих в первый день Пасхи. Они взяли 20 экз. Павлушиной проповеди[225], остальные взял священник Иона Брихничев, который, помнишь, написал письмо Городцову[226] в "Вестник Возрождения"[227]. Он с несколькими другими лицами затевает здесь издание еженедельной газеты для народа в религиозно-прогрессивном, направлении в противовес агитации о. Городцова. Сегодня мы совещались и они очень просили участия нашего вообще. Я обещал, потому что хочется им помочь — дело симпатичное[228]. С Булгаковскими оттисками[229] и Павлушиными брошюрками поступай, как знаешь. Что же Павлушу дорогого выпустили наконец?[230]<…>.

    <…> Я много пишу для Киевской газеты[231].

    35.  Д.Н.Егоров[232] — В.Ф.Эрну[233] 6.05.1906>

    6/V — 1906.

    <…> Сейчас, сколько мне известно, нет вакансий на историю <…>. Относительно истории, таким образом, дело скверно. Несравненно лучше дело обстоит с логикой и особенно "философской пропедевтикой". Последний предметвпервые вводится в следующем году в VIII классе и потому он не заполнен во всех гимназиях. В целом ряде случаев он б<ыть> м<ожет> будет "поручен кому-нибудь" из преподавателей (для "очистки совести"!), но, конечно, далеко не везде отнесутся так ремесленно. Во всяком случае тут шансы исключительно большие и этим нужно воспользоваться. При свиданиях с г<осподами> директорами непременно упирайте на то, что Вы ученик покойного Сергея Николаевича[234]. Как Вам ни странным покажется этот совет, но он необходим; имя покойного князя чтится одинаково в разных лагерях. Если же будут "рекомендации", то ими не пренебрегайте. Как видите, это — дело не из приятных, настоящее мытарство <…>

    36.  С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[235] <17.05.1906. Кореиз — Симбирск>

    Стан. Кореиз 17 мая 1906

    Дорогой Александ Сергеевич!

    Как Вы поживаете? Как Ваше здоровье? Есть ли что новое?

    Давно собираюсь Вам писать, да лень и хандра мешали. На Ваше имя прислана из Петербурга рукопись "<нрзб>" , очевидно, Эрна, она у меня лежит до дальнейших указаний, кому ее передать. Письмо распечатал, но, конечно, не читая, прилагаю. Из киевских газет я узнал, что "Народ" остановлен был постановлением судебной палаты еще 17 апреля; почему-то нам об этом не сообщили своевременно. История эта у меня совершенно затянулась, если не считать «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» (Примечание для моих хулителей: это Пушкин, посвящ. Е.Онегина).

    Я убедился и почувствовал с несомненностью, что издавать газету было великим соблазном и безграничной дерзостью при нашей слабости религиозной, и особенно милость Божия проявилась в том, что газета прекратилась в силу внешних условий, и вообще эксперимент прошел сравнительно нешумно, обнаружив перед нами только слабость нашу.

    Не поражает ли Вас еще, что ведь все-таки отозвалось в конце концов поразительно мало из всех наших адресатов. Это наводит меня на пессимистические мысли и об еженедельнике. Судя по намекам Трубецкого, трещать начинает и его "Московский Еженедельник" Впрочем, что еще будет до осени!

    Я переживаю отчаянные приступы политической лихорадки, живу от газеты до газеты, пропадаю от своего бессилия и бездействия. Подлое состояние, не пожелаю и врагу. Надеюсь, что это минет с минованием критического момента. Вы не должны этого презирать. Хорошо, если стоишь выше и действенен, если же этого нет, болит совесть, а м<ожет> б<ыть> и сатана искушает. Что-то теперь переживаете Вы?

    Я получил от Мережковского преувеличено ласковое письмо, которое однако все-таки меня порадовало. Я продолжаю очень чувствовать связь с ними, и в этом духе ответил. Он пишет про сборник, чтобы статьи были к сентябрю, и Вам поручает это передать. Хорошо бы, если бы они поспели, только я не верю, а сборник очень жалею. Обещаю им тему: Христос и Антихрист в современном социализме. Д<митрий> С<ергеевич> просит меня снестись с Флоренским и просить его описать свои переживания в тюрьме етц (?!). Здесь приходится поставить только вопросительный и восклицательный знак перед такой непроницательностью даровитого беллетриста. Я отвечаю, что едва ли Флоренский согласится и излишне просить его об этом. Но вообще, списываться с ним взялся. В списке сотрудников есть все, кроме Свенцицкого и Эрна, — Мережковский не может им простить, да и те сами не пошли. Как это грустно! Не попытаетесь ли уладить это Вы? Впрочем, не стоит.

    Мне Струве предлагает очень выгодные условия для постоянного сотрудничества в "Думе", пока газетке довольно паршивой-кадетской (200р. жалования при 4 статьях в неделю и 10к. построчно). Меня это отчасти соблазняет возможностью бросить кафедру и перехать в Москву, а вместе устрашает обязательностью многописания. Во всяком случае в соединении с журналом это намного бы облегчило переезд в Москву.

    Писать я ничего не могу, думать тоже. Писать курс политической экономии совсем не в состоянии, испытываю это как непролазную скуку и ложь, и это меня тоже обескураживает, тем более, что половина работы сделана.

    Кажется, будет революция у нас настоящая! О соборе вести в газетах беспокойные. Хочу писать об этом у Трубецкого. Удручает очень дальность от центров.

    Сборник наш, очевидно, снова застрял, — я. пока что, не имел еще ни одной страницы корректуры. Скверно!

    Обнимаю Вас. Ваш С.Б.

    Пишите. А какой паршивый вышел сборник о смертной казни[236]! Не хватило у нас характера поступить нешаблонно.

    Ради Бога, если у Вас есть лишний полный экз<емпляр> "Народа" пошлите его проф. А.Е.Преснякову (СПб, Надеждинская, 56, кв.9), а если нет, то хотя бы номер газеты с его статьей. Он просит об этом как об отдолжении.

    Известите меня об этом, у меня нет.

    37. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[237] <2.06.1906. Царские колодцы — Москва>

    Дорогой и милый Саша! Я страшно обрадовался, получив сегодня твою открытку. Я очень жалею, что я не с вами и не могу приложить и своих стараний к газете. <…> Я просил Валентина[238] написать мне, когда по совести он считаетнужным, чтобы я приехал в Москву. Спрашиваю теперь и тебя. До получения твоего ответного письма из Царских[239] вряд ли выеду <…> Страшно жалко, что ты пробыл в Царских всего один день. Впрочем, этот день совсем как-то особенно вошел в мою душу и я испытываю большое удовлетворение от того, что ты взглянул хотя бы мельком на мою невесту. Она тронута, что ты ее не забываешь, и просит передать тебе искреннейший привет <…>

    Беспокоюсь о Валентине. Передай сердечный привет Пелагее Александровне[240], Сереже[241], Чмичу[242], Валентину. Я с вами душой, часто думаю о вас. Не пишу для газеты, потому что слишком велико расстояние <…>

    38. П.А.ИВАШЕВА — В.Ф.ЭРНУ[243]

     <5.06.1906. Москва — Царские колодцы>

    Владимир Францевич! Напишите, получили ли посланные Вам экземпляры. Мы с Чми[244] посылаем братские листки, "Что нужно крестьянину"[245] и "Взыскующим"[246] через Г<аланина> Д<митрия> священнику Афанасьеву. Как Ваши дела вообще? Сережа кланяется. Всего, всего хорошего.

    Ваша Ивашева.

    Вл. Фр., цаиврете[247]! "Взыскующим" вышли. 20 кн. послано в Царские Колодцы. Чми[248].

    39. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[249] <10. 06. 1906. Кореиз — Симбирск>

    10. 6. 1906. Ст. Кореиз

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Сначала о делах, хотя — увы! — сообщить нечего. Хотя месяц, назначенный Терещенко, давно минул, от нее нет известий[250]и я теряюсь в предложениях, что это значит, во всяком случае, не значит ничего хорошего! От Валентина П<авловича>ча я письма не получил, значит, затерялось (если знаете его адрес, упомяните ему об этом), и о плане Пятикрестовского[251] догадываюсь только по Вашим намекам, да видно, что это зыбкий песок. Возлагал надежды на приезд в Москву Эрна в связи с Морозовой, к чему подал повод Галанин, но тоже не подтвердилось. Наоборот, из слов Галанина я заключил, что он полон литературных планов на основании кавказского опыта, который производился без денег. Это скорее устрашает. Все это, в связи с полнейшей неопределенностью политического положения, заставляет меня смотреть на положение дела в этом году пока безнадежно. Дай Бог, чтобы этот пессимизм получил фактическое опровержение. Жаль огорчать Вас, но нечем и утешить.

    Получил вчера "Взыскующих", перечел и сегодня просто отравлен ими. С тоской думаю, что это — ошибка молодости или "прелесть" и во что обещает это развиваться. И все у меня стоит образ огромного креста в их квартире[252], на который мне всегда было почему-то неловко глядеть… Когда я сталкиваюсь непосредственно с В<алентином> П<авловичем> , и живое чувство любви заглушает все, мне не страшно, а, когда читаешь, тяжело… Боюсь думать о судьбе этой брошюрки и о том значении, которое она может получить для движения… Не трудно угадать, и лучше не будем угадывать. Интересно, какое впечатление у Вас получилось.

    Относительно московского сборника я думаю, что лучше выпустить его в августе, да м<ожет> б<ыть>, так и выйдет и естественным путем, при помощи забастовок и пол<обного>. Относительно Бухарева[253] Вы меня все-таки несколько разочаровали, я ожидал большего увлечения и заражения этой музыкой-молитвой, какою являются все его произведения, какою были лучшие страницы у Соловьева. А Вы, все-таки, мне кажется, литературничаете больше, чем следует. И, кроме того, относительно его литературности для современности: не только прямо по идеям, особенно относительно религиозного участия в общественности (а что такое иная "религиозная общественность", — это еще очень большая проблема, м<ожет> б<ыть>, именно не современная, ибо сверх-современная), но еще больше по факту такого типа религиозного опыта, который, будучи исключительно подлинным и сильным, в то же время по своему относительному размаху был для своего времени ничуть не уже, чем наш размах, пока бессильный. Словом, для меня, для моей души (а не головы) он дал по-своему также много, как Соловьев и Достоевский. Этим, я понимаю, как много сказано, и однако коворю. Когда-нибудь православная церковь канонизирует трех неравнозначных, хотя и равнозначительных, "отцов и учителей": Александра (Бухарева)[254], Феодора (Достоевского) и Владимира (Соловьева). Не знаю, доживем ли мы, но это будет.

    Я ответил Мережковскомуму и теперь получил хорошы письмо от Дмитрия Владимировича[255]. В конце его он дружески предостерегает нас от писаний Э<рна> и Св<енцицкого> с их "варварскою святостью". Я знаю, что в их устах значит это, но здесь, в его устах, меня это не шокировало, а по существу это то же самое, что и мы говорили. Пожалуйста, спишитесь же с Флоренским, я им так и скажу, что Вы это взяли на себя. У них уже есть французкий и немецкий издатель. Что же, пускай издают! Заглавие — "Меч"!! (дас Сцчщерт, ла глаиве)[256].

    Своих планов я не определил еще. В Ливны съезжу. если революция будет развиваться, за границу не поеду. если же правительство образумится и уступит, то, м<ожет> б<ыть>, съезжу, у меня является практическая цель изучения. За это время я написал несколько газетных статык для "Думы"[257] и кн.Трубецкого и большую статью Франку "Маркс как религиозный тип"[258], хотя положительно не знаю, кто наши статьи сейчас будет читать. От сердца политическая боль в таком виде, как она была у меня в первое время, слава Богу, отлегла, и я получил относительную ясность духа, хотя вообще, как я Вам рассказывал, жить здесь трудно. Политические события идут все грандиозны. Все-таки тяжело быть "лишними людьми" в такую минуту, и лично, и исторически, но воля не наша.

    Я тоже, кроме этого сборника задумываю статью "Церковь и общественность"[259]. Вопрос этот и мучит и сверлит, и я снова склоняюсь к дуалистическому его решению, т.е. при признании того большого и подлинного, что может проявиться только в ограде церковной и явится истинной религиозной общественностью, нужно и религиозное участие в общественности вне церковной ограды, т.е. огрубляя эту мысль, нужна и церковная партия, и моя идея "Союза Христианской политики" тоже верна, как относительное историческое средство. Ее нужно понести, м<ожет> б<ыть> не как дар Духа, вольный и радостный, а как тяжесть жизни, с которой, хоть и тягостно, но и обязательно "считаться". Иначе уж в монастырь что-ли прямо!…

    Не знаю, преимущество ли или недостаток Ваш, верны всего, и то и другое в разных отношениях, что Вы так, мне кажется, спокойно не участвуете в "жизни", а я несу это неучастие не только как тяжесть, но и как грех, нахожусь в постоянном неравновесии, переходящем по каждому поводу в истерику…

    Пока прощайте. Пишите сюда. Весь Ваш С.Б.

    40. E.Н.Трубецкой[260] — М.К.Морозовой[261] <10.06.1906. Пятовская — Ораниенбаум>

    Пятовская, 10 июня 1906 г.

    Многоуважаемая Маргарита Кирилловна,

    Только что вернулся из Москвы в мое имение. В Москве мне говорил Г.К.Рахманов[262], что Вы просили его известить Вас о судьбах нашей газеты. Я сообщил ему, что сам Вам напишу. Рад случаю еще раз засвидетельствовать, насколько я тронут тем живым интересом, с каким Вы относитесь к нашей газете. Вы, вероятно, получили наш 12 номер, который запоздал на две недели из-за забастовки.

    Теперь наши дела, кажется, налаживаются и это, разумытся, всецело благодаря Вам[263]. В смысле распространения, понятно, идет плохо в такое горячы время, притом летом. Но соглашение с Сытиным устраивается, и теперь до конца года мы во всяком случае доведем. Сытин берется, а там будет видно. Вскоре увидите нас в новом приличном костюме (т.е. в обложке) и новом формате — брошюрном — в типе «Полярной звезды». Увидите и некоторые внутренние перемены — выигрыш и для читателя и для нас.

    Один благоприятный симптом все-таки есть: хотя розница убывает, зато подписка прибавляется. Когда Вы у нас были, было 440 подписчиков. Теперь у меня полная надежда, что мы вскоре перевалим за 600. если правительство уйдет, и настанут былые мирные времена, то круг читателей расширится. Но в случае революции, мы, разумытся, успеха иметь не будем.

    На днях испугался за Вас, прочтя в газетах, что жители, и в особенности дачники Ораниенбаума, были встревожены пушечной пальбой из Кронштадта. Надеюсь, что дети Ваши не слишком перепугались.

    Позвольте от души пожелать Вам того, что всем нам теперь так нужно — спокойного лета.

    Искренне Вас уважающий и преданный

    Кн. е.Трубецкой

    41. е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[264] <лeто 1906. Б/span>егичeво — Михайловское<?]


    ст<анция> Пятовская

    Сызр<анско>-Вяз<емской> ж<елезной> д<ороги>

    Многоуважаемая Маргарита Кирилловна,

    Пишу Вам, чтобы поделиться моими смущениями относительно журнала. Забастовка рано или поздно прекратится. Что мы будем делать тогда?

    Каждый день в газетах печатают сообщения о штрафах, довольно крупных на них налагаемых. «Русские Ведомости» до того съежились и высохли, что читать в них уже почти нечего, и их все-таки бичуют штрафами.

    Что, если мы подвергнемся той же участи? До сих пор нас щадили в виду малого нашего распространения. Может быть, пощадят и теперь, но что делать, если не пощадят.

    Вся ценность нашего журнала в том, что мы можем говорить все, что считаем нужным. если нам стеснят свободу слова, самый смысл нашего существования исчезнет.

    Я думаю поступить так. В дальнейшем не вызывать задорными статьями кар, но и не сбавлять тона против прежнего. Но, если кару все-таки наложат, по-моему следует совсем приостановить издание, выплатив подписчикам недостающы до конца их подписки. Все же это будет мены убыточно, чем дальнейшее существование со штрафами. Но главное — не убытки, конечно. Суть в том, что цензурные стеснения могут довести издание до невозможности вести достойное существование. Пример «Русские Ведомости»: их оскорбительно читать.

    Предвидя, что и нам может это угрожать, я счел долгом об этом предупредить Вас. Очень просил бы Вас написать, что Вы об этом думаете. Конечно прекратить издание следует не иначе, как придя к убеждению в невозможности его ведения, и тогда следовало бы нам посоветоваться с Вами, с Николаем Васильевичем[265]<…>

    Я чувствую, что во мне что-то притупилось, т.е. в особенности поистратилось негодование: как-то я не могу так негодовать на правительство, как следовало и гораздо менее взволнован, чем бы мог ожидать.

    Искренне Вам преданный

    Кн. Е.Трубецкой.


    42. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[266] <1.07.1906. Корeиз — Симбирск>

    Кореиз, 1 июля 1906 г.

    Дорогой Александр Сергывич!

    Нового ничего нет. От Терещенко[267] ответа нет и, очевидно, не будет, у Кульженки[268] была забастовка, которая его, вероятно, подкосила, из Москвы нет ответа и, в виду того, что мне пришлось писать в последнем письме и о "Взыскующих", у меня немножко саднит на душе от этого молчания.

    Должен поведать Вам свое решение, окончательно сложившыся у меня после долгих и мучительных колебаний, не оставляющих и теперь: я перызжаю в Москву. Это прыжок в неизвестность, и, конечно, не весьма рассудительный поступок, если рассуждать обывательски. Но беспокоиться за этот год, кажется, у нас нет оснований (кстати, я печатаю политическую экономию)[269] благодаря тому, что за это время образовался тонкий слой жира, а в течение года надеюсь приискать работу. Причина в том, что для меня все больше выяснялась невозможность и даже унизительность и двусмысленность возвращения в Киев и в Политехникум, где мне нечего делать! Я не обольщаю себя и Москвою, но думаю, что там я нужнее, больше могу сделать для основания органа. А если и разочаруюсь, то все же надо пойти и на это разочарование. Словом, надеюсь, Вы меня поймете и благословите. елена Ивановна[270] соглашается лишь, скрепя сердце, ради меня, и это, конечно, делает для меня решение затруднительным. Валентину Павловичу об этом я еще не писал. В первой половине июля еду в Киев ликвидировать свои дела, и — в Москву искать квартиру. Надеюсь, что и для Вас это удобны будет, да вообще для всего нашего дела.

    Из Парижа пока ничего нет. Я написал статью «Церковь и социальный вопрос» (1,5 л), которую хочу непременно навязать в сборник[271], ибо это часть того, что там напечатано. Однако удастся ли, — не знаю. Все равно пускать сборник в июле нет смысла.

    «Дума»[272] и «Полярная Звезда»[273], как Вы знаете, прекратились, а я на них сильно рассчитывал, но что-нибудь ведь восстановится. если Вы захотите сообщить мне что-либо в Москву, то напишите или на В<алентина> П<авловича> , или Остоженка, д.5/15, кв.63.

    Обнимаю Вас

    Ваш С.Б.

    Пересылаю без комментариев полученное сюда письмо Лашнюкова, на момент вскрывшее старые раны.

    43. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[274] <9.07.1906. Тифлис — Москва>

    <…> В Царских много писал для "Взыскующих". "Стойте в свободе"[275] мне очень понравилось. Статьи Валентина превосходны. Только меня неприятно поразил несколько нервный тон их. "Беседа с читателем" совсем не подходит. Сумбурно. Я очень прошу оставлять для меня номеров по 5 каждого выпуска, в том числе и первого. <…> В Москву собираюсь ехать скоро. Выезжаю числа 27-28-го. Известие о перызде Булгакова[276] меня страшно поразило <…>.

    44. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[277] <11.07.1906. Царскиe колодцы — Москва>

    Дорогой Саша! <…> На ваш вопль: "статей!" я вчера же откликнулся, написав статью "Сам уходит"[278] и сегодня послал ы уже заказной корреспонденцией. <…> "Освящение пулеметов"[279] и "По поводу Ренана" — это для "Взыскующих"[280]<…>

    45. А.В.Карташев — З.Н.Гиппиус[281] <24. 07. 1906>

    <…> Свенцицкий и Эрн только что издали в Москве номер маленького религиозно-анархического журнальца[282], как их прихлопнули; был обыск, не знаю арестовали ли? Ничего нельзя говорить прямо. Никаких "свобод" как не бывало <…>

    46.  С.Н.Булгаков — А.С.Глинкеь[283] <25.07.1906. Москва — Симбирск>

    Москва, 25 июля 1906 г.

    Дорогой Александр Сергывич!

    Спешу и буду краток. Ваших опасений не разделяю, но основания для Ваших предположений есть. Религиозная общественность есть проблема, и то "Царство Божие", которое ни здесь, ни там, но внутри нас, и как его найти — в "уединении" или на людях — сказать трудно. А религиозное участие в общественности — долг перед жизнью. Решение перыхать вызвано тем ясно сознанным убеждением, что этого требует наша политическая чреда и, если суждены разочарования, то необходимо все же-таки разочароваться, пойти навстречу. Это Вы, конечно, поймете. Не скрою, конечно, что здесь играли роль и мотивы личные, — утомление Киевом и полная безнадежность там. От политической экономии, кажется, не освобожусь и здесь. Очевидно "Народ" все-таки сделал свое дело. Приезжайте в середине сентября. если будут начинания, Вы здесь мучительно нужны. С Валентином Павловичем мы сходимся в стихии "Стойте в свободе", но по-прежнему и непримиримо расходимся в понимании задач журнала (что символизируется в вопросе о Мережковских). Он настроен по-прежнему сектантски, и это очень тяжело, как-то тесно. Обсуждаем вопрос о съезде, разные проекты так и роятся. Прелестен ельчанинов. Вообще все-таки здесь завертывается узел. О журнале ничего нового нет. Попы — дрянь и ерунда — ничего не сделали и едва ли сделают. Ефимов платит, несколько увлечен успехом (действительно большим) "Стойте в свободе", но ждет убытка от сборника, а я еще больше, чем он. Я печатаю у него первый выпуск "политической экономии". Для Вас деньги получены Галаниным за брошюры пока. С Сытиным я говорить готов, но говорят, его дела плохи, а кроме того, он принял на себя "еженедельник" Трубецкого. Совсем потерял голову этот человек. Мое участие в "Русском Слове" было для опыта и, главное, мне хотелось в распространенной газете поместить статью о Розеггере <?] . Расчитывались со мной по 5к. (!) за строчку, впрочем, м<ожет> б<ыть>, тут недоразумение.

    Опыт журнала при моем перызде несомненно будет сделан, но внутренне без Вас это будет мука и, м<ожет> б<ыть>, прямо для меня непосильная, вследствие сектантства. Хотя и временно, но мы Вас вызовем.

    Я Мережковским ничего еще не написал и рад, что и Вы еще не готовы. Напишу "Христос и Антихрист в социализме", но опоздаю. Я нахожусь, как Вы верно угадали, опять в полосе "религиозного участия в общественности", лето дало себя знать. Огорчу Вас до конца: если будут выборы, в чем сомневаюсь, пойду в Думу, не так, как весной собирался, а именно во имя этих настроений, религиозно-общественных. Валентин Павлович меня понимает и одобряет. Конечно, не надо преувеличивать своих сил, трудности велики, но надо испытать.

    Вдова Достоевского обратилась ко мне с просьбой срочно написать очерк о нем для полного собрания сочинений, — с Мережковским она разошлась. Я и смущен, и увлечен, и затруднен, ибо трудно настроиться в такой срок. Однако отказать было невозможно, согласился. Кроме того, немного смущает Мережковский, хотя ведь она права и дело ясно. Не написать ли ему? Буду занят ближайшы время этим. Буду до 2-го в Ливнах, а там опять в Крыму. Квартиру нанял в Б.Афанасьевском пер. д. Борщева, кв. 4.

    По-видимому, осенью будет не до литературы и не до выборов. Вообще, волна подымается, почва колеблется. Как меня огорчает Ваше здоровье, Валентин Павлович тоже совсем болен (сердцем), ходит как старик.

    Обнимаю Вас. Ваш С.Б.

    47. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову <19.08.1906. Москва — Тифлис>

    19 августа 1906 г.

    Дорогой Саша! Ты просишь по правде сказать тебе насколько ты нужен в Москве. Ты страшно нужен. Но это не значит, что ты должен приехать. Духом ты с нами и мы с тобой. Так что речь может быть лишь о необходимости твоего физическогоприсутствия. Ну вот мне кажется, что это вовсе не так уж нужно. Постепенно я вошел вполне в практическую сторону дела и с помощью Чмича (который стал исполнять поручения с большой готовностью) справляюсь с хождениями по Ефимовым[284], Унфугам[285] градоначальникам, типографиям и пр. и пр. Конечно с тобой это было бы значительно проще и с меньшим трением. Но все же мы справляемся удовлетворительно. Во всяком случае дело не останавливается. Так что ты не мучайся и оставайся с Соней[286], сколько будет нужно и впрочем сколько будет можно. А это "можно" определится для нас когда 1) получится разрешение (его еще нет), 2) когда мы будем готовы к открытию "кружков" (а мы еще совсем не готовы — нужно выработать программу и пр., что нами еще не сделано). А когда это все обозначится, мы напишем тебе или в крайнем случае дадим тебе телеграмму. А пока не беспокойся. Тебе следует больше отдохнуть от сутолки, которая окружала тебя здесь. Ведь все лето ты был усиленно занят. Я очень радуюсь за тебя и за то, что финляндская природа так хороша <…>.

    48. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[287] <4.09.1906. Корeиз — Симбирск>

    Ст. Кореиз

    Милый Александр Сергывич!

    Простите меня, что я так лениво и нерадиво отнесся к Вашей просьбе, которую исполняю только сегодня — написал к Достоевской (адрес ы: СПб, Спасская, 1), но думаю, что это не поздно. Мешали разные дела. Очерк пишу, мучит он меня бесконечно, но боюсь, что не удастся, — пишу все-таки об общественных воззрениях, конечно апологию. Мережковского статья — возмутительное кощунство над памятью Достоевского (вплоть до неверных цитат включительно), вдова права, что отвергла такую статью[288], и как ни коряво напишу я, все-таки я благоговею и люблю Достоевского и не буду кощунствовать. Письма А.Г.Достоевской очень деловые, чересчур, я Вам покажу[289]. Статья о Достоевском меня затянула[290], и теперь я не знаю, когда и как справлюсь со статьей для сборника Мережковских. А у тех все новые проекты: теперь уже два сборника: один об революции (для революционного райка?), а другой об анархии (последняя игрушка!) и, главное, к этим сборникам проектируются наши портреты и биографии, о чем просят Вас и меня. Вот бы злорадствовали москвичи! Уж не знаю, как отверчусь. Насколько привлекательно мне казалось быть с ними в общерелигиозном сборнике, настолько расхолаживаюсь теперь. Но все-таки постараюсь быть, хотя бы без портрета (!). Нежность с Мережковскими, конечно, искренняя с моей стороны в известных пределах, ихъ же не прейдешь[291], кажется никогда, привела к тому, что Дмитрий Сергывич помимо моего ведома и ведома Н.А.Бердяева завел переговоры с Пирожковым о журнале под моей редакцией, и тот готов вступить в переговоры, особенно, если я принесу с собой денег.

    Но, конечно, все это чушь, да и Пирожков настолько подсален[292], что надо справиться у Струве, да и с Николаем Александровичем неловко. Ответил, что принципиально от разговоров с Пирожковым не уклоняюсь, но считаю необходимым предвароительно переговорить со Струве и Бердяевым. Последний, напротив, смотрит на журнал безнадежно. За лето он написал целую книгу, и "религию и мистику" дает Мережковским в сборник[293]. Страшно ругает "Взыскующих". еще бы! Я в Москве буду, вероятно, 18-го. Я-таки заделался на политическую экономию в Вольный Коммерческий университет, увы и ура! Так что буду при своей тачке, но обеспечен.

    Получил и прочитал наш сборник[294] и нахожусь еще в периоде острого им отравления. Объективно я им все-таки доволен, потому что в корявой форме он содержит здоровое и даже значительное зерно. Это, если не событие, то все-таки, — факт и знамение. Но вижу, что сектантский догматизм москвичей так значителен, разногласия — при действительном единстве настроения — так велики и неустранимы (сравните хотя последнюю мою статью и Эрна), что с этим надо считаться. И я впервые вижу и чувствую, что мы, пожалуй, общего журнала вести и не можем, иначе расползется хуже. М<ожет> б<ыть>, я и ошибаюсь, но сейчас мне кажется, что этот журнал, о котором мы с Вами думаем, может вести Бердяев, подобно тому, как Иерусалимом лучше всего владеть туркам, а не одному из вероисповеданий, в интересах христианской веры. Обо всем этом много будем говорить лично. Сейчас для меня бесспорен тип "Трудов Соловьевского общества со стенографическими отчетами". "Стойте в свободе" особь статья, здесь я с Вами все-таки не согласен, и уж очень Вы омонастырились, — правильно ли это? А все-таки в сборнике есть жар души, а это главное!

    Пока кончу. До свидания! Целую Вас. Ваш С.Б.

    Представьте себе, что как ни тяготит меня политическая экономия, но теперь, в виду призывов к "общению имуществ"[295] и прочей детской белиберды я должен чувствовать себя экономистом и хочу быть экономистом. Ибо или к черту культуру, или же науку надо тоже уважать, иначе Лашнюковщина[296] выходит!

    49. С.А.Венгеров[297] — А.С.Глинке[298] <7.11.1906. СПб — Симбирск>

    С.Петербург, 7.11.1906 г.

    Семен Афанасьевич Венгеров

    Разъезжая №39

    Многоуважаемый

    Александр Сергывич!

    Только теперь имею возможность послать Вам листы с библиографией Достоевского.

    Ваш С.Венгеров

    50. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[299] <26.11.1906. Москва — Симбирск>

    Дорогой Александр Сергывич!

    Пока ефимова в городе нет, и я не мог его спросить о Вашей брошюре. По словам В<ладимира> Ф<анцевича> сейчас он принимать новых изданий не склонен, и следовательно, надежды мало, хотя я и спрошу его. Гершензон[300] отыскал и ему переслал Ваше письмо. Кажется, Вы обмануты Ремизовым.

    Ваш С.Б.

    51. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[301] <15.11.1906. Москва — Симбирск>

    Дорогой Александр Сеогывич!

    Письмо к Галанину еще не отправлено, не удалось еще добыть адреса. Отправляю. Надо бы Вам писать много, лень и не сумею. Потому буду протоколен. Общество открыли и пока удачно, точны, не неудачно. На моем реферате[302] было много народа, — хорошая публика, — слушали терпеливо и с интересом прения на непривычные темы (по содержанию мало интересные). Хотя и поругивают, но есть и похвалы и большой интерес. На Галанинском реферате[303] (закрытое заседание) были оживленные разговоры. Не без смущения думаю о публичном реферате Валентина Павловича о терроре и бессмертии[304], однако внутренне боюсь. Затем до Рождества имытся на публичном заседании Аггыв (предлагающий о пессимизме у Андрыва[305] и Метерлинка[306]!!! Надеюсь, переменит! и Бердяева[307]).

    Вообще, это дело началось и, надеюсь, пойдет. Эх жаль, Вас нет, как Вас мучительно не хватает. Но важны и труднее другое дело, с журналом. ефимов меня не вызвал и сначала отказался Эрну от журнала. А затем при одной комбинации, выразил Эрну готовность в виде пробы издать номеров пять журнала "Христианство и социализм"[308] (с 1- го декабря) с тем, чтобы, если клюнет, поставить дело широко. Эрн пришел ко мне с готовым предложением, отказаться от коего невозможно. Дело теперь стоит так. Объявление, по моему предложению (чтобы избежать худшего) таково: "издается при постоянном участии нас, сотрудников "Вопросов Религии", Аггеева, Карташева, Успенского, Зеньковского, ельчанинова". Буду настаивать, что подробный список будет опубликован впоследствии. Пока не из-за чего огород городить. В редакционной статье будет указано, что у нас нет редакционной точки зрения, как это и было предположено. Проект ы составил я, надеюсь облагообразить извне это внутренны неблагообразие. Дальнейшы привлечение "еретиков" не возбуждает, да при такой постанвке дела, и не должно возбудить скоро, я однако это еще оформлю. Сейчас ответственным редактором — Валентин Павлович, издателем — ефимов. Я думаю, это ничего. Первые действия, которые мы должны предпринять, если журнал пойдет, это выписать Вас (примерно в январе), а затем повысить гонорары, которые пока 50 р. за лист (в сорок тысач букв!), при трех листах в номере. Внешность будет приличная. Рекламу буд-то бы ефимов будет ставить широко. Вчера мы обсуждали проект содержания пяти номеров. Можно сносно поставить своими силами с постоянными отделами. Конечно, слишком много будет нелитературного материала, но я с этим временно мирюсь, может быть, так даже легче зацепиться. Очень просим Вас все — и я в особенности — если можно, — поскоры, — возможно скоры, — несколько статык небольшого размера (не болы 10 -и стр. нашего 40 тыс. буквенного листа), темы по Вашему усмотрению: м<ожет> б<ыть>, дадите то, что прочили в "еженедельник", а м<ожет> б<ыть>, напишете то письмо ко мне о христианской общественности, что предполагали; или даже, например, о "Взыскующих", м<ожет> б<ыть>, это даже будет особенно кстати (вообще к внутренней полемике придется часто прибегать).

    Вообще не обессудьте, на Вас рассчитано и оставлено два места, да это и нужно хотя бы для аудиатур ет алтер парс[309].

    Мне одному будет (уже есть) и трудно и тяжело, но внутренно я спокоен. Во-первых с неудачей этого опыта для меня внутренне уже очень мало связано, не то, что с "Народом", во-вторых, я считаю возможным успешное развитие дела, в-третьих, если в результате выяснится и окончательная для нас невозможность работать вместе литературно, то я надеюсь, что это только и ограничится литературой. Но все-таки, всякое соприкосновене с тем, что Вы вполне справедливо называете "вымогательством чуда", тяжело для обеих сторон. Однако я настроен так, что страдать надо, и трение будет всегда, лишь бы что-нибудь вышло. Конечно, страшно не хватает Вас, но что делать.

    Не знаю, когда я буду находить время писать, я совершенно раб лекций. Вступительная лекция в Университете прошла тускло, было не столько народа, сколько ожидалось — кажется, не было объявлено — теперь ничего, слушают хорошо. От Достоевской как-то имел письмо, она хворала что-то. Выход 1-го тома задерживается, неизвестно почему. Для Вас от меня, от ны нет ничего. От здешней сестры Соловьева, Надежды Сергывны, надымся получить письма его к Аксаковой. Получил сегодня "Век", — то, что и ожидалось, но я допускаю, что он может иметь значение для причесывания чумазых. Там недурен Михаил[310].

    Ваш С.Б.

    52. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[311] <30.11.1906 Москва — Симбирск>

    Дорогой Александр Сергывич!

    Вы имыте все основания сердиться на меня за молчание, но я так устаю и у меня так мало времени, что трудно собраться написать письмо. Ваше последны письмо получил и перечувствовал, да чувствовал и раньше, сами знаете. В одном Вы оказались неправы: дело это устанавливалось прочны, чем Вы думали. ефимов увлекся и сказал, что он будет издавать год , и решил широко поставить рекламу (о списке сотрудников не беспокойтесь, я много думал, и придумал компромиссный исход, который не обидит, надеюсь, никого). Но не успел ефимов согласиться, как получил известие, что Сибирская ж.д. сдана обманным образом вместо него какому-то черносотенцу, и это так его подорвало, что он сразу отказался и от журнала, и от "Религиозно-общественной библиотеки". Теперь, однако, существует серьезная надежда, что торги будут опротестованы и права его восстановлены, тогда он будет издавать журнал на прежних началах. Это выяснится на днях. Относительно же Гл. Успенского он отказал наотрез, и вообще, надежд на серию у меня нет. Владимир Францевич, с его согласия, возобновил переговоры с Сытиным, но только вряд ли будет толк. Поэтому пока — последние дни — эта боль журнальная и не болит.

    В Соловьевском обществе очень интересно (страшно жаль, что нет Вас с нами), многое здесь, конечно, тоже болит, характер, вообще, "московский", но все-таки хорошо. Только начинаются придирки администрации, вряд ли удастся устроить намеченный реферат Бердяева, закрытые заседания происходят каждую неделю с интересными прениями. Все-таки это пока является единственным, что чуть-чуть оправдывает жизнь здесь, поналезло лекций, суеты и мелочей. Характер наших отношений тот же, скоры лучше, сживаемся, на общем деле срослись, пожалуй, уже, хотя на манер сиамских близнецов!

    Относительно журнала не беспокойтесь, все, что Вы пишите и чувствуете, я знаю и стараюсь осуществлять по мере слабых своих сил, хотя мне одному и трудно. В "Веке" уже перегрызлись и расплевались, вчера получил уморительное и вместе грустное письмо об этом от Колачева. Тернавцев[312] чрез Успенского обратился ко мне (а косвенно и к Вам) с предложением хлопотать о приглашении меня на Собор[313], чему он придает большое значение (симптом его отчаяния и растерянности). Меня сильно взволновало это, но взять на себя заведомый грех неделания я не решился. Отвечаю сегодня так, что я не бойкотирую собор принципиально из-за того, что он принадлежит церкви "Петровой", а не "Иоанновой", участие же или неучастие в этом лже-соборе есть вопрос тактики, который сейчас я решить не могу, а решу лишь в последнюю минуту.

    Для того, чтобы хлопотать, если находит нужным, Тернавцеву достаточно, по-моему, и этого ответа, да едва ли это не фантазия все.

    Читали ли Вы истерический выпад Михаила[314] в "Товарище" об его принадлежности к народно-социалистической партии? Окончательно растрепался монашенок, да, вероятно, не долго и удержится на нем монашеский клобук. Но что же будут делать с ним власти? Во всяком случае положение любопытное.

    С моими выборами вопрос открытый, конечно, хотя мое настроение остается прежны и я предполагаю активно участвовать. Кажется, Достоевская не дает Вам ничего или почти ничего, судя по фальшивому тону ы причитаний в письмах, и по тому, что до сих пор она даже письма Соловьева не присылает. Гершензон отрекался и Вам, кажется, уже написал.

    Целую Вас. Простите за краткость. Ваш С.Б.

    53. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[315] <4.12.1906. Москва — Симбирск>

    Дорогой Александр Сергывич!

    Снова придется Вас разочаровать. Сегодня узнал, что Столыпин телеграммой запретил сдавать Сибирскую дорогу ефимову, и дело наше окончателоьно провалилось. Ужасно больно сообщать Вам об этом, потому что для Вас это новое разочарование и последняя надежда зацепиться за Москву. Да кроме того, Вы уже, я вижу, известным образом настроились, отбились от работы о Достоевском, начали писать обдумывать… Нет над нашими начинаниями благословения Божия. У меня самого очень смешанное чувство и вместе с горечью есть некоторое облегчение. Во-первых, я не был увлечен а трения давали себя чувствовать; во-вторых, я слишком устал и раздерган, и хочется думать и писать что-нибудь болы серьезны, после голодухи, во время лекций. Статьи Ваши я перешлю в "Московский еженедельник"[316]. Я прочел возражение мне[317]. Боли у меня нет, чего Вы опасались, но есть некоторая досада на Вас, во-первых, за Мережковского, во-вторых, за Достоевского. Касательно первого Вы отнеслись к нему и его писанию без обычного импрессионизма: ведь это кощунственный канкан на могиле Достоевского, вбивание осинового кола, щеголяние во вновь примеренном костюме — анархическом. Ведь это самоновейшы открытие, что государство, а не только самодержавие от Антихриста (к чему Вы так благодушно отнеслись в конце статьи), и декламации на эту тему с искажениями текста (второе искажение, Вами не упомянутое, об византийском попе, еще хуже первого). Мережковский искажает текст Достоевского, а Вы с ним просто не считаетесь, больше доверяя нутру и прямо отвергая значение его слов. Это неверный путь. Пусть я неправ, сглаживая психологические неровности Достоевского (чего я однако не делаю), но я прав текстуально о Достоевском как писателе, и на иную правоту не притязаю здесь. А Вы пускаетесь в психологический сыск а ла Шестов. И затем Вы напрасно проглотили ту интерпретацию, которую я со своей стороны даю царизму русского народа и которой противостоят Ваши и Мережковского заключения. Во всяком случае, оказаться здесь в обществе Мережковского — что-то странное. Благополучия во мне нет, я очень чувствую хаос и бездну в Достоевском, но принципиально провожу границу чисто психологической критики и музыкальному импрессионизму. В конце концов, мы стоим здесь на разных путях подхождений, но Вы не можете отрицать раисон д’êтре такой критики. Не подумайте, что я сержусь, но у меня иногда бывает такое чувство, что Вы слишком декадентничаете, облегчая себе задачу: так в политике, так и здесь. Простите ругательный тон, Вы знаете, что это любя.

    Завтра реферат "Террор и бессмертие" Валентина Павловича[318]. Я не спокоен, как пройдет все, хотя вообще надеюсь на лучшы. Его речь сильна, я люблю его слушать и люблю его говорящим (хотя и не всегда). Но вообще мы видимся не по делам редко (вследствие занятости), и я не чувствую, чтобы наше сближение шло в ногу с географической близостью, но зато нет никакого отдаления. Незаметно срастаемся. Конечно, страшно не хватает Вас, я часто теоретически это соображаю, как много бы это давало.

    Бедный о. Михаил! Я очень боюсь за него, не только внешне, но и внутренне. Я подобно Вам воспринял его статью в "Веке", а письмо в "Товарищ"[319] раскованны и еще странны[320]. В "Веке" перегрызлись и Колачева выперли, о чем он писал под секретом[321].

    Иметь надежду на издательство Ефимова теперь нельзя. Как-то я встретил Саблина, и он на меня набросился, хотя разговор прервался, да я и не склонен был его поддерживать. Не снесетесь ли с ним? Только он все-таки не ефимов!

    В "Перевале"[322] была помещена устрашившая меня заметка, что с января Пирожков издает еженедельный журнал под редакцией Мережковского (т.е. Гиппиус?)[323]. А ведь это возможно. Здесь есть положительные в литературном смысле (что Вы жаждете) стороны, но в общем я во всяком разе к этой комбинации отношусь несравненно более отрицательно, чем к московской. Однако м<ожет> б<ыть> здесь возможны еще соглашения и переговоры, но слишком много личного.

    Обнимаю Вас

    Ваш С.Б.

    54. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[324] <14.12.1906. Москва — Симбирск>

    14 декабря 1906 г.

    Милый Александр Сергывич!

    Я получил Ваше последны письмо, тяжелое оно, больно с Вами душой и люблю Вас, но поделать ничего не могу. Журнал, как Вы уже теперь знаете, окончательно лопнул. Сейчас я лично этим положительно доволен. Во мне совершенно определилось, что, если что и будет, то не сейчас и не скоро. К "агитации" церковной сейчас не чувствую влечения, а, в меру нужды, могу удовлетворить ы в "светских" газетах, а что до внутреннего, то хочется именно подумать, заглянуть в себя (благо лекции остановились) и не дрожать в журнальной горячке. Кроме того, надвигается дума, в которую попасть я имею шансы (хотя и почти не верю в ее результаты). Наконец, это утомительное чтение… Но за Вас мне больно, Вы теряете гораздо больше. Статьи Вашей из "Русского Слова" я не получил. Если Вы получите из него отказ, то обратитесь к Трубецкому и в письме упомяните, что я имею с ним о Вас говорить. Я могу его совсем не увидать, но это полезно. Думаю, что написать лучше к нему, потому что, хотя он и не входит фактически в журнал, но, конечно, имыт решающий голос. Возникает новая кадетская газета. Я не знаю, насколько Вы можете написать что-либо там приемлемое, но готов сказать Новгородцеву в случае нужды. Мыровича видал всего раза два. Кажется, ему трудно материально, но он все-таки еврей, следовательно, ему все с гуся вода[325]. В затруднительном положении оказался здесь Лундберг[326], статьи которого приходится пристраивать без надежды на успех.

    Соловьевское общество постигла первая неудача. По поводу доклада Валентина Павловича возникло целое дело. Был сделан кем-то донос, что он проповедовал террор (в действительности, он, конечно, его отрицал, но так, что имеют основания доносчики, и не только внешны; Вы это, впрочем, сами знаете). Уличный "Век" (здешний)[327] пустил слух, что Валентин Павлович арестован, и это пошло гулять по всем газетам. Меня вызывал для объяснения градоначальник и спрашивал, верно ли это обвинение и как ему относиться к Обществу. Я представил положение дела. Он был вполне вежлив. Предстоит еще объяснение Валентину Павловичу, которому по словам градоначальника, предстоит "наказание" (как и полицейскому, за то, что находился во время чтения в соседней комнате). Из-за этого реферат Бердяева запрещен. Я однако надеюсь, что сейчас это уладится и нам разрешат следующы заседание, но не думаю уже, чтобы общество было долговечным, на что впрочем нельзя было и рассчитывать.

    Я однако ожидал все время от этого реферата Валентина Павловича таких осложнений и внутренно (боюсь, что м<ожет> б<ыть> и из малодушия, но во всяком случае не из-за него одного) ему противился, но наружно этого не выражал, ибо не имел оснований, да это было бы и бесполезно. Надо, впрочем, сказать, что для своей темы реферат был еще цензурен, прения — мены. Однако, м<ожет> б<ыть> эта история послужит и обществу на пользу в общественном мнении.

    Читали ли Вы безвкусную и недобрую выходку Д<митрия> Вл<адимировича>[328], в которой совершенно определенно слышатся супруги Мережковские, против "Века" и "институток"? Мне было больно читать, и эта отчужденность опять почувствовалась. Статейка произвела свое впечатление на заинтересованных лиц. Даже Аггыв, который вообще, как сам пишет, "теряет почву", взволновался. Я дал-таки после второго письма Никольского[329], совершенно никчемную и пустую статейку в "Век", навеянную именно статьей Дмитрия Владимировича (хотя в ней и нет прямой полемики)[330]. А Колачева уже высадили из редакции. Подписка идет хорошо, по словам Аггыва, болы 1500 подписчиков. Нет, этот орган может пойти, он погибнет от недостатка сотрудников, а не подписчиков!

    Относительно Тернавцева и собора Вы правы, да ведь я и не дал согласия оставив решение за собой, я ответил только, что принципиально согласен и оставляю руки Тернавцеву свободными.

    Что Вам сказать насчет Думы? Остается в хладном сне и бессилии. Я испытываю сейчас только потребность самоуглубления. Внешние мелочи и суета, даже "кадетские" коммисии меня не тяготят, даже, очевидно, нужны для какой-то стихии, как и Дума нужна, и пусть! Вообще же я все больше проникаюсь настроением, что мы стоим еще накануне таких великих событий, перед которыми и Государственная Дума, и наши практические замыслы — сущие пустяки. И все больше начинает казаться, что хотя религиозно и неправ Мережковский, но он может оказаться исторически прав, т.е. что вся историческая черносотенная церковь пойдет на слом, история заставит забыть о ней раньше, чем станет ощутительно явление Церкви. Не знаю почему, поэтому или по-другому, но мне легче сейчас в светской среде, своего рода настроение Антона Владимировича[331] и мало заботы о попах, хотя я и считаю себя обязанным. Впрочем, это случайно и временно. Я принимаю Ваше предложение о Лашнюкове, но он сейчас, по словам Зеньковского, скрывается, и я ему не посылаю сейчас. Вот что, Александр Сергывич, не испытываете ли Вы сейчас какого-либо острого кризиса? Имейте в виду, что у меня Вы можете перехватить, сколько Вам нужно, безо всякого ущерба для меня.

    Ну Христос Вами!

    Как Ваше здоровье? Видели ли Вы о. Михаила?

    55. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[332] <22.12.1906. Москва — Симбирск>

    Дорогой Александр Сергывич!

    Я говорил с П.И.Н<овгородцевым>[333] о Вашем участии в качестве литературного критика в газете "Новь" (новая кадетская московская газета). Он сам выразил принципиальное согласие и рассчитывает, что в редакции не будет принципиальных возражений. Следовательно, Ваше сотрудничество здесь эуестрио фацти. П. И. предлагает Вам прямо прислать статью для опыта (конечно начните понейтральнее — по возможности), а там постепенно выяснится, выйдет ли что-либо. Пока у газеты, кажется, нет избытка материала. Пишу это, условившись с П.И.

    Хороших праздников!

    Ваш С.Б.

    56. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[334] <28.12.1906. Москва — Симбирск>

    Дорогой Александр Сергывич!

    Адрес Струве: СПб, Таврическая, 19. Напишу на днях большое письмо, сейчас получил от Вас. Получили ли Вы мое письмо насчет "Нови"? Очерки о Достоевском уже печатаются. Только теперь с большой симпатией и интересом прочел Вашего Гаршина[335].


    1907 год

    57. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[336] <17.01.1907.Москва — Симбирск>

    Москва, 17 января 1907 г.

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Простите меня за молчание, все не удавалось Вам написать. Ездил в Ливны, а затем откладывал со дня на день. Отазываюсь поэтому отвечать на все Ваши письма, пишу, что вспомню.

    Моя предвыборная агитация в Ливнах состояла только в том, что я там показался и кой с кем поговорил. По городу, кажется, я пройду, пройду ли по губернии, — не знаю. На меня уже начинает по начам нападать кошмар иногда, но идти надо, да, м<ожет> б<ыть> это и легче, чем не идти. Статьи Ваши приняты, но напишите сами в контору "Нови" (Кузнецкий мост, д. Юнкера) о высылке Вам газеты, иначе не добьетесь толку. Последнюю статью Вашу передал.

    "Взыскующие"[337] очень милы, и я счастлив, что очень люблю их последнее время; хотя все-таки радуюсь, что нет журнала и не желаю его сейчас.

    Эрн женится в январе. На Валентина Павловича был довольно интересный донос в "Московских ведомостях". Разрешат ли нам заседание Религиозно-философского общества теперь с Бердяевским рефератом, я не знаю[338]. Сегодня у меня был В. А. Тернавцев, который в Москве и которым я, как всегда, увлекаюсь. Но тяжело, что все вразброд. Он возобновил прежние свои предложения (относительно собора) относительно меня и Вас. Я думаю, что его домогательства потерпят неудачу независимо от его желания. Говорили с ним об Апокалипсисе[339]. Интересно! Обещал мне отыскать рукопись Бухарева об Апокалипсисе[340]. Завтра пойдем с ним смотреть в Художественный театр "Бранда" (я уже видел, — это событие!)[341].

    Лашнюков в больнице, все болеет. К Рождеству я получил от него чудное письмо. В. В. Зеньковский тоже констатирует очень хорошее его настроение. Я счастлив, что снова люблю его, как и раньше (хотя это — маниловщина, — забывать так легко то, что не следует). Я посылаю ему понемногу денег.

    Эрн привез из Петербурга проект реорганизации "Века" на кооперативных началах. Уже за три тысячи подписчиков, преимущественно — духовенство. Уже это одно налагает на нас обязанность его поддерживать. Пишите туда хоть иногда по самым принципиальным вопросам Церкви, все-таки стоит. Например, хотя бы в вопросах, затронутых Философовым. Последний прислал мне письмо, в котором выражает сожаление относительно своей статьи[342] и просит пристроить другую, более принципиальную. У них явилось мнение, что у нас есть журнал, в который, следовательно, они не приглашены. Я разъяснил положение вещей. Они, оказывается, выпускают свой сборник, обещают прислать. Значит, решили обойтись без нас. Их статьи, слышно, есть уже в "Русской Мысли".

    Я как-то не умел воспользоваться праздниками. Думал много, но бесплодно, болел душой. Меня взволновала статейка Карташева в "Веке"[343], Вы догадываетесь чем: опять мережковщиной повеяло, а в нем мне это так больно видеть. Написал полукомпилятивную статью в "Русскую Мысль" и больше ничего[344]. Иногда так тянет к большой работе и книге даже…

    Пирожков отказал издать второй выпуск "Вопросов Религии", ссылаясь на то, что с осени он будет издавать журнал — уж не знаю какой. М<ожет> б<ыть>, здесь обида на меня. Переговоры велись через Могилянского и Эрна.

    Говорят, Сергей Соловьев поместил в "Перевале" враждебную рецензию о "Вопросах Религи"[345]. Я его не знаю лично, но очень к нему заочно расположен, и мне это больно, тем более, что здесь приходится расхлебывать чужую кашу.

    Прощайте и еще раз простите, милый Александр Сергеевич! Да хранит Вас Господь! Как Ваше здоровье?

    У меня начались лекции. Если буду выбран в Ливнах, то в начале февраля предстоит ехать в Орел на выборы.

    Ваш С.Б.

    58. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[346] <21.01.1907. Москва—Москва>

    Дорогой Владимир Францевич! Не имея почтового адреса Валентина Павловича, обращаюсь к нему через Ваше посредство. Передайте ему, что я прошу его дать мне возможность познакомиться с текстом его реферата[347] заблаговременно, как это делал он в прошлом году. А сверх того, хорошо бы по этому поводу вообще с ним поговорить.

    Ваш С.Булгаков

    59. П.А.Ивашева — В.Ф.Эрну[348] <22.01.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Владимир Францевич! Прежде всего мне хочется сказать Вам, что мне очень-очень понравилась Ваша статья "Наша вина"[349]. До чего это все верно, что Вы там в ней написали, — ох, до чего верно! По-моему, ни разу не писали Вы так хорошо. Я прочла и перечла ее, и чудно то, что после этой статьи точно ниточка какая-то протянулась от Вас ко мне. Ужасно хорошо, что Вы так написали!

    А теперь вот: была сегодня у присяжного поверенного. Он говорит, что это дополнительное обвинение, которое ко мне предъявляется[350], плохо тем, что оно предъявляется прокурором. Оно по 103 статье и грозит каторгой. Присяжный поверенный говорит, что он думает, что все это все-таки можно будет свести к году крепости, причем на кассацию надеяться нечего, так как теперь приговоры Судебной палаты всегда подтверждаются.

    Кланяйтесь от меня Евгении Давыдовне. Всего Вам доброго, всего хорошего от самой-самой души.

    Ваша П.Ивашева.

    Опять хочется мне повторить Вам, что почему-то особенно как-то дошла мне до души Ваша статья, и мне очень хочется сказать Вам настоящими словами то настроение и то отношение внутреннее к Вам, которое она во мне вызвала. И я думаю, что если я и не сумела все это передать Вам словами, то Вы все равно почувствуете это.

    22го января 1907 г.

    60. А.В.Карташев — З.Н.Гиппиус[351] <6.02.1907. СПб>

    <…> Бердяев только что приехал из Москвы. Читал там реферат в РФО[352]. Затевает открыть такой же и здесь …

    Булгаков поразил Бердяева. Уже критически относится (и даже очень) к Эрну и Свенцицкому. Не может ходить в правительственную церковь, враждует с аскетизмом, носится с Песнею Песней, говорит о значении пола в религии[353] (чем даже "терроризировал свою жену"), говорит о новом откровении и не ждет многого от попов. <…>

    61. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову<8.02.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Пишу тебе письмо, потому что очень хочется чтобы ты знал о том очень большом, что нам пришлось пережить за последние дни. Произошло объяснение с П<елагей> А>лександровной>[354]. Ты знаешь что оно назревало уже давно. Сложность и запутанность наших отношений с П.А. становилась с каждым днем все мучительнее. П.А. сама захотела поговорить с Валентином Павловичем. В.П. с радостью отозвался на это ее предложение, но поставил ей такое условие: чтобы при его разговоре с ней присутствовали я, Надя[355], Оля, и Чми[356]. Вал<ентин> считал это необходимым, потому что только при таких условиях разговор этот мог носить окончательный и исчерпывающий характер. Иначе П.А. могла бы свести его на один из тех обычных разговоров, которые она вела, кажется, со всеми, причем всем говорила разное. П.А. согласилась на это условие. Присутсевие Нади было необходимо потому что, как только Надя приехала, П.А. сразу же посвятила ее во все, конечно в своем освещении, выставив себя жертвой, нами мучимой, и это сильно задело Надю. К нам она стала относиться с враждебностью. Для Чми это было необходимо для того, чтобы поставить последнюю точку на свои отношения.

    Пришли мы все к П.А. как условились заранее, в среду вечером. Валентин спросивши предварительно, считает ли П.А. возможным, чтоб он говорил все ,без обиняков, и с такой резкостью с какой это им действительно переживается и, получивши от П.А. утвердительный ответ, стал говорить о том каковы наши, т.е. его и мои отношения к П.А., и почему мы к ней относимся именно так, а не иначе. Начал издалека и спокойно. Говорил, что с самого первого знакомства ощутил в ее душе пустое место. Но никому об этом не говорил, до самого последнего времени, когда и другие стали замечать это же самое, как постепенно это пустое место стало рости и душа ее мертветь. Когда начинались ея отношения с Чми — последние остатки жизни в ней погибли и теперь душа ея темна, без проблеска, как какая-то черная, зловещая птица, омертвенная совсем, — что она подошла теперь к глухой стене, и ее ничто теперь не может спасти, если она сама не покается и не начнет новой жизни.

    Говоря это, Валентин все с большей мукой произносил слова и такое страдание слышалось в его словах, что становилось жутко.

    на это каменным голосом и со сдержанной злобой сказала, что она не чувствует правды в его словах, что каяться ей не нужно и никакой новой жизни она начинать вовсе не хочет.

    Валентин вдруг зарыдал: "она не чувствует, не чувствует, Господи!" Выбежал из комнаты, упал на постель — стал метаться в рыданиях. Мы все в страхе вскочили. Я стал молиться. Он прямо бился. Через несколько минут перестал, с усилием встал, шатаясь, пришел опять в комнату, попросил снова всех сесть и стал уже говорить более резко и властно. Сказал между прочим, что П.А. все может сделать. У ней нет внутренних сдержек. Она может украсть.

    с какою-то наглостью сказала: "неправда!" Валентин тогда вскрикнул, как ужаленый: "Неправда? А Агаше Вы заплатили? (П.А. брала из Об<ще>ства 9 рублей в месяц Агаше и ничего ей не заплатила и Агаша позволила это сказать).

    И тут уже зарыдал судорогами потому что действительно упорство П.А. было какое-то нечеловеческое. Потом выбежал из комнаты. Я ему накинул пальто. Он, чуть не падая, сбежал с лестницы. Вся эта сцена носила тягостный характер. Чмич выбежал. Надя заплакала. А у П.А. вид был прямо демонический — такой злой, такой недобрый, что-то невероятное.

    Мы вышли с Олей. Я пошел к ним за Валентином. Валентин лежал в изнеможении на постели в самом истерзаном виде и что-то шептал. Ему многое виделось в эти минуты, и он почти не сознавал, что делается кругом. Я побыл с ним немного — как вдруг раздался звонок, и в комнату вбежала Надя. Свалилась головой на грудь Валентину Павловичу и, рыдая, сказала: "Не то, не то, Валентин Павлович!" Валентин поднялся, стал целовать ее руки и твердо сказал:

    "Нет, то, Надя, то!" Надя откинулась, упала на пол и ломала с плачем руки. Валентин опять поднялся, привлек с любовью к себе ее голову и стал утешать ее. Надя утихла, поднялась, отошла к окну и горько плакала, шепча: "Как больно, как больно!…." Я подошел к ней, утешал ее, но она все продолжала плакать. Валентин вдруг позвал меня и, очевидно не сознавая даже хорошо, как в бреду, стал говорить, что он видит страшное. Потом стал плача говорить: "Отчего меня Бог зовет? Ведь у меня только грехи, порочности. Я недостоин, отчего Бог не является к тем, кто Его призывает? <нрзб> отчего?" Потом опять лег. Все это долго тянулось. Я подошел к Наде, говорю: "Пойдемте." Она послушно встала за мной и пошла. Валентин оклилнул ее. Она вернулась. Он заговорил с еще большей мукой, чем раньше, что он недостоин, зачем он видит так ясно. "Господи, возьми мою жизнь, чтобы мне не грешить". Надя закричала: "Не нужно, не нужно, Вы должны жить!" Валентин хотел ее перекрестить, но она вся перекосилась, и только сделав видимое усилие над собой, дала себя перекрестить. Она вышла в шеровскую гостиную темную, и там продолжала всхлипывать. Я пошел за ней. Она все плакала, потом захотела воздуху, но окно не открылось и она выскочила на улицу. Я пошел к Валентину. У него было очень странное состояние. Точно он откуда-то издалека, издалека возвращался к нашей действительности и не мог в ней сразу ориентироваться. Становился все радостнее. Тут между нами было сказано много такого, о чем я не могу даже писать. Отмечу только, что он становился все радостнее и светлее. Вошла Ольгуша, и он отнесся к ней с большой любовью. Из него прямо лила любовь. Светлые и радостные были эти минуты. Многое непосредственно открывалось из того, что нас окружало, и становилось прозрачным и ясным. Такая глубина жизни почувствовалась и близость. Посидели мы так, а потом оставили Валентина одного. Когда я вышел, из темной гостиной выбежала Надя с удивительно светлым лицом и еле сдерживаемым смехом.

    "Я вас ждала, чтобы Вы перекрестили меня!" Я перекрестил ее, и она в таком же радостном настроении ушла домой.

    Это позавчера.

    А вчера П.А. пришла переговорить с Валентином. Валентин лежал совершенно больной, но позволил П.А. войти. Никого больше в комнате не было. П.А. со страшной злобой стала Валентина оскорблять, назвала негодяем, мерзавцем. Он лежал беспомощным, но все же приподнялся и сказал ей таким голосом: "вон!", что она повернулась и ушла. Валентин впал в обморочное состояние и как сквозь сон помнит, что П.А. возвращалась несколько раз и что-то все продолжала ему говорить, но он уже не мог прийти в себя.

    А сегодня Валентин получил самое резкое, бранчливое письмо от жены доктора<фамилия — нрзбр> (которая с ним не знакома). П.А. очевидно трубит обо всем происшедшем по всем знакомым. Расползается клевета. Она обещала мстить.

    Многое, очень многое выяснилось окончательно.

    Валентину лучше. Мы чувствуем себя бодрыми и крепкими. Очевидно еще предстоит много неприятностей, но во всяком случае громадная тяжесть спала, потому что дело уже развязалось. Пока прощай. Я утомлен до последней степени…[357]

    62. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[358] <12.02.1907.Москва — Симбирск>

    Москва, 12.02.1907 г.

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Ужасно давно нет о Вас известий, и меня это беспокоит. Отзовитесь. 17-го я выезжаю в Питер. Избрание в Думу легло на меня, такой тяжестью, что я и не ожидал, хотя и стараюсь настроить себя так, чтобы идти туда во имя Господне. Но гнутся мои слабые плечи…

    Ваша статья о Бирюкове напечатана в "Нови", и я думаю, Вы можете теперь посылать дальнейшее прямо Новгородцеву.

    Вл<адимир> Ник<олаевич>[359] — плох, он болен нервным расстройством, граничащим, по словам В.В.З<еньковского>[360], с помешательством (уже однажды у него бывшим). Духовное же его состояние, насколько можно судить по письмам, очень просветленное.

    Здесь был о. Михаил[361], читал и у нас, спорили, но без меня. Читал Бердяев[362]. Кажется, будет читать Шестов[363]. С «Веком» продолжается ерунда. Его можно сделать приличным, лишь взяв совсем в свои руки, но кому!? Я познакомился с Новоселовым, он очень мил и подлинно религиозен, Вам бы понравился[364]. «Взыскующие» благополучны. Затевается ряд лекций, зародыш богословского факультета, пока без меня. Вообще, хотя и медленно, но дело развивается.

    Не приедете ли Вы на север?

    Целую Вас. Пишите.

    63. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[365] <19.02.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Отвечаю на твой вопрос: в "Церковном Обновлении"[366] 26 февраля будет читать Валентин о Бранде[367] В Соловьевском обществе это чтение уже состоялось и прошло хорошо. По всей вероятности привезу в Петербург готовый реферат о жизненной правде[368]. Если это действительно будет так, то я готов читать студентам, курсисткам и пр. — где будет можно. Хотелось бы читать раз. Валентину же выступать в Церк<овном> Обновл<ении>не хочется. Но если у меня не будет готов реферат, то он готов читать о Бранде в другом месте. Что касается отца Михаила, то Валентин самым решительным образом восстает против печатания "Господ и рабов"[369]. Завтра высылаю тебе статью для "Века": "Таинства и возрождение церкви[370]". Эта статья, я думаю, ответит на твое желание "основоположительных и серьезных" статей. У меня она написалась вдруг. Здесь был Павлуша два дня.

    Пока прощай. Твой В.Эрн

    64. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[371] <12.03.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Я был несколько дней болен и потому не мог быть у Ефимова. Вчера был у него и сказал, чтобы он написал Цукерману[372] о выдаче тебе книг на комиссию. Он сказал, что непременно напишет. Только Цукерман может выдавать не с 30-процентной скидкой, а 25-процентной. Завтра высылаю тебе "Правду о земле"[373], блокнот и свои две рецензии.[374]

    65. В.Ф.Эрн — А.Ельчанинову[375] <16.03.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша!

    Мне кажется, хорошо бы было поместить в отделе "Голоса печати" посылаемую выдержку из 72-го номера московской газеты "Утро"[376].

    Вчера мы с Валентином открыли чтения наших курсов[377]. Публики было больше 200 человек.

    Удачно и хорошо.Пока прощай.

    66. К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну и В.П.Свенцицкому[378] <17.03.1907.СПб — Москва>

    Дорогие Владимир Францевич и

    Валентин Павлович,

    московские лекции бросают в озноб "раздувающегося иерея": пока минуты мне не дают для нее. Съеду больше на Бранда: будет легче.

    Поездке своей придаю другое значение. Одновременно с сим пишу о. Поспелову. Прошу его собрать куда-либо — лучше было бы к вам в общество, в понедельник вечером — отцов Добронравова, Боголюбского, Пятокрестовского для беседы, — между прочим и по делам "Века": иначе я не успеваю с каждым из них поговорить. Помогите о. Поспелову[379] устроить это и отдайте сами им вечер.

    Статей, статей, статей: иначе грозит "Морозовщина"[380] и вообще Никольщина[381]

    Целую вас. Любящий свящ. К.Аггеев

    67. К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну[382] <19.03.1907.СПб — Москва>

    Очень рад, что мой доклад[383] назначен именно на 27.

    У Вас буду 26-го.

    Ваш свящ. К.Аггеев.

    68. Э.К.Метнер[384] — Л.Л.Эллису[385] / [386] <19.03.1907. Мюнхeн>

    Мюнхен, 19. 03. 1907.

    <…> Но допустим, что меня ничего не гнало бы из России и ничто надолго не удерживало здесь; все-таки есть еще одно препятствие к тому, чтобы взять на себя инициативу издания журнала и переговоров с Маргаритой Кирилловной. Я не верю в свои силы и способности; это может испортить дело с самомого начала и это не сулит мне удачу в переговорах с Маргаритой Кирилловной, которая как сама она говорила мне, готова жертвовать только на то, во что сама уверовала и во что, как она видит, веруют те, кто ее побудили к этому. Вы помните, я передавал Вам мой разговор с ней по поводу "Руна"[387] и Бориса Николаевича, бывшего с ней недостаточно откровенным, и сообщил Вам о моей переписке в 1903 году с Борисом Николаевичем, наотрез отказавшимся говорить напрямик с Маргаритой Кирилловной об издании "Руна".

    Я пока не начинаю переписываться с Маргаритой Кирилловной, которая в самом начале прислала небольшое письмо Анюте[388], а затем на ее ответ в свою очередь не отозвалась; я не знаю, в каком она там настроении, стороною слышал, что чем-то серьезно озабочена; издалека, письменно очень трудно "заразить" ее нашей идеей; по всей вероятности в конце лета она будет здесь, тогда я поговорю.

    Поверьте, дорогой Лев Львович, не из-за эгоизма я отказываюсь писать ей, а ради самого дела; я глубоко убежден, что Вы теперь могли бы лучше выполнить эту миссию; пойдите к Маргарите Кирилловне с Бугаевым раза два, а потом зайдите один и заговорите про журнал; но говорите от себя, тогда Вы демоничны, может быть и Борис Николаевич не откажется теперь затронуть с Маргаритой Кирилловной эту тему. Если она спросит, кто будет редактором, скажите, что Вы надеетесь уговорить меня. Надо быть откровенным с ней. Я конечно соглашусь, если 1) к этому времени успокоюсь; 2) увижу, что это будет действительно полезно делу; 3) если Ваш выбор будет одобрен вполне Маргаритой Кирилловной. Со своей стороны обещаю Вам скоро написать Маргарите Кирилловне письмо, чтобы завязать переписку, которая впрочем (если не говорить о том, что мне постоянно некогда) сама по себе приятна мне, так как я люблю Маргариту Кирилловну за ее редкую в наше время здравость, естественность, основательность, — качества, не исключающие в ней большой тонкости ума и сердца.

    В своем письме к ней я поговою о Вас. А Вы теперь же смело идите к ней с Борисом Николаевичем, которому пока не говорите о "Мусагете" и о том, что я Вам писал в этом письме. Делайте все от себя. Вы больше одержимы Вашей идеей, Вы скорее всех достигнете результатов. <...>

    Отложите свое негодование на меня до 1908 года..., а пока идите к Маргарите Кирилловне. Я убежден, что если есть какая-либо возможность склонить ее к журналу, Вы добьетесь этого. Только предупреждаю Вас: она мало понимает пока специфическое в поэзии, в особенности, в романтизме; ее мысли вращаются больше вокруг вопросов культуры: как сделать, чтобы в России не только были отдельные культурные индивидуумы, но и появилось культурное общество, своя культура и т.д.[389] <...>

    69. А.В.Карташев — З.Н.Гиппиус[390] <21.03. 1907. СПб>

    <…> Эрн, Булгаков и прочие не "обманывают себя", стремясь к освобождению церкви от черносотенства, а искренно думают, что это возможно. Наше сознание, что это невозможно так же, как невозможно была любовь Христова в Ветхом завете, им совершенно непонятно. Это факт поразительный. И прямо страшный. Почти никто этого не понимает и не способен понять. Для этого надо иметь что-то в крови. Вот почему и страшит меня наше одиночество, наша "кружковщина", что никому в мире не приходит в голову, что земная жизнь, свобода, культура мистически несоединимы с евангелическим Христом. Эрн и компания собираются изобличить и проклясть эту ересь в "Веке". Написаны Эрном уже две статьи против Бердяева (без упоминания имени) и скрытно против всего направления Мережковского[391]. Открывается систематическая кампания и ждут ответов. Решили поэтому (а сначала отказали) напечатать и стаью Дмитрия Владимировича переданную мной из "Телеграфа"[392]. Спрашивают ваш адрес с тем, чтобы посылать "Век" в Париж. Свенцицкий и компания все более берут "Век" в свои руки … Где и как у Христа и апостолов пророчено то, чего чаем мы? Где Христос говорит о Своем новом Лике и точно ли об этом говорит? Это нужно внимательно выяснить в видах полемики с Эрнами <…>

    70. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[393] <23.03.1907. Москва — СПБ>

    Дорогой Саша!

    Ужасно приятно получать большие письма. Но как трудно писать! Лекции у нас идут как по маслу. Как это ни невероятно, но действительно кладется первый реальный камень к будущему, думаю, гордому и величественному зданию Вольного Богословского Университета. Но зато я страшно устаю. Приходится писать невероятно много и ведь все на темы самые трудные и ответственные. Параллельно с этим приходится поглащать массу "литературы", и с каждым днем я чувствую себя все более господином своего предприятия. Вчера было наше второе выступление с В.П.С<венцицким>[394]. Народу было опять более 200 человек. Лекции сошли еще удачнее, чем в первый раз. Настроение было очень хорошее. В понедельник 17-го начали в помещении общества[395] читать Каптерев[396] и Тареев. Каптерев читал интересно. Но Тареев просто "сногсшибательно". Это талантливейший человек[397]. Публики было немного, около 40. И то Валентину и мне пришлось почти насильно заставить придти всех шеровских и королевских девиц. Но зато теперь уже будет иначе. От лекции Тареева все, в том числе и девицы, пришли в такой восторг, что решили не только сами посещать его аккуратно, но пропагандировать его возможно шире и создать ему действительно достойную его аудиторию. 25-го реферат Бугаева "Социал-демократия и религия"[398], 26-го лекция Тареева,[399] 27-го реферат Аггеева[400], 29-го лекции Валентина и моя[401] — в результате выходит, что мы бомбардируем московскую публику заседаниями[402]. И ведь ходят и платят покорно за билеты и не ропщут. Прямо чуть ли не стыдно становится.

    На твои вопросы я могу ответить следующее:

    По всей справедливости жалованья себе ты можешь прибавить.[403]

    Я сдержу свое обещание и буду присылать статьи раз в две недели наверно, а может быть и больше. Вот и сейчас шевелятся в мозгу несколько статей. Да уж физика не выдерживает. Я последнее время немилосердно из себя выкачиваю. Выкачал "Жизненую правду"[404], выкачал две лекции и выкачаю еще три до Пасхи. Душе-то ничего. Даже удовольствие от такой черезмерности. Чувствую, что летит. А вот тело еле-еле справляется с таким напором. И бывают минуты, что я лежу совсем без движения. По совести упрек в лени от себя отстраняю.

    Скажи пожалуйста, что ты подразумеваешь под "осенним пальто"? У меня имеется такая шерстяная "требуха", та самая, в которую ты облекался в бытность свою в Москве и в которой ты выглядел истинным пролетарием, но я все же сомневаюсь, что ты имел в виду именно ее; может быть ты целишь на "летнее" пальто, которым завладел Валентин? Тогда нужно будет дело повести дипломатично. Во всяком случае, напиши немедленно, что именно я должен передать Аггееву, иначе выйдет нечто вроде истории с ковром.

    Ты пишешь, что на Пасху может быть будешь в Москве. Это в высшей степени хорошо. Имей в виду, что у меня квартира в четыре комнаты, так что ты можешь устроиться с полным комфортом…

    <…> Лето свое я думаю расположить таким образом:

    К 15-му мая мы кончим свои лекции. В это же время разливается Волга. Валентин без Волги жить не может, и мы думаем проехаться вместе по Волге до Астрахани. Мы с Женюрой, может быть, только до Царицина, а оттуда — в Ессентуки, где собирается вся Векиловская семья. Устроив Женюру там, я думаю поехать к своим в Тифлис, пробуду с месяц у них и вернусь в Ессентуки. Из Ессентуков может быть с Кристи[405], Беневским,[406] и Валентином — совершим религозное хождение, во-первых, по сектантам, а во-вторых, к Толстому.<…> Летом поработаю над второй, заключительной частью "Социализм, Анархия и Христианство"[407] — посвященной проблемам христианской общественности. Кроме того буду усердно работать для "Века". Пока прощай, дорогой, Господь с тобой и с Соней[408].Привет ей от души.

    Твой В.Э.

    Я послал тебе брошюру Флоренского[409]. Напиши о ней рецензию. Ты умеешь писать о его вещах.

    71. А.В.Карташев — З.Н.Гиппиус[410] <25. 03. 1907. СПб>

    <…> Как тут быть в полемике с Эрном и правословием? Детский лепет тут недостаточен. Значит, полемика на словах и в печати еще невозможна, а по идеалу и она должна быть доступна, хотя я отлично понимаю, что правда может быть и на стороне детского лепета. Однако грустная сторона этого факта еще не в том, что нет никаких сил сказать что-нибудь похожее на логичность перед Эрном и компанией, а в лице его и перед всем народом. <…>

    72. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[411] <4.04.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Сейчас была у Валентина П.А.<Ивашева> и сообщила, что ей вручен обвинительный акт по делу "Стойте в свободе"[412]. Следователь сказал, что такой же акт будет вручен в течение трех дней и тебеи таким образом будет обнаружено, что тебя нет в Москве. Замок равносилен нарушению подписки о невыезде. И раз ты уехал, не уведомив следователя, твое отсутствие будет рассматриваться как уклонение от судаРешая вопрос о том, являться на суд или нет, прими во внимание, что следователю каким-то неведомым для нас образом известно, что ты в Петербурге и работаешь в "Веке". Таким образом, если ты решишь уклониться, тебе немедленно нужно выехать из Петербурга. Иначе уклонение будет безрезультатным[413]. Советовать тебе какое-нибудьопределенное решение мы не можем. Но во всяком случае имей в виду следующее:

    О "Веке" не беспокойсяЧерез две недели может приехать в Петербург Валентин. И таким образом твое отсутствие не отразится на "Веке" пагубным образом.

    Поэтому ты можешь выехать из Петербурга и поехать туда, куда тебя всегда тянет. Там, я думаю, ты будешь в полной безопасности. Когда же первый пыл тех, кто ищет тебя, уляжется, ты снова можешь приняться за свое дело.

    Таким образом, необходимости непременно являться на суд — нет.

    73. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[414] <4.04.1907.Москва — СПб>

    Дорогой Саша!

    Валентин просит, чтобы ты 200 экз. его "Бранда"[415] переслал по почте немедленно, потому что он хочет продавать его на публичном заседании 9 апреля. Остальные пусть перешлют ж<елезной> д<орогой>.

    Мы с Валентином самым решительным образом против затевания новых дел, подобных "Берегу"[416], передай это Никольскому.

    Насчет принятия Попова[417] и Глаголева[418] в "общину" — полагаемся на тебя. Если ты находишь их подходящими, мы не имеем ничего против.

    О.Ионе мы послали 40 р.

    К пасхальному № Валентин приготовит статью.

    Я уже стал писать брошюру для библиотеки "Века" "Что нужно делать в ожидании собора"[419]. Она выливается из души.

    Статью Философова[420] печатайте непременно. Я насчет нее напишу, поставлю несколько вопросов неохристианам.[421]

    На статью И.Осипова[422] отвечу по существу.

    Сейчас дописываю 4-ю лекцию. Страшно устал, а Валентин заболел.

    О своем решении немедленно сообщай.

    Пока прощай.

    74. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[423] <5.04.1907.СПб — Симбирск>

    5 апреля 1907 г.

    СПб, Лиговка 35, "Версаль" (или Госуд. Дума)

    Милый Александр Сергеевич!

    Вы меня, вероятно, похоронили в мыслях и в сердце, как погрязшего в пучине греховной политики, но "но в безднах греховных валяяся, милосердия Твоего призываю бездну", — этот лучше всего выражает, чем и как я живу. О впечатлениях здесь касаться не буду, слишком сложно и важно, но поучительно бесконечно, как ни мучительно. Вас я не могу себе здесь представить, конечно. Слежу за Вами в литературе и только из нее узнаю, что Вы живы. Смилуйтесь, дайте о себе весть, живы ли, здоровы ли, что делаете и т.д.?

    Поговорить бы с Вами хотелось страшно, и о себе, и о Вас, и о "братчиках", и о душе, и о жизни. Знаете ли Вы, между прочим, что с Лашнюковым повторилось помешательство? Целую Вас.

    Ваш С.Б.

    75. Э.К.Метнер — Л.Л.Эллису[424] <22. 04. 1907>

    <…> Мне передают, как слух, что Маргарита Кирилловна выходит замуж за Рейнбота[425]. Совершенно ошеломлен этим известием. Строго между нами говоря, я бы скорее понял, если бы узнал, что она возлюбленная Рейнбота; ну просто два экземпляра отличной породы чоминис сапиентис слюбились физиологически; но жениться?! К чему? Общество литераторов и музыкантов сменить на полицию! Я бы понял, если бы она вышла замуж за Столыпина: это можно было бы объяснить себе желанием воздействовать либерально на супруга и принести этим пользу. Но что такое Рейнбот? Держиморда, который при малейшей "гуманности" будет заменен другим. <…>

    76. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[426] <25.04.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша!

    <…> Пожалуйста, не забудь мне написать как имя, отчество и настоящая фамилия Аскольдова[427], а также адрес его. Мне нужно ему кое-что написать. Отвечать И. Осипову[428], Мережковскому[429], Розанову[430] и Философову[431] я буду сразу,может быть, в отдельной брошюре[432]. Хочу сконцентрировать. Хотелось бы о многом тебе сказать, но сейчас я чувствую себя довольно плохо.Прощай.

    Твой Володя.

    77. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[433] <7.05.1907.СПб — Симбирск>

    Милый и дорогой Александр Сергеевич!

    Христос Воскресе! Сердечное Вам спасибо за Ваше письмо. Не имея сил ответить на него по существу, спешу известить Вас, что думские каникулы будут не раньше июля, когда я и могу поехать в Крым и буду там бесконечно счастлив встретить и Вас. Оттуда надо мне будет совершить поездку в Ливны, но срок ее я еще не определил. Итак, в июле (только жарко) или в августе приезжайте в Крым, — можно бы Вас и увидно, только приезжайте. Ужасно хочется пого нас устроить, если согласитесь, но там будет ворить и много накопилось.

    Я начал снова "линять" и не знаю, до чего долиняю. Бердяев покачивает головой, а я знаю, хотя и в бездне греховной валяяся, что "жив Господь Бог мой", и это все. Прощайте. Да хранит Вас Господь!

    В Думе я — внешний человек, <нрзб> как умею[434].

    Ваш С.Б.

    78. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[435] <10.05.1907. Москва — СПб?]

    10 мая 1907 г.

    Дорогой Саша!

    Я действительно занят "неистово" <…>

    Прежде всего о Соборе. Мне кажется все тут настолько ясно, что кажется нет ни одного сомнения. Собор, созываемый Синодом — в его теперешней обстановке, т.е. со всеми антицерковными ограничениями — мы никогда не можем признать Собором. Значит, бойкот? — Нисколько. Для нас синодский собор — это съезд, состоящий из епископов, священников и мирян. Съезд может иметь громадные последствия, а потому:

    мы должны в нем принять возможно более деятельное участие,

    пропагандировать, что съезд этот , не будучи собором, может создать условия для осуществления истинного собора. Это создание условий состоит целиком враскрепощении церковных сил, в снятии всяких пут, в предоставлении не словесной, а настоящей полной свободы религии, т.е. права проповедывать, писать, говорить все религиозные идеи, свободы создания религиозных общин, свободы съездов и т.д. Словом, идейное и религиозное отрицание синодского собора, признание его только в качесиве съезда, это с одной стороны. А с другой — положительное и активное отношение к нему как к съезду. Так и будем советовать всем прогрессивным и радикальным батюшкам: "идите на собор, но только как на съезд". Необходимо чтобы на "Соборе" был хоть один голос истинно христианский. Его услышит вся церковь и своим одобрением сделает его голос соборным голосом пробуждающейся церкви, хотя бы на этом "Соборе" — большинство закидало его митрами-шапками.

    Валентин с Надей уехали по Волге 4 мая — так что все теперь лежит на мне.

    3-го мая было заседание с моим рефератом "О прогрессе"[436]. Прения были удручающие.

    Брошюрку о Соборе напишу в первую голову, как приеду в Ессентуки. Я очень хочу ее написать. Значит, числа 30-го.

    На днях получил от отца Ионы[437] печальнейшее письмо. У него туберкулез кишок. Доктора говорят, что если он сейчас же, как его выпустят, не уедет в Абастуман на месяца 3-4, он умрет. Ему необходимо ехать. Нужно достать 200-300 рублей. Я кое-что собрал. Но это гроши. Напишу Егорову[438] и Аггееву[439], пусть дадут рублей по 10 и дадут тебе (я так им напишу) и ты перешлешь мне в Ессентуки по адресу, который я тебе оттуда пришлю. Но этих денег мало. Я решил печатать открытки. Пробовал в типографиях — никто не берет. Чмич — как всегда отвиливает безжалостно. Приходится печатать самому. Сегодня напечатал 150 штук. Завтра и послезавтра думаю напечатать 850, итого 1000 по 20 коп. — 200 руб. Из этой 1000 я возьму на Кавказ 500. Может быть, перешлю твоей маме, только сначала спишусь. 200 пришлю тебе, Егорову и Аггееву, т. е. на весь Петербург. Саша дорогой, постарайся их распространить и, собравши деньги, вместе с теми, которые (по всей вероятности) получишь с Аггеева и Егорова, пришли мне в Ессентуки. Присылай в Ессентуки, ибо это сборный пункт. Если их не собрать, они разойдутся по мелочам. 200 открыток привезет тебе Люся[440], которая едет в Питер 14-го или 15-го. Открытки выходят очень не дурно.

    Я еду, если успею, 17-го или 16-го по Волге. По всей вероятности вместе со Штанделем, "невестой" его и Синельниковым. Может быть поедет и Лиля[441].

    Сегодня уехала в Финляндию нанимать дачу Ольгуша[442]. Последнее время. особенно после отезда Нади и Валентина мы с ней сдружились.

    Последним номером "Века"[443] я очень доволен. Твоя статья[444] мне положительно нравится. Чувствуется, впрочем, что она была бы яснее, если бы не "цензура". Частности в ней лучше и сильнее, чем целое. Тебе не трудно было ее писать. С внешней стороны кажется, что начало написанно разом. А над второй половиной ты как будто помучился, так ли? Статья Бердяева[445] после памфлета Амфитеатрова мне показалась слабой, но приятно было увидеть его на страницах "Века". Розанов[446] привел меня в умиление. Изумительно искренняя и точная передача своих мыслей и чувствований (И.Осипову, Розанову, Мережковскому и т.д. я отвечу сразу в отдельной брошюре, Церковь мистическая и историческая)[447]. Но всего более мне понравилось письмо Кудрявцева[448]. Удивительно глубоко и верно написанно. Валентину будет полезно прочесть. С авторитетом написанно. Хроника очень хорошая и приятно, что стало много корреспонденций. Хотя "жажда перемен" проникнута немного пасквильным духом. Такого сорта писаний нужно как можно меньше <…>.

    79. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[449] <27.05.1907.СПб — Симбирск>

    Милый Александр Сергеевич!

    Вчера получил Ваше любящее и беспокойное письмо. Оно очень взволновало меня. Хотя Валентин Павлович[450] (который уже здесь) говорил мне о тех предположениях, которые Вы оба делали относительно моего "линяния", но я отнес это больше к нему, который мог за это принять и несомненное от него религиозное отталкивание, весною особенно обострившееся во мне. Ваши теперешние опасения суть, конечно, прямое зеркало моей религиозной слабости, которую сознаю всеми силами, всеми глубинами своей души. Очевидно, слабость эта так велика и впечатления от нее так сильны, что даже и Вы, с которым меня соединяет самое, м<ожет> б<ыть>, большее внутреннее взаимопроникновение в религиозной жизни, стали опасаться, что я — переводя на язык грубый и резкий — возвращаюсь к атеизму. Я знаю, что только любовь и забота обо мне Вам это подсказывает, но возможность этих опасений вселяет острую печаль в мое сердце. Ради Бога, не считайте это упреком, Вы сами понимаете, что иначе это и быть не могло.

    Нет, милый А<лександр> С<ергеевич>, Вы не правы. "Линяние" мое совершается в совершенно противоположном направлении, в направлении, если кратко и условно выразиться, к "православию" с его аскетической, мироотрицающей философией. Думские впечатления (подобно впечатлениям от "Народа") дали мне огромный душевный и жизненный опыт, под впечатлением которого у меня закипела — неожиданно — внутренняя работа новой переоценки ценностей и самопроверки. Сами собой стали знаки вопроса (хотя еще и нет ответа) над старыми догматами христианской "политики", "общественности", культуры етц. Думать некогда, да и нельзя ускорить этого, работа души идет сама собой, но кое от чего я освободился уже окончательно (как например, от христианской политики или братства борьбы), почему и "окадетился" окончательно. За это время мне пришлось — хотя и мало — знакомиться с аскетической и святоотеческой литературой, на Святой я проникался Тихоном Задонским[451], и мне давало это так много, так открывало внутренние очи и обнаруживало кривость и религиозную неподлинность многого. Вы думаете, что я для мира отказался от Бога, ради тех его прелестей, которые открылись мне в Государственной Думе, — нет, м<ожет> б<ыть> даже слишком мир все утрачивает для меня абсолютную ценность, обесвкушивается, я все сильнее чувствую правду и глубину Розановской альтернативы в статье об Иисусе Сладчайшем: или мир — или Христос[452].

    Все для меня еще вопросы, а не утверждения, но в таком состоянии я не могу писать по религиозным вопросам, ибо не могу повторять старые формулы, которые перерос, а нового не нажил. Я думаю, что Вы, в конце концов, мне близки сейчас, несмотря на некоторую Вашу литературность (вкус к которой я все больше утрачиваю, а писать по серьезным вопросам становится все труднее и мучительнее), понимает меня и Антон Владимирович Карташев, — и в сущности разделяет (несмотря на свою Гиппиусовскую прививку и отраву), очень сблизился я за это время с Новоселовым, в котором много подлинной церковности. (К радости, многое понял и Валентин Павлович, которому я говорил). И тем самым я стал ближе к "исторической" церкви, стал еще больше "православным". Вот обо всем этом я и хотел с Вами много, много говорить, в этом и состоит то "линяние", под влиянием которого, (а также некоторых жизненных впечатлений) я действительно отчуждился от москвичей.[453]

    Конечно, это намеки, боюсь, что теперь я перегнул палку в другой конец, но это неизбежное следствие общения в письмах. Теперь о политике. Я втянулся в думскую работу и несу ее — по долгу — как верный раб. Я знаю, что на этом пути "спасти" в подлинном смысле ничего нельзя, это — поденщина, от которой нельзя уклониться. Мое отношение к политике теперь совершенно внешнее, и, хотя я никогда столько не был занят ею, но и никогда не был так внутренно от нее свободен. Работу эту я считаю и своим патриотическим долгом перед страной, — у меня историческое почти отчаяние в сердце, но я считаю, что в порядке эмпирическом и историческом надо делать все, чтобы предотвратить, что можно. Я полагаю, что мы обязаны это перед Богом. Политически я независим, очень поправел (зову себя черносотенным кадетом), страшно еще раз разочаровался в себе и своих силах, и чему действительно учит и авантюра с "Народом", и Дума — это смирению, вытекающему из опытного сознания своего бессилия. Никогда заповедь о нищете духовной, всегда мне близкая, не была так близка, как здесь. Я принюхался ко всякому смраду, меня не шокируют Милюков[454] и Гессен[455], ибо я им чужд и внутренно от них свободен, — я веду самые рискованные политические переговоры на разные стороны и, ей-ей, остаюсь при этом свободен, делаю это для дела[456]….

    Конечно, во всем этом грязнишься, мельчаешь и пошлеешь, я бесконечно чувствую силу греха в мiре и в себе и бессилие без помощи Свыше спастись от него. Я признаю, что высший путь — уйти от мiра к Богу, путь православных святых, но знаю, что для тех, кто не может, обязательна эта работа и суета! И пока я жив и духовно остаюсь в "мiру", может быть всю свою жизнь, я не отойду от своей запряжки. Благо Вам, если Вы уже свободны от мiра, если же не свободны, то и Вы должны страдать[457]. Во всяком случае, это лучше, чем читать политэкономию для заработка. Грешен я и окаянен, живу в смрадном грехе, но нет у меня никакой святыни кроме религиозной Вот Вам корявая исповедь моей души, надеюсь, угадаете.

    "Реформировать" церковь я уже не собираюсь, я хотел бы быть в законодательстве лишь пономарем, чистить стекла, мести пол, — да и вообще — говорю и не только о себе — нельзя вымогать чуда, нельзя ставить условия Богу, а это делается[458].

    Ужасно грустно, что Вы не можете приехать в Крым. Ведь Вы могли бы и у нас пожить. Еще грустнее история с "Новью", она и здесь не расплатилась. Кажется, надежды мало. Когда я отделаюсь, не знаю. Если не разгонят, то в июле. Замаялся, истосковался без семьи и проч. Где буду жить в следующем году, тоже не знаю. Ответьте, понимаете ли Вы и как относитесь к моему действительно "линянию". Простите мне это письмо, не подумайте, что я обиделся или хочу Вас обидеть. От парижан я имел пасхальное приветствие[459].

    Бердяев уехал, он был из немногих, с кем я делился всем. Часто видаюсь здесь с Тернавцевым. Очень меня огорчают думские политические попы[460] и вся история их, зато я утешаюсь церковностью еп. Евлогия[461].

    Целую Вас. Господь с Вами. Любящий Вас С.Б.

    80. К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну[462] <4.06.1907. Льзи — Москва>

    Станция Веребье по Николаевской ж.д., хутор Льзи.

    Дорогой Владимир Францевич, письмо Ваше к Валентину Павловичу переслано мне сюда. Отвечаю Вам непостредственно по содержанию его.

    Мною передано Саше 60 р. для о. Ионы.

    Я был у о. Г.С.Петрова. Он дал 300 руб. На 100 руб. выдал доверенность Валентину Павловичу, каковую я переслал ему.

    13. руб. будут получаться ежемесячно по 50 руб. им же.

    Полагаю, что это письмо придет к Вам по получении 160 рублей.

    С "Веком" дела обстоят хорошо. Во время пребывания Валентина Павловича мы оформили договор нотариально. На лето разобраны все передовые и корпусные статьи: для хулиганства места оставлено очень мало. Ближайшее заведывание на летние месяцы поручено Никольскому и Глаголеву.

    —————————————

    Объявлены мною 4 курса:

    Бессознательные искатели Бога (Ницше и др.)

    Толстой

    Достоевский и Соловьев

    "Новое религиозное сознание"

    В данную минуту сижу над "Несвоевременными размышлениями" Ницше. Как много у него истинно-религиозного!..

    Летом меня охватывает та умственная жадность, с которой так воюет Ницше. Чего-чего я только ни навез сюда! В июне предполагаю побывать в Кутузове. А в июле жду к себе Валентина Павловича и "милого Сашу".

    Пишите мне, дорогой Владимир Францевич. Привет супруге.

    Любящий свящ. К.Аггеев.

    81. И.П.Брихничев — В.Ф.Эрну[463] <1907 ?]

    Дорогой Владимир Францевич! Давно уже, очень давно я не беседовал с Вами… Такая полоса пошла… С дной стороны внешние неприятности… С другой нервность и какое-то расплывчатое неопределенное настроение… Много раз порывался написать Вам хоть несколько строк… Но всякий раз, как брался за перо, так и оставался с пером в руках нередко по нескольку часов, глубоко задумавшись, а затем, конечно, перо снова ложилось на свое обычное место и письмо откладывалось…

    Может быть это отчасти происходит и оттого, что слишком большие вопросы встают передо мною, когда я начинаю писать Вам, о многом существенном и назревшем необходимо поговорить с Вами лицом к лицу… Да, большие, грозные вопросы ставит мне и Вам и всем, кто получил много, — жизнь. И в частности, церковь, общество верующих. Необходимо немедленно отвечать и ответить… Нельзя медлить… Врачам жизни нельзя медлить. Больная жизнь метается в агонии… Необходима скорая, немедленная помощь… В политике у народа есть вожди… Но в вопросах жизни и смерти, в вопросах быть или не быть — не заметно. Все пустые места. Или там, где место пророку — сидит крикливый и продажный фарисей… Они есть вожди. Но замешались в толпе. Они зовут, но не всею силою данного им голоса…

    Простите, Владимир Францевич, это к Вам последние слова — к Александру Викторовичу, Валентину Свенцицкому, Булгакову, Ивашевой и друг<им>. Громче, господа. Громче. Хорошо. Умно… Но пишите нам о Христе так, чтобы жгло нас — жгло сильно, горячо… Очень уж мы заскорузли. Нас не легко донять. Имейте это в виду. Далее. Помощь нужна не только в Москве, где Вы сложили свое богатство, но и в Тифлисе, и на Камчатке. А между тем я, священник, и не скажу, чтобы не интересовался религиозными вопросами, и только месяца два тому назад познакомился с "братской" литературой… Вы и Александр Викторович так близко стояли ко мне и не одним словом не обмолвились о существовании где-то в Москве, у книгопродавца Ефимова, этого сокровища. Точно вы боялись говорить обо всем том, что написано в этих драгоценных книгах. Точно Вы не придавли им никакого значения.

    Дорогой Владимир Францевич, как это случилось? И всегда ли это так случается? Несколько книг "религиозно-философской" библиотеки я, прочитав, передал в известные мне кружки — и ведь слышу, что люди очарованы тем новым освещением "вопросов религии", которое предложено в этих книгах. Прочитав эти книги, каждый хочет читать и мыслить дальше в этом направлении. Еще, "Вопросы религии" отпечатаны в одной книге, стоящей 1 р. 50 к., такая цена не всякому доступна.

    Поэтому следовало бы центральные статьи этого сборника — "Церковь и государство" Булгакова, "О приходе" Вашу и "Письма Серапиона Машкина" Флоренского[464] отпечатать отдельными брошюрами для распространения в широкой массе. Еще… Вмените в обязанность г. Ефимову разослать хотя по одному экземпляру всех вышедших изданий — по всем главнейшим книжным магазинам. Светильник должен быть на свешнице, да светит всем, иже в храмине суть… Особенно поторопите отпечатать и разослать — "Церковь и государство" и "О приходе". Для этих сочинений придет час… Хорошо бы, Владимир Францевич, создать свое постоянное издательство — со своей же типографией. Тогда дело бы пошло быстрее"

    Затем, попросите всех "братьев"[465] даже для интеллигенции писать попроще, каждое сочинение священника Петрова проникло и в "нищую хату, и в царский чертог" и разошлось в сотнях тысяч экземпляров, главным образом благодаря этому качеству, — простоте. Читал Вашу брошюру обо мне. Хотелось бы, дорогой Владимир Францевич, быть тем, чем Вы уже меня нарисовали, а пока, думаю, что сказано больше, чем есть…

    Писали ли Вам из Тифлиса, что "сам" господин Ростовский поселился также в Метехском замке[466]. и, очевидно прочитав Вашу брошюру, прислал ко мне пасквильное письмо, где, впрочем, о Вас не упоминает, меня только лягает, а бедного Александра Викторовича прямо-таки забодал. И что ему сделал Александр Викторович. Я конечо, дал понять сему господину "хорошему", что я и он два разные полюса… Он пытался еще раз войти со мною в переписку и прислал второе письмо, но его я даже не принял. С этого времени — не слышно его голоса. Хотя всячески старается дискредитировать меня среди заключенных. Пока до свидания. Будьте здоровы. Ваш священник Иона Брихничев.

    82. Э.К.Метнер — Л.Л.Эллису[467] <6.08.1907. Ротeнбург>

    <…> Вы слишком много ожидаете от Морозовой; кроме того она всегда при первом знакомстве бывает неповоротлива; ее тяготение к Еженедельнику тоже смущает меня очень сильно, но я убежден, что это пройдет. Не забывайте, что она учится еще только и потому уважает профессорство. <…>

    83. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[468] <18.08.1907. Корeиз — Симбирск>

    18 июня 1907 г., Крым, ст. Кореиз

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Получили ли Вы мое письмо из СПб, написанное в ответ на Ваше письмо? Меня беспокоит, что нет от Вас ни слуху, ни духу, здоровы ли благополучны ли? Пишите мне до июля сюда, а в течение июля в г. Ливны Орловской губернии, куда мы поедем. Август и м<ожет> б<ыть> часть сетября в Крыму, а затем — в Москву. Как сложится будущий год еще не знаю, ибо не решил еще, буду ли участвовать в следующих выборах, а для меня это вопрос нелегкий. Здесь я стараюсь опомниться и одуматься. Читаю Макария Египетского[469] и под<обное>, и знаете, с некоторого времени из религиозных книг я только такие и могу читать как подлинное, а не "литературу".

    Неужели же мы не увидимся, не обменяемся пережитым и нажитым за это время? Не приедете ли в августе? У нас места много.

    Целую Вас. Да хранит Вас Христос.

    84. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову <24.09.1907. Москва — СПб?]

    Дорогой Саша!

    Ты, наверное, сам понимаешь, что постыдно молчу я только оттого, что действительно совершенно не имею возможности писать. Причина, конечно, в "делах".

    На твое письмо я отвечу, как только дорвусь до своего стола. Пока только уведомляю, что в самом непродолжительном времени будут присланы две брошюрки для "Рел<игии> и Жизни". Пусть это имеется в виду. Я это пишу, переговорив с Вал<ентином> Павл<овичем>, т.е. другими словами, мы вместе решили, что этими двумя брошюрками вытесняются его (о Толстом)[470]. Несколько статей тоже напишу в самом ближайшем времени.Пока прощай! Привет Соне. До скорого следующего письма!

    Твой В.Э.

    85. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[471] <3.11.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша! Твою статью об Обществе[472] получил. Она хороша своим объективным тоном. До сих пор разрешения не было. 31-го я подам на всякий случай прошение на свое имя. С Валентином трудно. Все он в спутанном состоянии <…>.

    86. А.В.Ельчанинов — В.Ф.Эрну[473] <9.11.1907. СПб — Москва>

    Дорогой Володя! Завтра посылаю тебе пук рецензий. Напиши, пожалуйста, будешь ли ты писать о "Суб специе"[474]. Я очень прошу тебя писать самому, т.е. просто использовать свою рецензию в "Веке"[475]. Недавно мы постановили оплачивать приезд Валентина 25 р., а твой 50 р. Вчера у нас был доклад Мережковского[476]. Теперь хочет возражать Тернавцев, что займет еще один вечер. Числа 26 — 29-го устраиваем реферат в большом зале (человек на 400-500 ). Можешь ли ты приехать в понедельник (26) или тяжко в праздник? (я забыл, прости). Если не можешь, то попроси Валентина, т.к. во все ноябрьские праздники зал занят. Пока все это предположительно.

    87. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову <9.11.1907. Москва — СПб>

    Дорогой Саша!

    Я к тебе с делами. Завтра будет разрешение. Это почти наверное. Гукович прибегнул к "финансовому воздействию". Я тебя прошу возможно скорее сделать следущее:

    Во первых. Сегодня пришел счет Ефимову из типографии Отто Унфуг (за "Антихриста"[477]) на 447 руб. 50 коп. На счете написано: получить В.А.Никольскому. Я могу получить эти деньги от Ефимова только при двух условиях 1) чтобы Никольский написал мне засвидетельствованную доверенность. 2) чтоб О.Унфуг снова написал этот счет за своею подписью, ибо счет, присланный Ефимову, ничем не скреплен и подписан какою-то фамилией, ему неизвестной.

    Это дело очень серьезное, потому, что иначе Ефимов перешлет деньги по счету в типографию Унфуг (он так сказал), а не Никольскому, и тогда деньги могут пропасть. Унфуг нам не заплатит, и мы с журналом сядем в калошу.

    Кроме того, узнай от Никольского, в каком положении находятся 150 рублей, которые должны были быть им получены, пусть он мне перешлет. Если не получены, пусть он с ними поторопится.

    Во вторых. Я тебя умоляю приехать. За это говорит все. Я без тебя как без рук.

    Не знаю, как быть с рассылкой (Валентин сейчас совершенно непригоден для практики). Она меня совершенно приводит в ужас.

    Судьба журнала зависит от того, как мы поставим дело с подпиской. Нужно действовать скоро, энергично и использовать все пути (например, через Струйского[478] можно достать адреса тысячи возможных наших подписчиков и разослать им проспект). Гончаров обещал взять 100 экз. Нужно бы сговориться и с другими газетчиками. Нужно вовремя устроить обмен объявлениями и т.д. и т. д. Я многое здесь нащупываю, но всего охватить не могу. А между тем от умелой постановки дела зависит вся внешняя судьба журнала.

    Хотя внутренняя сторона для меня ясна, но я страшно нуждаюсь в тебе, для того чтобы "делать номер". Боюсь впасть в субъективизм, хочу с тобой советоваться обо всем.

    Кроме того духовный кризис Валентина — есть кризис и всех тех дел, с которыми Валентин связан кровно (а это значит почти всего нашего дела). Очень и очень многое у нас должно принять новые формы. К этому убеждению я прихожу все сильней и сильней. Ты понимаешь, что это заставляет меня страшно хотеть твоего присутствия. Это все заставляет меня просить тебя самым настойчивйм и убедительным образом приехать. 8-го будет у вас реферат. Приезжай 10-го, 11-го и пробудь до следующего вашего реферата[479]. А этот следующий реферат назначь вместе с Аскольдовым возможно позднее (чтобы быть у нас дольше)[480]. Деньги на дорогу получишь из денег "вековских". Бога ради приезжай. Завтра, как только получу (и если получу) разрешение, я тебе дам телеграмму с одним словом: "приезжай". Если ты согласен приехать, пожалуйста, телеграфируй мне об этом. Выезжай же только тогда, когда получишь мою телеграмму (о получении разрешения). Перед отъездом сюда непременно устрой с Никольским все нужное, чтобы я мог получить с Ефимова деньги по счету О.Унфуг. Итак, Саша, если есть какая-нибудь возможность, приезжай. Буду ждать с нетерпением твоей телеграммы. Телеграфируй по моему адресу. Еще раз прошу тебя: приезжай! Христос с тобой. Твой В. Целую тебя.

    Я очень нуждаюсь в твоем приезде.

    88. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[481] <12.11.1907. Москва — СПб>

    Разрешение получено, приезжай. Володя.

    89. С.А.Аскольдов — А.С.Глинке[482] <15.11.1907.СПб — Симбирск>

    Петербург, 15 ноября 1907 г.

    <…> На меня очень удручающе подействовало Ваше предположение о быстром разложении Московского религиозно-философского общества. Для нас это был ободряющий пример. У нас последнее заседание прошло удачнее, хотя неподготовленность публики и ораторов к религиозным вопросам вопиющая. Для многих нужно начинать с азов. Печать все происходящее по-прежнему перевирает до неузнаваемости. <…>

    90. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[483] <13.12.1907. Москва — Симбирск>

    Москва, 13 декабря 1907 г.

    Милый Александр Сергеевич!

    Простите , что не сразу отвечаю Вам, отчасти потому, что выжидал выяснения направления дела. Я виделся с Н.Н.Львовым[484], и он мне дал совет лично обратиться с письмом к Столыпину[485], что я и сделал (только это между нами). К письму приложил и Вашу памятную записку. Будем ждать результатов, но это, по уверению Львова, есть самое действительное здесь. Ваши чувства при получении письма М<ережков>ского я понимаю и разделяю. Стараюсь настраивать себя на любовь и прощение, но постоянно срываешься с этого. О В<алентине> П<авлови>че ничего нового, а следовательно, и ничего внутренно утешительного сообщить не могу. Доклад его прошел внешне прилично и бесцветно[486]. После он выглядел сначала смущенно (но и только), а затем и это прошло, по внешности, по крайней мере. Теперь уехал, но будет, как я и предполагал, готовить "лекции". Я чувствую к нему преступную холодность неверия и не в силах растопить этого льда. (не "испуг", а бессилие любви, смерть души).

    Эрн делает, по-моему, героические усилия, чтобы не чувствовать того же, и прекрасен в этих усилиях. Если Вы читали письмо М<ережковско>го к Валентину Павловичу, то поймете, как должен был быть ошарашен "Антихристом" М<ережковск>ий, стоящий притом вне нашей психологии и дрязг.

    Председателем Религиозно-философского общества согласился быть Рачинский, пока это служит к общему удовольствию и всех устраивает, но может быть, это спокойствие кратковременно и объясняется отсутствием нервус рерум[487]. Как жаль, что Вы разболелись. Поправились ли? Неужели Вам не удается приехать полечиться? если нужны какие-либо справки у Мамонова, то пишите. Я живу по-прежнему. Может быть, будет возможность мне занять у нас в коммерческом институте, не оставляя политической экономии, кафедру "богословия" (точнее — философии религии, два часа в неделю). Поручить некому, кого бы стали слушать студенты, а мне и хочется и колется, и боязно превысить свою компетенцию (не в книжном, а внутреннем смысле) и хочется дать, что можешь и помочь кому-нибудь. Конечно, задача эта исключительно апологетическая, "умовая". Флоренский отказался. Напишите, как Вам кажется, если кажется что-нибудь: держать ли хотя бы в виде опыта временного? Возможны, впрочем, и внешние препятствия.

    Получил сегодня письмо от Бердяева, едет в Париж. Собирается держать государственный экзамен и готовиться к кафедре философии права. Это — доброе, как любит выражаться Феофан Затворник. Читает св. Исаака Сирина и одновременно "поражается" и "ужасается" им, вообще же сам пишет, что ему трудно[488]. Помоги ему Бог! Перед праздником, если Бог благословит, собираемся в Пустынь[489]. Если бы Вы были здесь с нами! Желаю Вам встретить праздник в мире и здоровье! Да хранит Вас Господь!

    Ваш С.Б.

    Жду от Вас письма с "настроением". Новоселов кланяется. Как с издателями?



    1908 год


    91. С.А.Аскольдов — В.Эрн[490]<10.02.1908? СПб — Москва/>

    Дорогой Владимир Францевич!

    Деньги получил — спасибо. Верно ли, что Ж<ивая /> Ж<изнь /> прекращена?[491]

    Реферат В.П.Свенцицкого мы назначили на 14 февраля[492] в виде обыкновенного реферата с прениями. Его реферат мне очень понравился — я нахожу, что это лучшее из написанного им.

    Ваш разлад с Валентином Павловичем меня очень удручает, и я ничем его не могу в себе переварить и разрешить. Мои личные и литературные впечатления от В.П. не могут примириться с той оценкой, которую Вы ему делаете. С другой стороны я не могу примириться, чтобы Вы так ошибались и чтобы Ваши приговоры были жестоко не справедливы. Конечно, для меня самое естественное предположить, что мои впечатления ошибочны. Но дело в том, что тут дело не в одних впечатлениях, а в совершенно объективных соображениях. Я не могу даже вообразить, чтобы Вы и Ельчанинов, стоя так близко к В.П., не могли в продолжение нескольких лет его распознать. Я в конце концов готов признать, что объяснение этому в необъяснимых и непередаваемых столкновениях человеческих душ. Вы с В.П. как-то особенно повернулись друг к другу какими-то иными сторонами своей души, которыми раньше не соприкасались, и получилась новая душевная реакция, столь же неотвратимая и столь же непонятная, как неотвратима и в конце концов необъяснима химическая реакция. Это могло обусловиться даже Вашей женитьбой. Кислород в чистом виде и в соединении с водородом неодинаково реагирует с другими элементами. Не обижайтесь на это химическое сравнение. Никакое христианство не может освободить нас, людей, от лично-индивидуальных тяготений друг ко другу и отталкиваний, от рокового превращения дружбы в охлаждение и разрыв. В нас неистребимо живут наши предки, их вражда и дружба оживает и в нас. Но я все же надеюсь, что это лечат временем.

    Если правда, что Ж<ивая /> Ж<изнь /> прекращена, то не предполагается ли что-либо новое.

    Привет Евгении Давыдовне. Ваш С.Алексеев. 

    92. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[493] <28.02.1908.Москва — Симбирск>

    28 февраля 1908 г. Москва

    Часто вспоминаю о Вас и собирался Вам писать, как получил уже Ваше письмо. Молчал не из-за "ужасных", а все-таки неприятных причин: из-за баснословного недосуга вследствие лекций и суеты, из-за болезни жены, своей, и, главное, детей, которые тянутся беспрерывно с Нового года. Особенно хворает маленький. Я здоров. Как бы хотелось мне Вам помочь, но, кажется, неудачная попытка вызвать жалость Столыпина исчерпывает мои ресурсы. Я как-то говорил о Вас с Гершензоном, заведующим литературным отделом "Вестника Европы". Он предложил передать Вам, не дадите ли Вы в "Вестник Европы" отдельную главу о Достоевском, составленную по возможности по новым материалам, можно не одну статью, листов так на 5 — 6 в общей сложности. Однако он ничего не может обещать до знакомства со статьями (помимо всего он еще человек подневольный там). Подумайте, м<ожет /> б<ыть />, что-нибудь и заработаете, да и напечатаете. Если приедете сюда, то переговорите с Гершензоном лично. Ведь мы с ним старые приятели.

    За это время я вышел в свет, читал студентам в СПб в защиту религии. Тоже буду и здесь 10-го[494]. Это устроил кружок христианских студентов, примыкающих к международной студентеческой ассоциации (не соблазняйтесь этой "международностью", как и я соблазнялся)[495]. Впечатления были отрадные и бодрящие. Есть возможность создать хотя небольшое ядрышко студентов и курсисток на чисто религиозной почве, и это дорого[496]. Теперь здесь уже есть такой кружок курсисток, собирающихся у Новоселова. Если приедете, расскажу, а писать трудно. Но этими надеждами мы сейчас живем. Общался я, кроме внешних, с "кружком Новоселова". Редко видался с Эрном, к которому чувствую любовь все большую. О Валентине Павловиче Свенцицком нечего сообщить, он у меня почти не бывает, от Эрна тоже уклоняется. Действия внешние, т.е. бесконечные чтения с выступлениями Вы знаете по газетам. Так что с ним, по-видимому, скверно, и это писать мне Вам было так тяжело, что я откладывал письмо. Хуже всего то, что, как определяет Эрн, он старается вести себя так, как будто ничего не произошло и все остается по-прежнему: "Антихрист", слава Богу, почти не расходится, но автору его повредил страшно, судя по отзывам[497]. Последняя ненужная и злобная выходка Гиппиус в "Русской Мысли"[498]. Однако повторяю, что о духовном мире Валентина Павловича сужу по слухам и с чужих слов.

    Много я волновался действиями синода, запиской Гр<игория /> Петрова, все-таки очень вредной и для него сильной (поначитался братской, да и всей нашей брошюрной литературы).

    Работать для себя мечтаю только на каникулах, теперь нет времени. Хотелось бы многое обдумать и кое-что написать. Внутри у меня чаще темно от моей мертвости и себялюбия, живу только короткими проблесками, когда посещает молитва или живая вера. Увы! В бездне греховной валяяся, милосердия Твоего призываем бездну![499] А тут приходится другим проповедовать!

    Как Вы меня обрадовали своим предложением приехать сюда, а затем проехать вместе в Пустынь! Вместе помолиться, а б.м. и поговеть, — это такое было бы счастье! И замечательно, что и обстоятельства этому содействуют: мы с М<ихаилом /> А<лександровичем /> только сегодня отложили поездку, предполагавшуюся было на первой неделе поста, до Крестопоклонной. Мы туда ездим только на субботу и воскресенье, но, если понравится, ведь можете и еще остаться денек-другой. Значит, по этому предположению мы поедем 15-го марта. Вот и пригоните свой приезд к этому времени, а если приедете к 10-му или хотя к 11-му, то увидите еще и много любопытного, а м<ожет /> б<ыть />, и поможете нам с молодежью, если что-нибудь выйдет. Ведь 11-го будет второй вечер для молодежи, уже в узком кругу, для организации кружков, хотя неизвестно, найдутся ли желающие студенты (курсистки уже есть). Итак, приезжайте. Если Вам неудобно, известите, когда ждать, мы можем и подождать Вас с поездкой. Итак, приезжайте, полечитесь и у Мамонова, здоровье-то Ваше как?

    Канарейка уже сидит на яйцах, радостям всех конца нет, спасибо, что научили.

    93. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[500] <12.04.1908.Москва — Симбирск>

    12 апреля 1908г. Москва

    Вечер Великой и "преблагословенной"Субботы

    (о богослужении которой так вдохновенно

    нам рассказал-таки арх.Гавриил).

    Христос Воскресе, дорогой Александр Сергеевич!

    В нем, Воскресшем, и в Его распятии и славном Воскресении да будет нам и есть нам всем единственная подлинная радость жизни, радость в надежде…

    Может быть, скажут, бессильная радость и надежда бессильных. Да это и правда, ведь мы бессильны; как глубоко, до мозга костей, проникает душу это сонание своего бессилия и небытия вне Него. Но это не создает еще и бытия в Нем, только распинаем Его, только в могиле нашего сердца и нашей мертвости Он покоится… Но Господи, если Ты даешь хотя в бессильной истоме любить Тебя и стремиться к Тебе, если так невыразимо горестно и невыразимо сладостно стоять у Твоей плащаницы и лобызать Твои пречистые раны, не отвергнешь же до конца Ты нас за то, что мы так слабы и беспомощны, за то, что мы так злы и себялюбивы, оттого, что кругом скорбь, нищета, кровь, прими и прости нас, воскреси нас, Господи!

    Простите мне это неуклюжее излияние, оно вышло как-то неожиданно. Я всю Страстную неделю жил и живу в каком-то религиозном сумбуре, то горю, то гнию и копчу от всякой жизненной мелочи и внешнего впечатления. Говел и в Чистый Четверг причащался. И редко, когда так сильно чувствовал всю муть своей души, всю ее ложь, всю ее мертвость.Вот и написал Вам, и без того опечаленному, вместо радостного, такое глупое письмо.

    Но — Христос воскрес, Он — наше солнце, наша надежда, Жених…

    Круто обрываю и перехожу к прозе. Пока мне нечего сообщить Вам по Вашим делам. По справкам, наведенным М<ихаилом /> А<лександровичем />, экзамена на преподавателя определенного предмета, теперь не существует. Но на Фоминой неделе М<ихаил /> А<лександрович /> едет а Петербург и добьется свидания с министром (с хорошими рекомендациями), так что, м<ожет /> б<ыть /> и будет толк. Неблагоприятным для общего положения, но благоприятным для хлопот о Вашем деле, следует признать назначение Георгиевского, бывшего директора Катковского лицея, товарищем министра.

    Теперь о "Слове". Я в Петербург по обстоятельствам не мог поехать и послал о Вас Федорову[501] письмо через руки, на него получил ответ только сегодня. В нем он, после любезностей мне, о Вашем деле пишет так: "постоянный критический обозреватель у меня есть, но я ничего не имею против отдельных и опять-таки небольших статей на критические темы Волжского[502]. Напишите ему об этом". Но об условиях, о которых я у него спрашивал (впрочем, в связи с постоянным сотрудничеством) ни словом. Мне это подозрительно, принимая во внимание его имущественную слабость и трудное положение всех газет. Не попытать ли еще "Речь", где сделались присяжными фельетонистами парижские "трое"[503], но, в сущности у меня нет туда ходу для облегчения вступления.

    Моя лекционная каторга кончилась, хотя еще и не совсем. Здесь останусь до половины мая, когда поеду в Крым, но не невозможно, что в течение первой половины мая прокачусь по Волге, тогда доеду и до Вас. Ничего нового обо всех здешних и взаимных отношениях сообщить Вам не могу.

    Письмо Ваше в "Шиповник" осталось неотправленным, оно у меня. По почте его не посылал, ибо не считал нужным. Не поручить ли его вниманию Михаила Александровича? Что Вам ответил Сабашников? Говоря откровенно, буду очень удивлен, если он, позитивист, даст Вам лучшие условия, чем Лерке и другие, хотя, конечно, этого очень желаю. У нас вывелся один кенарченок, так что идет большое ликование об этом.

    Будьте здоровы и не унывайте. Все, что можно, здесь делается и будет сделано, чтобы облегчить Вам дорогу. Будем ждать результатов <нрзб /> поездки М<ихаила /> А<лександровича />.

    Целую Вас и еще раз христосуюсь с Вами.

    Ваш С.Б.

    Простите глупое письмо. А помните как два года назад раздался "Народ"?

    94. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[504] <15.05.1908. Москва — Симбирск>

    Москва, 15 мая 1908г.

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Пишу Вам второпях, перед отъездом в Крым. (Значит адрес мой: Крым, ст. Кореиз).

    Спасибо Вам за письмо Ваше и простите, что не успел ответить. Поездка моя по Волге не состоялась из-за погоды, а теперь и поздно. Кроме того зовет Бердяев, и проездом через Харьков заеду к нему, как-то его найду!

    Михаил Александрович только вчера уехал в Петербург за хлопотами по Вашему делу. Раньше он никак не мог, почему не осуществилась и Ваша мысль попасть в Москву до общего разъезда. Эрн мне говорил, что он устраивает Вас у Бобринской[505] и что Вы соглашаетесь. Конечно, это не сахар, но можно будет жить в Москве, и то слава Богу. Напишу Вам из Крыма более человеческое письмо. Я это время без конца экзаменовал…

    Кандидатура моя в Академии должна быть решена теперь. На днях прошел слух, что выбран кто-то другой, из "своих". Конечно, они, по-своему, правы, хотя в числе мотивов против меня у "молодых", вероятно, и вражда против религии.

    Увы! Впрочем, я считаю, что вопрос еще не выяснен, а сам испытываю противоположные чувства и в случае удачи и неудачи. Вот Флоренского будет жалко!

    С Эрном виделся за это время, хорош.

    В<алентина /> П<авловича /> видел как-то на улице, он встретился нежно (и мне это было радостно), обещал зайти проститься, но, конечно, не зашел. Дряни этой его последней не читал и не собираюсь, хотя знаю, что впечатление и на мою жену будет соответствующее. Но что Вы скажите, если он, по словам его Эрну, говел — сильно, значит одновременно… "Слишком сложен человек, я бы упростил …"[506]

    Михаил Александрович "возил" в Пустынь двух студентов, по их просьбе. Он благополучен и благодушен. Относительно Религиозно-философского общества ничего не решили; все, конечно, в руках В<алентина /> П<авловича /> и его устранения или неустранения … В Киеве тоже есть. Там пародирует Павел Тихомиров[507]. Помните? Желаю Вам всего доброго, авось М<ихаил /> А<лександрович /> что-нибудь устроит. Целую Вас.

    Да хранит Вас Господь!

    Ваш С.Б.

    Надеюсь, Вы не поверите подлинности приписанного мне в газетах письма Милюкову по поводу мордобоя.

    95. Н.А.Бердяев — В.Ф.Эрну[508] <10.06.1908? Люботин — Москва>

    ст. Люботин, Южных дорог, имениеТрушевой

    10 июня

    Дорогой Владимир Францевич!

    Получил от Вас 77 руб. 99 коп. и немедленно пересылаю Ельчанинову 40 руб. Я до сих пор ничего не знал о судьбе сборника "Вопросы религии". Не знал даже выйдет ли сборник. Из присылки гонорара заключаю, что сборник вышел. Очень хотел бы этот сборник иметь. Неужели издатель не высылает авторам по экземпляру? Если можно запросить, чтобы я получил сборник, то, пожалуйста, сделайте это.

    У меня есть статья "Христианство и государственная власть"[509], которая тесно связана со статьей, напечатанной в "Вопросах религии"[510]. Статья эта повидимому не подходит ни к одному общему изданию и могла бы быть напечатана только в сборнике в роде "Вопросов религии" или "Религия и Жизнь", или в журнале в роде "Живая Жизнь", "Новая Жизнь"? Предполагаете ли Вы в ближайшем будущем выпускать сборники или подобные издания? Если да, то я хотел бы поместить мою статью в подобном издании. Будьте добры, ответить мне по этому поводу. Укажите также, куда послать статью, если будет место, где ее можно будет напечатать.

    Очень жалко, что Вы приехали в Париж тогда, когда я уже оттуда уехал. Очень рад был бы повидать Вас и поговорить с Вами. Иногда я думаю, что между нами больше общего, чем это может сначала казаться. А я сам очень нуждаюсь в общении с людьми, которые идут к тому же, что и я. А где теперь В.П.Свенцицкий? Его книга "Антихрист" произвела на меня очень тяжелое, кошмарное впечатление. Многого я в Свенцицком не понимаю. Ужасно, что все мы скорее разъединяемые, чем соединяемые. Я и Мережковский во многом разъединились, Булгаков — с Вами, и все мы друг с другом. Не достигается даже минимума христианского общения[511].

    <неразб. 2 слова> меня очень обрадовало Ваше письмо. Редко получаю хорошие письма.

    От сердца желаю Вам всего лучшего.

    Мой деревенский адрес остается в силе до осени.

    Ваш Николай Бердяев

    96. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[512] <11.07.1908. Ливны — Симбирск>

    г.Ливны, Орловской губ. 11 июля 1908 г.

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Ужасно давно не писал Вам, на большое письмо не хватит энергии, а на малое охоты. Видел в Крыму перед отъездом М<ихаила /> А<лександровича />[513], который доехал-таки до В<ладимира /> А<лександровича />[514] и узнал от него, что Ваше дело остается в прежнем невыясненном положении. Я понимаю, по крайней мере, что будущую зиму Вы будете в Москве проводить? Будем стучать во все двери, с осени надо будет возобновить поиски. Поездка М<ихаила /> А<лександровича /> не привела ни к чему вследствие ряда неблагоприятных обстоятельств. Конечно, Вам от этого не легче, ждать и ждать. Как Ваше здоровье теперь?

    Когда Вы приезжаете в Москву? Я сижу за книгами, все по истории христианства, занимаюсь и немцами. Все зреет желание и решение перейти окончательно на "богословие", но и мне для этого надо проходить стаж, так или иначе, а легко ли! Писать ничего не пишу, — некогда, жаль тратить свободные обрывки времени на отсебятину, когда такое необъятное поле изучения, столь завлекательного. Конечно, это иное — чем чтение святых отцов, — умовое, но все-таки завлекательное. Хотелось бы заняться большой научной работой, но не знаю, когда удастся и удастся ли. Очень восхищаюсь немцами за их науку, в этом есть свое благочестие, хотя нам и чуждое, и недоступное.

    С Академией дело не вышло, выбрали по рекомендации факультета Савина — специалиста[515]. Формально это, конечно, правильно. Я был подготовлен к неудаче и, кроме того, боялся нового компромиса, так что я не был огорчен. Флоренский (он избран на кафедру истории философии) хочет пробовать в будущем. Бердяева не застал, хотя и заезжал к нему, вследствие его нелепой неточности. Жаль, теперь до осени. Настроений — увы! — у меня нет, какая-то деревянность и мертвость, нечем похвалиться. Кроме косности души, может быть, чересчур рационалистически живу. От Эрна имел весточку из заграницы[516]. О. Федор[517], м<ожет /> б<ыть />, попадет в ректоры Академии, жаль его!

    М<ихаил /> Ал<ександрович /> отдохнул, а то он очень утомленным выглядел. Хочу вымучить из себя нечто о Толстом, — ноблессе облиге — да не знаю, смогу ли; нет непосредственного влечения, да и не могу отдать себе ясного отчета, что это за смесь религиозной тупости и слепоты, и пророчественного служения. На меня тяжелое впечатление (относительно душевного его строя) произвело письмо о смертной казни[518]. Как-то сложится будущий год? Думаю, но ничего не придумаю об религиозно-философском обществе, все-таки участь его остается в руках В<алентина /> П<авловича /> и его отстранения или неотстранения. О нем ничего не знаю и не слыхал.

    Целую Вас, да хранит Вас Господь!

    Ваш С.Б.

    Здесь до августа, а август — в Крыму.

    97. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[519] <26.07.1908. Ливны — Страсбург>

    Ливны, 26 июля

    Дорогой Владимир Францевич!

    Завтра выезжаю обратно в Крым до сентября. От души радуюсь <тому />, что на душе у Вас живет и зреет. У Вас есть то завидное качество (конечно, если оно в меру и, так сказать, оправдано), которого у меня нет и, кажется, никогда не будет: спокойная уравновешенность и твердость воли. При верном внутреннем курсе, которого сердечно Вам желаю от Бога, Вы можете прожить плодотворную жизнь. Но воздержусь от лирики и о Вас, и о себе. Я так же люблю готику, как и Вы, хотя ее недостаточно знаю, жалею, что не был в Страсбурге, но был в Вене, Ульме, Кельне (хотя Кельнский собор и не жалую). Очень сильное впечатление, почти такое же, как Нотре Даме, на меня произвел св. Марк в Венеции.

    Живу здесь в атмосфере русской бедности, темноты, простоты и всего того, что так живописал Чехов. Начинаю уже жалеть о быстро промчавшемся лете, после которого начнется лекционный год, и мне придется оторваться от книг, за которыми просидел бы еще долго-долго, да и лучше бы мне…

    — Звонят ко всеношной, таким хорошим густым, благодатным звоном, который переполняет наш город и поднимает над непригляднойдействительностью. Вот заграницей нет этого… Пора кончать… Всего Вам доброго.

    Любящий Вас С.Б.

    98. А.В.Ельчанинов — Е.Д.Эрн и В.Ф.Эрну[520] <19.08.1908. Тифлис — Москва>

    Милая Женя!

    Сейчас я получил Ваше письмо, завтра уезжает Наташа, а я тороплюсь ответить Вам, хотя бы коротко, т<ак /> к<ак /> в почте я разуверился совершенно. Ваше письмо мне очень напомнило Вас, хотя Ваш язык в письме не таков, как когда Вы говорите; все же вспомнилось многое — не детальное, частное, а типичное, Ваше. Это письмо Вы получите, уже возвратившись из Вашей поездки в Питер, и я опять взываю к Вашей доброте с просьбой возможно полнее описать Ваши встречи и впечатления (о самом реферате[521], о прениях, жене Аскольдова и т.д.). Меня радует, Женя, очень, что Вы помните и даже любите Соню. Я узнал о ней кое-что от моего брата Коли, который был в Питере и жил у них. Но кажется, я писал об этом Володе. Она помирилась со своими, ведет бурную жизнь, поздно ложится, сблизилась с некоторыми подругами. Что меня обрадовало ужасно, так это то, что она видела Дункан[522] и поняла ее.

    Реферат я не пишу еще, хотя занимаюсь много разными вещами: философией биологии, историей гимнастики, особенно греческой, пишу вообще). Для меня здесь появилось новое дело; совершенно неожиданно в Тифлисе некий офицер Левандовский открыл школу "нового типа", школа красивая, шумная и веселая, и я туда часто хожу наблюдать. Да вот еще: читаю Метерлинка "Ла сагене ет ла дестинее" и изумляюсь, поучаюсь, наслаждаюсь. Я думаю пробыть здесь довольно долго, во всяком случае до тех пор, пока получу деньги за Робинзона или за "Вопр<осы /> Рел<игии />" — иначе ехать не на что. Да я здесь чувствую себя недурно. Одно плохо: точит и грызет меня червь недовольства собой; ни одного дня, ни часа даже не бывает спокойным; а что сделать, чтобы успокоить его, я не знаю. Я уже кормлю его и Метерлинком, и Робинзоном, и Дарвином, и даже Мюллер’ом[523] — все не сыт еще. Думаю взяться за греческий и латинский. Пока торжествую над главным своим врагом — сонливостью: ложусь в час, встаю в 8, но… ем ужасно много…!

    Погода здесь по-прежнему великолепная, ясная, солнечная — чуть только похолоднее, чем раньше. Пока все, прощайте, милая Женя, всего Вам светлого, Вам и окружающим Вас.

    Саша. 8/19 1908. Тифлис.

    Дорогой Володя! Вышла книга, очень интересная (судя по оглавлению) — "Литературный распад", где большевики — Горький, Троцкий, Каменев, Луначарский и др<угие /> выступают против современной литературы, ожесточенные победой декадентства[524]. Здесь она еще не получена. Я вероятно напишу о ней.

    Если будешь в силах напиши, напиши мне, Володенька, о вашей поездке в Москву[525], потому что мне очень важно это; особенно, как ты и Женя чувствовали себя себя с Аскольдовыми — они так близки мне (не говоря уж о вас), что хотел бы знать все. Конечно, если ты не напишешь, я все же буду знать — потом, от них или от тебя устно.

    Прощай, ваш Саша.

    1908 8/19  Тифлис.

    99. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн[526] <20.08.1908? Москва — Тифлис>

    <… /> Вчера я сидел после обеда и только что приготовился взяться за чтение — пришел Валентин[527]. Сначала разговаривал о делах: о книгах, о Смирнове о своем столике и Венере, которые он просит обратно. Потом поднялся и стал уходить, но нехотя как-то. Я его остановил: "останься, расскажи о себе, мое сердце открыто, чтобы слушать тебя". Несколько минут он колебался. Потом остался, и стали мы дружески говорить "о главном". От него не шло смутных волн. Он был тихий и слабый. Он говорил обо всем прошлогоднем и сообщил мне один факт, который многое объяснет и извиняет. Я чувствовал себя свободно и ясно. Теперь у нас никаких общих дел: отношения чисто личные. Мне вдруг стало стыдно за свое черствое отношение к нему, которого было немало, за малую и недостаточную любовь к нему; стало жалко его потому, что он одинок и беспомощен, и страдает глубоко и постоянно (хотя бы и по своей вине); наконец мне вдруг стало страшно судить его, потому что перед лицом Божиим все то, что я в нем осуждаю есть, наверное, и во мне <… />

    Валентин совсем размягчился и сказал: "Ты меня не оставляй". Потом посидели мы немного и расстались дружески. Сегодня утром он был у Рачинского. Рачинский в редакции с очень доброй улыбкой мне говорил, что он ужасно доволен сегодняшним посещением Валентина, что Валентин кроткий и ясный, "с чистыми глазами"; что Валентин хочет работать, стать самым простым человеком, что "из пророков он вышел в отставку", что, наконец, о нашем вчерашнем свидании говорил с большой нежностью.

    Меня это очень радует. Какое счастье, если Валентин действительно пойдет по этой дороге. <… /> А я счастлив, что с плеч моих свалилась тяжесть нехороших отношений с Валентином. Сегодня в 7 ч. вечера Валентин просил Рачинского и меня прийти к нему <… />

    100.     В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн[528] <22.08.1908. Москва — Тифлис>

    Москва. 22 августа 1908 г.

    <… /> Обо мне не беспокойся. Мне хорошо, для души моей хорошо побыть одному. Временами нужно всегда остановиться и сосредоточиться <… /> Я уже начинаю приводить в порядок квартиру <… /> Я был у Серова[529], но он еще не приехал с дачи; с журналом[530] дело обстоит очень хорошо. Чем больше я с ним знакомлюсь, тем больше я вижу, что из него может выйти очень нужная и полезная вещь. Я раньше все оборачивался к нему спиной, но теперь могу повернуться лицом. Я очень этому рад, потому что это облегчает работу. От Волжского пришла телеграмма, что он болен и просит отсрочки на неделю. "Графиня"[531] очень благосклонно эту отсрочку дала. <… />

    101.     В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <26.08.1908. Москва — Тифлис>

    26 августа 1908 г.

    <… /> Хочу омыть ту пакость обычности и серединности, которая против воли моей успела свить свою серую паутину в моей душе. <… /> Если б можно было пройти по жизненному пути не спотыкаясь, не падая, не делая ошибок, не впадая в те мелочи, от которых потом, когда наберется их много, становится тяжело, тяжело. Если б можно было вспыхнуть, загорется и гореть так до самого конца жизни, отдав сюда все свои силы. Так хочется встать, решительно встать, взять одр свой, на котором часто лежишь в расслабленности, и пойти <… />

    102.     В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <31.08.1908. Москва — Тифлис>

    31 августа 1908

    <… /> Сегодня был солнечный, теплый день. Я ехал и любовался, как солнце обнимает своим ясным светом подернувшуюся осенью зелень деревьев. И вдруг мне мелькнуло видение: ты со своей лучезарной победной улыбкой прошла невидимым ликом, преображенная, с ликованием передо мной. Образ твой занял весь небосклон и просветился через все. Все растворилось, стало прозрачным и ты прошла… Ах, как радостно стало мне! Какая уверенность, бодрость сильным потоком влилась в мою душу. Радостны и бесконечно нужны эти мгновения какого-то тайного созерцания, видения чего-то невидимого и неописуемого. Дальше проехал и снова деревня, снова солнце; только еще не остывшая от видения душа улавливала в них дыхание Вечности, чей-то Женственный взор.

    …Представь, сегодня утром получаю открытку от Вали Флоренской[532]. Пишет, что она уже в Москве и просит зайти. Я отправился. Она приехала с Лилей[533] и уже они наняли комнату в Каретном ряду (это очень далеко от нас) <… /> Я видел две скульптуры работы Вали весьма замечательных, и несколько тетрадок рисунков, тоже очень хороших. Но в школу Живописи ей вряд ли удастся попасть. У Вали немного растерянный вид. От дороги, от простуды, от необычности обстановки — это ее сияние, которым изнутри полна она, погасло, она была не такой, как всегда. Потом они поехали вместе со мной на Девичье Поле[534]<… />

    103.     В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <2.09.1908. Москва — Тифлис>

    2 сентября 1908 года.

    <… /> Пишу тебе посреди страшного хаоса. Второй день работают маляры, и постепнно наша квартира принимает новый и неожиданный вид. Становится много лучше, чем было раньше <… />

    Волжский представился вчера Бобринской, и сразу умело вошел в свою должность. Очень приятно и за него и за себя. Бобринская очень довольна им, и мне очень приятно это чуждое мне дело вести с такими превосходными людьми, как Волжский и Рачинский. Вчера вечером мне захотелось пойти к Валентину. Я пошел, и мы очень хорошо провели с ним вечер. Говорили больше всего о Соловьеве и о той биографии, которую Валентин думает написать. Он больше и больше погружается в эту работу, достает новые материалы, изучает старые, с любовью обдумывает план и подробности. Дай, Господи, ему исцелиться на этой работе! <… /> Волжский устроился в редакции, потому что семья его не приедет. Ему негде обедать. Может быть, он будет обедать у нас <… />

    Недавно на Сухаревке я купил произведение Пруденция — христианского поэтаИВ-го века. Он еще весь проникнут "катакомбальностью". Сколько у него непосредственной любви к жизни! С какой радостью первые христиане вкушали пищу, возжигали светильники вечером, слушали пение петуха при восходе солнца, с каким умильным торжеством и без печали хоронили своих умерших! И как они любили цветы!

    "Собирайте пурпурные фиалки, рвите багряные кроки! Лед, растаяв, освободил землю, чтобы могли быть наполнены цветами корзины.

    Несите, девушки, отроки, эти дары из распустившейся листвы; а я, находясь среди хора, буду из стихов своих вить гирлянды — не столь ценные, не столь пышные, но подходящие к празднику.

    пусть таким образом чествуются останки мученицы и воздвигнутый над ними алтарь; а она, находясь перед престолом Божиим, умилостивленная песнею, будет молить за народ свой."

    104.     В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <10.09.1908. Москва — Тифлис>

    10 сентября 1908 года.

    <… /> Сегодня с Ваней Пагиревым[535] еду в Лавру[536]. В Академии Павлуша читает свою вступительную лекцию[537]. Я все никак не могу приняться за занятия, и это меня немного угнетает.

    105.     В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <12.09.1908. Москва — Тифлис>

    12 сентября 1908

    <… /> Я только что вернулся из Лавры. В голове шумит от дороги и плохо проведенной ночи, но мне хочется сесть и побеседовать с тобой. <… /> Поехал я в Лавру с Ваней Пагиревым. Застали Сашу[538] лежащим на лавке на животе и читающим "Житие" какого-то святого. У Павлуши чудесная квартирка. Только что выстроенная изба, в которой еще никто не жил, три комнаты, за 10 р., с огородом, в котором Павлуша думает весной садить капусту и репу. Павлуша отпустил длинные волоса, подвязал их на макушке какой-то тесемочкой и локоны пустил на уши. Получилось что-то древне-египетское. В комнатах чисто, светло, тепло, пахнет свежим деревом и смолой; обоев нет — прямо дерево. На лекции Павлуши собралась вся Академия. Прочел он их хорошо, и та лекция, которую он выбрал от себя, была очень оригинальна по содержанию и красива по форме. Академики горячо ему аплодировали. Мы провели очень хороший вечер. Саша у него совсем обжился; едят они постное, ватрушки из картофеля, репу, огурцы, которые сами они засолили — словом, ведут жизнь полупустынников, полуинтеллигентов. Саша крестится перед каждой церковью. Он героически справился со своей работой и сегодня привез со мной Турбину[539] последние листы.

    <… /> Павлуша написал стихотворение специально, чтоб посвятить тебе!! <… />

    Трезвая пьяность.

    Посвящается Е.Д.Эрн

    Глубокия утра холодного лета!

    Полнеба одето огнем перламутра.

    Чуть мглисты и сини бодрящие дали.

    Где горечь печали? Где тяжесть полыни?

    И к сердцу безвольно ласкаются руки.

    Над-мирные звуки звенят богомольно.

    Как в винном потире — во влаге огнистой

    на дне — аметисты; в небесном эфире

    разлита отрада фиалковой мутью.

    Пойду к перепутью любезного сада.

    Заросшие кашкой пурпурные пятна!

    Тут гибель приятна, — бесмертье не тяжко.

    Как пахнет цветами и медом душистым!

    К устам розволистым смиренно устами

    прильнул я; и знаю, кто в душу глядится —

    взирает Царица фиалковой далью.

    Павел Флоренский.

        5/20 — 7/26. Сергиевский Пасад — Толыпино.

    106.     В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <20.09.1908. Москва — Тифлис>

    20 сентября 1908 года.

    <… /> За эти два дня такая куча новостей, что спешу тебе выложить их все, чтобы не забыть. Приехала неожиданно Домночка[540]. Сейчас играет в гостиной. Хотела приехать позже, но подвернулась экскурсия и она приехала за 5р.50к. Вчера пришла кухарка, и сегодня я уже обедал дома и как следует. Позвал Волжского к себе. Только что мы кончили, пришел … как ты думаешь кто? Андрей Белый. Пришел просить у меня какой-нибудь статьи и сотрудничества для Мережковских. К Мережковским перешло заведывание толстым журналом "Образование". Я ужасно был рад Белому. Волжский ушел, и мы с Белым говорили очень сердечно и хорошо еще часа два. Он очень просил к себе заходить и сказал, что непременно будет ходить к нам. Я чувствую, что это действительно будет так <… />

    Говорили и о загранице — о готике, о Беато Анджелико. Борис Николаевич ужасно хороший и милый. В то время как сидел Б.Н., — приехала Домночка, привезли всяких гостинцев от мамы, варенья, наливки, пирожного, винограда и много — много рассказов о доме. Да, я забыл тебе написать, что недавно зашла А.Н.Чеботаревская[541]. Мы очень с ней разговорились, и она три часа рассказывала всякие интересные вещи о Вяч. Иванове. С ней было хорошо. Она очень просила нас заходить. Вчера целый день был проливной дождь. Я сидел дома, писал статью для журнала и думал, что никто не придет. Вдруг звонок. Пришел Александр Яковлевич[542]. Только что стал уходить он, вдруг новый звонок. Пришла Валя[543]. Я очень ей обрадовался, потому что у меня все еще не прошел неприятный осадок от того разговора с Мишей. Она просидела часа полтора, и мы очень хорошо с ней говорили. Она изумительно была ясной, простой и доброй. Скоро горечь та пропала совсем. Слава Богу! Ее отношение ко мне слишком прочно, и того отдаления, которое произошло у меня с Люсей[544] и Павлушей[545], у нас наверное не будет. Я ужасно радуюсь за тебя, что придется познакомиться с Валей. Ты будешь отдыхать на ее лице и наверное глубоко полюбишь ее. Когда она спрашивает что-нибудь о тебе, она говорит с затаенной любовью. <… /> Все готово уже для твоего приезда. <… />

    107.     Н.А.Бердяев — Вяч. Иванову[546] <1908 ? Москва — СПб>

    Москва, Мясницкая,

    Кривоколенный пер., д. Микини

    17 марта

    Дорогой и милый Вячеслав Иванович!

    Очень живо вспоминаю я башню[547] и милых ее обитателей, и наши с Вами разговоры до 4 ч<асов /> ночи, огромное между нами сближение, а минутами страстное расхождение. Все это время силюсь я осмыслить наше общение и хочу довести до ясности степень нашей близости. Не должно ведь быть кажущейся общности веры, не должно быть двухсмысленности в религиозном сближении. Я ведь люблю Вас, Вячеслав Иванович, и потому воля моя устремлена к Вам. Я хочу религиозной близости с Вами и этим уже очень многое дано. И чем сильнее устремление моей воли к Вам, тем сильнее хочу я знать, знать не внешне и формально, а внутренно и материально, какая Ваша последняя святыня, не экзотерическая и не разложимая уже никаким оккультным объяснением. Я знаю и чувствую, что в Вас есть глубокая, подлинная мистическая жизнь, очень ценная, для религиозного творчества плодоносная. И все же остается вопрос коренной, вопрос единственный: оккультное ли истолкование христианства или христианское истолкование оккультности, Христос ли подчинен оккультизму или оккультизм подчинен Христу? Абсолютно ли отношение к Христу или оно подчинено чему-то иному, чуждому моему непосредственному, мистическому чувству Христа, т.е. подчинено оккультности, возвышающейся над Христом и Христа унижающей? На этот вопрос почти невозможно ответить словесно, ответ может быть дан лишь в религиозном и мистическом опыте. Я знаю, что может быть христианский оккультизм, знаю также, что лично Ваша мистика христианская. И все-таки: один отречется от Христа во имя оккультного, другой отречется от оккультности во имя Христа. Отношение к Христу может быть лишь исключительным и нетерпимым, это любовь абсолютная и ревнивая. Все эти вопросы я ставлю не потому, что я такой "православный" и такой "правый" и боюсь дерзновения. Я человек большой свободы духа и сама моя "православность" и "правость" есть дерзновение. Не боюсь я никакого нового творчества, ни дерзости новых путей. Всего больше я жду от нарождения какой-то новой любви. Но к Христу должно быть отношение консервативное. И должно быть консервативное отношение к умершим через Христа.

    Существует в мире таинственное умерших, живых и рождающихся, связанное консервативно, и единственный глава этого общества, источник жизни и любви — Христос, конкретный, реальный и единственный. Должно быть дерзновение во Христе, небывалое дерзновение и вне Христа неведомое. Но для этого мы должны пройти какой-то путь аскезы, путь отречения от многого. Я не готов еще для самого главного и боюсь, что слишком многиееще не готовы. Дерзость против Христа и вне уже изжита, "против" и "вне", нужно быть скромнее. А известного рода "правость" сейчас может оказаться очень "левой" и радикальной. Для меня, непокорного кшатрия[548], нов и желанен опыт богопокорности. Я не благочестивый человек и не боюсь соблазна благочестия. О Вас же я себя спрашиваю, что для Вас главное и первое, мистика или религия, религией ли просветляется мистика или мистикой религия? Это старый наш спор, но теперь он вступил в новый фазис.

    Для меня мистика, с одной стороны, есть стихия, таинственная среда, с другой, метод и особый путь, но никогда мистика не есть цель и источник света. Мистика сама по себе не ориентирует человека в бытии, она не есть спасение. Религия есть свет и спасение. И я все боюсь, что Вас соблазняет автономная, самодовлеющая мистика, слишком господствует у Вас мистика над религией. Я знаю, что в истории мистика играла творческую религиозную роль и спасала религиозную жизнь от омертвения и высыхания, от косности и реакционности. И никак без живой, творческой мистики мы не перейдем к новой, возрожденной религиозной жизни. Но такая мистика должна имманентно заключать в себе религиозный свет, в мистической стихии должен уже пребывать Логос, мистический опыт должен быть в магическом кругу таинственного общества Христова. Я знаю, что Вы со мной согласитесь, помню, что мы доходили почти до полного согласия, но тут вся суть в опытном переживании. И я не совсем еще знаю, вполне ли мы тождественно переживаем отношение между мистикой и религией, между оккультизмом и христианством, вполне ли схож нашмолитвенный опыт, т.е. интимнейшее, неизреченное отношение к Богу. А я ищу сходства и тождества наших религиозных переживаний. Быть может, я еще буду бороться с Вами, буду многому противиться в Вас, но ведь настоящее общение и должно быть таким. Взаимное противление может быть творческим. И наш спор Востока и Запада поможет их соединению, а не разделению. А что меня страшит, так это то, что так мало людей религиозно и мистически живых и творческих. Религия Кн. Е.Трубецкого также мало меня утешает, как и мистика А.Белого.

    Передайте от меня сердечный привет Марье Михайловне[549] и горячую благодарность за все заботы обо мне. Мне было очень хорошо на башне, и я всех ее обитателей вспоминаю с любовью и чувством родства. Нежный привет Вере[550] от меня и Лидии Юдифовне. Когда же приедет в Москву мой любимый друг Евгения Казимировна[551]? Передайте, что очень ее жду и очень чувствую ее отсутствие. Привет и ей, и Вам от Л<идии /> Ю<дифовны />. Очень крепко целую Вас и люблю.

    Христос с Вами, Вячеслав Иванович.

    Ваш Николай Бердяев

    108.     Е.Н.Трубецкой — Д.В.Философову[552] < 4.11. 1908. Москва — СПб>

    Многоуважаемый Дмитрий Владимирович,

    Очень благодарен за интересную статью[553], которую уже сдал в печать и спешу ответить на Ваше письмо. Никакого недовольства Вашим сотрудничествоми в "Московском Еженедельнике" не было и нет, напротив, я очень пожалел, когда мне показалось, что Вы это сотрудничество прекратили.

    В разговоре с М.М.Федоровым я говорил лишь по поводу одной статьи (не помню заглавия), за которую я сетовал и на "Слово" и на Вас. На "Слово" потому, что этой газете обвинять меня, Булгакова и Бердяева в "реакционерстве" значит ставить себя в положение унтерофицерской вдовы; печатать подобные вещи для "Слова", значит просто напросто отказаться от своей физиономии и впадать в совершенно непростительную бесхарактерность.

    Что же касается Вас, то зная Вас по Вашей литературной деятельности иначе, я прочел эту статью с известным чувством душевной боли не потому, что она меня касается, а потому, что видеть Вашу подпись под статьей эсдековско-трудовического типа было для меня большим разочароваием[554]. Нападки на меня с точки зрения политической благонадежности слева, применение политической точки зрения как критерия к области религии, Боже мой, как это банально! Неужели Вы этого не чувствуете. Я уже не говорю о том, что никто не давал Вам оснований смешивать в одну кучу меня, Булгакова и Бердяева, людей, стоящих на весьма различных точках зрения, — под именем "церковно-обновленцев" (точка зрения Булгакова православная, моя же — вневероисповедная). Это — просто литературная небрежность от спешности, которая бывает у пишущих в ежедневных газетах. От души приветствую, что Вас от ежедневных газет стошнило. Но вот, что меня удивило: когда Вы обвиняли нас в реакционерстве, как Вы могли не подумать, что не Вам это говорить, и не нам слушать! Во время освободительной борьбы где были Вы и где были мы? Давно ли Вы вернулись в Россию? Неужели Вы не чувствуете, что относительно людей, вынесших освободительную борьбу на своих плечах, следовало бы выражаться осторожнее?

    Не могу не указать и на невероятные поспешности Ваших обообщений, например, сопоставление православной "метафизики" с самодержавием. Меня лично это не задевает, так как родись я католиком или протестантом, я бы не перешел в православие, как и теперь не перехожу из православия в католицизм или протестантство. Но тут меня интересует легкость Вашего отношения к существу дела. Скажите на милость, чем кроме Филиоэуе православная метафизика отличается от католической? Рискнете ли Вы сделать попытку доказать, что самодержавие коренится в этом? На днях я слышал упрек Вам и Д.С.Мережковскому, что Вы "олитературили" христианство; я же лично боюсь другого, что Вы его "огазечиваете".

    Простите такую откровенность; но, во-первых, Вы ееш сами вызвали, а во-вторых, такое отношение к "эмпирическому характеру" Вашей деятельности обусловливается единственно высоким мнением о ее "умосозерцательном характере". Если бы Ваша статья принадлежала человеку, от которого я не ждал многого, я бы прошел мимо нее без внимания. А кроме того, этот разговор с глазу на глаз объясняется и нежеланием выступать против Вас в печати; но в споры о политической моей благонадежности перед побликой не вступал и вступать не желаю. Крепко жму Вашу руку

    Ваш кн. Е.Трубецкой.

    109.     С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[555] <12.12.1908. Москва — Симбирск>

    Москва, 12 декабря 1908 г.

    Вы исчезли из Москвы внезапно, очевидно, невтерпеж стало, и нет от Вас известий. А мы здесь кошмаримся помаленьку и пережили еще кошмар мережковщины, который — внутренно и для большинства, м<ожет /> б<ыть />, и незаметно, стоил мне кое-чего, но, молитвами святых угодников, пока пронесло сравнительно благополучно. Заседание о Лермонтове было страстное[556]: досталось и Лермонтову[557], и всем и всему (хотя и не соблазнительно было по существу), но самое-то <неприятное?] — это вывезенная из Парижа невыносимая демагогия манеры Св<енцицк />ого, но без его внешнего темперамента[558]. Была схватка — полуличная — с кн. Трубецким. Был неприятный выпад Белого, который в их бытность вообще страшно омережковился и повернулся как-то не примиряющей, скорее непримиримой своей стороной, которую хотелось преуменьшить, и тоже была демагогия. Вообще впечатление от вечера было невыносимо отвратительное. Кроме того, они выступали еще несколько раз, но как-то шумно и несколько скандально, так что и сами смущены[559].

    Наконец, в доме М.К.Морозовой в "кружке философском" мы имели некий бой[560], причем, "православные" стояли дружно и, до известной степени, натиск врага отразили (таково внутреннее чувство), но и это благодаря отсутствию широкой публики, ибо демагогия (до миссионерского съезда включительно) была пущена во всю. Вы знаете, вероятно, что Д<митрий /> С<ергеевич /> написал было Св<енцицкому /> письмо с изъяснением в любви и смирении после нашего газетного письма[561]. Здесь, когда им рассказали все, они с нами согласились по существу (оговорки — неважны) и решили, что его нельзя пускать в СПб Религиозно-философское общество.

    Но только ла донна é мобиле[562], сами знаете, непреклонна из них только З<инаида /> Н<иколаевна />, которая относится к Св<енцицкому /> с холодным и брезгливым презрением. Но разные могут быть комбинации. Лично мы виделись раз. Они хотели быть у меня, но заболели дети, и это не состоялось, мы были у них. Лично мы встретились дружелюбнее, чем можно было ожидать (тем более, что я высказал — со своими бесконечными и многословными оговорками и извинениями — но по существу решительное осуждение и скорбь по поводу тона прений в Религиозно-философском обществе и ему, и Белому). Щупали друг друга, расспрашивали (хотя, впрочем, без нарушения границ). Боюсь, их дружелюбие ослабело после стычки с Морозовой, а мы еще раз убедились, что разговор в комнате — одно, а на эстраде — другое. Между прочим, они говорят, что в литературе их направление получает одностороннее и неудачное освещение, так что в сущности от своих выступлений отказываются, но — опять! — до первого случая. Говорят, что нас разделяет гораздо менее отношение к православию, чем к политике, но это детский вздор и новая игрушка, несерьезно; а их еретичество закостенело, и это почувствовалось, — мы как бы лбами стукнулись. У меня впечатление, что они совершенно на той же точке, литературно-безблагодатной, на какой мы расстались несколько лет назад. Но, по-видимому, дело стоит хуже, и "таинства", боюсь утвеждать, но таково общее наше предположение, — все-таки есть[563]. И жалко и страшно за них. В дружелюбные моменты разговора, по мягкотелости, хочется и кажется, что все это недоразумения и вот-вот сговоримся, но, говоря объективно, это не так: это секта со всеми ее признаками; и отношение их к нам, даже при некотором личном дружелюбии, как у сектантов, как у Добролюбова[564] или петербургских членов всемирного христианского студенческого союза[565], в этом роде. Про Вас спрашивали. Я старался придать Вашему отъезду характер случайного совпадения. Я пришел к заключению, что диспутов с ними, в том числе и в СПб-ском Религиозно-философском обществе, положительно следует избегать за бесполезностью для них и вредностью для публики. Вот в кратких чертах удовлетворяю Ваше любопытство, по обычаю, чересчур кратко.

    Св<енцицкий /> сбежал, как и надо было ожидать, теперь прячется, уже прислал ругательное письмо Ш<еру /> — я считаю возможными и дальнейшие выпады. Вероятно, теперь он обдумывает "платформу", на которой возобновит свою деятельность, как только почувствует наступление физической безопасности[566]. На будущей неделе будет у нас годовое собрание, не устроили бы скандала его почитательницы. Мы приготовились.

    Лекции у меня остановились и я получаю возможность кое-что делать. На 20 — 21 проектируется поездка в пустынь. Собираются Владимир Александрович[567], Флоренский, Ельчанинов, Михаил Александрович[568], жаждет душа этой поездки, жаль, что не будет Вас. Дал бы Бог съездить!

    Меня приглашал к себе московский еп. Антоний[569] через Флоренского (который его решительно отстаивает и защищает). Надо пойти. Был здесь и Флоренский. Он, чем больше наблюдаешь его, тем становится все больше. Он внес было в мое настроение одну совершенно особую полосу, о которой я м<ожет /> б<ыть /> и рассказал бы лично, да и то не следует, тем более, что теперь это почти прошло.

    Из "С<еверного /> С<ияния />" уже вышли и В. Т<ернавцев /> и Г<ригорий /> Ал<ексеевич />[570]. Как будет Эрн, — не знаю. А бедному Григорию Алексеевичу было оказано со стороны Мережковских их выдержанное игнорирование, так что опасность от его "авансов" была тем самым исключена, и на вечере у М.К.Морозовой он был превосходен.

    Ну вот, сколько выворотил Вам всякого хламу. Бердяев едет в Москву. Он уже схватился за Федорова, по моей заметке[571].

    Отзовитесь, живы ли. Дай Вам Бог встретить праздник в мире, молитве. Да хранит Вас Христос! Целую Вас.


    1909 год

    110.     М.А.Новоселов[572] — А.С.Глинке[573] <6.01.1909.Москва — Симбирск>

    Крещение Господне

    <…> Вчера только уехал от нас Вал<ентин> Ал<ександровичi>>[574]с которым мы не раз вас вспоминали. Конечно, с его приездом выплыл на сцену хилиазм с самодержавием, кафолицизм, римский империализм и многое другое "неудобовразумительное" для малосведующих в области, лежащей "ни здесь, ни там". Я лично занимал наблюдательную позицию, а ломали копья С<ергей> Н<иколаевич> и Влад<имир> Ал<ександрович>[575]. Последний осоюзился по вопросу о самодержавии с Валентином и наседал на "христианского социалиста"[576], который с изумительной добросовестностью производил исследование страны, в которую таинственными путями оккультической идеологии достославный Валентин втаскивал своих собеседников.

    Подробности великолепных схваток и блестящих выступленй приезжего хилиаста сообщим Вам при свидании. Впрочем, скажу пока одно: положение дел ни в России, ни в нашем кружке не изменилось, по крайней мере, заметным образом.

    Побывали мы на праздниках — С<ергей> Н<иколаевич>, Влад<имир> Ал<ександрович> и я — у Васнецова[577], посмотрели новые работы его и побеседовали о плоти, хилиазме, пакибытии… Подробнее и о сем при свидании.

    О Мережковском, вероятно, слышали: по общему признанию он провалился в Москве. — В Петербурге, в Религиозно-философских собраниях, шумят и бранятся изрядно. Вал<ентин> думает, что все же польза от них значительная, хотя публика набралась туда подозрительная; хвалит Столпнера[578], который представляется ему личностью "провиденциальной", главным образом, кажется, по отношению к Мережковскому, Белому и К°.

    С частью молодежи у нас призошло некоторое недоразумение на почве конфессионализма, обостренное вследствие приезда Страупмана, прибывшего со специальной, по-видимому, целью обследовать здешние позиции. По поводу сих дел были у нас серьезные совещания. Кажется можно надеяться на хороший исход[579]

    Однако, я все о наших делах. Вы вот о своих пишите малоутешительное: враг представляется не столь сильным, каким оказался при встрече лицом к лицу. Все же в уныние не впадайте! Ведь можно отступить и отсрочить сражение. Не горячитесь! А в Москву в феврале приезжайте. Мне кажется, что так давно не виделся с Вами…

    Спрашиваете о Зосимовой. Я ездил туда на 13-е и 14-е декабря; с С<ергеем> <Николаевичем> и Влад<имиром> А<лександровичем> собирались на 20-е, но оба они, особ<енно> последний, порасклеились физически, и поездка не состоялась. Думаем постом побывать там.

    Валентин Ал<ександрович>[580] ездил к старцам на два дня, говел, потише стал и похудел.

    Сегодня вечером о. Феодор с 2-мя учеными иноками будет у Владимира Ал<ександровича>, куда и я зван. 9 — 11 января ожидается в Москву архиепископ Антоний[581]; предполагается ин цорпоре сделать на него облаву. Застрельщиком выступает Н.Д.Кузнецов[582], С<ергей> Н<иколаевич> немножко смущается…

    Печатаю теперь книжки о Церкви, о благодати и таинствах и еще о Церкви. А в "Церковных Ведомостях" с первых номеров должна идти моя статья, разбитая на маленькие главы, под заглавием "У отцов".

    Мамаша здорова, хотя поустала от служб церковных. Ал. Ив. готовится к урокам. Аба приветствует Вас. Ф.К.Андреев[583] в Петербурге у своих. Готовится к экзаменам и потрухивает. Экзамен в феврале.

    Кот блудит, пропадает по суткам и более, заметно худеет от любви.

    Пока умолкаю, крепко обнимаю и в гости ожидаю.

    Господь да поможет Вам обогатиться внешней премудростию, чтобы потом удобнее служить внутренней!

    Михаил.

    111.     М.А.Новоселов — А.С.Глинке[584] 16.02.1909. Вышний Волочeк — Симбирск>

    Вышний Волочек,

    16 февраля1909.

    <…> Вчера вернулись из Зосимовой мы — С.Н.Булгаков, Влад<имир> А<лександрович>[585], П.А.Флоренский и я. Как хорошо там было! Причастников за субботу и воскресенье больше 200. Когда приехали, все номера были заняты. И погода чудесная! — Приезжайте! Съездим туда еще разок. Если не скоро соберетесь в Москву, черкните слово — другое о себе. Давно не слышал Вашего голоса.

    Влад<имир> А<лександрович>, С<ергей> Н<иколаевич> и я здоровы, хотя и изрядно мятемся в суете мира. О последнем можете судить по прилагаемой программе[586] <…>

    112.     М.К.Морозова — Е.Н.Трубецкому[587]

    <…> Заседание наше мы назначили на среду на вечер! Вчера у нас в редакции было очень много народа. Были новые: Лурье[588] и П.П.Рябушинский[589].

    Вожусь со Скрябиным[590], хожу его слушать очень часто — он много мне дает! В основах и вообще во всем кредо мы чужие с ним! Но в переживаниях, красках, подъемах — он мне близок и мил! <…>

    ОР ГБЛ. ф. 171.3.9. л. 23, б.д.

    113.     А.В.Ельчанинов. Дневник[591]. <1.03.1909. Сeргиeв Посад>

    III/1

    Он <Флор/i>енский> мало изменился со времени нашего последнего свидания (три месяца назад); только как будто стал нервнее и чуть беспокойнее. Он ежеминутно в каком-нибудь деле. Вот перечень его дел за те два дня, что я здесь[592]. В пятницу вечером он сел писать лекцию и писал ееш до половины четвертого. Встал в субботу в 8ч. и в 10 пошел на лекцию, а оттуда в баню, затем обед. Сейчас же после обеда исправление рукописи о частушках для "Костромской старины" и т.д.[593]

    114.     А.В.Ельчанинов. Дневник.[594] <4.03.1909. Сeргиeв Посад>

    III/4 Герасим-Грачевник

    Вот несколько его <Флор/i>енского> разговоров.

    Ты замечаешь, я двигаюсь по направлению к т, иначе — впадаю в детство. Ведь я даже с осени изменился в этом направлении. Я часто чувствую себя ребенком, хочется возиться, шалить.

    Действительно, только что перед этим он полчаса возился с Дарьей, представляя из себя медведя, дразнил ее, пел ей частушки и умолял ее, чтобы она посоветовала ему, что надо делать, чтобы понравиться девкам.

    "В Академии я сдерживаю себя, но и то мне постоянно хочется или затрубить в сверток с моими лекциями, или кого-нибудь ткнуть в живот, или скатиться по перилам. И это делается как-то само собой. Я думаю, что это оттого, что мои дионисийские силы ищут себе выхода и обнаруживаются именно здесь".

    Эту перемену в Павлуше я заметил особенно ярко этой осенью, а за зиму она у него усилилась и развилась. Он очень смешлив, остроумен, неутомим в разговорах с дамами и барышнями, причем они обычно остаются в восторге от своего кавалера.

    Сегодня катались на лыжах. Несмотря на то, что завтра у него лекция, из которой у него готовы только три страницы, он так увлекся, что я едва уговорил его идти домой. Во время этой прогулки несколько очень интересных разговоров. Когда я ему сказал, что пора идти домой, он ответил:

    Зачем мне писать лекцию? Может быть я не доживу до завтрева, так уж лучше накатаюсь в свое удовольствие.

    Как приятно ехать, — сказал он, когда мы попали на глубокий нетронутый снег, — как будто идешь по пирогу и режешь его лыжами. На меня нападают, — прибавил он потом, — зачем я часто употребляю гастрономические сравнения; но ведь это так естественно: пирог нам ближе всего, мы знаем его вкус, запах, теплоту, состав; послесамосознания, конечно, на первое место надо поставитьпирогосознание.

    Последние дни он все порочит дамский пол. После посещения Д. и Т. он все жаловался, что с их приходом что-то хорошее ушло из дому.

    Позвать надо о. Евгения[595]; пусть хоть молебен отслужит. Я понимаю, почему дам не пускают в скиты; люди всю жизнь копят, а придут бабы и враз все унесут. Ты не думай, что я считаю их чем-нибудь поганым, ничуть. Но они, видишь ли, как-то страшно пассивны и пористы и поэтому всасывают в себя все. Оттого они так легко поддаются влияниям.

    Несчастный народ женщины, — вздохнул я.

    Почему несчастный? Я вовсе не считаю себя более счастливым или привилегированным. У многих людей мускулы больше, чем у меня, а я ничуть не огорчаюсь.

    Но ведь ты должен признаться, что о женщинах ты отзываешься с иронией, насмешкой, даже презрением.

    П<авел> стал серьезен.

    Это не так. Я с глубоким уважением отношусь к женщине, которая делает свое дело. Ты знаешь, что я Марусю Ланге[596] сейчас уважаю гораздо больше, чем когда она была курсистской. Я смеюсь над теми, которые берутся не за свое дело; я бы стал смеяться над мужчиной, который занялся бы бабьим делом, смеялся бы над женщиной, которая захотела бы завести себе бороду. Ум ведь-то половой мужской признак. И незачем нам завидовать: вот мне очень бы хотелось родить дитенка, а не могу! И знаешь, что я заметил, что женщины, склонные к научным занятиям, и после брака — обычно ведь все это слетает моментально — отличаются всегда блудливым характером.

    Я не понимаю, почему Д. обиделась на меня за Гефсиманский скит и за прочее: ведь не ходят же дамы голыми по улицам; зачем же она хочет, чтобы я всякому показывался обнаженным от моей квартиры?

    Но ведь ходишь же ты в гости?

    Ну так что ж? Ведь не ко всем хожу. Я и голым появляюсь которым людям — в бане, например.

    Я тебе говорил про опыты Каптерева[597] с внушением? Оказалось, что иногда достаточно бывает тонкой вуали, чтобы парализовать гипноз. В этом глубокий смысл фаты — женщину в фате невозможно соблазнить.

    115.     С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[598] <26.03.1909.Москва — Симбирск>

    Чистый Четверг

    Дорогой Александр Сергеевич!

    Христос воскресе! Поздравляю Вас с Светлым праздником и целую. Теперь Страстная. Благодатное время. Хожу к службам, говею, сегодня причащался вместе с Муночкой[599] и Михаилом Ал<ександровичем> в храме Спасителя. Как Вы? Погружены ли в лекции или нашли возможность оторваться? Ждем Вас после Святой в Москву, как о том доходят слухи. Наша "миссионерская" деятельность пришла к благополучному (относительно) концу на этот год, о результатах ее судить нам невозможно! По части внешнего успеха англосаксы (Джон Мотт)