Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
    А. А. ЗИНОВЬЕВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ОТ АВТОРА
  • Возвращение
  • На русской земле
  • Москва посткоммунистическая
  • Человек из Утопии
  • Первый вечер в Москве
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Первый вечер в Москве
  • Коммунальность
  • Закон социально-исторической преемственности
  • Человеческий фактор
  • Мы русские
  • Субъективное и объективное
  • В Москве посткоммунистической
  • С чего начинать
  • Тоска по сильной власти
  • Исповедь
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • О репрессиях
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Ради чего?
  • В Москве посткоммунистической
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Дети в России посткоммунистической
  • Русские судьбы
  • Отцы и дети
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Горькая истина
  • Историческая паника
  • Смена поколений
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Интеллигенция
  • Возможно ли восстание
  • Угроза имитации диктатуры
  • Мы и Запад
  • Есть женщины в русских селеньях
  • Суд истории
  • Первое интервью в России
  • Безысходность
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Чувство вины
  • Все возрасты
  • Наши потери
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Интеллигенция
  • Человек из Утопии
  • Отношение к марксизму
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Ночные разговоры
  • Наука разрушения
  • Как иголкой убить слона
  • Направление «иголки» приобрело главное значение
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Негосударственные объединения
  • Ночные разговоры
  • Великий соблазн
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Государство и экономика
  • Общество чиновников
  • Неожиданное приглашение
  • Откровенность
  • Сущность «Второй революции»
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Еще одно неожиданное приглашение
  • Коллеги
  • Запад
  • Враги
  • Ночные разговоры
  • Великий исторический перелом
  • Российский социальный ублюдок
  • Путь в Сверхсредневековье
  • 18 сентября
  • Ночные разговоры
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Вторая встреча с аппаратчиком
  • Ночные разговоры
  • Общество социальной справедливости
  • 21 сентября
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Новые коммунисты
  • Коммунизм умер — да здравствует коммунизм!
  • Главный вопрос
  • Отчаяние
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Коллективное предательство
  • Механизм разрушения
  • Планируемая история
  • Власть
  • Внешний механизм разрушения
  • Внутренний механизм разрушения
  • Клевета
  • О русском национализме и русофобии
  • Характер народа
  • Русский путь
  • Историческое творчество
  • Механизм разрушения
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Ночные разговоры
  • Ультиматум
  • Механизм разрушения
  • Патриоты
  • Глядя со стороны
  • Воззвание патриотов
  • РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
  • Последняя надежда
  • Предпоследний день
  • Ночные разговоры
  • Третьего октября
  • Прощание с эпохой
  • ПОСЛЕСЛОВИЕ


    ОТ АВТОРА


    Эта книга роман, но роман особого рода: социологический. Не социальный, какими являются почти все мало-мальски приличные романы художественной литературы, а именно социологический. Он отличается от привычного романа как по предмету внимания, так и по средствам его изображения. Предметом его являются феномены человеческого общества как таковые и социальные законы, а конкретные люди и события фигурируют лишь постольку, поскольку через них проявляются упомянутые феномены и законы.

    Естественно, и средства изображения таких своеобразных персонажей должны отличаться от средств традиционной литературы, которая призвана описывать Иванов, Петров, Матрен, собачек, бабочек, цветочки и все такое прочее, призвана описывать, какие у Ивана глаза и штаны, с кем спит Матрена, что переживает Петр, сочиняя донос на Ивана, как порхает бабочка и благоухает цветочек.

    В случае социологического романа средством изображения, адекватным изображаемым объектам, является то, что я называю научным типом (или стилем) литературного мышления или литературным типам научного мышления. Что это такое, читатель познакомится в деталях в этой книге, если, конечно, наберется мужества и терпения прочесть ее. Это не есть некая популяризация того, что сделано в профессиональной социологии. В последней ничего подобного не было сделано и не будет сделано по причинам, о которых будут говорить персонажи этой книги. Это есть оригинальное социологическое исследование, лишь в силу некоторых обстоятельств принимающее литературную форму, которая по ряду признаков сходна с романом в привычном, традиционном смысле. Эти обстоятельства отчасти касаются личных особенностей автора и его судьбы, а отчасти — особенностей объекта его описания. Дело в том, что в социологическом исследовании нельзя учесть индивидуально-личный аспект исторического процесса. Без этого аспекта картина процесса остается неполной, плоской и мертвенно схематичной. А чтобы учесть его, нужна именно литературная, а не научная форма.

    Что побудило меня написать этот «роман»? В России после 1917 года был осуществлен величайший в истории человечества социальный эксперимент — впервые в истории был построен коммунистический социальный строй в огромных масштабах, и этот строй сохранялся в тяжелейших условиях и в непрерывной борьбе с превосходящими по силам врагами в течение семи десятилетий. Этот эксперимент заслуживает самого пристального объективно-научного исследования хотя бы просто как гигантский исторический феномен. А между тем все сказанное и написанное о нем, за редким исключением, есть идеологическая фальсификация как со стороны его защитников, так и со стороны его врагов.

    После 1985 года русский эксперимент закончился. Считается, что созданное в нем коммунистическое общество потерпело крах. Пусть так. Но это — тоже грандиозное историческое событие, Может быть, не менее грандиозное, чем возникновение коммунистического общества. Может быть, именно крах этого общества и есть главный результат эксперимента. Крах общества не есть крах эксперимента с этим обществам. И что же? Мир переполнен учеными всех сортов и рангов. Бросились они познавать с беспощадной научной объективностью, почему это общество потерпело крах и с какими последствиями для человечества. Ничего подобного не произошло. Они бросились наперегонки и с поразительной поспешностью производить новые потоки идеологической лжи, стремясь извратить и оболгать все, что связано с этим величайшим социальным экспериментом, занизить и вытравить из памяти людей его великие результаты, разворовать и приписать другим новаторство, достижения и победы его творцов и участников.

    Да и вся масса рядовых людей на планете не проявила особого стремления к истине, приняв за таковую обрушившийся на нее поток идеологически-пропагандистской лжи. Явление поистине поразительное! Произошло самое огромное за два тысячелетия переворотное событие. В чем реальная суть этого перелома, к каким последствиям он приведет? Человечество проявляет к этим, казалось бы, главным проблемам современности неизмеримо меньше внимания, чем к сексуальным извращениям известного танцора, к скандалам в давно ставшей анахронизмом королевской семье, к финансовым махинациям газетного магната или к новому средству сбросить лишний вес, не отказывая себе в еде.

    Как продукт, участник, наблюдатель, жертва, критик и поклонник русского коммунистического эксперимента я не мог остаться равнодушным к этому и написал этот социологический «роман». Читатель в нем найдет все то, что составляет суть всякого романа: любовь и ненависть, обольщение и разочарование, восхищение и презрение, надежду и отчаяние, радость и горе, преданность и предательство, честность и коварство. Это — роман, партнерами которого являются русский человек и коммунистический социальный строй его страны. Читатель вправе возмутиться: какой еще роман между русским Иваном и коммунистическим социальным строем?! Вот недавно один американский (американский, а не какой-то вонючий русский!) писатель сочинил книгу о любовных отношениях между четырнадцатилетней девочкой и жеребцом. Вот это роман так роман! Тут уж ничего не возразишь! Чувств и переживаний — океан. И новаторство несомненно. Правда, говорят, будто какой-то древний писатель уже писал о сожительстве женщины с ослом. Но когда это было?! К тому же тогда была пресытившаяся зрелая женщина и всего лишь осел. А тут — несовершеннолетняя девственница и жеребец раз в пять покрупнее осла! И роман основывается на новейших достижениях психоанализа. Известный голливудский актер и кино-продюсер еще до опубликования романа заплатил автору четыре миллиона (!) долларов за одно только право использовать его в качестве сценария фильма. А тут — русский Иван и обанкротившийся русский коммунизм! Смех! И на какой теоретической основе? Уж не на марксистско-ленинской ли?!

    Не буду спорить, уважаемый читатель. Возможно, ты прав. Скорее всего, прав. В самом деле, в этом романе между русским Иваном и рухнувшим коммунизмом есть что-то болезненное и отсталое. Не то что в западном здоровом и прогрессивном сожительстве девочки с жеребцом. И достойная насмешки и презрения судьба России и русского народа есть внеисторический эпизодик в сравнении с трагедией американского жеребца, которого было решено кастрировать. И потому я за свое сочинение вряд ли получу хотя бы четыре доллара.



    Возвращение


    Некогда известный, а ныне позабытый русский ученый: и писатель (назову его просто Писатель) 1 сентября 1993 года летел в Москву после пятнадцати лет жизни в эмиграции на Западе. Все прочие эмигранты такого рода, как он, уже не раз побывали в России. Некоторые вернулись насовсем. Их встречали как героев, предоставляли в их распоряжение средства массовой информации, устраивали им встречи с многолюдной аудиторией. Они воспринимали это как должное, всячески превознося свою реальную и мнимую роль борцов против коммунизма и жертв его. А он еще ни разу не был там. И рассчитывать на такой дружеский и торжественный прием никак не мог. До 1985 года он, не отдавая себе в этом ясного отчета, был фактически пешкой в руках организаторов Холодной войны Запада против Советского Союза. За эти годы он многое узнал и понял, что под предлогом борьбы против коммунизма велась огромного размаха работа по разрушению России. Он стал тяготиться своей ролью сообщника врагов России. Когда в Советском Союзе началась «перестройка», он сделал ряд публичных заявлений, резко противоречивших западным установкам. Его окрестили «красно-коричневым». Его сочинения стали бойкотировать как на Западе, так и в горбачевской России. Его имя перестали упоминать даже в справках о диссидентском движении прошлого, хотя еще совсем недавно его упорно называли одним из самых значительных критиков советского режима.

    После августовского переворота 91-го года в России он начал писать свою последнюю (как он думал сам), итоговую книгу о русском коммунистическом эксперименте. Он так и решил назвать ее — «Русский эксперимент». Он уже сделал первоначальный набросок первой части книги — о становлении русского коммунизма и его основных чертах. Теперь он приступил ко второй части — о кризисе и крахе русского коммунизма. Конечно, он, и живя на Западе, имел достаточно информации о событиях в России после 85-го года. Но надо было посмотреть своими глазами на состояние посткоммунистической России, чтобы писать с той же степенью уверенности и с теми же чувствами, с какими он писал первую часть. И вот он сидит в самолете, который должен за несколько часов перенести его с Запада, так и не ставшего для него своим, в Россию, давно ставшую ему чужой.

    Но интересы книги были лишь поводом. На самом деле его с неодолимой силой потянуло в Россию, на Родину, Домой. Несмотря ни на что, Россия осталась для него Родиной, Домом, Семьей. Как же это случилось, что он, глубоко русский человек, никогда до того даже не мечтавший покинуть Россию хотя бы на один день, оказался на целых пятнадцать лет вне ее?! Пятнадцать лет душевных страданий на чужой земле, среди чужих и чуждых русскому характеру людей. За все пятнадцать лет ни одного разговора по душам, без которого немыслима жизнь русского человека. Ни одного близкого друга. Даже ни одного собутыльника, с которым можно было бы промотать все до последней копейки, не думая о завтрашнем дне. Пятнадцать лет леденящего одиночества.

    Самолет был почти полностью занят «новороссами» («новыми русскими»), как теперь стали называть тех людей в России, которые наживаются путем ограбления страны под видом некоего свободного предпринимательства. Писатель насмотрелся на них и научился определять их с первого взгляда в любом положении, в любом одеянии. Это — особая категория омерзительных тварей, к которым даже слово «нувориши» неприменимо, оно их слишком облагораживает. Их теперь можно видеть во всех городах Запада и на всех мировых курортах. На Западе их поддерживают и превозносят как будущее России. И еще бы не превозносить! Они скупают огромное количество дорогих вещей, платят сразу и не торгуясь любые суммы, открывают счета в западных банках.

    Вот твои классовые враги, сказал себе Писатель. Сталин был не так уж не прав, когда говорил, что классовая борьба не ослабляется по мере упрочивания социализма, а усиливается. Мы смеялись над этими словами и проморгали наступление классовых врагов. Холодная война была классовой войной по самой своей глубокой сути. Поэтому на Западе так издевались над «классовым подходом». А мы, кретины, клюнули на эту удочку. Неужели это все-таки реальность, а не бредовый сон?

    Не желая вступать с этими «новороссами» в контакт, Писатель сделал вид, будто не понимает по-русски, так что соседи разговаривали, не принимая его в расчет. Они начали хвастаться тем, куда они летали, где и как кормили, в каких отелях останавливались. Судя по их рассказам, Писатель за все пятнадцать лет эмиграции не потребил столько благ западной цивилизации, сколько эти люди (да и люди ли?!) за год-два их сладкой жизни. За все время полета не было сказано ни слова о книгах, выставках, музеях, театрах. Только о вещах, курортах, драгоценностях, квартирах, машинах, домах, ресторанах. Сколько веков лучшие представители рода человеческого тратили способности, трудились, страдали, жертвовали жизнью. А ради чего?! Чтобы такая мразь стала жить именно «по потребности»?!

    Увидев в газете, которую читал Писатель, фотографию «Белого дома», как теперь стали называть здание Верховного Совета России, соседи Писателя несколько минут говорили о политической ситуации в России. Сыпалась отборная брань по адресу оппозиции, сконцентрировавшейся вокруг Верховного Совета, вице-президента Руцкого, спикера Верховного Совета Хасбулатова, поддерживающих их «фашистов» и «коммуняков». «Президент», «вице-президент», «спикер», «парламент», «рейтинг» и т.п. — какие чуждые для русского уха слова! Распад коммунизма и насильственное насаждение якобы западных порядков зашли в

    России настолько далеко, что даже русский язык поддался всеобщей эпидемии и превратился в урода. Прислушиваясь к тому, как говорили вокруг него «новые русские», Писатель воспринимал их язык как чужой, незнакомый и совсем не русский. Недавно Писателю пришлось ночевать в отеле, в котором остановилась группа молодых людей из России. Они хорошо говорили по-английски. Но когда они переходили на русский, слушать их без отвращения было невозможно. Мат. Скабрезности. Блатные выражения. Примитивные фразы с многочисленными грамматическими ошибками, причем — нарочитыми, ставшими своего рода нормами разговорного языка этого уровня. Эти ребята тоже «новые русские», но уже иной категории, чем его соседи по самолету. Так что «новые русские» — это не только грабители-бизнесмены. Это вообще новые поколения российских людей посткоммунистической эпохи. Их можно назвать постсоветскими людьми.

    Советских людей (их всех называли русскими) на Западе появлялось много и до 85-го года. А с началом перестройки они наводнили города западных стран. Наблюдая их поведение, Писатель невольно начал испытывать чувство стыда за свой народ. С годами это чувство росло. К нему присоединилось чувство унижения и оскорбленности при виде того, с каким презрением западные люди смотрели на его соотечественников. Смотрели как на представителей низшей расы. Вот и сейчас на лицах стюардесс за вежливыми улыбками можно заметить брезгливость. Писатель вспомнил «Стихи о советском паспорте» Маяковского. Увы, нет больше советского. Гордиться больше нечем. Завидовать больше нечему. Великую историю разменяли на мещанское благополучие для немногих выродков.

    Самолет начал снижаться на посадку. Писатель, буквально прилип к окну. Вот она, русская земля! Он ее узнал сразу. Ее невозможно забыть. Ее не спутаешь ни с какой другой. Как она непохожа на те земли, какие ему довелось повидать за годы изгнания! Москва! Самолет коснулся колесами земли. Русской земли! И порулил к аэропорту, через который его, Писателя, пятнадцать лет назад выбросили (как писали в газетах, «выдворили») с русской земли.

    Все годы эмиграции он мечтал о том дне, когда вернется назад, на Родину, домой. Вот и сбылась его мечта. Он вернулся. А куда? Маяковский, побывавший в США через семь лет после Октябрьской революции, писал: «Я стремился за семь тысяч верст вперед, а приехал на семь лет назад». А на сколько лет в прошлое возвращаешься ты? На семьдесят шесть?


    На русской земле


    Когда-то рассказывали такой анекдот. Артист Вертинский вернулся в Россию после многих лет эмиграции. Вышел на площадь перед вокзалом. Поставил чемоданы. Воздел руки театрально к небу и воскликнул: «Узнаю ль я тебя, Русь?!» Наклонился взять чемоданы, а они исчезли. «Узнал», — сказал Вертинский. Писатель вспомнил этот анекдот, когда подошел к паспортному контролю и его оттолкнули ринувшиеся пролезть без очереди россияне. «Узнаю тебя, Русь», сказал он вслух и рассмеялся. На него никто не обратил внимания.

    Встретил его всего один человек — друг со студенческих лет, когда-то известный философ, искренний (в отличие от тысяч других) марксист, а теперь выброшенный на пенсию за ненадобностью. Хотя они не видались пятнадцать лет, они сразу узнали друг друга. Я тебя издали узнал, сказал один, ты мало изменился. И ты совсем не изменился, сказал другой. И они рассмеялись, так как на самом деле оба изменились основательно, стали стариками в полном смысле слова — 70 лет!

    Философ: И это — весь твой багаж?! Другие приезжают с дюжиной чемоданов, набитых дефицитным барахлом. А ты!.. Впрочем, в этом есть свой плюс: меньше шансов на то, что ограбят.

    Писатель: Как будем добираться? Возьмем такси?

    Ф: Сразу видно, что ты тут пятнадцать лет не был. На такси всей моей пенсии не хватит.

    П: Беру расходы на себя.

    Владелец машины, к которому они обратились, запросил 50 долларов.

    Писатель даже присвистнул от возмущения.

    Ф: Я же говорю, такси нам не по карману. Это у нас называется переходом к рынку.

    П: Весь мир объездил и облетал, а такого рынка нигде не видал.

    Ф: У нас в России все явления цивилизации принимают такой вид, что остается только смеяться или плакать. Поехали автобусом! Этот пережиток «проклятого коммунистического прошлого» еще функционирует.

    Дорогой говорили сначала о каких-то пустяках, как это обычно бывает после долгой разлуки. Писатель жадно глядел по сторонам, кое-что узнавая, а многое — нет, — было построено уже во время его эмиграции.

    П: Ничего себе «застойный период»! Сколько всего понастроили!

    Ф: Это выражение «застойный период» — типичная идеологически-пропагандистская пустышка. Незадолго до начала «перестройки» даже западные специалисты признавали, что мы во многих отношениях не уступали Западу, а то и превосходили его. По жилищному строительству мы были на одном из первых мест в мире, если не на первом. Это после 85-го года начался... даже не застойный, а упадочный период.

    Москва показалась Писателю посеревшей, обветшалой, разваливающейся и запушенной, хотя там, где они ехали, разруха была почти не видна. Но еще более его поразили бесчисленные вывески и рекламы на иностранных языках. А те, что были на русском, выглядели как театральные декорации к сатирической пьесе на тему о дореволюционной жизни в России или о жизни на Западе, как ее представляли в годы его юности. Повсюду, где только можно было приткнуться, громоздились киоски с заграничными алкогольными и безалкогольными напитками, со всякой мелочью, какую можно было видеть на Западе в магазинчиках для туристов. Ларьки и лотки с фруктами и овощами. Около каждого — по нескольку молодых людей явно из южных и азиатских бывших советских республик, одетых во все западное. Множество пожилых москвичей, продающих всякие вещи, в основном — заграничные. Писатель знал обо всем этом из газет и телевизионных передач. Но тут он увидел это воочию и физически ощутил, что это не кошмарный сон и не гипертрофированные слухи, а реальность. У него защемило сердце. Боже, неужели это наваждение пришло всерьез и надолго, может быть насовсем?! Так ради чего же были принесены такие жертвы?!

    Ф: В Москве сейчас расположилось до десяти тысяч представительств западных фирм. Больше двухсот тысяч иностранцев с Запада. Столько же, если не больше, «лиц южных национальностей», как теперь называют грузин, азербайджанцев, чеченцев, таджиков, узбеков и т.д. Спекулянты. Мафиози. Вечером на улицу лучше не выходить. В городе ночью господствуют бандиты, причем — организованные.

    П: Куда едем?

    Ф: Ты просил подыскать гостиницу подешевле или комнату в тихой квартире. Самая дешевая гостиница стоит бешеных денег. А комната связана с проблемами. И дерут теперь, кстати сказать, тоже безбожно. Так что будешь жить у меня. Мы с женой остались вдвоем. К тому же она большую часть времени проводит в деревне. Мы домишко купили с участком в 200 километрах от города. Жена там с овощами возится, кур и поросят разводит. Это нас здорово выручает. Сейчас многие так живут. На пенсию и на зарплату не прокормишься. Так что мы будем жить по-холостяцки.

    П: Если мне не изменяет память, твоя жена — доктор биологических наук. Ценный специалист!

    Ф: Это в «застойные годы» она была ценным специалистом. Теперь ее профессия не нужна. Теперь спекулянты и жулики нужнее. Ее лабораторию закрыли. Ценнейшие результаты экспериментов трех десятилетий за гроши продали американцам. Теперь профессора и доктора наук занимаются чем придется, лишь бы выжить.

    П: Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

    Ф: Если бы боролись! А то ведь просто так проглотили. Без всякой борьбы в ту или иную сторону.

    П: Сейчас вроде бы назревает что-то похожее на борьбу. Я в самолете читал, что Ельцин собирается прогнать Руцкого, а тот грозится прогнать самого Ельцина.

    Ф: Сегодня Ельцин действительно отстранил Руцкого от должности. Пока временно. Но думаю, всерьез. Обвиняет Руцкого в коррупции.

    П: Обвинение справедливое?

    Ф: Кто знает?! Они все там жулики и взяточники.

    П: А ты на чьей стороне?

    Ф: Ни на чьей. Хрен редьки не слаще. Большинство интеллигенции поддерживает Ельцина. Он обещает порядок. Сильную власть. А эти...

    П: Кто «эти»?

    Ф: Верховный Совет. «Парламент»! Спикер Хасбулатов. Вице-президент Руцкой. Смешно: спикер парламента! Как будто русских слов нету. Ты знаешь, что Дом Советов в подражание американцам называют «Белым домом»?

    П: Да. Только в США в Белом доме помещается президент, а не парламент.

    Ф: Мы — Россия. У нас все шиворот-навыворот. Предатели считаются спасителями отечества, патриоты — бандитами, бандиты — демократами, разрушители — созидателями... Россия!

    Дом, в котором жил философ, был одним из многих, построенных еще в «застойные годы». Тогда он казался Писателю дворцом. Он даже не мечтал получить жилье в таком доме. Теперь же дом выглядел как трущоба.

    Ф: Страшно смотреть с непривычки? Больше десяти лет без ремонта. Сам знаешь наши принципы. Сеяли больше, чем могли убрать. Убирали больше, чем могли сохранить. Строили больше, чем могли ремонтировать. Да и строили так, что сразу же ремонт требовался.

    П: А теперь лучше?

    Ф: Теперь совсем ничего не строим. Ломаем. Правда, новые правители и миллионеры строят роскошные виллы и коттеджи. Но это не про нас.

    Квартира философа выглядела как типичная квартира московского среднего интеллигента шестидесятых-семидесятых годов. Философ за все эти годы, как и большинство прочих московских интеллигентов, так и не преуспел в бытовом отношении.

    В квартире доминировали книги. Книги повсюду — в комнатах на стендах до потолка, в коридорчике, на кухоньке и даже в туалете. Книги — главное богатство русского интеллигента. Ничего подобного он за двадцать лет не видал на Западе, побывав во многих десятках домов и квартир самого различного уровня. Тут соотношение, как с едой. Многие западные люди, посещавшие Россию, единодушно отмечали, что в российских магазинах — пусто, а стол для гостей даже самые бедные русские устраивали такой, какой не позволяли себе даже западные миллионеры, хотя западные магазины переполнены съестными продуктами на любой вкус. Когда Писатель оказался на Западе, его больше всего потрясли книжные магазины. Он еще до эмиграции много слышал о богатстве западных продовольственных, одежных и прочих магазинов вещей быта. Но никто и никогда не говорил о магазинах книжных. Богатство последних превосходило всякое воображение. Он часами бродил в них, наслаждаясь видом этого богатства. Когда его спрашивали, что бы он стал делать, если бы стал миллионером, он говорил, что стал бы покупать книги. Его не понимали — надо было быть русским, вырасти и прожить жизнь в условиях обожествления книги, чтобы понять его умонастроения. Миллионером он не стал. Книги были дорогие, чудовищно дорогие с точки зрения русского человека, приобретавшего книги за гроши. Жизнь сложилась так, что ему просто негде было бы хранить книги и таскать этот тяжелый груз по свету. И он так и не обзавелся библиотекой, к какой в свое время привык в Москве. А в домах западных людей, в которых ему приходилось бывать, книг было ничтожно мало или даже не было видно совсем.

    Однажды в Чикаго Писатель случайно столкнулся на улице со старым знакомым из Москвы. Тот оказался здесь по какому-то делу. Был, разумеется, в неописуемом восторге от всего, что видел вокруг. Они вышли на улицу, застроенную по обеим сторонам коттеджами. Писатель хорошо знал эту улицу — он жил в отеле неподалеку. Знакомый спросил, кто живет в этих «шикарных особняках». Обычные люди, сказал Писатель. В основном — низший слой и низший подслой среднего слоя. Знакомый был ошеломлен. Вот это уровень! У нас, в России, даже профессора, академики, генералы, артисты не имеют таких домов! Как бы он, Знакомый, хотел заглянуть внутрь их! Писатель сказал, что он знаком с самим мэром города, который может удовлетворить наше любопытство и даст нам охрану. Охрану, удивился знакомый, а это зачем?! Писатель сказал, что после посещения этих «дворцов» знакомый сам найдет правильный ответ на свой вопрос.

    На другой день они в сопровождении двух двухметрового роста охранников начали знакомство с внутренностью поразивших Знакомого «шикарных особняков». После десятого дома Знакомый сказал, что он все понял, что он сыт по горло и что мы, русские, суть настоящие идиоты, завидуя этой, по сути дела, нищенской жизни, о какой мы в России давно позабыли. Он, Знакомый, пришел к такому выводу главным образом потому, что ни в одном из домов, какие они посетили, не видел ни одной книги. Ни одной! У нас даже в квартирах рабочих и в домах колхозников полно книг. А тут — ни одной!

    В интервью по телевидению Знакомый все же сказал, что восхищен высочайшим жизненным уровнем в США, что наш, русский уровень является нищенским в сравнении с ним. Это тоже в русском духе. Этого Знакомого никто не принуждал к такому заявлению, он сделал его по доброй воле, желая угодить хозяевам и получить за это холуйство лишних сотню долларов.

    Ф: Будешь жить тут! Комнатушка маленькая, но уютная. Специально для мыслителей. Я называю ее кабинетом, а жена называет книжным шкафом.

    П: Все 15 лет мечтал о таком книжном рае!

    Ф: Прежде всего обсудим несколько бытовых проблем. Расплачиваться западной валютой не советую. Рискованно, могут среди бела дня даже в центре ограбить. И дороже обходится. Надо поменять на рубли. Но не сразу все, а по мере надобности. Инфляция!

    П: Я тебе отдам все мои наличные, а ты мне будешь выдавать на «карманные расходы». Ну и трать на еду и прочее.

    Ф: Идёт! Во-вторых, питание. В городе питаться практически невозможно. Есть кафе и рестораны. Но их немного. И чудовищно дорого. Питаться надо дома. Жена нам наготовит кое-что на неделю. Кое-что будем готовить сами.

    П: Я там жил один, ты знаешь. Рестораны были не по карману. Так что сам себя обслуживать научился.

    Ф: Там с продуктами проще. Но я беру это на себя. В-третьих, транспорт. Не бери такси. Дорого. И ограбить могут. Могут даже убить и выбросить где-нибудь. Тут эта форма преступности сейчас расцвела. И бороться с ней милиция бессильна. Да она фактически и не борется. Пользуйся метро и автобусом. Это вполне достаточно. К тому же пенсионерам бесплатно.

    П: Я не пенсионер.

    Ф: Проходи молча там, где проходят пенсионеры. Вид у тебя для этого вполне подходящий.

    П: Спасибо за комплимент!

    Ф: Не обижайся! Ты же не собираешься тут жениться?! Впрочем, это не проблема. Желающих молодых и красивых женщин выйти замуж за иностранца тут более чем достаточно. Стоит только намекнуть. Газеты и журналы не покупай! Я некоторые выписываю, а наиболее интересные буду для тебя покупать я сам. В «кабинете» найдешь подшивки «Правды», «Завтра», «Независимой газеты» и других.

    П: На это же у тебя уходит куча денег!

    Ф: Не могу отказаться от старой привычки.

    Оставшись один, Писатель начал просматривать лежавшие на столе газеты. В одной из них он прочитал следующее:


    Москва посткоммунистическая


    Москва превратилась в центр огромной финансовой империи. Новым символом ее могущества стала уже не идеология и сила административного диктата, а власть денег. Московские банки теперь контролируют почти всю российскую экономику. Здесь сосредоточено около 75 процентов капиталов страны и большинство контрольных пакетов акций крупных приватизированных предприятий. Половина крупнейших банков находится в Москве.

    Верхнюю часть московского айсберга власти образуют государственные структуры (президент, правительство и т.д.), а «подводную» часть (фундамент) властной пирамиды образует административно-финансовая группа. В руководящее ядро последней входят члены московского правительства и президенты ряда крупных банков, обслуживающих городской бюджет. Московская группа опирается на кланы чиновников префектур и муниципальных округов, а также на предпринимательские структуры банковского, торгового и строительно-транспортного комплекса. У нее идеология не является системообразующим фактором. Она привлекает к себе на службу как коммунистов, так и демократов.

    Огромные деньги и свобода торговли неузнаваемо изменили облик Москвы, превратили ее в город социальных контрастов, в своего рода «латиноамериканский квартал» России. Первоначальная базарная стихия уже упорядочена в пестроту торговых палаток, магазинов и рынков. Появились банки, казино, биржи. Куда ни бросишь взгляд, повсюду реклама, реклама, реклама. Причем — на западных языках, в основном — на английском. И вывески иностранных фирм, число которых в Москве — многие тысячи.

    Запах денег притягивает в Москву не только предпринимателей и банкиров, но и преступников. Москва превратилась в «горячий цех» по переплавке чиновников, бизнесменов, финансистов и главарей преступных организаций в «новых русских» — в миллионеров и миллиардеров.

    В Москве правит не всенародно избранное правительство, читал Писатель в другой газете, а уголовный мир, воры, мафия, которая сегодня душа в душу живет с городской администрацией. Они так тесно переплелись, что порой не различишь, где одни, а где другие. По сути дела, режим московский и российский и есть тот самый прародитель, который дает жизнь преступности. Истоки преступности в самой природе нынешнего режима.

    Больше всего Писателя поразила реклама в газетах. Когда на Западе он просматривал русские газеты, он их игнорировал, как игнорировал рекламу в западных средствах массовой информации и на улицах. А тут уклониться от нее было нельзя. Тут она нагло, цинично, обнаженно вылезала на первый план как лицо, образ мыслей, психология и претензия на будущее господ нового, посткоммунистического общества. Не информация о политической системе, экономических «преобразованиях» и прочих следствиях «второй революции» окончательно убедили Писателя в реальности краха русского коммунизма, а именно рекламные страницы этих газет, собранных всего за несколько дней.

    Так вот ты куда приехал, подумал писатель. Не на семь, а на семьдесят шесть лет назад! Только еще хуже и безнадежнее. Положение в России определяется Москвой, а Москва превратилась в мощный оплот западной колонизации и внутренней контрреволюции. Колонизаторы и коллаборационисты держат в своих руках все силовые рычаги власти, финансы, массмедиа. Они вооружены и готовы убивать всех, кто сопротивляется их власти. Им противостоит безоружный, деморализованный, разобщенный и одураченный «народ». Оппозиция больше всего на свете боится внепарламентских мер борьбы. Даже коммунисты хотят добиться смены власти мирным, ненасильственным путем. А мирным путем правящая клика власть не отдаст ни при каких обстоятельствах. Слишком многое поставлено на карту. Слишком много Запад вложил средств и усилий в создание этого режима, чтобы допустить его мирную ликвидацию.

    Пятнадцать лет назад он написал статью о Москве. В ней были такие слова. За годы советской власти Москва перестала быть национально русским поселением. Представители многочисленных национальностей страны заполонили ее, стараясь занять наиболее выгодные позиции в ней и любыми путями наживаться. Из них образуются мафиозные группы уголовного и полууголовного характера, срастающиеся с правящими слоями. Плюс к тому огромное число приезжих. Они приезжают в Москву по делам службы, учиться, за продуктами, посудой, одеждой, мебелью и прочими предметами быта, спекулировать, продавать фрукты и овощи, развлекаться. Они стали постоянным фактором жизни города. Наконец, иностранцы. Число их в Москве довольно велико, и влияние на образ жизни ощутимо. Хотя русские пока в большинстве, они в гораздо большей мере испытали на себе влияние других народов, чем последние — влияние русских. Этому способствовали отсутствие национальной солидарности у русских и политика властей, вследствие которой русские оказались самыми бедными, страдающими и разобщенными среди других народов Советского Союза.

    В Москве формируется новая, наднациональная общность людей, общество второго уровня по отношению к остальной стране, своего рода сверхобщество, — Московия. Оно стало метрополией новой, советской империи. Подчеркиваю, не Россия, а именно Московия стала имперской силой Советского Союза. Россия же стала зоной колонизации для Московии в большей мере, чем другие республики.

    И вот та Московия, зарождение которой он отметил пятнадцать лет назад, родилась. Но как и в каком виде?! Вовсе не как общество второго уровня в рамках коммунизма, а как общество антикоммунистическое, как продукт разгрома коммунизма. В российских условиях любые идеалы реализуются как уроды и чудовища.

    Отложив газеты, Писатель оглядел полки с книгами. Увидел свои книги. Это его тронуло. Где философ смог их раздобыть, если они лишь в немногих экземплярах попадали в Россию, причем — нелегально даже в горбачевские годы. Когда с них сняли запрет, они стали библиографической редкостью. А о переиздании их и думать нечего. Заинтересованных в их издании ничтожно мало. И они не имеют средств. А таких, для кого появление его книг нежелательно, пруд пруди, и они имеют силы и средства помешать их изданию. Одним словом, для него все осталось, как в брежневские времена. Даже еще хуже, ибо создана видимость свободы.

    Он достал с полки одну из своих книг, изданных в первые годы эмиграции на Западе. На обложке была помещена краткая справка об авторе.


    Человек из Утопии


    Родился в 1923 году в бедной крестьянской семье. В 1929 году семья бежала от голода из деревни. Пристроились в Москве. Жили в ужасающей бедности, как и большинство русских людей в те годы. Отец работал на заводе, умер во время войны в Сибири, куда был эвакуирован завод. Мать работала уборщицей, умерла. Брат и сестра погибли во время войны с Германией. Автор окончил в 1941 году среднюю школу. В 1941–1945 годы служил в армии, участвовал в войне с Германией. Дважды ранен. Награжден орденами и медалями. В 1944 году вступил в КПСС. В 1945 году демобилизовался из армии. В 1945–1953 годы учился в университете и в аспирантуре, защитил кандидатскую диссертацию. С 1954 года работал в исследовательских учреждениях и высших учебных заведениях. С 1960 года доктор наук, с 1962-го — профессор. Опубликовал ряд книг и множество статей, некоторые из них получили известность в профессиональных кругах на Западе и переведены на западные языки. В 1977 году написал работу, в которой обосновал приближение кризиса советского общества. Послал ее в ЦК КПСС и в Президиум Академии наук СССР. Работа была оценена как клевета на советское общество и как не имеющая научной ценности. Работа попала в «самиздат», была издана на Западе, переведена на 20 языков, стала бестселлером. За это автор был исключен из КПСС, уволен с работы, лишен ученых степеней и званий, лишен наград, включая военные. В 1978 году был выслан на Запад и лишен советского гражданства. Разведен. Детей не имеет.

    Потом печатались и другие краткие и длинные биографические справки о нем. Печатались многочисленные статьи и даже книги о его творчестве, о нем самом, о его жизни и взглядах. Но ни в одной из них не било сказано самое главное: то, что он был существом из Утопии, причем — как из Утопии, обещанной идеологами, так и из реализовавшейся в России.

    Сначала пришла реальность Утопии. Пришла она не в розовых одеждах, не с благоуханием цветов, не с радостями любви и дружбы и прочими атрибутами сказки. Она пришла для него и для многих других ему подобных в обличье голода, холода, грязи, вшей, тряпья, болезней, пьянства, ругатни, тесноты и прочих атрибутов земного ада. Отец завербовался на стройку в Сибирь, где попал в тюрьму на десять лет за какое-то пустяковое преступление, совершенное по пьянке. Мать с тремя детьми ушла из деревни, собрав пожитки в узелок. Чудом пристроились на окраине Москвы, в подвале полуразрушенного дома, вечно заливаемом содержимым канализации. Мать нашла работу уборщицы. Так она и проработала уборщицей до конца жизни. Брат начал работать подсобным рабочим в мастерской, сестра — нянькой. А он, Писатель, стал кумиром семьи. Он в пять лет научился читать и писать. Деревенский учитель посулил ему будущее «второго Ломоносова». В семье решили учить его во что бы то ни стало. Учеба была путем к Свету, путем в Утопию сказочную. И он пошел этим путем, как и многие другие его сверстники. Оставались и голод, и холод, и грязь, и теснота, и тряпье, и прочие атрибуты реальной Утопии, ставшие привычными. Но впереди был свет сказочной Утопии, и он упорно шел к нему.

    Его жизнь оказалась настолько тесно связанной с глубинными процессами формирования коммунистического социального строя в его стране, что он крупнейшие события советской истории переживал в гораздо большей мере как события личной жизни, чем свои собственные индивидуальные приключения. Коммунизм стал объектом страсти и основным содержанием его жизни. В своем отношении к нему он всю свою сознательную жизнь метался между двумя крайностями — между категорическим его отрицанием и восторженным преклонением. И в той и в другой крайности он был искренен. Многим читателям и критикам его суждения о коммунизме казались логически противоречивыми. И никому из них не пришла в голову мысль, что в этом отразилась живая, диалектическая противоречивость самой жизни, о которой он писал.

    Его страсть была без взаимности. Он в отношении к объекту своей страсти оказался в положении, которое можно сравнить с положением нищего и убогого юноши, который дерзнул бы добиваться любви прекрасной королевы. Его положение оказалось хуже положения такого юноши. Последний мог добиться успеха хотя бы в сказке, превратившись в прекрасного принца, а для него сказка была исключена изначально: его страстью стало познание, т.е. разрушение сказки. При этом его понимание формировалось не в результате изучения теорий, уже созданных кем-то другим, — таких теорий не было, а все написанное другими не заслуживало, на его взгляд, внимания. Его понимание складывалось как его личная жизненная драма, как жизнь первооткрывателя сущности и закономерностей нового социального феномена. Он пожертвовал всем ради истины. Это сейчас, в кратких итоговых фразах, звучит как нечто заурядное и пустяковое. А ведь это были часы, дни, месяцы, годы и десятилетия не прекращавшейся ни на минуту душевной боли. Даже во сне не приходило облегчение.

    Больше двадцати лет работы в Академии наук СССР. Сколько в нее было вложено труда, ума, таланта, страсти! Сколько блестяще выполненных заданий! Даже несколько таких исследований сделали бы его имя бессмертным, если бы их допустили в науку и дали им публичную оценку. А ведь не допустили! И оценку достойную не дали! Всё похоронили как нечто не имеющее никакой научной ценности. Всё без исключения! Многое разворовали, но и то без последствий для науки. А за исследование, которое могло сыграть роль в судьбе страны, может быть, предотвратило бы нынешнюю катастрофу, если бы ему придали должное значение в верхах власти, его осудили как преступника. И никто из коллег, знавших реальную цену его трудам, пальцем не шевельнул в его защиту. Наоборот, все обрадовались, что наконец-то избавились от существа, вносившего в их жизнь неприятное беспокойство.

    Когда его выбросили на Запад, те же коллеги испытали испуг: а вдруг на Западе узнают о его результатах, оценят их по достоинству и признают?! И чего они только не делали, чтобы помешать этому! Но об этом лучше не вспоминать. В одном из интервью его спросили, что больше всего было неприятного для него на Западе. Он ответил: подлости соотечественников.

    На Западе его труды использовали, но совсем не так, как они того заслуживали. А опубликовать их и тем более добиться признания оказалось практически невозможным. Тысячи специалистов тут прочно занимали все места и контролировали все возможности, благодаря которым можно было бы добиться известности и зарабатывать приличные деньги. Они не хотели, естественно, пропустить чужака, да к тому же зачеркивавшего все их труды как псевдонаучные и идеологические. И на Западе он оказался в положении одинокого путника, который идет быстрее и дальше толпы, но идет в одиночестве. Он оказался в положении человека с задатками Шаляпина или Карузо, но обреченного петь только для самого себя и в пустыне. Западная свобода творчества оказалась для него мифом.

    На Западе ты свободен писать что хочешь и как хочешь. Но и издатель свободен печатать то, что сочтет нужным и выгодным. И пресса свободна обращать внимание на твою книгу или нет. И магазины свободны приобретать твои книги для продажи или нет. И покупатели свободны покупать их или нет. Запретов и цензуры, какие были в советский период, там нет. Но есть другие, не менее мощные средства помешать появлению нежелательных книг, их распространению и признанию.

    Его книги печатали, переводили на десятки языков и всячески прославляли, поскольку они считались антикоммунистическими и антисоветскими. А как только разобрались, что они — нечто иное, хотя в них советское общество в изображалось в мрачном виде, отношение к ним резко изменилось, причем — как по команде. Почему «как»? Без «как», именно по команде из соответствующих центров. К счастью, он успел приобрести определенную репутацию и благодаря ей еще как-то держался на поверхности.

    Свобода слова! Один из мифов века. На Западе допускали и поощряли критику советского общества, которую запрещали в Советском Союзе, и это воспринималось как наличие свободы слова на Западе и отсутствие такой свободы в Советском Союзе. Но в Советском Союзе разрешали и поощряли критику западного общества, которую далеко не всегда допускали на Западе. Но никто не рассматривал это как признак свободы слова в Советском Союзе и отсутствия таковой на Западе. Считалось, будто на Западе ты можешь говорить и печатать что угодно. И он, Писатель, разделял эту иллюзию. Он тогда не знал, что на Западе есть свои средства ограничения на свободу слова, более эффективные, чем советская цензура. Вернее, он что-то читал на эту тему, но не верил, как и все, считал это лживой советской пропагандой.

    В 1990 году ему вернули советское гражданство и сняли формальный запрет на его сочинения — горбачевцы захотели привлечь его на свою сторону или хотя бы ослабить его критику горбачевизма. В России появились кое-какие публикации о нем, стали упоминать его имя. Некоторые издательства и журналы решили печатать его книги и даже кое-что напечатали. Но очень скоро это кончилось. Все те, кто держал его в изоляции все годы до перестройки и вследствие усилий кого он был выброшен из страны, остались на своих местах. Их отношение к нему как к самому опасному для них врагу осталось прежним. Публикации прекратились, так и не начавшись всерьез. Начался тот же бойкот, причем — теперь поддержанный со стороны Запада. Плюс к тому прибавился новый фактор — российская интеллектуальная среда стала стремительно превращаться в поле, зарастающее сорняками словоблудия, невежества, мракобесия, жульничества. «Прорасти» в этом поле с его идеями, для понимания и признания которых нужны были ум, образование, способности, нравственность и великодушие, было абсолютно невозможно. Так стоило ли идти дальше?! И куда идти?! И не кончился ли этот путь вообще?!


    Первый вечер в Москве


    Философ приготовил незамысловатый ужин. Бутылка водки. Сыр. Колбаса. Картошка. По нынешним временам и это в Москве — роскошь. Выпили за встречу. Поговорили о том о сем.

    П: Как чувствует себя твоя жена?

    Ф: Так себе. Сейчас прихворнула. Но на неделе непременно выберется сюда.

    П: А не опасно оставаться в деревне? Может быть, привезти ее сюда. Тут все-таки больницы. Медицина.

    Ф: Ты шутишь! От прежней бесплатной советской медицины и следа не осталось. Теперь это — недосягаемая мечта. Не верится, что она была. А мы смеялись, на заграничную медицину зарились. Жена и слушать не хочет о нынешних больницах. Предпочитает народные средства. Дешево. И помогает!

    П: В общем, возвращаемся назад, к предкам. Ну что же, выпьем хотя бы за предков!

    Ф: Тут ходили слухи, будто ты эти годы пил запоем. Это верно?

    П: Чушь, конечно. Выпивал изредка. А на пьянство денег не было. И пить не с кем было. Да и не хотелось, — России для этого не хватало.

    Ф: Странно, на Западе пьют больше, а выпить не с кем! Ты сам говорил, что в Германии 5 миллионов алкоголиков.

    П: Ты же знаешь, для русского человека главное в выпивке — разговор по душам.

    Ф: У тебя никаких родственников не осталось?

    П: Нет.

    Ф: Как так получилось, что ты остался без семьи и без детей?!

    П: Символично получилось: я, психологический коммунист, остался без потомства. А как твои дети и внуки?

    Ф: Коммунизм строили выходцы из рабочих и крестьян. И строили для рабочих и крестьян. А построилось другое. Мы стали профессорами, директорами, заведующими и т.д. Наши дети стали детьми представителей средних и высших слоев. У них другое воспитание, образование. Другие претензии к жизни. Им не надо было мерзнуть, голодать, погибать в боях, гробить жизнь на стройках. Одним словом...

    П: Одним словом, твои дети приветствовали то, что началось после 85-го года.

    Ф: И готовили этот переворот.

    П: А сейчас?

    Ф: В чем-то разочаровались. Но в общем и целом пристроились. И даже с какой-то выгодой. Квартиры хорошие купили. За границей бывают. Внуки свободно говорят по-английски. Будут дипломатами. Или в международном бизнесе. Мы почти не встречаемся. Я для них «коммуняка». О тебе и слушать не хотят. Считают, что ты предал прежние диссидентские идеалы.

    П: Одним словом, порвалась связь времен.

    Ф: Я знаю, ты с юности руководствовался принципом «Все мое ношу с собой». Но остаться верным ему в наше время, когда все стремятся нахватать как можно больше, обзавестись собственностью, для этого надо быть...

    П: Ненормальным? Согласен. Но, как говорится, горбатого могила исправит. Извини, я не привез никаких подарков.

    Ф: Брось! То, что ты приехал и будешь жить у меня, огромный подарок.

    П: Зато я привез набросок новой книги. Почитай! Обсудим кое-что. Я ведь и приехал, чтобы здесь дописать последние главы.

    После ужина Философ засел за чтение рукописи Писателя, а последний буквально впился в телевизор. На Западе он смотрел русское телевидение лишь урывками, а последние годы он вообще не имел такой возможности. Теперь он мог «насладиться» этим в изобилии. И с первых же минут он был потрясен увиденным и услышанным, как никогда до сих пор.

    Произошедшие за пятнадцать лет перемены в России в концентрированной и как будто специально отобранной для него форме открылись перед ним на экране старенького телевизора. Перемены глубокие, всесторонние и действительно необратимые. Перемены во всем — в облике людей, в их движениях, в манере речи, в тематике мыслей, в эмоциях, в системе ценностей, в идеологии, во всей ориентации жизни. Это был совсем незнакомый и чуждый Писателю мир. Он ощутил себя инопланетянином, волею случая оказавшимся на неведомой планете.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Начавшийся в 1917 году в России величайший к истории человечества социальный эксперимент закончился. Русский коммунизм погиб. В этой книге я хочу описать его в том виде, в каком он прошел через мой мозг, мою душу и мою судьбу. При этом я буду руководствоваться принципом: «О мертвом либо ничего, либо только хорошее». Это будет не идеологическая апологетика. Просто я хочу воздать должное этому великому феномену истории и выполнить тем самым свой сыновний долг по отношению к нему.

    Я употребляю слово «эксперимент» не в научном, а в историческом смысле. Цель научного эксперимента — познание, достижение истины, знаний об изучаемых объектах. Научный эксперимент осуществляется по специфическим правилам познания. Исторический же эксперимент имеет целью преобразование реальности. Он имеет дело с объективно данными условиями и осуществляется по объективным законам самой реальности и человеческой деятельности, которые не зависят от воли и желаний людей, которые сами определяют то, как будут реализовываться воля и желания людей.

    Конечно, в историческом эксперименте люди используют идеи и совершают поступки под их влиянием. Идеи стимулируют действия людей, направляют их. При этом используются и какие-то научные истины. Однако это не дает оснований рассматривать исторические эксперименты большого масштаба с той же точки зрения, что и научные эксперименты. Тем более научности в них бывает ничтожно мало или не бывает совсем.

    В русском эксперименте научного было ничуть не больше, чем в буржуазных революциях и в процессе формирования буржуазного (капиталистического) общества в странах Запада.

    Маркс, Ленин и их последователи не имели и в принципе не могли иметь научного понимания коммунистического общества, поскольку его не существовало в природе. Но это ничуть не умаляет их великой роли в истории человечества.

    Я называю осуществленный в России коммунистический эксперимент русским, поскольку это происходило на территории России, а основным материалом для него и основным массовым исполнителем служили русские люди. Но это не был узконациональный, этнически русский эксперимент. Он был интернациональным по многим признакам — по идеологии, по составу инициаторов и организаторов, по устремленности, по мировой поддержке, по влиянию на ход человеческой истории. Бесспорно, идеи коммунизма и активисты в их реализации были занесены в Россию с Запада или прошли там соответствующую школу. Но в России они нашли благоприятную почву. Именно тут коммунизм развился в явление мирового и исторического масштаба.

    Русский коммунизм. Я буду употреблять также выражение «русский коммунизм», имея в виду не какой-то особый тип социального строя или его национальную разновидность, а воплощение общих принципов (закономерностей) коммунистического социального строя в конкретных условиях русской истории. Русский коммунизм возник исторически как результат одновременного действия и переплетения множества разнородных факторов. К числу этих факторов относятся такие. Размеры территории, природные условия, климат. Около сотни различных народов. Исторические традиции и предпосылки. Положение в стране ко времени Октябрьской революции 1917 года. Гражданская война. Интервенция стран Запада. Разруха. Отношения с окружающим миром. Блокада. Подготовка к войне и война с Германией 1941— 1945 годов. Восстановительный период. Холодная война со странами Запада. Положение в мире. Мировое коммунистическое движение, мировой лагерь коммунизма. Идейное состояние населения страны, влияние Запада. Наконец, принципы коммунистической организации общества, коммунистическая идеология, общие социальные законы, специфические закономерности коммунизма и их конкретное воплощение. Что в этом переплетении явлений относится к коммунизму и что нет? История дала слишком мало материала и времени, чтобы воспользоваться методами сравнения.

    Сейчас можно констатировать такие четыре периода в истории русского коммунизма: 1) зарождения; 2) юности; 3) зрелости; 4) кризиса и краха. Первый период охватывает годы от Октябрьской революции 1917 года до избрания Сталина генеральным секретарем партии в 1922 году или до смерти Ленина в 1924 году. Этот период я называю ленинским по той роли, какую в нем сыграл Ленин. Второй период охватывает годы после первого периода до смерти Сталина в 1953 году или до 20 съезда КПСС в 1956 году. Это — сталинский период. Третий период начался с приходом к высшей власти Хрущева. При Брежневе русский коммунизм достиг состояния зрелости и добился наивысших успехов планетарного и эпохального значения. Я этот период называю хрущевско-брежневским. Четвертый период начался в 1985 году с приходом к высшей власти Горбачева и был завершен в результате переворота 1991 года, возглавленного Ельциным. Я его называю горбачевско-ельцинским. Многие считают его периодом старения и естественной смерти русского коммунизма. Это грубая ошибка или, скорее, умышленная фальсификация истории. Русский коммунизм был молодым социальным явлением. Он еще только вступил в период зрелости, еще не проявил все заложенные в нем потенции. Его жизнь была искусственно прервана усилиями внешних врагов и внутренних предателей и коллаборационистов. Он был убит в самом начале зрелой жизни. Широко распространенное убеждение, будто он потерпел банкротство исключительно в силу внутренней несостоятельности и изжил себя, есть бездоказательная идеологическая ложь.

    Наступившую после 1991 года эпоху принято называть посткоммунистической и постсоветской. Так буду ее называть и я.

    Моя сознательная жизнь началась уже в сталинский период. Ленинским периодом я стал интересоваться тогда, когда он уже прошел и стал легендой. Причем, он меня интересовал лишь в самых общих чертах, исключительно как предпосылка сталинского периода, коммунистического в строгом смысле слова. Именно на таких общих чертах его я и остановлюсь здесь.

    Коммунизм идеологический и реальный. Прежде всего надо четко различать коммунизм как идеологию (т.е. совокупность идей) и коммунизм как реальность (т.е. определенный тип организации общества, существующий или существовавший в реальности). Различие их, казалось бы, очевидно. Но их постоянно смешивают. Происходит это не только в силу недисциплинированности мышления, но и в силу предрассудка, будто реальное коммунистическое общество было точным воплощением идеологического проекта. На самом деле отношение коммунистической идеологии и реального коммунизма не сводится к отношению проекта и его реализации. Идеология возникла в одних исторических условиях, на базе одного жизненного материала. Она сформировалась по специфическим законам феноменов такого рода. Реальный же коммунизм возник в других исторических условиях, на базе другого жизненного материала. Он сформировался по объективным социальным законам, ничего общего не имеющим с законами идеологии. Коммунистическая идеология возникла в странах Западной Европы на основе наблюдения капитализма 19 века и интеллектуального наследия предшествующей истории. Коммунистический социальный строй (реальный коммунизм) сложился впервые в истории в России после революции 1917 года. На его формирование ушло несколько десятилетий. Сложился не по марксистскому проекту. Строго говоря, такого проекта вообще не было в марксизме. За таковой потом стали выдавать хаотичные и, как правило, бессмысленные высказывания классиков марксизма, которые наверняка отказались бы делать такие заявления, если бы всерьез верили в реализуемость их «научного коммунизма».

    Говоря о реальном коммунизме (или, для краткости, просто о коммунизме) или о коммунистическом социальном строе, я имею в виду не некое воображаемое идеальное общественное устройство, а вполне реальный тип такого устройства, который можно было видеть во многих странах мира и классическим образцом которого может служить социальный строй в России, возникший после 1917 года. Этот строй обладает такими чертами. Ликвидированы классы частных собственников или роль их сведена к такому минимуму, который уже не определяет существенным образом физиономию общества. Ликвидирована частная собственность на землю и природные ресурсы. Национализированы или обобществлены все средства производства и вообще все сферы человеческой деятельности, имеющие общественное значение. Все взрослое трудоспособное население организовано в стандартные деловые коллективы. Основная масса граждан отдает свои силы и способности обществу и получает средства существования через свои деловые коллективы. Все они суть служащие государства. Создана единая централизованная система власти и управления, пронизывающая все общество во всех измерениях. Создана единая государственная идеология и мощный аппарат идеологической обработки населения. Созданы мощные карательные органы и органы охраны общественного порядка. Централизована и унифицирована система воспитания и образования молодежи.

    Общечеловеческие корни коммунизма. Реальный коммунизм (русский вариант в том числе) имеет реальные корни во всяком достаточно большом и развитом человеческом объединении. Существовали эти корни и в дореволюционной России. Существуют они и в странах Запада. Что это за корни? В жизни всякого человеческого объединения, живущего как более или менее автономное целое в течение длительного исторического времени, можно заметить два аспекта — деловой и коммунальный. В первом аспекте люди занимаются каким-то общественно полезным делом, и прежде всего — производством жизненных благ. Во втором аспекте люди совершают поступки и вступают во взаимные отношения в зависимости от самого того факта, что их много и что они вынуждены жить совместно из поколения в поколение.

    Роль этих аспектов в различных обществах может быть различной. Бывает, что один из них подчиняет себе другой и даже заглушает его. Я утверждаю, что именно различие этих аспектов, устойчивые взаимоотношения между ними и доминирование того или другого из них над всеми прочими аспектами жизни людей образуют самую глубокую основу различия между западным типом общества и коммунистическим. Коммунистическое общество организуется прежде всего по законам коммунального аспекта, которые в нем оказывают решающее влияние и на деловой аспект. Историческая судьба России сложилась так, что в ней коммунальный аспект всегда доминировал над деловым.

    Русская историческая традиция. В антисоветской и антикоммунистической пропаганде распространялось утверждение, будто коммунизм есть уклонение от некоего нормального хода истории. В действительности коммунизм принадлежит к такому типу организации больших масс людей в единое целое, который являлся и является обычным и широко распространенным. При этом типе организации доминирующей является не добровольная самоорганизация масс людей снизу, а принудительная организация сверху, как это имело место в истории России с первых же дней ее существования. Коммунизм есть наиболее развитая форма этого типа организации.

    При этом типе организации решающая роль в объединении людей в целое принадлежит системе власти и управления, а не другим факторам, в том числе — не экономике. Тут структурирование системы власти и управления образует основу социального структурирования вообще, — тут общество формируется прежде всего в коммунальном аспекте, а на этой основе — в деловом и в прочих аспектах.

    Коммунистическое общество в России возникло не в качестве случайного исключения из общих законов социальной эволюции, а в удивительном соответствии с ними. Согласно ленинизму, в России до революции 1917 года имели место два типа социальных отношений («уклада») — феодальный и капиталистический. Первый уже утратил сколько-нибудь значительную роль в обществе, отмирал. В качестве символа и носителя его воспринимался царизм (монархия). Второй приобретал все больший вес, укреплялся. Отсюда — расчет коммунистов на рост пролетариата и на диктатуру пролетариата как на путь к коммунизму. На самом же деле в России имела место «третья сила», которая участниками жизненного процесса того времени не воспринималась как основа социальных отношений будущего коммунизма, а именно — отношения коммунальные, которые нашли свое выражение в сильнейшем государственно-бюрократическом аппарате, в отношениях всех слоев общества с этим аппаратом, в средствах поддержания общественного порядка (полиция, жандармы, суды и т.д.), в колоссальной армии, в общинном земледелии и т.д. В результате социалистической революции 1917 года были сметены отжившие феодальные отношения и неокрепшие капиталистические отношения, так и не пустившие глубоких корней в народную жизнь. И «третья сила» получила простор для своего развития. На месте разрушенного государственного аппарата царизма немедленно сложился новый государственный аппарат, который стал законным преемником аппарата царизма и превзошел его во всех отношениях. Восстановилась полиция (милиция), жандармерия (органы государственной безопасности), армия и прочие элементы коммунальной жизни и самосохранения объединения людей огромного масштаба.

    В русской революции с поразительной силой и ясностью проявил себя универсальный закон социально-исторической преемственности: если какое-то общество разрушается, но при этом сохраняется человеческий материал и основные условия его выживания, то из обломков этого общества развивается новое, максимально близкое по социальному типу к разрушенному. Каково же было самоослепление человечества, если этот, казалось бы, очевидный факт остался незамеченным и остается таковым до сих пор!

    Человеческий материал. Русский коммунизм не есть чисто интеллектуальное изобретение и в том смысле, что он имел предпосылки в самом характере русского народа как явления социобиологического (этнического). В наше время признание роли человеческого фактора в формировании и сохранении социальных систем стало фактически табу и расценивается как расизм. Смысл этого табу очевиден: западная идеология стремится убедить всех, будто западный социальный строй является наилучшим и годится для всех народов мира. И тем более она не может даже допустить намека на то, что коммунистический отрой лучше соответствует природе каких-то народов. Но абсолютно ничего расистского в том, что я сказал выше, нет. Более того, игнорировать качества человеческого материала в исследовании важнейших социальных феноменов современности — значит заведомо закрывать себе путь к их пониманию.

    Когда социальный строй (тип общества) уже сложился у какого-то скопления людей (народа, народов) и стал достаточно сильным, он может быть заимствован другими народами и навязан им силой извне. Таким путем многие черты западного социального строя распространились по планете. Таким путем коммунизм развился у ряда народов под влиянием России или был силой навязан Советским Союзом после Второй Мировой войны. Да и в этом случае находилось достаточно много людей, по природе склонных к коммунистическому образу жизни. А когда речь идет об исторически первом возникновении того или иного социального строя или спонтанном его возникновении у какого-то народа, то это возникновение есть проявление, усиление, поощрение и сознательное признание определенных природных качеств этого народа. Если таких качеств в народе нет, то и соответствующий социальный строй не может спонтанно развиться из ничего.

    Русская революция. Русская революция 1917 года считается пролетарской. Это — дань марксистской идеологии. На самом деле пролетарского в ней было очень мало. Всякую революцию можно рассматривать с различных точек зрения, с точки зрения причин, приведших к ней, участников революции, ее движущих сил, ее лидеров, ее конкретного хода, ее последствий для различных слоев населения и т.д. По своей социальной сущности русская революция привела к установлению в стране господства класса чиновников аппарата власти и управления, а всех прочих граждан превратила в своего рода служащих государства. Она началась как революция в сфере высшей власти, но переросла в революцию массовую, народную в самом широком смысле слова, направленную против классовой эксплуатации и деспотизма власти. Что из этого получилось потом — это другой вопрос, касающийся существа общества, которому еще предстояло развиться на основе завоеваний революции.

    Благодаря революции страна совершила беспрецедентный рывок вперед во всех отношениях — в социальном, хозяйственном, культурном, образовательном и т.д. Успех был настолько ошеломляющим для всей планеты, что Россия стала соблазнительным примером для многих народов. Это напугало Запад, и он с первых дней существования русского коммунизма вел упорную борьбу против него.

    Революция, с одной стороны, принесла разочарование, обнаружив неосуществимость целого ряда обещаний коммунистов. А с другой стороны, она принесла с собой нечто большее, чем то, чего от нее ожидали. Русские люди, во всяком случае, не рассчитывали на такой стремительный прогресс. И главным завоеванием революции явились социальные права и гарантии для подавляющего большинства населения — гарантии работы, образования, обучения, медицинского обслуживания, отдыха, пенсии, т.е. удовлетворения основных жизненных потребностей. Революция породила также непредвиденные последствия, которые на первых порах еще воспринимались как пережитки прошлого, а с годами все более давали о себе знать как неизбежные спутники коммунизма.

    Все социалисты (и коммунисты) до 1917 года были убеждены в том, что социалистическая революция произойдет сначала в Западной Европе, а уж потом перекинется на другие страны. Сам Ленин буквально за несколько дней до Февральской революции 1917 года в России говорил, что социалистическая революция сначала произойдет на промышленно развитом Западе с сильным рабочим классом, а не в отсталой, крестьянской России с малограмотным населением. Это убеждение вполне соответствовало марксистской доктрине. Но история распорядилась по-своему. С точки зрения здравого смысла, не зараженного идеологической доктриной, было очевидно, что новая цивилизация не могла возникнуть в центре старой, — ее тут просто не допустили бы, как это случилось с Парижской коммуной и с попытками социалистической революции в Германии и Венгрии. Именно на периферии западной цивилизации, в России, сложились условия для успешного коммунистического эксперимента.

    Ленин поразительно быстро оценил представившуюся возможность и использовал ее. Его великая историческая роль заключалась в том, что он разрабатывал и пропагандировал идеологию социалистической революции, создал организацию профессиональных революционеров, рассчитанную на захват власти, возглавил силы для захвата и удержания власти, когда представился случай, оценил этот случай и пошел на риск захвата власти, использовал власть для социальных преобразований, организовал массы на защиту завоеваний революции от контрреволюционеров и интервентов, т.е. в создании необходимых условий для построения коммунистического социального строя. Но сам этот строй сложился уже после него, в сталинский период.

    Субъективные и объективные факторы. Надо различать субъективные и объективные факторы, сыгравшие роль в русской революции и в возникновении русского коммунизма. Первые из них

    - это то, что люди делают сознательно, преднамеренно, планируя заранее. Вторые — то, что происходит в силу объективно данных условий и объективных социальных закономерностей, неподвластных воле людей. Реальный коммунизм зародился в России под лозунгами идеологического коммунизма (марксизма). Инициаторы, организаторы и вожди революции вдохновлялись идеями коммунистической идеологии. Можно с полным правом признать, что, не будь марксизма, не будь Ленина и его соратников, русского коммунизма не было бы. Но вместе с тем русский коммунизм, зародившись, начал складываться во многом совсем не так, как рассчитывали революционеры, вопреки фундаментальным принципам марксизма, в отсталой крестьянской стране со слабо развитыми капиталистическими отношениями. Это послужило одним из важнейших условий успеха коммунистического эксперимента! Он сложился в силу объективных законов организации больших масс населения в единый социальный организм в определенных исторически данных условиях — развал всех основ предшествовавшего социального строя, характер населявшего страну человеческого материала, исторические традиции, международная ситуация и т.д. Осуществленная революцией ликвидация частной собственности на средства производства была одним из условий построения реального коммунизма, но она сама по себе еще не была элементом здания нового общества.

    Историческое творчество. Реальный коммунизм явился не покорным воплощением в жизнь распоряжений вождей и рекомендаций идеологов, как правило либо бессмысленных, либо заведомо невыполнимых, либо обрекавших людей на гибель, а результатом великого исторического творчества миллионов людей, которые либо вообще понятия не имели о марксизме, либо знали о нем весьма смутно и истолковывали на свой лад. То, что получилось на деле, лишь по некоторым признакам похоже на марксистский «проект». Например, были ликвидированы классы частных собственников, широкие слои населения получили образование и были вовлечены в систему власти и управления, со временем были удовлетворены на каком-то уровне (пусть примитивном) основные жизненные потребности и т.п. Но во многом другом реальный коммунизм резко отличался от этого «проекта». Например, государство не отмерло, как обещали марксисты, а, наоборот, усилилось сравнительно с государством царской России. Не исчезли деньги. Не исчезло социальное и материальное неравенство. Ленину пришлось столкнуться с реальностью коммунизма в незначительной мере, и он впал в состояние, близкое к панике, настолько эта реальность оказалась непохожей на идеологический «проект». И надо отдать должное Сталину: его реальность коммунизма не напугала и не разочаровала, он начал руководить построением реального коммунизма, в реальных условиях России, с реальным российским человеческим материалом, в окружении реальных врагов.


    Первый вечер в Москве


    Пошла реклама. Вынести такое было сверх его сил, и Писатель выключил телевизор.

    Ф: Я и то к этому привыкнуть не могу. Представляю, каково тебе. Я прочитал первый раздел твоей книги. Тебе ее заказали?

    П: Что ты! На Западе сейчас ни один издатель не возьмет такую книгу, Надо попробовать найти издателя здесь.

    Ф: Это не так-то просто. Одни тут тебя помнят по выступлениям, за которые ты приобрел репутацию антикоммуниста и антисоветчика. Другие знают о твоих заявлениях последних лет и считают тебя «красно-коричневым». И те и другие печатать тебя не рискуют или не хотят. К тому же серьезную книгу теперь напечатать почти невозможно. Издатели предпочитают книги, которые приносят деньги, причем — сразу. Можно попробовать издать за свой счет. Теперь многие так делают. Но это дорого. К тому же малым тиражом, тысячу или максимум три тысячи экземпляров. И продавать никто не будет, придется самому распространять. Это — нечто вроде легализованного «самиздата». С той лишь разницей, что раньше на «самиздат» кидались с жадностью, а теперь полностью игнорируют.

    П: За свой счет мне не по карману. А какие у тебя замечания по содержанию?


    Коммунальность


    Ф: Ты утверждаешь, что корни коммунизма уходят в коммунальный аспект общества, в коммунальность. А что происходит с деловым аспектом?

    П: Деловой аспект в коммунистическом обществе не уничтожается. Наоборот, он тут развивается и достигает высокого уровня. Но даже в нем доминируют законы коммунальности. В западном обществе, наоборот, даже в коммунальном аспекте доминируют законы бизнеса. То, что считают дефектами коммунизма (плановость, командные методы в экономике, централизованное управление экономикой, отсутствие рынка в западном виде и т.п.), на самом деле есть нормальное проявление законов коммунальности.

    Ф: Значит, это — не глупость, не произвол и не в угоду идеологии, а в самой природе коммунизма как социального строя! Ты — единственный в мире человек, который такое решается говорить.

    П: Тут дело не столько в решимости говорить, сколько в способности понимать.

    Ф: Что ты называешь законами коммунальности?

    П: Это законы поведения отдельных людей, групп людей, масс, толп, объединений и целых обществ в среде себе подобных — в социальной среде. Они касаются взаимоотношений между людьми и их объединениями в борьбе за существование и лучшие условия жизни в тех случаях, когда их поведение затрагивает интересы других людей и их объединений. Серьезное научное исследование этих законов никогда не производилось. Систематизированное их описание не существует. Фрагментарное их описание можно встретить в отдельных сочинениях вроде работ Макиавелли, в литературных произведениях (Рабле, Свифт, Шекспир, Франс, Щедрин, Чехов и т.д.), в религиозных текстах (в Библии, Коране, буддийских сочинениях). Причем о них говорят, как правило, как о чем-то негативном и аморальном. А в тех случаях, когда к ним относятся более серьезно, изучение их используется для целей не столько созидательных, сколько разрушительных. Такое имело место, например, в действиях гитлеровцев и западных сил в Холодной войне против Советского Союза.

    Ф: У нас если и касаются этой темы, то исключительно в плане осуждения явлений аморальности и бесчеловечности.

    П: А между тем в законах коммунальности ничего аморального и бесчеловечного нет. Они не являются нормами морали. Но не одни они такие. Нормы бизнеса и политики тоже не относятся к сфере морали. Что касается бесчеловечности, то не надо идеализировать людей. Именно «бесчеловечные» законы коммунальности гораздо больше соответствуют натуре людей, чем «человечные» нравоучения религии и морали. Не случайно люди с поразительной легкостью усваивают их и открывают их сами для себя заново на основе своего мизерного житейского опыта. Не случайно их не удалось вытравить из жизни людей в течение веков и тысячелетий уговоров, поучений и насилия. Не случайно потерпели крах попытки мощного коммунистического государства — Советского Союза — превратить советских людей в образцовые существа, как это обещали коммунисты прошлого и марксисты.

    Ф: Когда говорят об объективных законах, то предполагают что-то неосознанное, действующее помимо воли и сознания. А у тебя...

    П: Сознание и воля людей суть тоже объективные факторы их бытия. Законы коммунальности предполагают существ, обладающих разумом, способностью осознавать свое положение в среде, понимать ее до известной степени, предвидеть последствия своих поступков и поступков других людей, строить планы и расчеты, принимать волевые решения. Разумеется, это — в той или иной степени и далеко не всегда. И далеко не всегда эти существа понимают ситуацию правильно и принимают правильные решения. Важно то, что законы коммунальности регулируют сознательные и волевые поступки. Представь себе такую ситуацию. Ищущий работу человек имеет возможность получить место в одном из двух учреждений. Он свободен выбирать. Пусть эти учреждения одинаковы во всем, кроме одного: в одном из них зарплата выше, чем в другом. Какое из них предпочтет нормальный человек? Очевидно, то, в котором зарплата выше. В реальности такие идеальные случаи встречаются редко. Обычно места работы различаются по многим признакам. И люди делают ошибки в оценке вариантов. Однако само стремление выбрать лучший вариант остается. И люди производят свои расчеты, какой именно вариант для них лучше.

    Ф: В каком смысле реальный коммунизм имеет корни в коммунальности?

    П: Коммунизм есть разрастание коммунальности. Но это — лишь одна сторона дела. Другая сторона заключается в том, что коммунизм возник как организация сферы коммунальности в масштабах целого общества, как обуздание стихии коммунальности, упорядочивание ее и управление ею. Вырастая из коммунальности и являясь ее развитием, коммунизм одновременно сложился и как феномен антикоммунальности, как сдерживание и ограничение коммунальности, — как форма и средство самоорганизации коммунальности. Так что в результате разрушения коммунизма на его месте не могут автоматически возникнуть явления западной демократии и рыночной экономики. Рухнут лишь ограничения на коммунальность и организующие ее средства, в результате чего наступит прежде всего буйство ее негативных проявлений и свобода для ее преступного аспекта.

    Ф: Taк и случилось у нас!

    П: Я ведь все эти идеи высказал еще пятнадцать лет назад. На них никто не обратил внимания. Никто!

    Ф: Выходит, мы разрушили позитивные достижения коммунизма, предоставив простор для негативных!


    Закон социально-исторической преемственности


    Ф: Ты утверждаешь, что советский период русской истории явился продолжением дореволюционного, а не отсечением его, как считает большинство антикоммунистов и антисоветчиков.

    П: И продолжением, и отсечением. Ты же диалектику изучал, должен понимать, что такое диалектическое отрицание: это — отрицание с удержанием и воспроизведением некоторых существенных черт отрицаемого, развитие их на новой основе и в новом («снятом») виде. Советское общество сохранило в себе в снятом виде наиболее существенные результаты русской истории, став отрицанием ее.

    Ф: А теперь мы имеем отрицание советской истории. Второе отрицание. Выходит, Гегель прав. Произошло отрицание отрицания, возврат к старому на новой ступени развития!

    П: Ты считаешь, что мы поднялись на более высокий уровень по отношению к советскому периоду?

    Ф: Нет, конечно! Это-деградация.

    П: Уже в начале горбачевской перестройки я писал, что закон социально-исторической преемственности, сыгравший роль в становлении русского коммунизма, будет иметь силу и в отношении того общества, которое придет на смену разрушаемому коммунизму. Из обломков сарая, писал я, небоскреб не построишь, построишь лишь другой сарай.

    Ф: После 1917 года нам тоже достались обломки российского «сарая». Но...

    П: Этот закон действует не только на пути прогресса, как случилось после 1917 года, но и на пути регресса, как после 1985 года. Сам по себе этот закон не определяет, что будет происходить

    - прогресс или регресс. Он имеет силу, если выполняется условие: произошел по каким-то причинам крах социальной системы, сохранились основные условия выживания и существования данного человеческого объединения, оно начинает восстанавливать некоторый стабильный образ жизни. Гегелевское отрицание отрицания не есть универсальный закон. И оно слишком абстрактно, туманно, допускает спекулятивные интерпретации постфактум.

    Ф: Согласен. Я просмотрел старые вырезки из газет. Многие авторы приводят факты, сами не подозревая о том, что эти факты суть показатели процесса создания постсоветского «сарая» из обломков советского «сарая» по твоему закону преемственности, а отнюдь не свидетельства создания нового «небоскреба» на развалинах старого «сарая». Например, в этой статье описывается «канцелярия» президента. Сейчас она занимает бывшее здание ЦК КПСС. В ней работает 3000 сотрудников. А в ЦК было всего 2000! И функции этой «канцелярии» аналогичны функциям ЦК: кадровая политика, пропаганда, контроль за массмедиа, назначения на должности в администрацию президента на всех уровнях и т.д. В другой статье дается «обоснование» структуры власти в понятиях дореволюционной России, но, по сути дела, получается описание системы Советов и партийного руководства недавнего прошлого. Порою «нововведения» выглядят просто комично. Например, в доме, где раньше помещался центр политического просвещения, теперь разместили центр «политического маркетинга», в задачу которого входит «повышение политической культуры» (!) населения. А начальник личной канцелярии президента даже выдвинул идею построения «Дворца народовластия», забыв о том, что при Сталине тоже хотели строить нечто подобное — Дворец Советов. Кое-кто впадает в крайность, утверждает, будто у нас ничто не изменилось по существу, изменились лишь внешние формы и названия.

    П: Как в свое время считали Ленина и Сталина новыми царями.


    Человеческий фактор


    Ф: Сейчас у нас тема человеческого фактора широко и весьма страстно обсуждается. Русский национализм становится своего рода национальной идеологией. Так что было бы неплохо, если бы ты с самого начала пояснил свои исходные понятия и утверждения на этот счет.

    П: Что, например?

    Ф: Хотя бы понятие «народ».

    П: Слово это многосмысленное. Народом называют все население страны, часть населения, отличную от власти, слои населения, отличные от высших слоев, этническую общность.

    Ф: А в каком смысле употребляешь это слово ты?

    П: Я называю народом множество людей, которое воспроизводится из поколения в поколение. Представители этого множества обладают какими-то устойчивыми признаками, по которым они сами и представители других человеческих множеств идентифицируют их как представителей именно этого множества. Каждый конкретный народ есть эмпирически данный феномен. Никакая строгая дефиниция тут не требуется. Тут нужно другое.

    Ф: Что именно?

    П: Методологические принципы исследования этого феномена, который дан и который мы ни с чем другим не путаем. Например, ошибочно рассматривать народ просто как сумму однородных людей. Народ как целое обладает некоторыми свойствами, которые непосредственно (по принципу силлогизма) нельзя относить к отдельным людям. Они суть свойства народа как целого. Свойства леса не есть свойства каждого растущего в нем растения. Свойства стаи животных не есть свойства каждого входящего в нее животного. Это, я думаю, ясно?

    Ф: Конечно! Это же очевидно!

    П: Да. Но кто считается с этим очевидным фактом?! Кто принимает во внимание социобиологические различия народов?! Попробуй скажи, что западная демократия годится не для всякого народа или что русский народ имеет более низкую степень способности к самоорганизации!

    Ф: Расизм!

    П: Вот именно! Хотя на самом деле никакого расизма тут нет. И те люди на Западе, которые заняты покорением планеты в интересах Запада, прекрасно знают, что народы различаются, что навязывание незападным народам западной социально-политической системы в большинстве случаев гибельно для этих народов. Эти люди тщательно изучают свойства различных народов и строят свою стратегию в отношении к ним с учетом этих свойств. А в идеологии и пропаганде кричат о том, будто все народы одинаковы. Мы кричали, будто коммунизм всем годится. Западные идеологи вопят, будто капитализм и демократия суть универсальные блага.

    Ф: Как соотносятся свойства народа и входящих в него людей? Ведь носителями свойств народа являются все-таки отдельные люди!

    П: Верно, отдельные люди и группы людей. Во-первых, о каких свойствах идет речь? О тех самых, какие мы видим в отдельных людях, — интеллект, творческие способности, терпеливость, терпимость, доброта, злобность, жестокость, смелость, иммунитет в отношении посторонних влияний, доверчивость, отзывчивость, замкнутость, расчетливость, жадность, щедрость и т.д. Только теперь с точки зрения этих свойств рассматривается народ как целое.

    Ф: В этом-то и состоит проблема: в каком смысле народ в целом обладает теми или иными свойствами?

    П: В каждом достаточно большом народе можно увидеть примеры людей всех мыслимых видов и примеры проявления всевозможных свойств. Но из этого не следует, будто народы одинаковы. Эти свойства распределены («растворены») в массе народа между различными людьми в различных комбинациях, пропорциях, величинах. На долю отдельного человека выпадают отнюдь не все свойства народа и не в равной мере. Причем один и тот же человек может обладать противоположными свойствами, проявлять в разных ситуациях разные свойства в разной степени и в разной форме.

    Ф: А это уже не так-то просто понять. Если сказать, что такой-то народ — глупый, каждый представитель этого народа принимает это на свой счет и обижается. И приводит примеры умных соплеменников, якобы опровергающие общее утверждение.

    П: А между тем это утверждение — не общее, а индивидуальное. Оно не есть утверждение «Все представители такого-то народа глупые». Оно есть утверждение о данном народе как о социобиологическом индивиде. Оно означает, что этот народ как целое имеет низкий интеллектуальный уровень.

    Ф: Значит, должен быть указан способ измерения интеллектуального потенциала (или уровня) народа!

    П: Верно. Разработанной системы таких способов измерения нет. Но кое-что имеется. Есть интуиция, основанная на личном опыте и опыте истории. Есть отдельные приемы, например тесты, опросные анкеты, статистические данные.


    Мы русские


    Ф: И как выглядим мы, русские, с этой точки зрения?

    П: Ты знаешь, какие оценки нам давали наши, отечественные, и западные наблюдатели.

    Ф: Конечно! Многие оценки нелестны. Но многие восхищаются качествами русского народа!

    П: Какими?! Русский народ способен переносить трудности и жить на ужасающе низком уровне. Терпелив. Доверчив. Гостеприимен. Отходчив, долго не помнит зла, причиненного ему. Доверчив. Миролюбив. Уважает другие народы и т.п. Кому-то такие качества народа удобны. Кому? Деспотическим правителям. И врагам. А они считают такой народ народом рабов, холуев, приспособленцев, хамелеонов, предателей. Немцы тщательно изучали нас перед нападением и принимали во внимание именно наши «хорошие» качества как слабости. Если бы ты знал, как нас изучали западные деятели Холодной войны и как они нас оценивали! Мне пришлось познакомиться с теми оценками русского народа, какие давали ему наши соотечественники.

    Ф: Эмигранты? Могу себе представить!

    П: Не только эмигранты. Журналисты, ученые, туристы. Даже политики. Я уж не говорю о том, как нас изображали и изображают нерусские. Но сами русские стараются на этот счет не меньше других.

    Ф: Ну, а что ты думаешь?

    П: Коммунизм имел успех в России в значительной благодаря национальному характеру русского народа — благодаря его слабой способности к самоорганизации и самодисциплине, склонности к коллективизму, холуйской покорности перед высшей властью, способности легко поддаваться влиянию всякого рода демагогов и проходимцев, склонности смотреть на жизненные блага как на дар судьбы или свыше, а не как на результат собственных усилий, творчества, инициативы, риска.

    Но вследствие своего национального характера русский народ не смог воспользоваться плодами своей великой революции и плодами победы в войне над Германией, не смог завоевать привилегированное положение в своей стране, оказался неконкурентоспособным в борьбе с другими народами за лучшие социальные позиции и блага. Русский народ не оказывал поддержку своим наиболее талантливым соплеменникам, а, наоборот, всячески препятствовал их выявлению, продвижению и признанию. Он никогда не восставал против глумления над ним, исходившего от представителей других народов, позволяя им при этом безбедно жить за его счет.

    В советский период существовала всеобъемлющая система ограничений на поведение людей — партийная и комсомольская организация, деловой коллектив, карательные органы, школа и высшие учебные заведения, идеологическая обработка, культура, семья. Все эти компоненты контроля за жизнью людей действовали совместно и согласованно. В этих рамках люди с любыми качествами вели себя более или менее терпимо. В постсоветский период все эти ограничения были ликвидированы. Люди были предоставлены сами себе и влиянию развращающей пропаганды. И народ обнаружил в полную силу все свои природные качества, по преимуществу негативные. Такой массовой эпидемии анти-патриотизма, самоуничижения, пораженчества, холуйского низкопоклонства перед Западом, зависти к западным народам, подражания всему западному, особенно — порокам, двурушничества и прямого предательства, какая началась после 1985 года, не допустил бы ни один европейский народ. Я не знаю ни одного другого народа в истории и на планете, который так покорно стерпел бы нечто подобное тому, что сделали с русским народом после 85-го года, и так усердно помогал бы врагам уничтожать себя. Так что же я после этого должен думать о своем народе?! На что рассчитывать?!


    Субъективное и объективное


    Ф: То, что ты написал о субъективных и объективных факторах, имеет силу и в отношении событий после 85-го года?

    П: Конечно! Намерения реформаторов — одно, а что получилось на деле — другое. Благими намерениями вымощена дорога в ад.

    Ф: Думаешь, намерения у них были благими?

    П: Чужая душа — потемки. Важно, что они заявляли публично. А публично они на первых порах не заявляли, что хотят разрушить коммунизм и установить капитализм. Возможно, у кого-то такие замыслы и были. Но эти люди их скрывали. Если бы они высказали их ранее, они не выбрались бы на высоты власти. То, что такие намерения появились и были высказаны публично, было незапланированным следствием перестройки, начатой с иными лозунгами. Люди вообще начинают в одних условиях и с целями, обусловленными этими условиями. А когда их цели в какой-то мере реализуются, условия меняются хотя бы уже в том, что появляются результаты этой реализации. Происходит переориентация внимания, целей, активности.

    Ф: Какие факторы сейчас играют более важную роль — субъективные или объективные?

    П: Тут не годится ни «или» и ни «и». Важно — каковы субъективные намерения активных творцов исторического процесса и каковы объективные условия их реализации. Наша русская трагедия состоит в том, что творцы нашей истории либо суть исполнители чужих намерений, либо шкурники и приспособленцы к обстоятельствам, либо мракобесы, кретины, авантюристы, отчаявшиеся. Субъективный фактор коммунистической революции олицетворяли Ленин и Сталин, а антикоммунистической контрреволюции — Горбачев и Ельцин. И тогда и теперь этот факт сыграл решающую роль. Но какую?!


    В Москве посткоммунистической


    В первый день Писатель решил навестить памятные и исторические места, начав с Красной площади. Философ предложил найти ему сопровождающего, но он отказался: такую встречу с Москвой надо пережить в одиночку. Он старательна подготовился к ней: тщательно выбрился, вымыл волосы, чтобы они были пушистее, отгладил брюки, надел выходной пиджак, надел галстук, что делал в исключительных случаях, начистил до блеска ботинки, что делал еще реже.

    Философ решил поехать в деревню, кое-что отвезти жене и привезти овощи — они там намного дешевле. Как после Гражданской войны, подумал Писатель, глядя на Философа, выглядевшего как мешочник из далекого прошлого. Ветеран войны, человек с пятидесятилетним трудовым стажем, заслуженный профессор! Боже, и это — Россия конца 20 века, совершившая неслыханное историческое чудо!

    Выйдя на улицу, Писатель внимательнее, чем накануне, осмотрелся вокруг. Жилой район, раньше считавшийся одним из самых благоустроенных в Москве, теперь производил впечатление мусорной свалки. Деревьев почти не осталось. Кое-где виднелись клочки грязной и замусоренной травы. Незасыпанные ямы. Битые бутылки. Обломки старой мебели. Какие-то заржавелые металлические предметы. Среди них валялась собака, по всей вероятности — мертвая. Неподалеку два забулдыги пили что-то прямо из горлышка бутылки. Торопливо передвигались озабоченные женщины с сумками. Именно передвигались — писатель не смог подобрать более подходящее название для способа передвижения москвичек: слегка сгорбившись, на полусогнутых конечностях, полубегом, расставив руки в стороны наподобие пингвинов. Весь двор был забит автомобилями самых различных марок, в основном — западных и даже японских. Такого раньше не было. Прогресс! Машины имели такой вид, что их нагромождение напомнило Писателю автомобильную свалку в Америке.

    Перед станцией метро вся площадь была заставлена киосками, ларьками и лотками, в которых продавались алкогольные напитки, одежда, обувь, сувениры, овощи, фрукты, цветы, книги, газеты. Около газетных и книжных лотков Писатель задержался. Он знал о том, что в России теперь выходят десятки газет и издаются книги, какие раньше были запрещены. Но увидев все это своими глазами, Писатель впервые за все время после 1985 года физически ощутил, что, в России — не кошмарный сон и не временный зигзаг, а беспощадная реальность, причем — пришедшая надолго и всерьез.

    В метро он прошел так, как советовал Философ. Народу в вагонах было немного — час пик прошел. Большинство пассажиров читало газеты и книги, как это было и в те далекие, безвозвратно ушедшие в прошлое годы. Писатель приглядывался к людям. Сравнительно хорошо одеты. Никаких следов бедности. Много красивых молодых людей. Особенно девушки. Это его особенно поразило. Такое количество красивых молодых женщин он не видел даже в Голливуде. Много людей с умными, интеллигентными лицами. Никаких «новых русских», о которых писали западные и российские газеты, он не увидел. Очевидно, они не ездят в метро и это не их время. При виде этих людей Писатель вдруг почувствовал себя таким же, как они, как будто не прошло этих пятнадцати лет, как будто он очнулся от какого-то сновидения по пути на привычную работу.

    По выходе из метро он увидел то же самое, что и перед входом. Киоски с алкогольными напитками и какими-то мелкими ненужностями («сувенирами»). Лотки с книгами и газетами. Множество толкущихся и снующих туда сюда людей самого различного вида. Такие толкучки он видел в странах бывшего Третьего Мира. Теперь это выражение не употребляют, так как Второго Мира уже нет, он стал чем-то похуже Третьего. Пожилые люди продавали всякую мелочь — бутылки с какими-то напитками, мужские носки, детскую обувь, мужские рубашки и все такое прочее явно заграничного происхождения. У лотков с южными фруктами стояли и прохаживались молодые люди «кавказской национальности», как теперь тут выражаются. Здоровые, сытые, самоуверенные, одетые во все западное. И сколько их тут!

    Раньше такое можно было видеть только на некоторых рынках и не в таком количестве. И не с таким видом завоевателей. Даже в центре города все выглядело запущенным, обветшалым, разрушающимся. Круглый бассейн ликвидировали. Но храм строить не начали. Да и вряд ли начнут — на это нужны колоссальные деньги, больше, чем на Дворец Советов, который собирались строить при Сталине. А где их взять? Так что разговоры о том, что возрождение России надо начинать с восстановления Храма Христа Спасителя, суть лишь демагогия претендентов на пост президента.

    У него защемило сердце, когда он проходил мимо здания библиотеки, которая раньше называлась именем Ленина, и пересекал бывший Калининский проспект. В рамках Садового кольца всем улицам и площадям «вернули их исторические наименования». Как будто семьдесят лет советского периода не были русской историей! Нет, тут не было никакого восстановления некой исторической правды и справедливости. Тут совершена новая чудовищная несправедливость и создана новая беспрецедентная ложь. Переименование советских названий означало стремление вообще стереть из памяти русских самый великий период их истории.

    Вот она, главная площадь планеты, как внушали им в годы детства и юности. Его охватило необыкновенное волнение, какого он не испытывал много десятков лет. Хотя он из прессы и телевидения хорошо знал обо всем, что происходило в России с Лениным и Мавзолеем, он остолбенел, увидев закрытый Мавзолей и отсутствие очереди к нему. В своей первой злополучной книге он писал, что, как только прекратится очередь к ленинскому Мавзолею, коммунизм в России прекратит существование. И вот это на самом деле свершилось! Свершилось самое трагическое и непоправимое событие в истории человечества: общими усилиями друзей и врагов убили самую светлую мечту и надежду всех униженных, обездоленных, несчастных людей на планете на всю последующую историю. Мировое Зло одержало окончательную победу. И при этом оно сумело создать противостоявшей ему силе репутацию Империи Зла.

    В прошлом году он слушал выступление директора Института Мозга по телевидению. Этот прохвост перестроечного периода сделал в свое время карьеру как типичный советский прохвост. Теперь же, копаясь в мозгу Ленина, он сделал «научный» вывод, будто Ленин вовсе не был гением, — вывод вполне в духе антикоммунистической истерии. Писатель на своем веку повидал немало холуев и хамелеонов всякого сорта. Но то, что породила Россия посткоммунистического периода в этом отношении, не имеет равного в истории. Причем если в коммунистический период люди холуйствовали якобы по принуждению, то теперь они это делают добровольно, по велению души. Так можно ли все негативные явления советского периода относить за счет коммунизма?! А не имеют ли многие из них источники в самой натуре русских людей?! Все народы поставляли в сокровищницу человеческой истории своих выдающихся представителей. Мы, русские, поставили в нее гигантов государственного идиотизма, предательства, холуйства, двурушничества, лживости, хамелеонства. Мы превзошли в этом все народы и вознеслись на недосягаемую высоту.

    Семьдесят лет назад Сталин произнес здесь клятву на похоронах Ленина. Прав был Сергей Есенин, говоря: «Лицом к лицу — лица не разглядеть, большое видится на расстояньи». Клятва Сталина, если глядеть на нее с расстояния в семьдесят лет, обнаруживает себя как один из самых потрясающих документов истории. Он сдержал свою клятву, сдержал вопреки всему и всем. И благодаря этому страна выжила, поднялась, превратилась в великий феномен человечества. Отступление от принципов этой великой клятвы привело к катастрофе 1985–1993 годов.

    Сталин сделал для Ленина больше, чем любой преемник высшей власти для своего предшественника. Он увидел в Ленине больше того, что видел в себе сам Ленин и представители «ленинской гвардии», — он увидел в нем великую историческую эпоху, внес в начатое Лениным дело свою несгибаемую веру и волю, свой поразительный гений политического стратега. Он возвеличил Ленина до уровня Бога, ибо сам ощущал себя Богом. Без Сталина не было бы Ленина в не меньшей мере, чем без Ленина — Сталина. Они суть одна личность. Решение вынести останки Сталина из Мавзолея было несправедливостью по отношению к нему. И ошибкой. Первой ошибкой эпохального масштаба. Это был первый шаг к гибели. Но кто тогда понимал это?! Впрочем, кое-кто понимал. Однажды в библиотеке имени Ленина, в профессорском зале, Писатель стоял в толпе читателей, беседовавших с Молотовым (он регулярно работал там, писал мемуары). Молотов тогда сказал, что та форма, в какой произведена десталинизация режима, была грубой ошибкой. Ошибкой было и вынесение праха Сталина из Мавзолея — Ленин так же немыслим без Сталина, как и Сталин без Ленина. И вообще, с хрущевизма началось, по словам Молотова, предательство дела коммунизма. Собравшиеся вокруг Молотова люди посмеялись над словами «недобитого культиста». Посмеялся и он, Писатель. Как жаль, что нельзя исправить эту ошибку и извиниться перед ним!

    Незадолго до поездки в Москву Писатель участвовал в дискуссии о Сталине. Дискуссию устроило издательство, выпустившее книгу о Сталине бывшего ярого марксиста-ленинца, а ныне столь же ярого антикоммуниста. И в чем только этот перевертыш не обвинял Сталина! Оппонент Писателя превозносил книгу. Писатель сказал в ответ следующее. Вы, дамы и господа, по пути на эту дискуссию видели, очевидно, груды обломков и мусора от разрушенного дома поблизости. Скажите, можете ли вы построить из этих обломков и этого мусора небоскреб? В зале засмеялись. Нет, конечно, продолжил Писатель. Так что же вы предъявляете претензии Сталину за плохо построенное коммунистическое общество в России, глядя на тот период много лет спустя и с позиции благополучного Запада?! Сталин и его соратники пытались строить небоскреб коммунизма из плохого строительного материала, из обломков и мусора, доставшихся от прошлой русской истории. Удивляться надо не тому, что у них что-то не получилось и что они кому-то причинили зло, а тому, что у них многое получилось, несмотря ни на что, и что они принесли благо сотням миллионов людей. Писателю бурно аплодировали. После дискуссии к нему подходили молодые люди (молодые!) и благодарили за то, что он сказал.

    Он прошел за Мавзолей, к могиле Сталина. На ней лежали свежие цветы. Он пожалел, что не купил цветы, надо было положить букет к Мавзолею Ленина и на могилу Сталина. Впрочем, он еще успеет это сделать. Покидая Москву, он зайдет сюда еще раз попрощаться с эпохой и со всем плохим и хорошим, что в ней было. С его эпохой!

    Он вышел на площадь, которая раньше называлась именем Свердлова. Прошел до площади, которая раньше называлась именем Дзержинского. Памятника Дзержинскому не было — Писатель по телевидению видел, как сносили его под улюлюканье толпы. Сносили как символ террора и вообще некоего коммунистического зла. Карлики контрреволюции неспособны отнестись к великанам революции как к историческому явлению. Они должны унизить, опошлить и очернить их, чтобы самим казаться революционерами и великанами.

    То, что произошло после 1985 года в России, называют «второй революцией». Пусть революция! Но какая?! Сравним хотя бы тех, кого свергают с пьедесталов, с теми, кто свергает! Кто были первые? Выходцы из низов, рабочие, профессиональные революционеры, прошедшие тюрьмы, каторгу, ссылку, подполье, изгнание. И как они жили?! В тридцать три года от туберкулеза умирает Свердлов, молодыми от болезней умирают Дзержинский, Куйбышев, Фрунзе и многие другие. Сколько их погибло в тюрьмах, на виселицах, на фронтах Гражданской войны! А вторые? Генеральный Секретарь ЦК КПСС, члены Политбюро и ЦК, министры, генералы, академики и т.п. Ни у кого волос с головы не упал. А по части ограбления народа они в десятки раз превзошли тех, кого в этом демагогически обвиняли. Тот же Дзержинский для страны и для народа принес добра неизмеримо больше, чем все его разоблачители и свергатели вместе взятые. О чем говорит хотя бы один этот штрих?!

    Писатель вышел на Старую площадь, где находилось здание, в котором размещался ЦК КПСС. Сразу после провала «путча», 23 августа 1991 года Ельцин, подписал указ о приостановлении деятельности КПСС на территории Российской Федерации. В тот же день Горбачев, считавшийся Генеральным Секретарем ЦК КПСС, дал согласие на то, чтобы опечатать здание ЦК, сложил с себя обязанности Генсека партии и предложил ЦК самораспуститься. Сотрудники аппарата ЦК послушно покинули здание под улюлюканье толпы. Из многих миллионов членов партии ни один не пришел на защиту своего руководящего органа. Величайшая в истории человечества партия позорный образом прекратила существование.

    Писатель вдруг подумал, что ведь и его доля вины есть в этом самом трагичном в истории России событии. Он вспомнил, как в самом начале эмиграции он, одержимый манией правдивого описания коммунизма, пытался просвещать западных людей на этот счет. Однажды он сделал доклад на тему о силе и слабости советского общественного устройства. Ему задали вопрос, где в этом устройстве находится самое уязвимое место. Он ответил, что оно находится в аппарате ЦК КПСС и даже в персоне Генерального Секретаря. Достаточно провести на этот пост своего, прозападного человека, как он развалит всю партию, что приведет к распаду всей системы власти и управления, а распад последней приведет к распаду всей страны. Он тогда был уверен, что появление такого человека во главе КПСС исключено, и что его слушатели воспримут его слова как шутку. Через несколько лет он понял, что на Западе нашлись люди, которые отнеслись к его «шутке» серьезно. Конечно, эти люди и сами могли додуматься до этого. Тем не менее его мнение сыграло какую-то роль.

    В 1979 году у него была встреча с одним из ведущих западных политиков, на которого книга Писателя произвела очень сильное впечатление. Если аппарат КПСС есть часть государственной власти, если партийные организации не объединяются в целое без аппарата, если марксизм не есть нечто органичное русскому народу, — говорил тот Политик, то почему русские вообще не откажутся от КПСС и от марксизма? Каждый фактор по отдельности, ответил ему Писатель, кажется не необходимым, заменимым другим или вообще излишним. Но не таков весь комплекс факторов в целом. Партийный аппарат, первичные партийные организации, марксизм-ленинизм и идеологический механизм образуют единое целое. Причем это целое бесчисленными нитями попутано со всей системой власти и социальной организацией масс населения. Стоит начать какие-то мало-мальски значительные перемены, как начнется кризис партийного руководства, который перерастет в кризис всей системы государственности. Политик спросил, понимают ли это высшие руководители партии и страны. Писатель сказал, что это — азбука советского руководства, что не может быть, чтобы не понимали. И если что-то в этом направлении и возможно, то это только на уровне диверсии. И вот диверсия огромного масштаба случилась.

    Почти все улицы, по которым шел Писатель, были переименованы. Он пережил две оргии переименований, соответствующие двум революциям. Та, первая, вызывала у него протест лишь комическими крайностями. Он воспринимал как нечто вполне естественное переименование Петербурга в Ленинград, Царицына — в Сталинград, Вятки — в Киров и т.д. Насмешки вызывало непомерно большое число городов, улиц, предприятий, организаций и т.п., носивших имена деятелей коммунистического движения, революции, Гражданской войны, а также живых деятелей партии и правительства, канонизированных представителей культуры, героев труда. Одна из первых книг Писателя начиналась с высмеивания этого уродливого явления советской реальности. Но теперешняя оргия переименований не имела ничего общего с исправлением «перегибов» прошлого и восстановлением некоей исторической справедливости. Это был элемент злобной и мстительной контрреволюции. Дело вовсе не в том, что Писателю было жаль старых (советских) наименований — ему их было совсем не жаль, — а в том социально-политическом и идеологическом контексте, в каком это происходило.

    К этому присоединился подчеркнуто националистический оттенок оргии переименований. Писатель принадлежал к поколению русских людей, воспитанных в духе интернационализма. Для него любой примитивный и злобный национализм был невыносим. Конечно, в советский период очень многое было названо нерусскими именами. Но его это не унижало и не возмущало. Он хорошо знал качества своих соплеменников, русских. Он видел решение проблемы национальной справедливости не в каких-то социально-политических санкциях в отношении различных народов, а в более активном участии русских в индивидуальном соревновании за успех в той новой, наднациональной человеческой общности, которая стремительно складывалась в русских городах, в Москве в первую очередь, — в Московии.

    Вот эта улочка когда-то называлась именем революционера. А как теперь? Нет, лучше не читать этих новых и, вместе с тем, оскорбительно старых названий! Вот тут был Дом пионеров, одно из чудес нового социального строя, когда-то превозносимого во всем мире и за это чудо, а теперь проклинаемого за то же самое чудо, только оклеветанное и разрушенное. Повторится ли когда-нибудь в мире нечто подобное? Вряд ли. Чудеса бывают только один раз.

    Повсюду — на крышах домов, в витринах магазинов, на заборах, на стенах домов и на специальных щитах — писателю нагло и вызывающе лезли в глаза рекламы и вывески западных фирм и товаров на английском и на русском языке с западными словами, заполонившими русский язык. Сновали люди, в одежде которых было что-нибудь западное, а молодежь вообще выглядела так, как в любом западном городе, причем — в подчеркнуто западном виде. Поражало обилие по-русски красивых девушек и молодых женщин. Но, приглядевшись к ним, Писатель стал замечать, что и их уже коснулась эпидемия западнизма.

    В 1942 году Писатель принимал участие в долговременной десантной операции на оккупированной немцами территории. Теперь он испытывал то же ощущение оккупированной врагами русской земли. Только тогда было ясно, кто враг и где враг. И где-то оставалась недосягаемая для врага Москва, готовая до последней капли крови сражаться вместе с народом против врага. И была уверенность в том, что рано или поздно мы победим. А теперь Москва была оккупирована врагами. Москва без боя капитулировала перед врагом, который не рассчитывал на такой щедрый дар со стороны русских. Москва предала Россию и русский народ. Москвичи во главе с руководителями партии и государства стали власовцами Холодной войны. И враг теперь был другой. Он был повсюду и, вместе с тем, незрим. Он как бы растворился во всех людях. Тогда, в ту войну, враг глубоко проник на территорию России. И мы его прогнали туда, откуда он пришел. Теперь враг проник глубоко в души людей. Враг оккупировал души россиян. Бороться против него некому и негде.

    Он вышел на площадь, которая раньше называлась площадью Космонавтов, а теперь переименована в Екатерининскую. Боже, чем же космонавты помешали новому режиму?! Заставь дурака Богу молиться, он рад лоб расшибить. Двадцать лет назад на площади был сооружен стационарный лозунг «Да, здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества!», вдохновивший Писателя на сатирическую книгу о советском обществе. К удивлению Писателя, лозунг сохранился. Лишь слово «коммунизм» было в лесах. Неужели лозунг решили отремонтировать?! Писатель сказал об этом Философу, когда вернулся домой.

    Ф: Что ты! Это не ремонт, а перестройка! Сначала лозунг хотели снести. Потом решили сохранить, заменив слово «коммунизм» на слово «капитализм». Даже не все слово, а лишь буквы «оммун» заменить на «апитал». А когда начали переделывать, оказалось, что в слове «капитализм» на одну букву больше, чем в слове «коммунизм». А из-за одной лишней буквы пришлось бы переделывать всю первую часть лозунга. Так вот и живем с не разрушенным до конца коммунизмом и не достроенным даже до первой стадии капитализмом. Вот тебе символ нашей эпохи! Сюжет для новой книги.

    П: Сюжет действительно хорош. И реалистичен: в России и такое возможно, что переход к западной социальной системе может сорваться всего из-за одной буквы. Но мне теперь не до смеха.


    С чего начинать


    Ф: Представь себе, у нас тут на полном серьезе обсуждают проблему: с чего начинать возрождение России — с восстановления Храма Христа Спасителя, переделки лозунга или со строительства Статуи Свободы. Любой из этих вариантов стоит огромных денег. В стране более 80 процентов населения живет на уровне нищеты, а они носятся с идиотскими планами! Начали переделывать лозунг. Разворовали деньги. Бросили. Статую Свободы хотели заказать в США. Почему сорвалось — не знаю. Теперь носятся с Храмом. Хотят деньги по всей России собирать. А чего стоят эти деньги?! И кто даст?!

    П: Теперь строить храмы — значит еще глубже погружаться в трясину деградации.

    Ф: А с чего ты предложил бы начать возрождение России? Не с восстановления же Лозунга!

    П: Это было бы не самое глупое начало. Вся наша советская история начиналась с лозунгов. А ты что предлагаешь?

    Ф: Пустить все на самотек. Махнуть на все рукой. Растить картошку, как делает моя жена, чтобы не подохнуть с голоду. И пусть все само собой приходит в обычное для русских состояние. Ты будешь смеяться, но я вижу главную надежду в том, что мы все делаем халтурно. Халтурно коммунизм построили и благодаря этому в нем мало-мальски терпимо жили. И так же халтурно ломаем его. Помяни мое слово, мы так и не доломаем его до конца. На полдороги остановимся.

    П: Что же, это тоже выход. Сажать картошку и жрать ее вместе с ботвой. И так триста лет. За эти года нынешние «татаро-монголы» сами разложатся, выродятся, ослабнут. И тоже начнут жрать картошку. Вот тогда мы и воспрянем.

    Ф: Думаешь, ракеты лучше? Ракетами сыт не будешь.

    П: Но и на картошке долго не проживешь. Как говорил Клаузевиц: если страна не будет кормить своих солдат, ей придется кормить солдат завоевателей.

    Ф: Опять историческая миссия?! Наш народ на это больше не пойдет!

    П: А кто и когда спрашивал согласие нашего народа на историческую миссию?! Его заставляли ее выполнять. И реформаторы сначала хотели его подстегнуть на историческую миссию — подняться на уровень передовых стран Запада. Только это оказалась совсем не миссия. Миссия — это когда впереди и новые пути эволюции. А тут — и не впереди, и не новое.

    Ф: Так что же, может быть, совсем без миссии-то лучше?!

    П: Кому как. Для русских это — потеря цели и смысла бытия. Наша судьба сложилась так, что мы были поставлены перед выбором: либо великая историческая миссия, либо историческое небытие. Миссия для нас стала необходимостью выживания вообще. Без нее мы обречены на исчезновение с арены истории. Западные стратеги Холодной войны понимали это. Советских предателей во главе с Горбачевым превозносили на Западе прежде всего за отказ от исторической миссии.

    Ф: Значит, начинать надо все-таки с Лозунга?!

    П: Что начинать?! Лежать на смертном одре и думать о начале жизни?! Это тоже наша национальная черта. Надо думать о достойном конце, а не о каком-то начале.

    Ф: Как ты его себе представляешь?

    П: В безвыходных ситуациях настоящие люди всегда находили один выход: бросить все житейские хлопоты, встать во весь рост и...

    Ф: На автоматы и пулеметы?!

    П: На что угодно. Будущего для нас все равно нет и не будет. Мы уже прошлое. Оклеветанное, забытое, растоптанное. Так если уж прошлое, то героическое своей последней минутой.

    Ф: Пусть твой «Русский эксперимент» и будет таким — «во весь рост на автоматы и пулеметы».

    П: Эти «автоматы» и «пулеметы» строчат здесь, в России. И кто знает, может быть, правящие силы застрочат без кавычек. Я думаю, что правящие силы уже решили, с чего они начнут: с пробы возможностей власти.

    Ф: Что ты имеешь в виду?


    Тоска по сильной власти


    П: Ты говорил, что большинство интеллигенции мечтает о сильной власти. Об авторитарном режиме, как пишут в газетах, боясь слова «тоталитаризм».

    Ф: Не только интеллигенция. Я думаю — большинство населения, не вовлеченного в сферу преступности.

    П: Вот именно. Только каков процент таких невовлеченных и каково их влияние на ход дел? Ладно, оставим эту мелочь. Поставим вопрос: а что такое сильная власть? И на какой срок — как временная чрезвычайная мера или устойчивое, постоянное, нормальное состояние общества?

    Ф: Одни считают, что это — временная мера, другие — что Россия обречена на это навечно.

    П: Если оценить положение в стране трезво, то тут любая попытка такой власти, если она удастся, будет надолго. Но вот удастся ли она?

    Ф: А что может этому помешать?! Верховный Совет? Его наверняка скоро разгонят. Массы населения не будут его защищать. Вместо него придумают какую-нибудь липу в солженицынском духе. Это наверняка будет лишь прикрытие «сильной власти» президента.

    П: Внешне — да. Но не по существу.

    Ф: Почему ты так думаешь?

    П: Возьмем за образец сталинскую власть.

    Ф: Почему сталинскую?! А Пиночет?!

    П: Я бывал в Чили. С Пиночетом лично знаком. Это не сильная власть. Ее лишь в западной пропаганде так изобразили. Не нравится образец Сталина, возьмем Наполеона. Или Гитлера.

    Ф: Но они не были долговременными!

    П: По причинам внешнего, а не внутреннего характера. Их просто раздавили превосходящими силами. Ладно, рассмотрим проблему в абстрактном виде. Что нужно для устойчивой, постоянной сильной власти? Во-первых, держать в страхе население, причем — постоянно. Создать репрессивные силы. Сажать, расстреливать. И не одного-двух, а много. Во-вторых, систематически улучшать условия жизни широких слоев населения, заручившись тем самым их поддержкой. И в-третьих, возвыситься над всеми слоями общества, проводя политику сглаживания крайностей в материальном и социальном отношении, стать «отцом» нации. Как ты думаешь, возможно такое в нынешней России?

    Ф: Если принять те условия, о которых ты говорил, невозможно. Но разве без них сильная власть невозможна?!

    П: На словах все возможно. А ты попробуй на деле! Сильная власть — не просто уважаемая населением и хорошо работающая система управления. Имеется в виду нечто иное, а именно — единая власть, осуществляющая насилие недемократическими и неэкономическими методами. А тут есть свои объективные законы. И их опытным путем уже открыли люди, действовавшие под руководством Ленина и Сталина. Других законов просто нет в природе. Теоретики теперь могут лишь описать их. Кто лучше, кто хуже, но объект их описания навеки останется тем же.

    Ф: Такую концепцию у нас сейчас никто не примет. И не допустят.

    П: Вижу. Теперь допустят лишь то, что будет выглядеть как оправдание складывающейся власти. Еще худший сорт идеологии, чем раньше.

    Ф: Мы все чувствуем, что прошляпили что-то такое, что было для нас даром судьбы. Но боимся в этом признаться. И нашу тоску по утерянному прошлому глушим, очерняя прошлое, и в завуалированной форме строим проекты возвращения того же прошлого.

    П: Можно обмануть друг друга, себя, массы. Но не обманешь законы истории — они нам мстят. Мы боимся их признать и порем всякую чушь. И получаем в реальности такую же чушь.

    Ф: Считаешь ли ты брежневскую власть сильной?

    П: Она была не такой сильной, как сталинская. Все условия сильной власти, о которых я говорил, уже были основательно нарушены. Но к этому времени в стране развились условия, которые компенсировали ослабление власти в этом смысле, так что власть могла нормально работать, не будучи сильной.

    Ф: И это ослаблению власти послужило одним из условий назревания катастрофы?

    П: Думаю, что условием очень важным, поскольку компенсирующие слабость власти факторы оказались недостаточно эффективными.

    Ф: Что это за факторы?

    П: Система воспитания и образования, организация жизни деловых коллективов, административно-бюрократическая рутина, пресса, общественное мнение, система правосудия и т.д. Одним словом, все прочие элементы общественного целого. А они сами впадали в кризисное состояние.


    Исповедь


    П: Для меня этот приезд в Россию — нечто вроде исповеди. Так что я с тобой буду предельно откровенен.

    Ф: Ты всегда был таким!

    П: По принципиальной установке — да. Но я не всегда был таким по моему самосознанию. Я же за эти пятнадцать лет изменился!

    Ф: В чем?

    П: В понимании реальности и в оценке своего поведения. Ведь это же факт, что я был критически настроен к нашему, советскому обществу.

    Ф: А кто из нас не был таким?!

    П: Я принимал достоинства нашего общества за нечто само собой разумеющееся и акцентировал внимание на его недостатках.

    Ф: И мы все были такими.

    П: Я испытал на себе влияние западной и диссидентской пропаганды.

    Ф: А кто не испытал?!

    П: Да. Но тут есть одно существенное отличие от прочих. Я претендовал на научное понимание реальности и стремился к нему. Я написал книгу с такой претензией.

    Ф: И она отвечала этой претензии!

    П: Смотря с какой точки зрения. То, что ее отвергли у нас, — это понятно. Но ведь она имела большой успех на Западе. Почему? Ты думаешь, благодаря научности? Так ведь те, кто претендовал на научность, отнеслись к ней враждебно. Дело в том, что в ней сказались и даже вышли на первый план мои умонастроения тех лет, а они были в духе установок наших врагов.

    Ф: Это — не твоя вина.

    П: Не надо меня утешать. Дело не в том, что я был, несмотря ни на что, и остался психологическим коммунистом. Я, поддавшись обстоятельствам, сделал нечто такое, что противоречило глубоким основам моей личности, моего «я».

    Ф: Понимаю. Теперь многие представители нашего поколения могли бы сказать то же самое.

    П: Но не сказали. И не могли сказать потому, что у них не было такого жизненного опыта и «поворота мозгов», какой для этого был нужен, но какой волею судьбы оказался у меня. Лишь в эмиграции у меня изменилась ориентация внимания настолько, что я смог отбросить свои субъективные умонастроения «диссидентских» лет и посмотреть на советское (коммунистическое) общество более объективно, ближе к моей установке на научность.

    Ф: При этом твой психологический коммунизм поднялся из глубины души!

    П: Точно! И открылись все мои старые душевные раны.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Юность реального коммунизма. После урагана разоблачений ужасов сталинского периода, который (ураган) начался со знаменитого доклада Хрущева на 20 съезде КПСС (1956 год) и достиг апогея с появлением не менее знаменитого «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына, прочно утвердилось представление о сталинском периоде как о периоде злодейства, как о черном провале в русской истории, а о самом Сталине как о самом злодейском злодее изо всех злодеев в человеческой истории. В результате теперь в качестве истины принимается лишь разоблачение язв сталинизма и дефектов его вдохновителя. Попытки же более или менее объективно высказаться об этом периоде и о личности Сталина расцениваются как апологетика сталинизма. И все же к рискну отступить от разоблачительной линии в высказаться в защиту... нет, не Сталина и сталинизма, а лишь права на объективное их понимание.

    Рассматривать сталинскую эпоху как эпоху преступную есть грубое смешение понятий. Понятие преступности есть понятие юридическое или моральное, но не историческое и не социологическое. Оно по самому своему смыслу неприменимо к историческим эпохам, к обществам, к целым народам. Сталинская эпоха была трагической и страшной эпохой. В ней совершались бесчисленные преступления. Но сама она как целое не была преступлением. И не является преступным общество, сложившееся в эту эпоху, каким бы плохим оно ни казалось с чьей-то точки зрения. Трагичность сталинской эпохи состояла в том, что в тех исторических условиях сталинизм был закономерным продуктом великой революции и единственным способом для нового общества выжить и отстоять право на существование. Трагичность сталинской эпохи состояла в том, что она похоронила надежды на идеологический земной рай, построив этот рай на самом деле. Она обнажила страшную сущность многовековой мечты человечества.

    Понять историческую эпоху такого масштаба, как сталинская, — это значит понять сущность того нового общественного организма, который созревал в ней. Для этого ее надо брать как нечто единое целое и рассматривать объективно. Но именно это, казалось бы, простое и естественное требование понимания не соблюдается. Во всех сочинениях на эту тему, с которыми мне приходилось иметь дело, обычно выделяется какой-то один аспект исторического процесса, раздувается сверх всякой меры и изображается с тем или иным пристрастием. Целостность и сложность процесса исчезает, получается односторонне ложная его картина. Поверхностное и чисто фактологическое описание скрывает суть эпохи. Все то, что происходило в массе населения, т.е. основной поток истории, вообще не принимается во внимание или затрагивается лишь в ничтожной мере и как нечто второстепенное. Потому сталинизм представляется как всего лишь обман и насилие, тогда как в основе своей он был добровольным творчеством многомиллионных масс людей, лишь организуемых в единый поток посредством обмана и насилия среди прочих средств.

    Если хотите понять основу сталинизма, проделайте самое примитивное социологическое исследование. Выберите характерный район с населением хотя бы в один миллион. И изучите его хотя бы по таким показателям: численность населения, его социальный состав, профессии, имущественное положение, образованность, культура, число и тип репрессированных, передвижения людей, вертикальная динамика населения (карьера) и т.п. Сделать это надо по годам. Вы бы тогда увидели, что репрессии и другие негативные факторы в то время играли не такую уж огромную роль, какую им теперь приписывают разоблачители. И роль их была в значительной мере не той, как кажется теперь. Вы бы увидели, что главным в ту эпоху было нечто позитивное, а не негативное. На ту эпоху ведь можно смотреть не только глазами пострадавших, как принято теперь, но и глазами преуспевших, а их было неизмеримо больше, чем первых.

    В сталинские годы созревало общество, какое можно было видеть до 1985 года в нашей стране. Во главе этого строительства стояли Сталин и его соратники (сообщники, как теперь говорят с целью их унижения). В чем-то это общество отвечало идеалам строителей, в чем-то нет. Во многом оно формировалось вопреки идеалам. И строители принимали меры, чтобы этих нежелаемых явлений не было. Они полагали, будто в их власти не допустить их. И в этом отношении они сами боролись против создаваемого ими общества. Многое в том, что делалось, можно отнести к строительным лесам, а не к самому строящемуся зданию. Но леса воспринимались как неотъемлемая часть здания, порою — даже как главная. Порою казалось, что здание рухнет без этих лесов. К тому же общество — не дом. Тут не всегда можно различить леса и строящееся с их помощью здание. Так что же во всем этом есть сталинизм — само новое общество, созданное под руководством Сталина, исторические методы его построения, строительные леса, борьба против нежелаемых явлений строящегося общества?!

    Процесс, повторяю и подчеркиваю, был необычайно сложен и противоречив. Вот вам для примера еще один штрих эпохи, о котором вообще никто не говорит. В сталинские годы начала складываться новая социальная структура населения, стали возникать новые формы материального и социального неравенства. Сталинское руководство предпринимает усилия, чтобы остановить этот неумолимый процесс. Отсюда — особо жестокие репрессии в отношении представителей новых, нарождающихся привилегированных слоев. Замечу кстати, что неспособность остановить этот процесс послужила одной из важнейших причин поражения сталинизма и ухода его с арены истории.

    А сообщники Сталина — кто это? Кучка партийных руководителей? Аппарат партии и органов государственной безопасности? Нет, не только и не столько это. Общество строили миллионы людей. Они были участниками процесса. Они были помощниками палачей, палачами и жертвами палачей. Они были и объектом и субъектом строительства. Они были и власть и сфера приложения власти. Создание нового общества означало организацию населения в стандартные коллективы, организацию жизни этих коллективов по образцам, которые впервые изобретались в гигантском массовом процессе путем проб и ошибок. Создание нового общества — воспитание людей, выведение человека, который сам, без подсказки властей и без насилия становился носителем новых общественных отношений. Процесс этот происходил в непрерывной борьбе многочисленных сил и тенденций.

    Одной из величайших заслуг сталинской эпохи явилась культурная революция. Новое общество нуждалось в миллионах образованных и профессионально подготовленных людей. И оно получило возможность удовлетворить эту потребность в первую очередь. Это поразительный феномен: самым доступным для нового общества оказалось то, что было самым труднодоступным для прошлой истории, — образование и культура. Оказалось, что гораздо легче дать людям хорошее образование и открыть им доступ к достижениям культуры, чем дать им приличное жилье, одежду и пищу. Доступ к образованию и культуре был мощной компенсацией за бытовое убожество. Люди переносили такие бытовые трудности, о которых теперь страшно вспоминать, лишь бы получить какое-то образование и приобщиться к культуре. Тяга миллионов людей к этому была настолько сильной, что ее не могла бы остановить никакая сила в мире. Всякая попытка вернуть страну в дореволюционное состояние воспринималась как страшнейшая угроза этому завоеванию революции. Быт играл при этом роль второстепенную. И казалось, что образование и культура автоматически принесут бытовые улучшения. Для очень многих это происходило на самом деле и создавало иллюзию возможности того же для всех.

    Но самым, пожалуй, важным результатом революции, привлекшим на сторону нового строя подавляющее большинство населения страны, было образование коллективов, благодаря которым люди приобщались к публичной социальной жизни и ощутили заботу о себе общества и власти. Тяга людей к коллективной жизни, причем — без хозяев и с активным участием всех, была не слыханной ранее нигде и никогда. Демонстрации и собрания были делом добровольным. На демонстрации ходили целыми семьями. Несмотря ни на что, иллюзия того, что власть в стране принадлежит народу, была всеподавляющей иллюзией тех лет. Явления коллективистской жизни воспринимались как показатель именно народовластия. И это было нечто большее, чем только иллюзия. Народные массы заняли нижние этажи социальной сцены и приняли участие в социальном спектакле не только в качестве зрителей, но и в качестве актеров. Актеры на верхних этажах сцены и на более важных ролях тогда тоже в массе своей выходили из народа. На нижних уровнях сцены разыгрывались в миниатюре все те же спектакли, какие разыгрывались в масштабах всей страны.

    То было время великого социального творчества. Многие социальные открытия делались на наших глазах. Мы сами принимали в них участие в качестве материала творчества и в качестве творцов. Интересное это явление — историческое творчество масс людей. Проходят годы, и ученые начинают ломать голову над какими-то историческими явлениями, пытаясь разгадать их тайну. А для участников этих явлений никаких тайн нет. Для них все очевидно, ибо все происходит с ними и на их глазах. Но зато они еще не знают того, во что со временем вырастет их вроде бы примитивное начинание. Им неведомо то, что их вроде бы жалкое дело рождает великий феномен истории, который со временем станет загадкой для мудрецов. Впрочем, лишь для профессиональных мудрецов, чтобы они выглядели именно мудрецами, а не заурядными идиотами.

    Сталинская эпоха была воплощением в жизнь сказки, утопии. Но воплощение это произошло в такой форме, что сказка превратилась в объект для насмешки. И не потому, что реальность оказалась хуже сказки — во многом она оказалась гораздо лучше сказки, — а потому, что жизнь пошла совсем в другом, непредвиденном направлении, и сказка утратила смысл.

    Коммунистическая утопия создавалась при том условии, что многие существенные факторы человеческой жизни игнорировались, а именно — распадение человечества на расы, нации, племена, страны и другие общности, усложнение хозяйства и культуры, иерархия социальных позиций, изобилие соблазнов, власть, слава, карьера и т.п. Утопия предполагала лишь сравнительно небольшие объединения более или менее однородных индивидов, со скромным бытом и потребностями, с примитивным разделением функций. Утопия создавалась для низших слоев населения и низшего уровня организации общества.

    Люди верили в коммунистическую утопию, не подозревая о том, что отвлекаются от упомянутых выше факторов. В самом деле, почему бы не жить в мире и дружбе, почему бы не проявлять заботу друг о друге, почему бы не распределять жизненные блага по справедливости, почему бы не вознаграждать людей по заслугам, почему бы не трудиться добросовестно и т.д.?! И если рассуждать абстрактно, т.е. не принимая во внимание факторы, исключающие все эти блага и добродетели, все это кажется возможным. Но абстрактная возможность еще не есть возможность реальная. И когда проходили годы, а абстрактные возможности не реализовывались, люди увидели виновных в этом — высшее начальство, социальный строй, сочинителей утопии. А прежде чем это случилось, прогресс в жизни миллионов людей был настолько значительным, что сталинский период прошел в атмосфере если не веры, то желания верить в утопию.

    Для миллионов рабочих и крестьян было благом то, что принесла им революция и новая, коммунистическая система. Миллионы крестьян переселялись в города, приобщались к образованию и культуре, получали более легкие условия труда. Миллионы простых людей из народа становились мастерами, инженерами, начальниками. Дети рабочих и крестьян в огромном числе получали среднее и высшее образование, становились инженерами, врачами, учителями, профессорами, офицерами, чиновниками, учеными, артистами и т.д. Но их дети уже не были детьми рабочих и крестьян. У них уже были другие критерии сравнения и другие потребности.

    Формировалась новая социальная структура общества. В годы моей юности уже можно было заметить, что распределение людей по ступеням и ячейкам этой структуры происходило далеко не всегда по принципам, какие стремилась привить людям коммунистическая идеология, а именно — в соответствии со способностями, трудовыми усилиями и нравственными качествами людей. Но все же эти принципы фактически реализовались для большинства вступавших в жизнь молодых людей, и на отклонения от них еще смотрели как на пережитки капитализма. В послевоенные годы все с большей силой стали давать знать о себе объективные законы структурирования общества и распределения людей в новой структуре. Те принципы, какие проповедовала коммунистическая идеология, стали отступать на задний план. На первый план стали выходить принципы реального коммунизма, о которых предпочитали помалкивать или говорить как о пережитках прошлого и как о тлетворном влиянии Запада. Хотя первые сохраняли значение в определенных случаях в пределах, вторые стали оказывать более сильное воздействие на состояние сознания и чувств людей.

    Сталинский период в основе своей был стремлением миллионов глубоко несчастных людей заиметь хотя бы малюсенькую крупицу Света. В этом была ее несокрушимая сила и святость. И в этом был ее непреходящий ужас. Она окончилась, как только эти несчастные вылезли из своих трущоб, получили свой кусок хлеба, приобрели унитазы, о которых раньше не смели и мечтать.

    Сталинская власть. Как я уже сказал выше, коммунистическое общество формировалось в России одновременно по многим линиям, и основные из этих линий — система власти и управления, социальная организация населения и сфера общественного сознания (идеология). Рассмотрю кратко особенности сталинского периода в этих аспектах.

    Все известные мне авторы рассматривают советскую систему власти и управления так, как будто она сразу же после революции появилась в готовом виде и в этом виде существует до сих пор. Я не буду здесь касаться изменений во власти, которые произошли в сталинский период сравнительно с ленинским, — в сталинский период выкристаллизовалось и приняло более или менее определенные формы то, что в ленинский период находилось в состоянии мешанины, хаоса, брожения. Тут не было качественного изменения, которое можно было бы зафиксировать на уровне понятий социологии. Тогда как переход от сталинского периода к брежневскому означал качественное изменение в самой структуре общества.

    Сталинская система власти и управления была с самого рождения ее двойственной. С одной стороны, это было народовластие с его системой вождей, активистами, волюнтаризмом, призывами, репрессиями и прочими его атрибутами. А с другой стороны, это была система партийно-государственной власти с ее бюрократизмом, рутиной, профессионализмом и прочими ее атрибутами. Первый аспект играл главную роль, достиг в те годы наивысшего уровня. Второй был подчинен первому, служил орудием первого. Он еще только формировался в те годы. Тем не менее он набирал силу. Шла постоянная борьба этих аспектов, сторон, частей власти. Уже в сталинские годы второй аспект зачастую доминировал над первым, проявлял тенденцию к господствующей роли вообще. Сталинские репрессии в значительной мере отражали стремление народных масс помешать превращению партийно-государственного аппарата власти в нового господина общества. Так как первый аспект (народовластие) в сталинские годы все же преобладал, сталинскую систему власти и управления можно считать народовластием. Думав, что тут мы имеем пока самый яркий образец этой власти. Ниже я рассмотрю основные ее черты. Партийно-государственный аспект я специально рассмотрю в разделе о брежневском периоде.

    Сталинский период был периодом подлинного народовластия, был вершиной народовластия. Если вы не поймете эту фундаментальную истину, вы ничего не поймете в этой эпохе. Народовластие не есть нечто очень хорошее — пусть слово «народ» не сеет на этот счет иллюзий. Сталинский террор, массовые репрессии и все такое прочее — это суть признаки именно народовластия. Десталинизация страны, включавшая в себя ликвидацию народовластия, была шагом вперед в эволюции коммунистической государственности.

    Сталинская власть была народовластием прежде всего в том смысле, что это была не профессиональная, а дилетантская власть. Подавляющее большинство постов в ней с самого низа до самого верха заняли выходцы из низших слоев населения и люди, никогда ранее не помышлявшие о том, чтобы кем-то управлять. Это — общеизвестный факт, на который теперь почему-то перестали обращать внимание. А это — миллионы людей. И по образу жизни это множество людей мало чем отличалось от управляемой массы. Для большинства из них это была бедная и трудовая жизнь, причем — в толще прочего населения, для многих из них это была тяжелая обязанность по настоянию коллективов и вышестоящих властей, обязанность временная и рискованная. Люди менялись на всех постах с неслыханной быстротой. Еще не умели управлять. Коррупция, бытовое разложение. Невозможность решить проблемы, которые заставляли решать. Процент репрессированных в этой среде был если не самым высоким, то близким к тому.

    Характерной чертой сталинского народовластия, далее, было то, что вышедший из народа руководитель обращался в своей руководящей деятельности непосредственно к самому народу, игнорируя официальный государственный аппарат, но игнорируя его так, что тот служил руководителю и средством власти, и козлом отпущения дефектов власти. Народным массам государственный аппарат представляется как нечто враждебное им и как помеха их вождю-руководителю. Тем более государственный аппарат тогда имел такой вид, что вполне заслуживал такого отношения. Человеческий материал, доставшийся от прошлого, был неадекватен новой системе по психологии, образованию, культуре, профессиональной подготовке и опыту. Постоянно складывались мафиозные группы. Склоки. Жульничество. Одним словом, сама эта система нуждалась в контроле со стороны еще какой-то системы сверхвласти, стоящей над ней. Эту функцию и взяло на себя сталинское народовластие. Не будь ее, миллионы людей, вовлеченных в государственные органы, сожрали бы все общество с потрохами, разворовали бы все, развалили бы страну. Когда партийно-государственная власть приобрела более или менее приличный вид, сталинизм как форма власти изжил себя и был отброшен. Народовластие кончилось, к великому облегчению жизни именно народа.

    Характерными для народовластия являются волюнтаристские методы управления. Высший руководитель мог по своему произволу манипулировать чиновниками нижестоящего аппарата официальной власти, назначать и смещать их, предавать суду, арестовывать. Руководитель выглядел народным вождем, революционным трибуном. Власть над людьми ощущалась непосредственно, без всяких промежуточных звеньев и маскировок. Власть как таковая, не связанная ничем, кроме еще более высокой инстанции (если таковая имелась).

    Схематично власть в стране в целом выглядела так. Наверху — сам высший вождь (Сталин) с ближайшими соратниками. Внизу — широкие народные массы. Между ними — механизм управления страной — рычаги власти. Эти рычаги многочисленны и разнообразны. Это — личные уполномоченные вождя, органы государственной безопасности, партийный аппарат, Советы, профсоюзы, комсомол, многочисленные общества и союзы (вроде союзов писателей, художников, музыкантов) и т.д. Это суть именно рычаги, орудия системы народовластия, а не самодовлеющие элементы государственности. К их числу следует добавить еще номенклатуру, выдвиженцев, систему осведомительства и т.п.

    Народ при этом должен был быть определенным образом организован, чтобы его вожди могли руководить им по своей воле. Воля вождя — ничто без соответствующей подготовки и организации населения. Такие средства организации масс, как партийные и комсомольские организации, общие собрания, митинги, коллективные мероприятия и т.д., общеизвестны. Я хочу здесь особое внимание обратить на такой важный элемент народовластия, как феномен активистов. Масса людей в принципе пассивна. Чтобы держать ее в напряжении и двигать в нужном направлении, в ней нужно выделить сравнительно небольшую часть. Эту часть следует поощрять, давать ей какие-то преимущества, передать ей какую-то долю власти над прочей пассивной частью населения. И во всех учреждениях и на предприятиях возникли неофициальные группы активистов, которые держали под своим наблюдением и контролем всю жизнь коллективов и их членов. Они приобрели огромную силу мафий. Они могли кого угодно «сожрать», включая руководителей учреждений. Руководить коллективами без их одобрения и поддержки было практически невозможно. Была выработана своего рода «технология» работы таких активов. Она лишь в малой степени была затронута в художественной литературе, но осталась совершенно не изученной научно.

    Активисты в большинстве занимали сравнительно невысокое социальное положение, а зачастую — самое низкое. Часто это были бескорыстные энтузиасты. Некоторые из них делали какую-то карьерку и выбирались в партийные бюро первичных организаций. Но большинство были рядовыми работниками с жалкой зарплатой и скверными бытовыми условиями.

    Важнейшим элементом народовластия была оргия разоблачений врагов (обычно — воображаемых), открытых и тайных доносов, репрессий. Сейчас предают анафеме тайное доносительство. Но открытое доносительство и разоблачительство было распространено еще более, приносило еще больший эффект.

    Помимо активистов, получили распространение и приобрели большое влияние на массы всякого рода зачинатели, инициаторы, новаторы, рационализаторы, ударники, герои. Если активисты держали под своим контролем первичные деловые коллективы, то упомянутая категория выделяемых граждан служила целям разжигания энтузиазма масс, поддержки решений властей, побуждения людей своим примером на действия, желаемые с точки зрения руководства страны.

    В самой системе власти и управления сложился особый институт номенклатурных работников. Сейчас слово «номенклатура» употребляется в ином смысле, чем в сталинские годы. Тогда в номенклатуру включались особо отобранные и надежные с точки зрения высшей власти (т.е. сталинской клики) лица, которые руководили большими массами людей в различных районах страны и в различных сферах общества. Ситуация руководства была сравнительно простой. Общая линия руководства была ясна и стабильна. Методы управления были примитивны и стандартны. Культурный и профессиональный уровень масс был сравнительно низкий. Практически любой функционер, включенный в номенклатуру с одинаковым успехом мог руководить индустрией, целой областью, спортом, сельским хозяйством и литературой. Главная задача руководства заключалась в том, чтобы установить единое и централизованное руководство страной, приучить население к новым формам управления и любой ценой выполнить то, что требовалось высшей властью.

    Я дал далеко не полную, конечно, характеристику сталинского периода с точки зрения власти и управления. Подводя итог сказанному, я хочу подчеркнуть, что изображение советской истории этого периода как разделения на кучку злодеев во главе со Сталиным и прочую массу невинных жертв этой кучки есть идеологический кретинизм. В реальности происходила организация всей многомиллионной массы населения страны в грандиозную систему власти и управления, причем — в систему народовластия и самоуправления. Тут мы имеем один из многочисленных примеров действия законов ныне презираемой диалектики: взяв власть в свои руки, народ сам оказался в тенетах своего собственного народовластия. Ощутив на своей шкуре все его реальные ужасы, народ отрекся от него так же добровольно, как и ухватился добровольно за него ранее. Основу безудержной тирании образует ничем не ограниченная свобода!

    Сталин был подлинно народным вождем. Народовластие — это не обязательно хорошо. Зверства сталинизма были характерным выражением именно народовластия. И этому ничуть не противоречит то, что одновременно это было насилие над самим народом. Народный вождь — это не обязательно мудрый и добрый человек. Иногда народные вожди бывают отпетыми мерзавцами. И иногда они сами презирают народ, ибо знают, что такое народные массы в реальности, а не в книжках и в доктринах. Именно Сталин, а не Ленин был народным вождем, ибо у Ленина было слишком много добродетелей, а тех гнусных качеств, какие приписывают Сталину, было недостаточно, чтобы стать подлинно народным вождем.

    Репрессии. На тему о сталинских репрессиях сложилась огромная литература. На мой взгляд, она почти на сто процентов есть фальсификация реальной истории. Я не хочу этим сказать, будто репрессий не было. Я хочу этим сказать, что тут имеет место концептуальная, идеологическая фальсификация. И вершиной ее является солженицынская концепция, раздутая на Западе до невероятных высот и выдаваемая за непререкаемую истину. В этой концепции сталинские репрессии вырываются из их исторической среды и рассматриваются исключительно как уголовные преступления кучки преступников со Сталиным во главе против миллионов невинных жертв. Причем число жертв преувеличено до пятидесяти миллионов!

    Вопрос о репрессиях имеет принципиальное значение для понимания как истории формирования русского коммунизма, так и его сущности как социального строя. В них произошло совпадение факторов различного рода, связанных не только с сущностью коммунистического социального строя, но и с конкретными историческими условиями, а также с природными условиями России, ее историческими традициями и характером наличного человеческого материала. Была мировая война. Рухнула царская империя, причем — коммунисты в этом были меньше всего повинны. Произошла революция. В стране дезорганизация, разруха, голод, расцвет преступности. Новая революция, на сей раз — социалистическая. Гражданская война. Интервенция. Восстания.

    Никакая власть не смогла бы установить элементарный общественный порядок без массовых репрессий.

    Само формирование нового общественного строя сопровождалось буквально оргией преступности во всех сферах общества, во всех регионах страны, на всех уровнях формирующейся иерархии, включая сами органы власти, управления и наказания. Коммунизм входил в жизнь как освобождение, но освобождение не только от пут старого строя, но и освобождение масс людей от элементарных сдерживающих факторов. Халтура, очковтирательство, воровство, коррупция, пьянство, злоупотребления служебным положением и т.п., процветавшие и в дореволюционное время, превращались буквально в нормы всеобщего образа жизни россиян (теперь — советских людей). Партийные организации, комсомол, коллективы, пропаганда, органы воспитания и т.д. прилагали титанические усилия к тому, чтобы помешать этому. И они действительно многого добивались. Но они были бессильны без органов наказания. Сталинская система массовых репрессий вырастала как самозащитная мера нового общества от рожденной совокупностью обстоятельств эпидемии преступности. Она становилась постоянно действующим фактором нового общества, необходимым элементом его самосохранения.

    Сталинские репрессии приняли политическую форму в силу конкретных исторических условий — борьба против сил контрреволюции, саботажа, вредительства и т.п. Наивно думать, будто ничего подобного не было, будто старый мир покорно подчинился новому режиму. Он сопротивлялся, и это было естественно. Добавлю к этому тот факт, что происходило формирование новой системы власти. А оно происходило в ожесточенной борьбе, причем — растянувшейся на многие годы. Опять-таки наивно думать, будто это был всего лишь процесс, в котором группа злоумышленников во главе со Сталиным уничтожала честных, невинных, умных и т.п. работников системы власти. Не надо идеализировать жертв сталинских репрессий. Реальная подоплека их теперь исчезла, и теперь легко изобразить одних как уголовных преступников, а других — как невинных жертв. Это была серьезная история. Без сталинских репрессий в отношении политических противников новую систему власти вряд ли удалось бы создать. Я этим самым не хочу сказать, что репрессии были положительным или отрицательным явлением, — я вообще не даю субъективных оценок. Я хочу лишь сказать, что к ним ошибочно подходить с критериями морали и права.


    О репрессиях


    Ф: Твоя концепция сталинского периода до сих пор вызывает у нас раздражение. Считается, будто ты оправдываешь сталинизм. А вся наша новая «революция» прошла в идеологическом одеянии борьбы против сталинизма.

    П: На Западе тоже. Так удобнее скрыть суть событий. Отождествить коммунизм со сталинизмом, а последний изобразить как сплошное преступление, — таким путем можно оправдать любые настоящие преступления реформаторов и их западных наставников.

    Ф: Признаюсь, твои суждения насчет репрессий у меня до сих пор вызывают недоумение.

    П: Я их не оправдываю. Но и не осуждаю. Это — не моя цель. Я их исследовал, причем — исключительно как социальный феномен. Сталинцы репрессировали миллионы людей, но спасли страну и народ от гибели, создав предпосылки для превращения страны во вторую сверхдержаву планеты. Реформаторы после 1985 года не устраивали массовых репрессий и вообще репрессировали немногих, но угробили страну и обрекли на деградацию и вымирание русский народ. Потери от их «антисталинистской» деятельности уже во много раз превысили потери от сталинского террора. Я вообще считаю, что десталинизация страны зашла слишком далеко. Ослабление системы репрессий и ликвидация ее в отношении высших лиц аппарата власти послужили одной из причин краха коммунизма в нашей стране.

    Ф: Как так?!

    П: Есть истины, в которых все боятся признаться даже самим себе. Нужно интеллектуальное мужество, чтобы их высказать.

    Ф: Все-таки поясни!

    П: Ошибка хрущевской десталинизации заключалась, среди прочих, также и в том, что сталинские репрессии были осуждены полностью и без всякого анализа их социальной сущности. Все подверженные репрессиям были объявлены невинными жертвами. Это, конечно, не случайно. Объективный анализ репрессий означал бы научное понимание сущности коммунизма, чего наша идеология не могла допустить. Ликвидация системы репрессий была таковой в отношении работников аппарата власти и управления, руководителей предприятий, учреждений, организаций. Это было ослабление их ответственности за состояние руководимых объектов. В хрущевские годы начала развиваться всеобщая система безответственности за ход жизни в стране. Наказания остались, но они не были такими страшными, как при Сталине. Репрессии остались лишь в отношении диссидентов и их предшественников. Да и то в ослабленной форме. А самое главное — репрессии почти полностью прекратились в отношении высших лиц страны. Подлинные хозяева общества обезопасили себя лично. Не случись этого, никакой перестройки не было бы.

    Ф: Почему?

    П: Потенциальные реформаторы отчасти были бы репрессированы, отчасти сами репрессировали бы других.

    Ф: Но ведь нельзя же вечно жить с репрессиями!

    П: Нельзя долго жить без репрессий. Этот «либеральный» период должен продолжаться до тех пор, пока люди боятся возвращения периода репрессий. Как только страх репрессий пропадет, его надо так или иначе пробудить вновь.

    Ф: На Запале же живут без этого!

    П: Там другие страхи. Страх остаться без работы и без денег, например.

    Ф: Неужели без палки люди жить не могут?!

    П: Люди могут. Но их более или менее значительные объединения — нет. Это — общий социальный закон. Возьми тех, кто представляет интересы объединения как целого! Они должны быть поставлены в такие условия, чтобы они выполняли свои функции должным образом. У них должен быть страх потери своего положения и страх наказания за плохую работу объединения. Наказание должно быть реальным, адекватным масштабам объединения и регулярным.

    Ф: Это очевидно. У нас репрессии в сталинском духе исчезли почти совсем, а новая система наказаний не сложилась настолько, чтобы ее заменить.

    П: Стоит ли говорить о рядовых гражданах?!

    Ф: Тут массовая безответственность стала нормой. Мы стали превращаться в общество преступников. Причем лишь малая доля «мелких» преступлений разоблачалась и наказывалась.

    П: А очковтирательство, показуха, формалистика!.. Поставь себя на место Сталина и предложи что-то получше репрессий. Кстати сказать, не он их изобрел. Сталин ведь, был председателем Рабоче-Крестьянской Инспекции, в задачу которой входила борьба с преступностью в самой системе власти и управления. Он уже тогда знал и понимал, с каким «материалом» надо работать. У него не было иллюзий.

    Ф: И все-таки как-то не хочется думать, что ослабление репрессий привело к катастрофе.

    П: А я разве это утверждаю?! Сработал сложный комплекс причин и условий. Я стремлюсь этот комплекс описать постепенно и более или менее полно. Я лишь утверждаю, что отмена сталинских репрессий внесла свою долю в этот процесс.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Социальная организация. Одновременно с новой системой власти и управления происходило формирование новой, специфически коммунистической социальной организации населения и новых социальных отношений. Этот процесс завершился лишь в послевоенные, хрущевско-брежневские годы. Я на эту тему буду специально говорить, когда перейду к послесталинскому периоду. А здесь выскажу ряд мыслей, которые у меня возникли на основе наблюдения сталинского периода.

    Строители нового общественного устройства не имели целью сознательно строить именно ту социальную организацию, какая получилась на самом деле. Перед ними стояли совсем иные конкретно-исторические задачи, они имели совсем иные цели и руководствовались иной идеологией. Они поступали так в силу исторической необходимости и использовали те возможности, какие имелись в наличности. Новая социальная организация складывалась как следствие их деятельности, причем — как следствие неосознанное и непреднамеренное.

    Строители нового общества имели перед собою задачи, осознаваемые как задачи установления общественного порядка, создания школ и больниц, обеспечения городов продуктами питания, создания средств транспорта, создания фабрик и заводов для производства необходимых для жизни населения и для обороноспособности страны предметов и т.д. Они понятия не имели о том, что они тем самым создавали ячейки нового общественного организма с их закономерной структурой и объективными, не зависящими от воли и сознания людей социальными отношениями. Да и сейчас еще даже профессиональные теоретики не понимают этого феномена коммунизма. Они видят основы последнего в чем угодно, только не в его фундаментальной социальной организации.

    Революция 1917 года ликвидировала классы капиталистов и помещиков. Земля, фабрики и заводы были национализированы, огосударствлены. Но много ли было в стране на самом деле частных предприятий как в городах, так и в деревнях?! И в каком это находилось состоянии?! В сталинские годы практически почти все делалось заново, во всяком случае — то, что было построено, по объему во много раз превосходило то, что было, а по социальному статусу изначально было государственной собственностью. Государственные учреждения, органы порядка, больницы, учебные заведения и т.д., как правило, и ранее не были частными. А в сталинские годы всего этого было создано столько, что дореволюционное наследие выглядело во всем этом каплей в море. То, что обобществлялось, на самом деле было не столь значительным, как об этом принято говорить. Основу нового общества пришлось создавать заново после революции, используя для этого новую систему власти и новые условия. Да к тому же ликвидация частной собственности на средства производства была негативной акцией революции — она уничтожила один из фундаментальных элементов базиса старого общества, но отсутствие чего-то, ликвидация чего-то не могли стать основой здания нового общества. Такой основой могло стать лишь нечто позитивное. И такой основой на самом деле стала та социальная организация, которая сложилась в результате конкретно-исторического процесса по своим объективным социальным законам. Наука об этом феномене так и не появилась ни в Советском Союзе, ни на Западе. Этому помешала апологетическая идеология, с одной стороны, и антикоммунистическая идеология — с другой. И те и другие выдвигали на первый план факт ликвидации частной собственности на средства производства и «эксплуататорских» классов, непомерно преувеличивая (приукрашивая или очерняя) его роль в формировании реального коммунизма.

    Важно не столько то, что исчезло в результате революции, сколько то, что развилось взамен. А взамен пришли стандартные первичные деловые коллективы с определенной структурой сотрудников, соотношениями начальствования и подчинения, причем — с иерархией и сетью таких отношений. Эти отношения стали неустранимой основой социального и материального неравенства граждан общества — основой для нового классового структурирования населения. Со временем конкретно-исторические задачи, вынуждавшие строителей нового общества осуществлять коллективизацию сельского хозяйства, индустриализацию страны, культурную революцию и т.д., отошли на задний план или исчерпали себя, а неосознанный и незапланированный социальный аспект заявил о себе как одно из главных достижений этого периода истории русского коммунизма.

    Коллективизация. Когда число людей, занятых поисками истины, превышает некий допустимый максимум, то в силу вступает закон: чем больше искателей истины, тем более чудовищные заблуждения порождают эти поиски. В таких случаях люди стремятся не столько к истине, сколько к удовлетворению своих личных целей за счет темы. Истина оказывается делом второстепенным. Тема советской коллективизации дает классический пример на этот счет. На эту тему исписаны тонны бумаги. Найти в них крупицу истины еще труднее, чем жемчужину в навозной куче.

    Хотя мы жили в Москве, мы не порывали связи с деревней, откуда были родом. Каждое лето мы ездили туда. Помогали родственникам в работе. Коллективизация проходила на наших глазах. И в колхозе мне приходилось работать.

    Считается, будто колхозы суть на сто процентов выдумка большевиков. Почитайте книги русских дореволюционных историков, которых никак нельзя обвинить в симпатиях к большевикам (о них тогда и в помине ничего не было), и вы увидите, что у колхозов были предшественники и предпосылки в далеком прошлом в виде общинного и государственного земледелия. Во всяком случае, наш район был подготовлен к колхозам всей прошлой историей. Думаю, что в этом отношении он был типичен для России. Крестьяне не были собственниками земли. Единоличность хозяйства заключалась лишь в том, что семья индивидуально использовала отведенные ей участки земли. Землю нельзя было продать и даже передать другим во временное пользование за плату. Революция ликвидировала помещичье землевладение. Производительность крестьянского труда была низкая. Продукты труда продавались лишь в исключительных случаях. Это не было источником регулярного дохода. Многие работы выполнялись коллективно (починка дорог, рытье прудов, сенокос). Коллективизация не была для крестьян чем-то абсолютно неожиданным.

    О колхозах стали говорить еще до того, как коллективизация началась практически. Неподалеку от нашей деревни возникла коммуна в духе идей социалистов-утопистов. Она стала предметом насмешек и скоро развалилась. Так что не любое насилие сверху могло быть принято массами крестьян. Если колхозы и были насилием, как принято теперь думать, то это было насилие особого рода: оно было формой организации добровольности. Иначе колхозы не уцелели бы, несмотря ни на какие репрессии. Ведь и в основе закрепощения крестьян в России в шестнадцатом и семнадцатом веках лежала добровольность. Суть проблемы рабства состоит не в том, почему людей заставляют становиться рабами, а в том, почему они позволяют превращать себя в рабов.

    Крестьяне отдали в колхоз лошадей, часть коров и овец, инвентарь хозяйственные постройки. Они продолжали пользоваться ими, но уже как достоянием колхоза. Ликвидировали межи. Колхозу дали кое-какие машины. Появились трактора. Одна из идей колхозов и состояла в том, что в условиях единоличного хозяйства было невозможно использование машин. Хотя в конечном итоге производительность колхозов оказалась низкой, государство получило дешевую рабочую силу в городах за счет бегства и вербовок крестьян в города и на стройки в отдаленных районах страны. Кроме того, государство получило возможность выжимать из деревень организованно и почти даром продукты питания для городов и армии.

    Существует устойчивое мнение, будто колхозы были выдуманы сталинскими злодеями из чисто идеологических соображений. Это чудовищная нелепость. Идея колхозов не есть идея марксистская. Она вообще не имеет ничего общего с классическим марксизмом. Она не была привнесена в жизнь из теории.

    Она родилась в самой практической жизни реального, а не воображаемого коммунизма. Идеологию лишь использовали как средство оправдания своего исторического творчества. Сейчас, когда история сделала свое дело, даже советские вожди рассматривают сталинскую колхозную политику как ошибочную и противопоставляют ей некий ленинский (и бухаринский) кооперативный план. Не знаю, чего в этом больше — идиотизма или подлости. Ленинский кооперативный план был совершенно невразумительный и нелепый. Ленин просто понятия не имел о реальности коммунизма. Сталин уже не имел ленинских иллюзий. Он был циничен. Но именно его цинизм больше отвечал исторической неизбежности, чем все прочие программы. Одно дело — бумажные проекты. И другое дело — реальные проблемы реальной страны.

    Чтобы правильно оценить суть дела, надо встать на позиции тех людей, которые были участниками исторического процесса. С нынешними мерками посторонних морализаторов в нем ничего не поймешь. Я неоднократно спрашивал колхозников во время приездов в деревню о том, согласились ли бы они снова стать единоличниками, если бы такая возможность представилась. Все они наотрез отказались. Старый строй жизни рухнул безвозвратно. Простые люди на уровне здравого смысла понимали, что возврат в прошлое невозможен. Колхозы им казались если не мостиком в будущее, то принудительной силой, толкавшей их в будущее. Массы населения понимали, что об улучшении условий жизни надо было думать уже на основе произошедшего перелома. Лишь высокообразованные мудрецы, не имеющие ни малейшего понятия о сущности реального процесса жизни и равнодушные к судьбам участников этого процесса, до сих пор занимаются суемудрием по принципу «что бы было, если бы было не так, как было».

    Все «прелести» колхозной жизни сразу же обнаружили себя в жестокой и вместе с тем в карикатурно усиленной форме: обезличка, бесхозяйственность, моральная деградация, преступления, ничтожная плата за труд и прочие общеизвестные явления привычного теперь советского образа жизни. Началось такое бегство людей из деревень, какого еще не знала русская история. Многие завербовывались на стройки на север и в Сибирь, лишь бы избавиться от колхозов. Призванные в армию ребята почти совсем не возвращались домой. Деревни стали пустеть и исчезать с лица земли. В деревнях остались лишь старики и семьи, которым некуда было бежать. В район стали переселяться люди из других мест, в основном — нищие и малограмотные. Началось безудержное пьянство и примитивное воровство. Почти все оставшиеся в наших местах мужчины побывали председателями колхозов и другими «начальничками», спились, попали в тюрьму. Когда я в 1946 году попал в наш «медвежий угол», там почти совсем не осталось мужчин — погибли в тюрьмах или на войне. Исторический скачок обошелся России дорого.

    И несмотря на это, ошибочно видеть в колхозах одно лишь зло. Реальный процесс жизни многосторонен и противоречив. Его не сведешь к одной простой формуле. В нем участвуют многие люди, имеющие различные интересы и находящиеся в различных отношениях к происходящему. Колхозная жизнь имела не только недостатки, но и несомненные достоинства. Достоинства не абсолютные, а относительные. И временные. Но все-таки достоинства, с точки зрения охваченных колхозами людей. Люди освободились от тревог за хозяйство. Раньше они ночей не спали в страхе, что из-за плохой погоды пропадет урожай. Теперь им стало наплевать на погоду и на урожай. Они даже стали радоваться плохой погоде. Когда начинался дождь, бросали дела, собирались в сарае и часами «точили лясы», т.е. болтали и смеялись. Появилось полное безразличие к тому, что делалось в колхозе. Все усилия сосредоточились на приусадебных участках, оставшихся в индивидуальном пользовании. Множество людей превратилось в начальников, что позволяло им жить безбедно и легко. То, что их регулярно сажали в тюрьму, не сокращало числа желающих занять их место. Внутри колхозов появились должности, позволявшие их обладателям безнаказанно воровать колхозное добро. Молодые люди получили возможность становиться трактористами, механиками, учетчиками, бригадирами. Вне колхозов появились «интеллигентные» должности в клубах, медицинских пунктах, школах, машинно-тракторных станциях. Совместная работа многих людей становилась общественной жизнью, приносившей развлечение самим фактом совместности. Собрания, совещания, беседы, пропагандистские лекции и прочие явления новой жизни, связанные с колхозами и сопровождавшие их, делали жизнь людей интереснее, чем старая. На том уровне культуры, на каком находилась масса населения, все это играло роль огромную, несмотря на убогость и формальность этих мероприятий.

    Но главным соблазном коллективизации для миллионов русских крестьян было не то, какой вид принимала жизнь в деревнях, а то, что большинство из них получило возможность и массовый толчок к переходу к городскому образу жизни, причем — в новом обществе. Нет худа без добра. Благодаря коллективизации многие миллионы русских людей бросили тупую, тяжелую, грязную, голодную и беспросветную деревенскую жизнь и устремились в города, т.е. к культуре, к образованию, к развлечениям, к гигиене, к сытости, к более легкому и интересному труду. Подсчитайте, сколько крестьянских детей стали врачами, учителями, учеными, профессорами, писателями, артистами, художниками, инженерами, офицерами и т.д.! А вся прочая масса покидавших деревни людей так или иначе находила в новой жизни какое-то жилье и работу. Насилие тут имело место, это бесспорно. Но оно играло роль побуждения к освобождению и организующего средства добровольности. Добровольности массовой — вот что тут важно понять. А всякая организация массовости есть насилие с индивидуальной точки зрения.

    Критики сталинского периода обычно вырывают отдельные его явления из их совокупной связи и оценивают их изолированно, причем — с точки зрения критериев, чуждых самой природе исторических процессов. Надо все значительные явления той эпохи (да и вообще!) брать в их совокупности, в комплексе. Коллективизация была абсолютно необходимой в тех условиях, когда необходимостью стала индустриализация страны. А индустриализация сама была обусловлена достаточно серьезными причинами — необходимостью защиты страны от внешних врагов, необходимостью обеспечения населения и народного хозяйства минимальными средствами существования и функционирования и т.д.

    Если принять во внимание всю совокупность сложившихся тогда условий и те фактические стратегические задачи, вставшие перед сталинским руководством, то беспристрастный исследователь со всей очевидностью увидит, что из всех мыслимых вариантов решения этих задач именно коллективизация была наиболее эффективной практически. Сталинская политика вызывала и до сих пор вызывает злобу не столько потому, что была связана с жестокостью и репрессиями, сколько потому, что была поразительно успешной. Беспристрастные исследователи в далеком будущем наверняка в жестокости сталинских лет увидят не столько факт якобы необоснованных жестокостей, сколько мужество и дальновидность сталинского руководства пойти на эти жестокости как на неизбежные в интересах выживания страны.

    Индустриализация. В антикоммунистической и антисоветской печати индустриализация (как и коллективизация) вырывается из конкретной исторической связи и рассматривается с точки зрения абстрактных критериев морали и идеализированной индустриализации стран Запада. Предполагается, будто были возможны более эффективные и «человечные» методы индустриализации, а то и вообще необходимость таковой отвергается. Я утверждаю, что и тут сталинское руководство действовало не в угоду некой идеологической доктрине, а в силу необходимости. И выбрало наиболее подходящий для условий страны тех лет путь. Этот путь был сопряжен с колоссальными трудностями, потерями, жертвами. Но в высшей степени несправедливо приписывать их неким злым умыслам и глупости сталинистов. И просто фактически ошибочно замалчивать то, что это был великий исторический подъем многомиллионных масс людей, организованных сталинцами.

    Все наиболее важные мероприятия сталинского руководства осуществлялись вовсе не потому, что сталинисты вычитывали какие-то инструкции на этот счет в марксистских текстах. Таких инструкций вообще не существовало. А если и было нечто похожее на них, то эти слова лишь постфактум интерпретировались применительно к тому, что свершалось без них, причем — апологеты коммунизма истолковывали их как оправдание действий власти, а антикоммунисты истолковывали так, будто «большевики» действовали в угоду марксистской доктрине и вопреки каким-то природным законам и натуре человека. Конечно, идея необходимости создания пролетариата для того, чтобы реализовать марксистскую идею диктатуры пролетариата, как-то фигурировала в умах деятелей той эпохи. Но марксизм предполагал уже существующий пролетариат как условие коммунистической революции, а не революцию как условие создания пролетариата. Сталинское руководство действовало прежде всего в силу необходимости, которая возникала в исторически сложившихся условиях и вынуждала именно к таким действиям.

    Благодаря индустриализации появились бесчисленные трудовые коллективы, учебные заведения, научные учреждения, средства транспорта и т.д. И большая часть всего этого (думаю, более 90 процентов) создавалась заново, а не была всего лишь переделкой дореволюционного наследия. Россия в поразительно короткие сроки стала современным индустриальным обществом. Не случись этого, ей пришлось бы удовольствоваться судьбой западной колонии уже в двадцатые и тридцатые годы.

    Выдвиженец. Я расскажу о судьбе одного хорошо знакомого и близкого мне человека (это — мой старший брат), которая характерна для сталинской эпохи в аспекте индустриализации. Она говорит неизмеримо больше об этом, чем тонны страниц, написанных всякого рода «специалистами» на эту тему.

    Мой брат в 15 лет стал рабочим. Вечерами учился в заочном техникуме. Был комсомольцем. Был кристально чистым человеком в моральном отношении, настоящим коммунистом, как мы называли таких людей, в отличие от множества формальных коммунистов, вступавших в комсомол и в партию исключительно из карьеристических соображений. После окончания техникума брат добровольцем уехал на стройку в Сибирь. Тогда вся страна была огромной стройкой. И добровольцы вроде моего брата играли в ней роль огромную.

    На стройке брат проявил себя именно как настоящий, идеальный, романтический коммунист — работал до изнеможения, самоотверженно и изобретательно. Он стал рационализатором, как тогда называли таких изобретателей. Вступил в партию, не имея никаких карьеристических намерений. Такие люди по своей инициативе карьеру не делали. Но обстоятельства были таковы, что многих из них выталкивали на путь карьеры, если употреблять это слово без негативного оттенка. Брат стал выдвиженцем.

    Выдвиженец — специфическое явление сталинского периода. Это — человек, который из низов сразу, без промежуточных ступеней возносился на высокие уровни социальной иерархии. Возносился, чтобы сыграть предназначенную ему роль. Сыграв ее, он обычно сбрасывался вниз, часто уничтожался в качестве козла отпущения. Предшественниками выдвиженцев были люди, которые в период революции и гражданской войны из небытия возносились на вершины власти и славы. Это была инерция революционного периода. Выдвиженцы выражали желание чуда, стремление сделать это чудо во что бы то ни стало. Они и творили чудо. Страшной ценой и страшное чудо, но чудо.

    Как я сказал, вся страна была стройкой, причем — стройкой по принципу «любой ценой» или «во что бы то ни стало», т.е. не считаясь с жертвами, включая и самого себя. Никакие законы экономики не принимались во внимание, так же как и условия человеческого существования. Стройка шла по законам военного времени, как штурм крепости. Лозунг «Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять» был практически правилом жизни, а не демагогией и пропагандой.

    Стройка, на которую попал брат, оказалась на грани катастрофы. Брат был выдвинут на должность главного инженера, а затем — начальника стройки. Он не был карьеристом, как и вообще большинство «командиров» строек сталинского периода. Тут было нечто совсем иное. Тут была озабоченность интересами дела, страны в целом. Он был во власти массовой психологии тех лет. Он не воспринимал свое выдвижение как карьеру. Он знал, что работать ему придется вдвое больше, спать вдвое меньше, а степень риска быть арестованным возрастет в десять раз. И он не мог отказаться от навязанной ему роли. Конечно, если бы он отказался, его арестовали бы. Но дело было не в этом. Страха тут не было. Для него просто не было проблемы, соглашаться или отказываться. Он, как «командир» в сражении, выполнял приказ. И даже не приказ, а нечто большее: роль в великой трагедии жизни. Если бы он знал, что его скоро расстреляют как вредителя, он все равно не отказался бы от этой роли. И формулировки «враг народа» и «вредитель» его не возмутили бы. Они были предусмотрены правилами трагедии. И он их знал. И принимал, ибо они были лишь словесной шелухой великого плода великой Революции, участником которой он себя ощущал. Он был коммунист в самом высоком, романтическом и трагическом смысле слова. Может быть, тогда впервые в русской истории русский человек возвышался до уровня исторической трагедии.

    Брат как «командир» стройки делал то, что делали и другие «командиры». Любой ценой! Во что бы то ни стало! И стройка была сдана в срок.

    Абстрактно рассуждая, стройку можно было завершить и без порыва, надрыва и жертв. А как теперь пишут критики «режима», без нее вообще можно было обойтись. Допустим, что это верно. И несмотря на это, стройка не была бессмысленной жестокостью. Она была грандиозной тренировкой на преодоление трудностей, на организацию масс, на руководство. Если бы не было такого опыта, мы не выиграли бы войну с Германией. Какое руководство без такого опыта рискнуло бы эвакуировать заводы в безлюдную степь?! А «командиры» сталинских лет смело пошли на это. И заводы буквально через несколько недель и даже порою дней начинали выдавать продукцию для фронта.

    Благодаря принципам «во что бы то ни стало» и «любой ценой» были совершены великие дела сталинской эпохи. И достижения послесталинских лет обязаны инерции этих принципов, инерции исторического порыва. Отказ от этих принципов и затухание этого порыва снизили способность коммунизма к выживанию.


    Ради чего?


    Ф: Я подписался бы под каждым твоим словом. Все верно. Лучше не скажешь. Только меня тревожит одна мысль: ради чего все это было?! Неужели ради Горбачевых, Яковлевых, Ельциных и прочих инициаторов и деятелей контрреволюции?!

    П: Ты ведь на фронте был с первых дней. Скажи, приходилось тебе ходить в атаку на вражеские танки впереди роты с винтовкой периода Первой Мировой войны?

    Ф: Приходилось. Получил первое ранение. Но остался в строю.

    П: Вызывался добровольцем прикрывать отступление товарищей и стоять насмерть?

    Ф: Бывало и это.

    П: Бывал на уборочных работах в колхозах, работал до кровавых мозолей задаром?

    Ф: И не раз.

    П: Вызывался добровольцем подымать развалившиеся колхозы в глуши? Подымать целину?

    Ф: Было и такое. Пять лет протрубил.

    П: А ради чего?

    Ф: Снимаю свой вопрос как бессмысленный. Это была моя жизнь. Без этого я не мыслю жизнь вообще.

    П: Это — историческая судьба нашего поколения. И не надо ждать за это ни от кого ни похвалы, ни благодарности. Главное — мы были и выполняли долг отпущенной нам судьбы.

    Ф: Помнишь, у меня в жизни был случай, когда меня исключили из партии и отдали под суд?

    П: На целине? Конкретно не помню за что.

    Ф: Тогда на уборочные работы в деревню посылали представителей от высшей власти в качестве ответственных за ход уборки урожая — уполномоченных, как тогда говорили. Послали меня. Урожай был великолепный. А хранилищ для зерна не было. Сгружали прямо под открытым небом перед железной дорогой. Я поговорил со стариками. Они сказали, что вот-вот начнутся дожди и зерно пропадет. Я на свой страх и риск бросил все силы на строительство навесов от дождя. Высокое начальство приказало прекратить эту «самодеятельность». Мол, прогноз погоды отличный, я срываю уборку в целом районе, сею панику и т.д. Я отказался выполнить приказ. Меня арестовали, отобрали партийный билет. А на другой день начались дожди. Урожай погиб. Спасли лишь то, что сгружали под мои навесы. Потом меня освободили, партбилет вернули, даже орденом наградили. Тогда у меня мелькнула мысль выйти из партии и отказаться от наград. Пришлось бы, конечно, переучиваться. Но это не пугало, я еще был молод. Я все-таки эту мысль отбросил. Тот случай, подумал я, был лишь эпизод в великой эпохе, а не вся эпоха. И в партии я был не ради некоей абсолютной разумности и справедливости. Вообще не ради чего-то. Моя жизнь без нее была бы ничто.


    В Москве посткоммунистической


    Второй день Писатель решил посвятить осмотру тех мест, где вырос и где прошла его юность. Он не нашел не только свой дом, но даже улицу, на которой он стоял. Весь район был застроен новыми домами, старые дома были все снесены, а улицы спланированы совсем иначе, чем раньше. Тут все было чужим. Он был пришельцем из прошлого. Он ощущал себя так, как ощущал бы питекантроп, который вдруг воскрес и стал искать свою родную пещеру где-нибудь на Манхэттене.

    Район ошеломил, даже как-то придавил его к земле, заставил почувствовать себя муравьем, даже червяком. Причем район произвел такое впечатление не столько масштабами — Писатель видал на Западе и более грандиозные комплексы зданий, — сколько умыслами строителей. По замыслу это должен был быть комфортабельный, вполне современный жилой комплекс со всем, что необходимо для жизни населения небольшого (по нынешним масштабам) города, — с магазинами, кинотеатрами, школами, спортивными сооружениями, детскими садами, ресторанами, столовыми, библиотеками и даже вытрезвителем. Если бы в его школьные годы показали проект такого комплекса, они не поверили бы, что такое когда-нибудь будет построено. Правда, теперь тут все запущено, заброшено, закрыто, разрушено. Но это произошло лишь в годы после начала перестройки. В доперестроечные годы тут все так или иначе действовало. А жители района, получив это неслыханное богатство задаром, стали еще более недовольны советское системой, поскольку тут что-то действовало плохо, чего-то не хватало для удовлетворения новых потребностей, для начальства построили более комфортабельные дома, а на Западе, как они думали, вообще все лучше и всего больше.

    В одном из выступлений на Западе Писатель сказал, что главный враг коммунизма — рост материального благосостояния, образованности и культуры широких слоев населения, ибо потребности и соблазны при этом разрастаются гораздо быстрее и сильнее, чем возможности их удовлетворения. Слушатели сочли эти слова за шутку и посмеялись над ней. А между тем в этом не было ничего шуточного. Идея изобилия вообще порочна. Дело не в том, что изобилие предметов потребления недостижимо, — оно как раз достижимо, — а в ином. То, что появляется в изобилии, теряет ценность. Удовлетворенная потребность рождает новые, еще большие. Изобилие порождает неравенство в распределении еще больше, чем дефицит. Возникают соблазны и нетрудовые пути достижения благополучия. Именно улучшение материальных условий в огромной степени способствовало росту антикоммунистических настроений, — люди возжаждали еще большего, усилилась зависть к высшим слоям и к западному благополучию. Коммунизм в России разрушали не бедные, а благополучные и богатые!

    Его вдруг осенила мысль: так ведь все эти дома, которые даже теперь выглядели ничуть не хуже домов в аналогичных районах городов Запада, были построены уже в годы его эмиграции, т.е. в годы «застоя» и «черного провала», по терминологии западной антисоветской и российской прозападной пропаганды! Ведь после 1985 года тут не построено ничего, абсолютно ничего! Лишь заброшено строительство целого квартала и запущены дома, нуждавшиеся в ремонте. За несколько лет до начала «перестройки» в России Писатель прочитал книгу западного социолога о положении и перспективах Советского Союза. Автор, явно не симпатизировавший коммунизму, признавал, однако, несомненные успехи «Советов». В частности, он отмечал необычайно интенсивное жилищное строительство там. Причем его особенно поражало то, что квартиры в новых домах доставались в основном рабочим и низкооплачиваемым слоям населения, к тому же бесплатно. Автор утверждал, что на Западе такое возможно (если вообще возможно) не раньше, чем через 50 лет.

    Как бы мы ни относились к коммунизму, необходимо признать как факт то, что советский период русской истории был грандиозным, необычайно сложным и противоречивым феноменом. Нужны десятилетия (если не столетия) на то, чтобы понять этот феномен всесторонне и глубоко. Нужны для этого усилия сотен добросовестных и умных специалистов. Случится такое когда-нибудь или нет?! Он, Писатель, видел и описал лишь частичку этого феномена. Лишь оказавшись на Западе, он получил возможность изучать другие стороны этого феномена. Но и это было все-таки ограниченное наблюдение.

    Что было тут раньше — думал Писатель, разглядывая громады новых домов. Жалкие развалюхи убогого, нищего, рваного, вшивого, безграмотного российского прошлого, а отнюдь не та благодать Божия, как теперь изображают дореволюционную Россию новые хозяева страны, их идеологические холуи и дегенераты-националисты. Разве это плохо, что это убожество снесли с лица земли и на его месте построили дома, какие даже не снились раньше?! Если при этом снесли какие-то сооружения, значение которых искусственно раздуто, то без жертв не обходится никакой прогресс.

    Кое-что начали ремонтировать. Когда район приведут в приличный вид, его покажут по западному телевидению как результат перехода к западному образу жизни, а какие-то развалюхи и трущобы покажут как то, что якобы было на этом месте в советские годы. Такие трюки там уже проделывали много раз, и западные зрители принимают их за чистую монету. Причем принимают не потому, что искренне верят (на Западе вообще не бывает ничего искреннего!), а потому, что хотят, чтобы именно так и было на самом деле. А если ремонт района произведет западная фирма, из этого раздуют целую пропагандистскую кампанию и растянут ее на несколько недель. Запад должен выглядеть спасителем русских от ужасов коммунизма! И налогоплательщикам будет сделан намек, будто их денежки идут на спасение несчастных русских. Одним словом, многое можно списать за счет русских, многое можно оправдать ссылками на спасение мира от кошмарных последствий коммунистического тоталитаризма.

    Писатель устал ходить (все-таки семьдесят, а не семнадцать!). И проголодался. Решил зайти в кафе или ресторан. Но ничего такого на пути не встретилось. Он обратился за информацией к прохожим. Ему объяснили, как найти ближайший ресторан. Предупредили: ресторан частный. На Западе, где все рестораны частные, Писателю за все 15 лет ни разу не пришла в голову мысль, что они частные. Он их воспринимал так же, как в свое время московские рестораны. Хотя те и были государственными, заведующий все равно воспринимался как хозяин, средств он имел не меньше, а, пожалуй, и побольше, чем западный частник, работники же ресторана жили наверняка лучше западных коллег того же рода занятий, во всяком случае — работали меньше. Прохожий, предупредивший Писателя о том, что ресторан частный, хотел этим сказать, что ресторан не по карману простому смертному. Средний обед в нем стоил чуть ли не месячную минимальную зарплату или, во всяком случае, больше средней месячной пенсии.

    Зайти в ресторан Писатель не решился, не мог привыкнуть к мысли, что в Москве покончили с советским периодом уже на низшем уровне жизни. А ведь когда-то тут были приличные рестораны. Днем они работали как столовые. Даже тогда, когда Писатель был младшим научным сотрудником с мизерной зарплатой, он регулярно обедал в ресторанах.

    Он долго искал здание школы, но так и не нашел, что с ним стало? Снесли, переделали или заслонили другими домами? Он увидел красивое, только что покрашенное здание школьного типа, обнесенное металлической решеткой. Около него — множество машин западных марок. Спортивного вида молодые люди сидели на скамейках или прогуливались по аллее. Подойдя ближе, он прочитал на вывеске, что это — частный лицей. Это его добило окончательно, и он поспешно покинул район.

    Еще накануне Писатель почувствовал, будто кто-то наблюдает за ним. Но не придал этому значения — мало ли всяких зевак болтается без дела по улицам! Теперь же он безошибочно установил слежку. Он выявил и человека, который следил за ним. Точно так бывало с ним 15 лет назад. И странное дело: это почему-то внесло в его душу успокоение. Ему стало даже чуточку весело. Значит, осталось в русской жизни нечто устойчивое, незыблемое! Может быть, те, кто уверяет, что Россия выстоит и воспрянет, сталкиваются с бесчисленными мелочами такого рода в самих основах их жизни и на них базируют свою уверенность?! В таком случае да здравствуют доносчики, клеветники, сексоты, жулики, халтурщики, пьяницы и прочие исконные опоры российского образа жизни!

    Стоит ли рассказать Философу о слежке? Лучше не надо. Еще подумает, будто ты заболел манией преследования. И может быть, ничего серьезного за этим нет. Следят по старой привычке. Надо же как-то оправдывать зарплату. Неужели они видят во мне что-то серьезное?! Кто это — «они»?! А что серьезного «они» увидели в тебе 15 лет назад?! Боятся, что я напишу разоблачительную книгу, и она будет иметь успех на Западе?! Значит, «они» все-таки боятся разоблачения?! И все-таки он решил рассказать Философу о слежке. Тот нисколько не удивился.

    Ф: Было бы странно, если бы ее не было. Первое, что всегда делает новая власть, — надзор за принципиальными противниками.

    П: Так, может быть, мне поселиться в другом месте?

    Ф: Нет смысла. Они будут следить за всеми, с кем ты будешь иметь контакты.

    П: Что можно предпринять?

    Ф: Ничего. Это в советские годы можно было как-то бороться против этого, скандалы шумные устраивать. А теперь это исключено. Если решат убрать намеченную жертву, ничто помешать не может. Есть специалисты. И такса. Да и искать убийц не будут.

    Вот тебе пара цифр весьма красноречивых. В 1984 году во всем СССР было не раскрыто 430 убийств. А в одной только России за последний год не раскрыто более 7 тысяч убийств. Чувствуешь «прогресс»?!

    П: Значит, и со мной могут расправиться? Ф: Ты иностранец. Твое влияние здесь почти не ощущается. Я сомневаюсь, что в отношении тебя пойдут на это. Побоятся мирового скандала. Случись что, сразу вспомнят, кто ты был.

    П: Если меня убьют, рекламу моим книгам сделают. Думаю, что Они это понимают. А живой я Им должен казаться безопасным. Скорее всего, просто хотят припугнуть.

    Ф: Возможно, ты прав. Но на всякий случай мы тебе дадим сопровождающих. Молодых ребят. Для них это будет развлечение.

    П: Не стоит. Если захотят убрать, то телохранители не помешают.

    Ф: И то верно. Теперь убивают с использованием современной техники. Точно по американским фильмам.

    П: Мне до сих пор все происшедшее в России казалось неправдоподобным. Как будто во сне. Но сегодня я ощутил, что это — реальность.

    Ф: Это слежка так подействовала?

    П: Нет, кое-что похуже: лицей!

    Ф: В Москве теперь много учебных заведений западного образца. В лицее, который ты видел, учатся дети новых хозяев общества. Обучение стоит больших денег. Детей привозят на дорогих западных машинах. С охраной, которая тоже денег стоит.

    П: Я почувствовал, что эта реальность пришла надолго, если не насовсем, раз перелом затронул самое святое советского общества — школу.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Мания образования. Начиная с Петра Великого российским обществом стала овладевать идея образования широких слоев населения. В 19 веке она приняла характер социальной мании. В образовании стали видеть панацею от всех бед и путь к счастливой жизни. Революция 1917 года расчистила все препятствия на этом пути и добавила новые колоссальные стимулы к образованию. Новое общество потребовало многих миллионов людей, образованных не только в смысле начального образования, необходимого для массы рабочих и мелких служащих, но и в смысле среднего и высшего образования, необходимого для стремительно растущего слоя механиков, инженеров, врачей, учителей, ученых и т.д. Начался буквально ураганный процесс роста образованности общества. Он встал на свои собственные ноги, приобрел способность самоусиления и сам стал одним из основных источников прогресса. В истории человечества не было ничего подобного, что можно было бы сравнить с этим. Страна превратилась не только в сплошную стройку, но и в сплошную школу, техникум, училище, институт, университет. И основой этого урагана образования стала средняя школа.

    Школа довоенных годов. У меня с детства возникло представление о том, что в мире существует нечто чистое, светлое, святое. Сначала воплощением этих представлений был некий религиозный Храм. Но религия была смертельно ранена. Храм был разрушен. А потребность в таком Храме осталась. И такой Храм для меня нашелся сам собой: школа.

    Наша московская школа была уже обычной для тех лет. Не могу сказать, что такими были все школы. Но таких было много, настолько много, что их выпускниками покрывалась бОльшая часть потребностей высшего и специального среднего образования. Кроме того, моя школа во многих отношениях была характерным явлением сталинской эпохи, гораздо более характерным, чем репрессии и ГУЛАГ.

    Мои школьные годы были голодными. Минимум продуктов питания можно было получить только по карточкам. В школе дети из самых бедных семей получали бесплатный завтрак, а прочие могли кое-что покупать по сниженным ценам в буфете. Для меня эти школьные завтраки были весьма серьезным подкреплением. Были они, конечно, убогими. Но в дополнение к тому, что мне удавалось съесть дома, они сохранили мне жизнь. В школе мне также выдавали иногда ордера на одежду и обувь — особые бумажки с печатями, по которым я мог очень дешево купить рубашку, ботинки или брюки в особых магазинах. Несколько раз мне выдавали рубашки и обувь бесплатно. В школе постоянно организовывали всякого рода экскурсии — в зоопарк, в ботанический сад, в планетарий, в многочисленные музеи. Был драматический кружок, кружок рисования, музыки, танцев, рукоделия. Были спортивные кружки — гимнастики, плавания, лыж, шашек и шахмат.

    Уровень преподавания в школе был чрезвычайно высоким. Я думаю, что к концу тридцатых годов советская школа в той ее части, в какую входила наша школа, достигла кульминационного пункта. Школьный учитель еще оставался по традиции одной из самых почетных фигур общества. Учителя были высококвалифицированными и энтузиастами своего предмета. И нравственный их уровень был очень высоким: они служили образцом для молодежи.

    У нас в школе особенно хорошо преподавали математику и литературу. И очень многие ученики стали одержимы ими. Я был в их числе. Литература, наряду с математикой, считалась у нас основным предметом. Помимо произведений, положенных по программе, учителя заставляли нас читать массу дополнительных книг. Да нас и заставлять не надо было: чтение было основным элементом культурного и вообще свободного времяпровождения. Мы читали постоянно и в огромном количестве.

    Значительную часть нашей духовной жизни составляла дореволюционная русская литература. Мы основательно изучали, конечно, произведения советских писателей. Причем мы не просто читали их. Мы вели бесконечные разговоры на темы их произведений и о достоинствах этих произведений. Это было, возможно, потому, что мы прочитывали все их произведения. Такого внимательного и жадного до чтения массового читателя, какой появился в России в тридцатые годы, история литературы наверно, еще не знала.

    Хотя мы основательно изучали русскую литературу и историю, мы не становились националистами. Нам всячески прививалось интернационалистское самосознание. И на многих из нас (в моем окружении — на большинство) более сильное влияние фактически оказывала западноевропейская культура и история. Это было продолжение традиции, возникшей еще в прошлые века, очень сильно развившейся в 19 веке и достигшей высочайшего уровня именно в послереволюционные годы. Причем читали эти сокровища мировой литературы люди всех слоев, возрастов и уровней образования. И не только художественную литературу, но и исторические книги, научно-популярные, книги о культуре, социально-политические. Одним словом, многие из нас вырастали с самосознанием людей западных, с величайшим уважением к западной цивилизации. Подчеркиваю, с уважением, а не с тем холуйским низкопоклонством, которое стало формироваться позднее и по другим каналам. Это низкопоклонство потом затмило наше уважение, сохранявшее достоинство и гордость людей советских.

    Большинству учеников школа давала то, чего они не имели в семьях. Родители их были, как правило, плохо образованными.

    Они испытывали уважение к своим более культурным детям, надеялись на то, что образование выведет их детей на более высокий социальный уровень. Тогда многие делали стремительные взлеты на вершины общества в самых различных сферах. Казалось, что это становится общедоступным. Выпускники школ практически все (за редким исключением) могли поступить в институты. Для них проблемой был выбор института, соответствующего их способностям и желаниям. Хотя нам всячески прививали идеологию грядущего равенства, большинство учеников воспринимали школу как возможность подняться в привилегированные слои общества. Хотя все с почтением говорили о рабочем классе как о главном классе общества, рабочими мало кто хотел быть. Лишь самые неспособные и испорченные «улицей» дети шли в рабочие. Эта возможность подняться в верхи общества в гораздо большей степени делала жизнь радостней и интересней, чем идеи всеобщего равенства, в которые мало кто верил.

    Радость познания. С того момента жизни, как я начал осознавать себя, самую большую радость мне приносило познание. Я не был исключением. Это было широко распространенное явление. В моем поколении веками сдерживавшаяся тяга народа к образованию и просвещению с неудержимой силой вырвалась на свободу. Школа удовлетворяла это стремление и всячески поощряла его. Среди моих сверстников страсть познания была обычным делом. Помимо школы, в нашем распоряжении были библиотеки и читальни, музеи, публичные лекции и т.д. Я, как и многие другие дети, бОльшую часть внешкольного времени проводил за чтением книг. Уже в детских компаниях разговоры о прочитанном стали занимать важное место, а годам к четырнадцати — основное. Это отношение к познанию так прочно вошло в мою душу, что я пронес его в чистоте через всю мою жизнь. Я так и прожил ее с психологией ученика. Теперь я склоняюсь к мысли, что весь народ прожил те годы с радостью познания и с психологией школьников. Потом народ повзрослел, почерствел, утратил самую высокую и чистую человеческую способность — способность радоваться бескорыстному познанию.

    Коммунистические идеалы. В 1938 году я вступил в комсомол. Ничего особенного в этом не было: большинство учеников нашего класса уже были комсомольцами. Но для меня в этом заключался особый смысл: я хотел стать настоящим коммунистом. Настоящими, или идеальными, коммунистами для меня были те, о ком я читал в книгах советских писателей и каких я видел в советских фильмах. Это — люди, лишенные карьеристических устремлений, честные, скромные, самоотверженные, делающие все на благо народа, борющиеся со всякими проявлениями зла, короче говоря — воплощающие в себе все наилучшие человеческие качества. Должен сказать, что этот идеал не был всего лишь вымыслом. Такого рода коммунистов-идеалистов было сравнительно много в реальности. Сравнительно — их было ничтожное меньшинство в сравнении с числом коммунистов-реалистов. Благодаря именно таким людям, коммунистам-идеалистам, новый строй устоял и выжил в труднейших исторических условиях.

    Коммунистическое общество, каким оно представлялось утопистам и тем более марксистам, вполне отвечало моим представлениям об идеальном обществе и моим желаниям. Вступая в комсомол, я думал посвятить свою жизнь борьбе за такое идеальное коммунистическое общество, в котором будет торжествовать справедливость, будет иметь место социальное и экономическое равенство людей и все основные потребности людей в еде, одежде и жилье будут удовлетворены. Мои представления о будущем обществе всеобщего изобилия были весьма скромными: иметь свою постель с чистыми простынями, чистое белье, приличную одежду и нормальное питание. И чтобы люди жили дружно, помогали друг другу, справедливо оценивали поведение друг друга, короче говоря — чтобы жили так, как нужно в идеальном коллективе. Идеи коммунистического общества как общества идеального коллективизма захватили тогда мое воображение и мои чувства.

    Моим идеалом становилось такое общество: все принадлежит всем, отдельный человек имеет самый необходимый минимум, человек все силы и способности отдает обществу, получая взамен признание, уважение и прожиточный минимум, равный таковому прочих членов общества. Люди могут различаться по способностям и творческой производительности. В обществе может иметь место иерархия оценок, уважения. Но никаких различий в материальном вознаграждении, никаких привилегий.

    Я не думаю, что я был оригинален с такими идеалами, об этом мечтали многие. Моя особенность заключалась в том, что, наблюдая советскую реальность, я увидел, как коммунист-идеалист терпел поражение в борьбе с коммунистом-реалистом. У меня происходило обострение критического отношения к советской реальности — назревал конфликт между идеалами и их реализацией.

    Проблемы коммунизма встали перед моим поколением совсем иначе, чем перед мечтателями, идеологами и революционерами прошлого. И даже совсем иначе, чем перед теми, кто практически участвовал в революции, в защите нового строя от попыток контрреволюции и интервентов уничтожить его и в первых опытах построения этого строя на практике. Особенность нашего положения состояла в том, что мы выросли уже после революции и Гражданской войны. Стали сознательными существами, когда основы нового общества уже были заложены, а самая черновая работа была выполнена. Мы явились в мир, в котором коммунистический социальный строй уже стал реальностью. Вместе с тем еще очень свежими были воспоминания о дореволюционном времени, о революции и обо всем том, что происходило непосредственно после нее. Мы об этом прошлом получали сведений (информации и дезинформации) больше, чем наши предшественники, активно действовавшие в нем. Осмысление революции и ее итогов достигло масштабов массового осмысления именно к тому времени, когда мы стали способными воспринимать продукты этого осмысления. Лишь к этому времени все средства культуры и пропаганды достигли мощи хорошо организованного аппарата воспитания нового человека. И мы стали объектом беспрецедентного в прошлом действия этой идеологической силы. Не знаю, как на самом деле переживали происходившие события люди в прошедшие годы, в том числе такие, как Фадеев, Маяковский, Гайдар, Островский, Фурманов, Шолохов, Серафимович, Багрицкий и многие другие. Но их литературные герои создавались на наших глазах. Создавались для нас, а не просто как документальные воспоминания о прошлом.

    Но осмысление революции и ее первых исторических итогов происходило не как некое академически-беспристрастное познание явлений природы. Это был живой процесс жизни, полный драматизма, конфликтов, жестокостей, насилия, обмана. К началу тридцатых годов было в основном завершено уничтожение или по крайней мере нейтрализация фактических деятелей революции и Гражданской войны. Реальное коммунистическое общество стало складываться совсем не таким и не так, как о том мечтали в прошлом. Происходил грандиозный процесс не просто осмысления прошлого, но процесс создания идеологической картины прошлого, которая служила бы интересам настоящего. Прошлое входило в нашу жизнь не только в его романтическом виде, но в идеологически переработанном виде, входило как грандиозная ложь, впитавшая в себя соки правды. Существенно здесь не только то, что прошлое фальсифицировалось и реальность приукрашивалась, но также и то, что фальсифицировалось прошлое определенного рода и реальное прошлое, а приукрашивалась все-таки реальность коммунизма, вышедшая за рамки сказок и мечтаний. Не ведая об этом и не желая этого, наши воспитатели привлекали наше внимание к проблемам коммунизма в самом опасном и неприятном для идеологии и власти смысле, а именно — в смысле постановки общей и принципиальной проблемы сущности реального коммунистического социального строя как такового и его реальных перспектив.

    Легко быть умным и смелым задним числом, глядя на прошлое с высоты наших дней. Теперь многие удивляются, как это люди в те годы позволили себя обмануть. При этом эти умники и смельчаки не замечают того, что сами по уши погрязли в обмане и самообмане иного рода, в современном обмане. И одним из признаков современного самообмана является то, что идейное состояние советских людей прошлого рассматривается ими как обман и самообман. Я утверждаю категорически, что в таком грандиозном процессе, какой пережила страна, имели место бесчисленные случаи обмана и самообмана, но процесс в целом не был обманом и самообманом. Дело обстояло вовсе не так, будто какая-то кучка людей на вершине общества хорошо понимала реальность и преднамеренно вводила людей в заблуждение, будто среди обманываемых было много таких, которые тоже все понимали, но принимали участие в обмане, извлекая для себя выгоду. Реальная история огромной страны не имеет ничего общего с таким взглядом на нее как на результат интрижек, своекорыстных махинаций и криминальных действий.

    В реальности происходило формирование нового человека, адекватного новым условиям существования. Когда речь идет о многомиллионных массах людей, бессмысленно рассчитывать на то, что идеологическое воспитание сделает людей именно такими, как хочется воспитателям, и сделает такими всех. В воспитании масс людей принимает участие множество факторов. Их воздействие на людей различно, порою — противоположно по результатам. И лишь какая-то часть людей поддается обработке в желаемом духе. Если не все в людях становится таким, как хотелось бы, и если не все люди становятся такими, как хотелось бы, это не означает, что система воспитания потерпела крах. Эффективность системы воспитания масс оценивается по тому, что она все-таки внесла в общий процесс формирования сознания людей и какую роль этот вклад сыграл в историческом процессе в данную эпоху. Я утверждаю, что система идейного воспитания, сложившаяся в стране после революции и достигшая расцвета в тридцатые годы, блестяще выполнила ту историческую задачу, какая на нее и возлагалась объективно. Благодаря этой системе достаточно большое число людей было сделано такими, как требовалось обстоятельствами, и массы людей были приведены в такое состояние, какое требовалось этими обстоятельствами. То, что в стране было сделано в смысле социальной, экономической и культурной революции, было бы невозможно без идейного воспитания масс людей. И что бы ни говорили о поведении миллионов людей в период войны, якобы свидетельствовавшем о крахе советской системы и идеологии, на самом деле именно война была самой показательной проверкой эффективности мощнейшей системы идейного воспитания тех лет.

    Новое коммунистическое общество мыслилось как воплощение всех мыслимых добродетелей и полное отсутствие всех мыслимых зол. И адекватный этому общественному раю человек представлялся неким земным святым, неким коммунистическим ангелом. Из нас на самом деле хотели воспитать таких коммунистических ангелов. Кто мог тогда знать, что реальностью таких ангелов являются дьяволы?! Кто мог тогда думать о том, что существуют объективные законы социальной организации, независимые от воли и желания высших руководителей?! Их и сейчас-то не хотят признать даже специалисты. Так что уж говорить о миллионах людей, имеющих для этого слишком слабое образование, и об их вождях, не заинтересованных в познании этих законов! А объективные законы жизни коммунистического общества делали свое неумолимое дело, внося свою долю в воспитание людей. Они вынуждали миллионы людей приспосабливаться к новым условиям бытия, игнорируя призывы вождей и идеологических наставников становиться коммунистическими ангелами.

    Лишь чудом выживавшие одиночки становились жертвами конфликта между прекрасными идеями и серой реальностью.

    Расслоение общества. В 1936 году в нашем классе было 36 учеников. Жизненный уровень по крайней мере двадцати из них был низким, десяти — средним, пяти или шести — выше среднего. Эти привилегированные ученики («аристократы») жили в Новых домах — в квартале новых домов, построенных в конце двадцатых годов по немецким образцам. Квартиры в этих домах по тем временам были огромными и имели все современные бытовые удобства. Однажды нас водили на экскурсию в этот квартал. Нам сказали, что при полном коммунизме все граждане общества будут жить в таких домах. Наши «аристократы» смеялись: они, выходит, уже жили в полном коммунизме.

    В предвоенные годы социальное неравенство в системе образования еще не было таким резким, каким оно стало в послевоенные годы. Но оно уже наметилось. Во всяком случае, я обратил на него внимание. Несколько моих школьных друзей, живших в привилегированных условиях, стали учиться в привилегированных учебных заведениях — факт, не предусмотренный в марксистском учении о коммунизме. В провинции и в деревнях школы были хуже, чем в больших городах. Средних школ было меньше. Еще резче была разница в отношении специального среднего и высшего образования.

    В 10-м классе (в 1940 г.) у нас было уже 23 человека. Причем и число классов сократилось до двух. Так что больше половины учеников «отсеялось». Из окончивших школу большинство поступили в высшие учебные заведения. Несколько парней поступило в военные училища. Из нашего класса лишь 6 человек пошли в рабочие. Так что школа была путем подняться из низов на средний и даже высший уровень социальной иерархии. Тогда этот процесс не осознавался с такой, социальной точки зрения. Внизу оставались самые ленивые и неспособные, а путь вверх был открыт, как казалось, всем. Он был на самом деле открыт многим.

    Особенность времени заключалась также в том, что многие благодаря образованию поднимались вверх, сохраняя психологию выходцев из низов, связи с низами и в значительной мере уровень жизни.

    Свидетельством неравенства стала для меня и система «закрытых» распределителей продуктов, магазинов, столовых, санаториев, домов отдыха. Эта система возникла сразу же после революции в условиях дефицита. Ее назначением было обеспечение более или менее терпимых условий жизни для чиновников высокого уровня и вообще важных личностей. Но она переросла в специфически коммунистическую форму распределения жизненных благ.

    В нашем классе учился парень, отец которого был заведующим магазином. Парень учился плохо. Меня «прикрепили» к нему помогать готовить домашние задания — была такая форма «вытягивать» отстающих учеников. Поэтому мне довелось побывать несколько раз у него дома. Квартира его была богаче, чем у «аристократов» в Новых домах. Кроме того, родители его имели дачу под Москвой. Это был тоже один из путей формирования материального неравенства.

    В семьях моих соучеников, живших на бедном уровне, постоянно говорили о жизненных трудностях. Тот факт, что какая-то категория людей живет «богато» («как капиталисты и помещики»), был общеизвестен. К нему относились как к чему-то само собой разумеющемуся, т.е. не как к несправедливому отклонению от норм и не как к преходящему явлению на пути ко всеобщему равенству, в которое не верили. Но доминировали все-таки умонастроения иного рода.

    Доминирующие умонастроения. Происходило улучшение условий жизни широких слоев населения. Отменили карточную систему. Регулярно снижались цены на продукты питания. Появились предметы «ширпотреба» (одежда, обувь, кухонная утварь и т.д.). Жизнь становилась интересной и насыщенной. Мы ходили на демонстрации, участвовали в комсомольских сборах и во всякого рода общественных мероприятиях (сбор металлического лома и макулатуры, посадка деревьев). Нам показывали новые фильмы, которые с пропагандистской точки зрения были сделаны превосходно. Они производили впечатление даже на Западе. А для нас они были праздниками.

    Жизнь страны, преподносимая нам в героически-романтическом духе, становилась важнейшим элементом нашей личной жизни и оттесняла куда-то на задний план все реальные ужасы и трудности. И сталинские репрессии мы воспринимали как продолжение революции и Гражданской войны. Впрочем, моего окружения они тогда не коснулись почти совсем. В соседнем доме арестовали инженера, затем — его преемника. Но это никакого эффекта не имело. Политические процессы после убийства Кирова мы воспринимали как спектакли и ждали новых представлений такого рода.

    Для огромного числа людей праздничные умонастроения стали постоянным элементом жизни. Они вовлекали в сферу своих переживаний миллионы других. Идеология и пропаганда всемерно поддерживали это состояние. Власти превращали каждое мало-мальски значительное событие (перелеты, открытие канала, пуск заводов, выход фильмов, театральные постановки, спортивные соревнования и т.п.) в массовые празднества. Хотя мало кто верил в марксистские сказки насчет «полного коммунизма», в котором все будет по потребности, массы верили в обычное улучшение бытовых условий и душевных отношений между людьми, верили в лучшее будущее для детей.

    Для меня и многих других моих сверстников отдельная койка с чистыми простынями, трехразовое регулярное питание и одежда без дыр и заплат казались пределом мечтаний. У нас были реальные надежды на это, и они пересиливали негативное отношение к дефектам нарождавшегося общества. А то, чего достигали миллионы людей за счет общедоступного образования, добросовестного труда, образцового поведения и героизма, превосходило пределы наших мечтаний. Это была реальная история, а не всего лишь насилие кучки злоумышленников над обманутым народом. Народ обманут не был. Если тут и было что-то в этом роде, то это было самообольщение, беспрецедентное историческое опьянение кажущейся осуществимостью несбыточных надежд.

    Мы росли с внутренней убежденностью в том, что тот, кто лучше решает математические задачи, пишет литературные сочинения и отвечает на уроках, кто честен, трудолюбив, хороший товарищ, не обижает слабых и т.п., тот заслуживает больше права на уважение, почет, жизненный успех. И в реальности это имело место. Отклонения от этого были еще не настолько сильными и частыми, чтобы определять всю жизненную атмосферу.

    Это были годы молодых и для молодых. Мы получали широкое общее образование, включавшее знакомство с мировой историей и достижениями мировой культуры. Нас воспитывали в духе гуманизма и идей лучших представителей рода человеческого в прошлом. Нам старались привить высокие нравственные принципы. Что из этого вышло на деле — другой вопрос. Реальность оказалась сильнее прекраснодушных пожеланий и обещаний. И из смешения благих намерений и их воплощения в жизнь родились чудовища и уроды, герои и страдальцы, палачи и жертвы. И все-таки многие представители моего поколения восприняли обрушенный на них поток высоконравственных наставлений и многообещающих идей вполне искренне и серьезно. Большинство идеалистов такого рода погибло на войне или в сталинских лагерях. Кое-кто превратился в бунтаря против той реальности, которая оказалась в вопиющем противоречии с его нравственными и социальными идеалами.

    Значительную часть нашего образования составляло изучение революционных идей и событий прошлого, вольнодумства, протестов против несправедливости, бунтов, восстаний, борьбы против мракобесия и т.д., короче говоря — всего того, что было проявлением восстания против существовавшего порядка вещей. Героями нашей юности становились люди вроде Спартака, Кромвеля, Робеспьера, Марата, Пугачева, Разина, декабристов, народников и, само собой разумеется, большевиков. Вся история человечества во всех ее аспектах преподносилась нам как борьба лучших представителей рода человеческого против неравенства, эксплуатации, несправедливости, мракобесия и прочих язв классового общества, как борьба их за претворение в жизнь самых светлых и благородных идеалов. Наши воспитатели не думали о том, что они тем самым готовили протест против недостатков самого нового общества.

    Изначальное противоречие. Я не могу назвать какую-то одну причину моего отрицательного отношения к Сталину в юности. Тут сработала совокупность причин, причем — постепенно и неосознанно на первых порах. Тут сыграли какую-то роль бытовые условия и несправедливости, касающиеся близких людей. Но это само по себе не могло определить направление эволюции личности. Мы жили бедно, но не ощущали себя нищими. Мы получали образование и имели доступ к культуре. Условия жизни понемногу улучшались. Мы имели много знакомых и друзей. Мы имели будущее и верили в него. А нищета — это когда ничего подобного нет. В России нищета как массовый и регулярно воспроизводящийся слой населения исчезла. Я впервые увидел, что такое нищета в реальности, лишь на Западе, и не только в странах Третьего мира, но в самих западных странах, особенно — в США. И несправедливости казались мелкими в сравнении со справедливостью всего строя жизни в целом (опять-таки, как казалось с нашей точки зрения). Дело, очевидно, было не в этом.

    Я рос и формировался в сознательную личность во время, когда идеи коммунизма имели самое сильное влияние на молодежь. Я сформировался, как и многие другие молодые люди моего поколения, как идеалистический или романтический коммунист, как коммунист по психологии, Мы называли таких коммунистов «настоящими». Что это такое, некоторое представление об этом дает книга Н. Островского «Как закалялась сталь», а также книги других советских авторов тех лет. Настоящий коммунист — так думали мы — отвергает частную собственность не только в общественном смысле, но лично для себя. Он довольствуется минимумом материальных благ. Слова Маяковского о том, что ему, кроме свежевымытой сорочки, ничего не надо, мы воспринимали всерьез, как формулу личной жизни. Настоящий коммунист абсолютно честен, правдив, самоотвержен, бескорыстен. И интересы коллектива, народа, страны у него на первом месте. Это не был всего лишь ходульный пропагандистский вымысел. В той или иной мере миллионы молодых людей довоенных поколений несли в себе идеалы таких настоящих, психологических коммунистов.

    Надо сказать, что такой психологический тип культивировался и в какой-то мере вознаграждался. Главным вознаграждением было уважение окружающих, почет, самосознание своей важности для общества. Перепадали и кое-какие земные блага. И по этой линии происходило размежевание настоящих коммунистов на убежденных и показных. Сейчас невозможно установить, в каких пропорциях, так как почти все убежденные коммунисты такого рода погибли в великих стройках, войне, репрессиях. Я выжил случайно, в какой-то мере благодаря тому, что никогда не афишировал свои качества и никому не становился поперек дороги.

    И именно как психологический коммунист я рано начал замечать недостатки советского социального строя, остро переживать их, воспринимать их как отступление от идеалов «настоящего» коммунизма. И для меня, как и для многих других молодых людей тех лет, Сталин стад олицетворением и виновником этого отступления.

    Внимательно приглядываясь к советской реальности, я видел, что в ней, с одной стороны, реализовались самые фундаментальные идеалы коммунизма, а именно — ликвидирована частная собственность на средства производства, ликвидированы классы частных собственников, труд стал главным и для большинства, единственным источником существования, всеобщим стало образование, удовлетворялись минимальные жизненные потребности (в пище, одежде, жилье, медицинском обслуживании, отдыхе, развлечениях, пенсии по старости и т.д.), стало плановым хозяйство, стало единым управление страной, на первый план вышли духовные ценности и осуществилось многое другое. А с другой стороны, этот строй не уничтожил, а развил заново материальное и социальное неравенство, несправедливости в распределении благ, обман, насилие, карьеризм, коррупцию, стяжательство и многие другие явления, которые мы осуждали как язвы классового общества. Наша идеология и пропаганда приписывала их прошлому и объявляла пережитками прошлого, родимыми пятнами капитализма, тлетворным влиянием Запада. Но в это мало кто верил. Во всяком случае, я уже в старших классах школы сделал вывод, что реальный коммунизм (как я называл советское общество) порождает такие явления сам и с необходимостью.

    Я был одним из тех, кто всерьез воспринял идеалы коммунизма как общества всеобщего равенства, справедливости, благополучия, братства. Я рано заметил, что в реальности формируется общество, мало что общего имеющее со светлыми идеалами, прививавшимися нам. Я уже не мог отречься от идеалов романтического и идеалистического коммунизма, а реальный жестокий, трезвый, расчетливый, прозаичный, серый и лживый коммунизм вызывал у меня отвращение и протест. Это не было разочарование в идеалах коммунизма — слово «разочарование» тут неуместно. Эти идеалы сами по себе, т.е. в их словесном выражении, прекрасны, и я от них не отрекаюсь до сих пор. Тут было другое, а именно — предчувствие того, что идеалы в их буквальной формулировке неосуществимы в реальности, а то, что в них осуществимо, несет с собой такие последствия, которые снижают и даже сводят на нет достоинства реализации идеалов.

    Противоречие было неразрешимым. Я принял и до сих пор принимаю реальный коммунистический социальный строй как мой собственный и не хочу никакого иного. И одновременно он вызывал у меня протест своими многочисленными проявлениями. Я не мог разделить то, что я принимал, и то, что отвергал. Это было слито воедино.

    Окончание школы. Окончание школы совпало у меня с началом войны. Большинство ребят призвали в армию. Были такие, которые ухитрились уклониться от призыва. Некоторые устроились в учебные заведения, освобождающее от армии. Но большинство оказалось в армии. Я как отличник мог получить отсрочку и поступить в университет. Но я отказался и попросился в действующую армию, на фронт. Так поступали многие. И это тоже было характерно для сталинской эпохи — добровольцы.

    Война не была для нас неожиданностью. Мы несколько лет жили в ее ожидании. Конфликты на Дальнем Востоке. Финская война. Польская «кампания». «Освобождение» Прибалтики. Неожиданностью явилось то, что враг оказался сильнее и страшнее, чем мы думали, и то, что мы не успели как следует подготовиться. Принято считать, что сталинское руководство плохо готовило страну к войне. Это — идеологическая ложь. Сталинское руководство действовало в наличных условиях. И в этих условиях оно совершило чудо — сделало больше того, что позволяли эти условия, если к ним подойти с западными мерками. Был подготовлен скрытый потенциал, который оказался неожиданным для политиков и теоретиков Запада в который дал о себе знать в ходе войны после первых поражений.

    Школа после войны. В послевоенные годы советская школа изменилась во многих отношениях и по многим причинам. Среднее и даже высшее образование утратило характер исключительности. Колоссально возросло число школ. Окончание школы перестало быть гарантией поступления в институт. Выросло число учителей и изменился тип учителя. Профессия учителя перестала быть такой уважаемой, как до войны, и утратила обаяние. В учителя пошли самые посредственные выпускники школ. Вырос образовательный уровень общества и семей. Изменилось положение в семьях. Дети через семьи стали получать многое такое, что раньше давала лишь школа. Колоссально выросли возможности удовлетворять культурные потребности вне школы. Исчезли идеологические иллюзии. Резче обозначились социальные контрасты. Социальные отношения охватили и школу. Дифференцировалась система образования. Усилились социальные различия учебных заведений и различие в уровне подготовки.

    Очевиднее стало и усилилось расхождение привилегированных и непривилегированных учебных заведений. Исчез романтизм и появился практицизм в детской и юношеской среде. Изменился тип ученика. Изменилось отношение к школе. Школа перестала играть роль светлого храма и роль двери в прекрасное будущее общество всеобщего благополучия.

    Но, несмотря ни на что, советская школа оставалась основой глубокого демократизма общества. Сохранялось относительное равенство возможности образования для большинства молодых людей. Образование уравнивало людей различных социальных категорий. Для большинства молодых людей их жизненный успех зависел главным образом от способностей и прилежания, обнаруживавшихся и развивавшихся в школе. Школа оставалась основной дорогой в жизнь.


    Дети в России посткоммунистической


    Ф: Коммунизму можно простить все его прегрешения только за одно то, что он дал детям и молодежи широких слоев населения. Почему все-таки не удалось сохранить высокий уровень нашей школы?!

    П: Наша система образования стала неадекватной новым потребностям общества. Она приспосабливалась к ним. Но, во-первых, принимая во внимание интересы различных слоев населения и, во-вторых, испытывая колоссальное влияние Запада. Западные специалисты и средства массовой информации единодушно буквально вопили о кризисе западной системы образования. Многие отмечали достоинства советской системы. А в Советском Союзе настойчиво ломали лучшие достижения своей школы и перенимали с Запада то, что там подвергалось жестокой критике.

    Ф: А теперь, судя по всему, России вообще не нужно образование такого размаха и уровня, как ранее. Достаточно «основного» образования для большинства, а высшие слои создают для своих детей элитарную систему. Советское образование считается непрактичным. Даже страдалец за судьбу России Солженицын призывает не стремиться к высшему образованию, удовольствоваться «основным» (9 лет), а то и того меньше. И идти в мастеровые, в рабочие, в крестьяне.

    П: Здесь отказ от коммунизма, пожалуй, самый глубокий.

    Ф: Но на Западе вроде бы число людей с высшим образованием растет!

    П: Что не препятствует снижению вертикальной динамики населения, т.е. переходу из низших слоев населения в более высокие. И число безработных «академиков» огромно. И растет. Растет число людей, не использующих образование. Высшее образование имеет иной социальный статус. Привилегированные учебные заведения становятся все более закрытыми для выходцев из низов.

    Ф: А если бы сохранилась советская система, то нынешние изменения системы образования не произошли бы?

    П: Изменения происходили и продолжались бы дальше. Но не в такой форме. Все-таки советские принципы образования были более адекватны коммунистической системе. Более того, во многих отношениях советское образование было ближе к потребностям современного общества, чем западное. На Западе все более настойчиво говорят о кризисе их системы образования. Советская система могла быть улучшена. Мы вообще могли стать поставщиками первоклассных специалистов на мировой рынок рабочей силы.

    Ф: И стали!!

    П: Но как?! Отдав Запалу даром самые ценные результаты советского периода.

    Ф: Так почему же разрушаем эту сферу производства?!

    П: Война! Война на уничтожение русского народа. В газетах попадается довольно много материалов о состоянии нынешней молодежи России. Вот, например, результаты социологического исследования детей от 8 до 16 лет в одном из крупнейших индустриальных центров России. Результаты весьма показательные. Думаю, они заслуживают доверия.

    Дети, говорилось в статье, на которую ссылался Писатель, остро чувствуют социальную подоплеку всего происходящего. Так, в главную причину появления нищих и бездомных в больших городах они видят в массовых сокращениях на производстве, невозможности найти работу, дороговизне. Дети ощущают атмосферу страха, в которой живут взрослые (страх увольнения, повышения цен, ограбления и т.д.), и сами испытывают это состояние. Они видят обеднение большинства населения и появление необычайно богатых людей. В недавнем прошлом (два-три года назад) они считали богачей ворами и спекулянтами. Теперь отношение к ним меняется: дети начинают видеть в этом результат труда, ума, предприимчивости.

    Дети видят повальное увлечение взрослых мелким бизнесом, погоню за деньгами, за сексом. Богатство и секс — вот чем, по мнению детей, наполнен жизненный смысл взрослых. В детском сознании это превращается в одну из краеугольных ценностей духовного мира современного общества.

    Дети с ранних лет сами активно включаются в поиск своего «богатства» и начинают зарабатывать деньги. Они не надеются ни на родителей, ни на правительство. Надеются лишь на себя самого или Бога. На смену поколению коллективистов советского периода приходит новое поколение прагматиков, индивидуалистов, предприимчивых и изобретательных людей.

    В чем же проявляются эти качества у детей, как они зарабатывают свое «богатство»? Мытье машин, распространение газет, перепродажа вещей, собирание бутылок, уборка мусора, работа на почте, разгрузка машин и вагонов, кражи, грабежи, вымогательство, карточные игры, проституция.

    Изменяется окружающий мир, изменяются основные ценности, изменяется соответственно этому и эстетический взгляд детей на окружающий мир. Происходит интенсивное формирование вестернизированного восприятия мира на российский манер. На первый план выходят атрибуты престижного для нынешней России потребления. (Например — кожаная куртка, кроссовки, пистолет, юбка-резинка, лосины, высокие сапоги и т.п.). Ценности прямо ассоциируются с заграничными вещами. Мало кто хочет видеть в своей квартире книги. Образование, наука, изобразительное искусство, театр — эти ценности отодвигаются на задний план. Резко снижается общекультурный уровень. Высокая культура прошлого остается невостребованной. Чтение уступает место другим видам времяпровождения — прослушиванию современной музыки, просиживанию перед телевизором, бездумному хождению по улицам и т.п.

    Реликтами становятся традиционные шашки и шахматы. Стремительно врываются в детскую жизнь компьютерные игры. В них преобладают суррогаты со сценами насилия и убийств. Широко распространены фривольные игры и эротические забавы. В детских играх имеет место такая шкала распределения: карточные игры, компьютерные, спортивные, народные, коммерческие, интеллектуальные, фривольные. Круг чтения никем не контролируется. Читают что попадется под руку. Перемены выражаются и в языке. Мат, непристойности, скабрезности стали обычным явлением в языке детей, причем — обоих полов.

    Ф: Ничего не возразишь, описание довольно точное, хотя и неполное. В действительности положение гораздо хуже. Тут не отражены детская преступность, разврат, болезни, физическое и интеллектуальное вырождение, снижение уровня преподавания и многое другое. И обрати внимание на общую концепцию и выводы! На первый взгляд кажется, будто это — оппозиционная критика. А приглядишься — апологетика перемен, лишь вынужденная считаться с очевидными язвами реальности, которые очевидны всем и никого уже не трогают.

    П: Я это заметил тоже. Могу добавить еще и то, что опускается самая главная причина деградации всей системы воспитания молодежи, а именно ее преднамеренный и насильственный характер. Статья называется: «Молодое поколение выбирает идеологию прагматизма». Можно подумать, будто дети сами ее выбрали. С такими же основаниями можно утверждать, будто российские эмбрионы выбирают аборты. В советский период были тенденции к этой идеологии прагматизма. Но им противились, причем тоже преднамеренными и насильственными мерами. А иных мер в воспитании вообще не бывает. Пустить дело воспитания молодежи на самотек — это одно из самых сильных средств именно преднамеренного воздействия на людей! Короче говоря, ошибочно именно с научной точки зрения рассматривать этот процесс как некий естественный процесс социальной эволюции. Тут лишь констатируются некоторые очевидные факты и создается видимость науки. Нас тоже воспитывали насильственными методами. Но на пути к светлым идеалам. Нам стремились привить систему высших ценностей. И хотя далеко не все становились такими, какими нас хотели видеть воспитатели, общая атмосфера определялась именно этим. Люди стыдились низменных желаний, скрывали их, притворялись высоконравственными. Притворялись, но ведь в духе требования воспитания коммунистических ангелов! Ведь это — факт, что благодаря систематическому коммунистическому воспитанию миллионы молодых людей проблему «Иметь или быть?» решили для себя в пользу «Быть». И они оказали решающее влияние на идейно-моральную атмосферу целой эпохи. Я с восторгом принял слова Маяковского «Кроме свежевымытой сорочки, откровенно говоря, мне ничего не надо» как формулу жизни и неукоснительно следовал ей. И ничуть не жалею о том, что кончаю жизнь в нищете материальной. А таких, повторяю, были миллионы.

    Ф: Мы, взрослые, совершили самое страшное из всех преступлений: мы предали своих детей.

    П: Тут процесс взаимный: наши дети тоже предали нас, и это стало одной из глубочайших причин краха русского коммунизма.

    Ф: Не понимаю!

    П: В событиях после 85-го года российская молодежь оказалась менее активной, чем взрослые. А активная часть молодежи в большинстве оказалась антисоветской и антикоммунистической, поддержала реформаторов. Не так ли?!

    Ф: Так.

    П: Были ли студенческие бунты против политики реформ, разрушительный характер которых студенты должны были понимать и ощущать на себе?

    Ф: Нет. Но это мы, взрослые, воспитали их такими!

    П: И да, и нет. Не все зависит от воспитателей. У хороших воспитателей вырастают порой плохие дети. И само воспитание противоречиво. И условия воспитания противоречивы. И есть такой фактор, как самовоспитание. И внешние влияния. Именно молодежь стала объектом атак Запада в Холодную войну в первую очередь. Современная музыка, джинсы, пропаганда «сладкой жизни» и т.п. — это действовало сильнее всяких разоблачений «язв коммунизма». У нашей молодежи не оказалось иммунитета против такого влияния. Разве взрослые призывали детей к измене идеалам коммунизма?! Разве взрослые вкушали детям западную систему ценностей?! Уже с 18 лет (а то и ранее) люди несут ответственность за свое поведение. Вот случилось такое, что власти прикажут стрелять в тех, кто в «Белом доме». Бросятся москвичи в возрасте от 18 до 30 лет защищать оппозиционеров?

    Ф: Единицы в порядке исключения. А в массе — нет.

    П: А будут солдаты стрелять?

    Ф: Опять-таки кое-кто перейдет на сторону оппозиции. Но подавляющем большинстве останутся на стороне президента. И стрелять будут.


    Русские судьбы


    Из деревни приехала жена Философа — подготовить праздничный стол. Вечером предстоял прием в честь Писателя. Пришли еще несколько женщин. Принесли напитки и продукты Писателю и Философу предложили не мешаться, пойти прогуляться.

    Ф: Вот посмотри! Эти пять женщин — все имеют ученые степени и звания. Одна член-корреспондент Российской академии наук. Все они — серьезные фигуры в науке были. А теперь?!.. На нашей лестничной площадке живет молодой парень. Занимается каким-то бизнесом. Имеет в месяц в несколько раз больше, чем получают все эти пять женщин, посвятившие жизнь служению отечественной науке. Конечно, со временем крайности тут сгладятся. Но переориентация системы ценностей и принципов распределения уже произошла.

    П: И роковые последствия этого скажутся через много лет. Сейчас мы «донашиваем» наследство от советского периода. Но оно ведь рано или поздно кончится.

    Ф: Неужели нам место в «зоопарке» или в «резервации»?! Никак не могу с этим согласиться!

    П: В каком смысле не можешь? Считаешь мои слова ложным или протестуешь против такой нашей судьбы?

    Ф: И протестую, и никак не хочу согласиться с тобой. Просто неопределенные чувства.

    П: В том-то и дело, что у нас, у русских, во всем неопределенность, неустойчивость, расплывчатость, бесформенность. Западные люди, случись что, устраивают демонстрации, создают организации и т.п. Как-то действуют. И чего-то добиваются. А мы все ждем, что само собой все как-то «образуется», кто-то нам поможет. Скажи, вот эти пять титулованных ученых женщин, как они проявили свой протест против происходящего?

    Ф: Публично — никак. Считается, что это ничего не изменит.

    П: Вот из миллиардов таких «а что это изменит?» и складывается судьба народа. Нам пенять следует только на самих себя. Если какие-то негодяи используют слабости нашего национального характера, то нелепо их обвинять за это в негодяйстве.


    Отцы и дети


    Заехал «на минутку» сын Философа. Спросил, не смог бы Писатель выступить на собрании у них в банке. Тема выступления — сотрудничество России и Запада в сфере финансов. Писатель сказал, что он интересуется экономическими проблемами, но исключительно как социолог, а не как экономист. Так что его суждения вряд ли будут интересны для финансистов. Да и концепция его, Писателя, вряд ли понравится российским банкирам.

    П: Насколько я знаком с западной финансовой системой и ее состоянием, она никогда не стремилась и не будет стремиться к тому, чтобы облагодетельствовать Россию. Она сама на грани кризиса. Она хочет использовать российские ресурсы (среди прочих), чтобы избежать кризиса.

    С: Но для этого она заинтересована в укреплении российской экономики!

    П: Кто это Вам сказал?! Она заинтересована в том, чтобы грабить Россию. А чем слабее Россия экономически, тем легче ее грабить. Это — аксиома нынешней политики Запада в отношении России.

    С: Это — общие рассуждения. Факты говорят другое.

    П: Какие, например, факты?

    С: Например, рост прибылей нашего банка. И не только нашего, а и ряда других совместных предприятий.

    П: А что вы производите? Что производят финансируемые вами предприятия? Есть другая аксиома финансовой политики Запада: использовать российские и совместные финансовые предприятия в качестве посредников в деле ограбления России. Возможно, ваше предприятие богатеет. Но Россия и российский народ с вашей помощью нищают.

    С: А Вам известны другие пути первоначального накопления капиталов?

    П: В колониальных и зависимых странах — нет. А почему первоначального?! Советская Россия была мощной финансовой державой. Надежным партнером, как было признано во всем мире. Насколько мне известно, серьезные финансовые трудности в России начались после 85-го года.

    С: Все это нам тоже известно. Но Вы же сами писали о денежном тоталитаризме на Западе. Финансовый механизм Запада огромен. А что он производит сам по себе, кроме денежных знаков и документов функционирования всей системы денежных операций? Ничего. Но западное общество без него немыслимо. Его функция — приводить в движение деловую часть общества и управлять ею.

    П: Верно. Но это — в западном обществе.

    С: Советское общество тоже шло к этому. Теперь насчет производства. Ваше поколение сформировалось под влиянием марксистской идеи примата производства, производительных сил. Вы росли и жили в условиях сталинской индустриализации и в условиях того направления экономики, которое сложилось в довоенные годы, подкреплено войной и доминировало в хрущевско-брежневские годы. Уголь, железо, чугун, сталь... Миллионы тонн того, миллионы тонн другого... Железные дороги... Плотины, гидроэлектростанции... А в послевоенные годы произошел радикальный перелом. Принципиально изменилось само направление эволюции производства. Автоматика. Электроника. Компьютеры. Высокая технология. Мы отстали от Запада. Тот спад производства, какой имеет место у нас, это за счет устаревших во всех отношениях отраслей. Они все равно были обречены.

    П: Да, во многом мы отстали. Но не во всем. В ряде отраслей мы были на уровне мировых достижений и даже впереди. Второй сверхдержавой планеты мы стали не за счет «устаревших» отраслей и отсталой технологии. Экономические реформы ударили прежде всего по самым передовым, высокотехнологичным и наукоемким отраслям, а не по «устаревшим», о чем писали даже западные специалисты. Трудности с «устаревшими» отраслями имели и имеют место на Западе, например — в самой передовой в экономическом отношении Германии. Но основные причины спада экономики не в них.

    Поговорив в таком духе около часу, договорились, что будет целесообразнее, если Писатель выступит не на тему, о которой речь шла в начале беседы, а на какую-нибудь другую. Писатель спросил собеседника, что он думает о конфликте между Президентом и Верховным Советом.

    С: Нужна стабильность, сильная власть. Называйте ее, как хотите. Положение в стране сходно с тем, какое сложилось во Франции в донаполеоновские годы. Многие ловкие люди воспользовались результатами реформ. Нажили огромные деньги Заняли посты. Добились успеха, известности. Получили доступ к западным благам. Ощутили прелести вседозволенности. Они хотят закрепить это состояние, обезопасить себя от угрозы потерь. Это естественно. Новому Наполеону неоткуда взяться. Так заурядное полицейское государство тут вполне будет уместно. Президент обещает его.

    П: После Наполеона наступила реставрация.

    С: Она пришла из-за границы, а не изнутри. У нас из-за границы идет поддержка против реставрации.

    Сын ушел. Старики помолчали.

    Ф: Я с ним давно не разговариваю на серьезные темы. Бессмысленно. Говорим вроде бы об одном и том же. И даже порою одно и то же. Но ощущение такое, будто мы в разных измерениях живем. Никакого взаимопонимания. Как обитатели разных миров.

    П: А мы и есть представители разных миров. Мы — из прошлого, которое собиралось стать будущим. А они — из будущего, которому предстояло стать прошлым.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Война. Не буду описывать мои приключения военных лет. Они заурядны. Я добросовестно выполнял свой долг, как и миллионы других советских людей, вынесших на себе все тяготы войны.

    Войну я закончил в Германии, в Берлине. Расписался, как и многие другие участники штурма Берлина, на обломках здания Рейхстага. Мне предложили учиться в военной академии. Я отказался. Демобилизовался из армии и поступил в университет.

    Война отодвинула мои интересы к социальным проблемам на задний план. Но не заглушила их. Я наблюдал происходившее, накапливал материал для размышлений и жизненный опыт. Но более или менее систематизированное понимание войны и советского общества в том его аспекте, который проявился в войне, у меня сложилось лишь к концу сталинского периода. Ниже я изложу мои основные результаты на этот счет.

    Наша победа. Мы одержали победу в самой страшной в истории войне и над самым сильным и жестоким из когда-либо воевавших противников. Подчеркиваю: мы, советские люди, прежде всего и главным образом, а не западные противники гитлеровской Германии. На Западе всячески принижают, искажают или замалчивают нашу роль в этой войне, приписывают основные заслуги себе, отводя нам роль второстепенную в лучшем случае. Тут никак не могут допустить, что мы, а не они проявили себя в войне с Германией самыми честными, мужественными и самоотверженными. Использовав удобную ситуацию, у нас вообще украли нашу победу. А мы сами выдвинули из своей среды множество предателей, холуев и приспособленцев, готовых за грошовую плату и даже задаром отдать врагам наши исторические завоевания.

    При характеристике войны 1941–1945 годов еще в советский период на первый план стали выдвигать то, что это была освободительная и отечественная война, что советские люди были охвачены чувством патриотизма, перенесли неслыханные трудности и проявили беспримерный героизм, и что благодаря этому мы победили в войне. Не спорю, все это имело место и сыграло роль одного из факторов победы. Но это был лишь один из факторов победы, причем — не главный. Раздувание его стало средством скрыть и исказить социальную сущность войны и главный фактор победы. По своей социальной сущности эта война была войной капитализма против коммунизма. Главным фактором нашей победы был коммунистический социальный строй нашей страны. Наша победа была прежде всего победой коммунизма. В свое время это прекрасно понимали все здравомыслящие люди на планете, включая антикоммунистические силы Запада. Последние, не теряя времени даром, начали новый поход против коммунистической России, закончившийся нашей позорной капитуляцией.

    Является также идеологической ложью утверждение, будто советские люди сражались за Родину, а не за советский (коммунистический) социальный строй. Ко времени начала войны этот строй для большинства советских граждан стал их образом жизни, был принят как свой. Отделить его от массы населения как нечто чужеродное было практически невозможно. Хотели люди этого или нет, любая защита ими своей страны означала защиту нового социального строя. Россия и коммунизм существовали не наряду друг с другом, а в единстве. Разгром коммунизма в России был равносилен разгрому самой России. Победа России означала победу коммунизма. Это прекрасно понимал Гитлер и те, кто направил его против России. Это понимали и организаторы Холодной войны Запада против Советского Союза, используя антикоммунизм как прикрытие истинных намерений. А для моего поколения Россия была не просто множеством людей и географическим пространством, а Россией советской, коммунистической. Мы сражались и победили под знаменами коммунизма. Это — исторический факт. И то, что мы, русские, отреклись от этого, стало главным условием нашего исторического поражения и капитуляции в заключительном периоде Холодной войны, в 1987–1991 гг.

    Наша война по своей социальной сущности была антифашистской, если рассматривать ее с точки зрения конкретной исторической формы, какую приняла атака на нас со стороны капиталистического Запада. Еще не так давно все здравомыслящие люди понимали, что фашизм был явлением в западной цивилизации. Он был допущен хозяевами западного общества как средство против коммунизма. Он не оправдал их надежд. Он перерос в угрозу самому Западу. И Запад на короткое время стал нашим союзником в борьбе с фашизмом, взвалив на нас основные тяготы борьбы. Мы добились большего, чем то, на что рассчитывал Запад. И Запад без промедления начал многолетнюю борьбу против нас, не гнушаясь никакими средствами. Он навязал человечеству ложный взгляд на фашизм и коммунизм как на однопорядковые явления — как на разновидности некоего «тоталитаризма». И миллионы советских людей покорно приняли эту ложь западной идеологии, одобренную высшим советским руководством и идеологической элитой. Нам приписали все пороки своего же социального ублюдка — фашизма, очернив наш великий вклад в мировую цивилизацию. И мы пасовали перед таким бесстыдным глумлением.

    С первых же шагов немецкого фашизма (национал-социализма) на исторической арене в качестве серьезной политической силы Сталин постоянно говорил о той угрозе, какую фашизм нес с собой. Мы росли с полной уверенностью в том, что нам предстоит воевать с фашистской Германией. На наших глазах происходили махинации правящих сил Запада, стремившихся разгромить нашу страну руками гитлеровской Германии. Оглядываясь назад, я хочу признать, что сталинская оценка мировой политической ситуации была совершенно правильной. Во Второй Мировой войне одновременно шло две войны — война между капиталистическими странами за передел мира и война капиталистического мира против коммунизма. Сталин сумел мобилизовать все силы планеты на защиту нашей коммунистической страны. И добился немыслимого успеха. Как политический деятель он оказался на много порядков выше всех политиков Запада вместе взятых. Именно его превосходство над ними принесло ему ненависть со стороны политических пигмеев как прошлого, так и настоящего в гораздо большей мере, чем его жестокость и репрессии. Если бы он потерпел неудачу, к нему отнеслись бы более милостиво, как это и делают сейчас в отношении Гитлера. Гитлер является для них своим, несмотря ни на что, и к тому же неудачником.

    В деятельности Сталина проявился его трезвый ум и гений как выдающегося политического деятеля. Но было бы несправедливо отвергать и роль марксистско-ленинской идеологии. Хотя она и не была наукой в строгом смысле слова, но она не была и чепухой, как теперь модно думать даже в среде бывших марксистских идеологов и коммунистов. Идеология, не будучи наукой, тем не менее отражает реальность, причем — порою лучше, чем сочинения, претендующие на научность. В те годы марксизм-ленинизм был вполне адекватен реальности и мог служить руководством к действию (по словам Сталина) гораздо лучше, чем учения западных идеологов.

    В отличие от сталинского руководства, Горбачев и его сообщники проявили полное непонимание своего собственного и западного общественного строя, а также обшей ситуации в мире. И это — несмотря на то, что оно было неизмеримо лучше информировано о фактах реальности, имело в своем распоряжении огромное число советников и помощников с высшими учеными степенями и званиями, ведь они сами окончили университеты и специальные институты. Поистине верно изречение древнегреческих мудрецов: многознание не научает уму. Отрекшись от марксизма-ленинизма, горбачевцы не противопоставили ему новое, более адекватное реальности учение, а оказались во власти западной идеологии. Их «новое мышление» стало идейной подготовкой и оправданием их эпохального предательства идей и дел коммунизма, капитуляции страны в Холодной войне с Западом и контрреволюции.

    В чем только не обвиняли Сталина в связи с войной! Я с юности был антисталинистом и оставался им до смерти Сталина. Тем не менее я утверждаю, что Сталин проявил себя и в период подготовки к войне, и в проведении ее как гениальный стратег. В тех условиях, с теми возможностями, какими располагала страна, любая другая стратегия означала бы неминуемое поражение. Мы в неизбежности войны были убеждены. Страна готовилась к ней. Но подготовить страну к войне с таким противником, каким была Германия, — для этого мало знать, что она будет. У нас, например, еще до войны были изобретены виды оружия, которые были лучше немецкого и вообще западного. Но чтобы наладить их серийное производство и обучить владению им тысячи людей, на это требовались годы. И Сталин принимал всяческие меры, чтобы отсрочить начало войны. Этой цели служил и пакт 1939 года. Гитлер тоже был не дурак. Он понимал, что если бы войну он начал хотя бы на год позже, то мы разгромили бы его быстрее и с меньшими потерями. Это понимали и лидеры западных противников Гитлера. Они делали все от них зависящее, чтобы война против СССР началась быстрее и чтобы «большевики» понесли сокрушительное поражение.

    В начале войны несколько миллионов советских военнослужащих оказались в плену у немцев. Многие люди на Западе усматривали и до сих пор усматривают в этом признак отрицательного отношения к советскому социальному строю. Это мнение абсурдно. В плен сдавались целые подразделения, даже армии. Сдавались не из ненависти к коммунизму, а в силу военной безвыходности положения, бездарности командования и других причин, не имеющих ничего общего с отношением людей к своему социальному строю. Под Сталинградом в плен сдалась армия Паулюса вовсе не из-за того, что немцы вдруг невзлюбили национал-социализм. Когда в плен сдается целое подразделение, мнение отдельных солдат не спрашивают. Конечно, многие советские люди сотрудничали с немцами. Но многие ли из них делали это из ненависти к советскому социальному строю?! Большинство делало это из шкурнических соображений, из желания просто выжить, из страха. Среди советских людей шкурников, трусов, подлецов, приспособленцев, двурушников и т.п. оказалось более чем достаточно. Но приписывать им поступки в силу ненависти к социальному строю — значит сильно идеализировать их. Можно не любить советский социальный строй, но мужественно сражаться на войне за него. Можно любить его, но быть при этом трусом и предателем. Генерал Власов стал сначала предателем, а личину борца против сталинизма и коммунизма надел потом с целью оправдать свое предательство.

    Как известно, чтобы остановить панику начала войны и пресечь капитулянтские настроения, Сталин учредил заградительные отряды в тылу неустойчивых частей и вообще прибегнул к самым суровым мерам по отношению к трусам, дезертирам и предателям. Если бы не эти сталинские меры, мы были бы разгромлены в сорок первом или по крайней мере в сорок втором году. Сталинское руководство осталось верным своей стране, своему народу и идеалам коммунизма. Оно проявило совершенно оправданную твердость, добилось перелома в ходе войны и заставило армию воевать подобающим ей образом.

    Я специально вспомнил об этом страшном периоде войны, чтобы обратить внимание читателя на то, с каким человеческим материалом фактически пришлось иметь дело сталинскому руководству, и сравнить с той эпидемией предательства, какая началась в нашей стране по инициативе самого высшего руководства страны с приходом к высшей власти Горбачева.

    Считается, что наши слабости суть продолжения наших достоинств. Но в такой же мере верно и другое: наши достоинства суть продолжения наших слабостей. Во всяком случае, война обнаружила, что в отношении Советского Союза было верно как то, так и другое. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, что как сила, так и слабость Советского Союза проистекали из одного и того же источника — из его социального строя.

    Поражения начала войны вынудили советское руководство к тому, чтобы использовать преимущества советского строя, позволявшего мобилизовать все силы и все ресурсы страны на оборону и использовать их централизованным образом. При этом не надо думать, что перед войной и в начале войны проявились лишь негативные свойства строя, а потом — лишь позитивные. Во все периоды действовали и те и другие. Просто в различных условиях получали некоторые преимущества те или другие.

    В оценке возможностей и способностей коммунистического строя надо быть диалектиком в хорошем смысле этого слова, т.е. проявлять гибкость мышления, избегать односторонности и одеревенелости мысли. Это я заметил уже тогда на массе жизненных примеров. Вот некоторые из них, на которые я обратил внимание еще в годы войны. Перед войной в армии произошла «чистка» — было арестовано огромное число командиров всех рангов, особенно — высших. Это катастрофически сказалось на состоянии высшего командного состава армии и внесло свою долю в поражения начала войны. Но нет худа без добра. Эти репрессии привели к обновлению низшего и среднего командного состава армии. На место малограмотных командиров пришли люди со средним и высшим образованием. И этот фактор сыграл важнейшую роль в войне. В свое время Бисмарк сказал, что в битве при Садовой победил немецкий народный учитель. О нашей войне можно сказать (разумеется, в том же метафорическом смысле), что в ней победил советский десятиклассник, т.е. выпускник советской школы тридцатых годов.

    Тысячи летчиков стали готовить с самого начала войны. Готовили медленно, причем — не с сознательным намерением замедлить процесс подготовки, а потому, что не могли делать быстрее в силу общих принципов организации всякого дела. Но опять-таки эта медлительность сыграла и свою положительную роль. К концу войны накопили огромные резервы летчиков. Аналогично произошло с самолетами. К концу войны страна имела мощную авиацию.

    Вследствие поражения начала войны пришлось самые важные в военном отношении предприятия эвакуировать в глубокий тыл и создавать новые. Волюнтаристские сталинские методы сыграли при этом свою положительную роль в смысле ускорения темпов создания военной промышленности и рационализации ее работы, в смысле преодоления косности бюрократической системы управления. Одновременно сталинистский волюнтаризм становился препятствием в проявлении положительных качеств государственно-бюрократической системы управления.

    Среди важнейших факторов победы в войне 1941–1945 годов следует назвать советскую коммунистическую партию — КПСС. В ее создании и укреплении заключается несомненная заслуга Сталина.

    Критики советского общества рассматривают КПСС как обычную политическую партию, возникшую сразу со всеми ее свойствами еще до революции, захватившую власть и пребывавшую в одном и том же качестве вплоть до распада в 1991 году. Это — грубая ошибка или умышленное искажение реальности. На самом деле КПСС возникла лишь после революции, точнее — в сталинские годы. Это — детище Сталина. Ленинская партия была ее предшественницей и одной из ее предпосылок. Сталин понял, что ленинская партия, сыграв свою историческую роль, стала непригодной для управления новым обществом во всех отношениях — численно, организационно, идейно и психологически. В новых условиях была нужна новая организация, подобная по некоторым признакам партии, но являющаяся качественно новым феноменом, а именно — стержнем системы государственности и ядром социальной организации коллективов. И Сталин начал создавать такой институт в структуре коммунистического общества, сохранивший название партии. Создавал он его в жестокой борьбе с представителями ленинской «гвардии» и управленческого аппарата. Этот аспект советской истории совершенно выпал из поля внимания всех, кто писал на эту тему. Все фиксировали факт использования партии Сталиным в своих интересах, но не замечали того, что Сталин создавал этот феномен впервые в истории. После смерти Ленина в партию пришли сотни тысяч (если не миллионы) молодых людей. А во время войны произошло новое колоссальное пополнение и омоложение партии.

    Во время войны большое число молодых людей моего поколения вступило в партию совершенно бескорыстно и убежденно. Многие вступали в партию перед боем, чтобы погибнуть коммунистами. И большинство из них погибло. А сколько беспартийных шло в бой со словами: «Если погибну, считайте меня коммунистом!» Бывали случаи, когда целые подразделения, в которых лишь единицы были членами партии, по команде политруков: «Коммунисты, два шага вперед!» — все делали эти два шага и шли добровольцами на верную гибель. И именно такие люди решали судьбу страны, а не трусы, шкурники, карьеристы и предатели.

    Раньше приходилось и теперь приходится часто слышать, будто войну выиграл советский народ. Раньше так говорили с целью польстить широким слоям населения, теперь так говорят с целью скрыть реальные условия победы. Слово «народ» — чисто идеологическая пустышка. Что такое народ? Включать в народ дряхлых стариков, больных, детей, жуликов, дезертиров, предателей, спекулянтов и т.п.? А ведь таких в стране немало. Если народ — вообще все население страны, то далеко не все, что можно в нем наблюдать, сыграло позитивную роль в войне, а тем более

    - решающую. Так что ссылка на народ ровным счетом ничего не дает.

    Я считаю, что в советском населении тех лет следует выделить особую категорию, которая действительно сыграла роль одного из важнейших факторов победы. Это — предвоенное поколение, т.е. поколение, которое выросло, было воспитано, получило образование и было подготовлено к трудовой деятельности в послереволюционные, но предвоенные годы — в двадцатые и тридцатые годы.

    Поколение есть явление социальное. Это не есть всего лишь сумма людей, определенных временными рамками. Это нечто целое. В нем можно видеть людей всех сортов. Но как целое оно характеризуется определенными качествами. Эти качества в тех или иных размерах, сочетаниях и пропорциях распределены среди его представителей, как бы растворены в их массе. Не любые, а лишь определенные качества и определенные люди задают тон в этой массе, доминируют, определяют общую идейную, моральную и психологическую атмосферу. Предвоенное поколение было поколением психологических, идеалистических, романтических коммунистов. Оно в максимальной степени испытало на себе влияние революции и коммунистических идеалов. Большинство его представителей были дети рабочих и крестьян. Перед ними открылись неведомые ранее перспективы образования и жизненного успеха. В общем и целом это поколение исповедало систему ценностей идеального человека, которую в течение столетий вырабатывали лучшие представители рода человеческого. В этой системе доминировали высшие моральные и духовные ценности.

    Пусть далеко не все были такими, пусть лишь частично отвечали этому идеалу. Но влияние этой системы ценностей было огромно. Мы даже сами не отдавали себе отчета в этом. Это стало заметно лишь теперь, когда психологические коммунисты исчезли, а их систему ценностей разрушили и отбросили, заменив ее системой, против которой наше общество вело несколько десятков лет безнадежную войну.

    Сталинское руководство поступило абсолютно правильно с точки зрения исторически-политической стратегии, сделав задачу воспитания такого поколения если не самой главной, то по крайней мере одной из главных. И наше поколение оправдало выпавшую на его долю задачу. Оно почти на две трети погибло в войне. Лишь относительно немногие преуспели после войны. Большинство же из уцелевших спилось, попало в тюрьмы за уголовные преступления, стало жертвами политических репрессий. Так что мы просто были не в силах захватить и удержать за собой инициативу в обществе, уступив ее частично военному, а в основном послевоенному поколению. В этом, можно сказать — внеочередном, поколении тон стали задавать выходцы из благополучных семей, идеологически циничные, склонные к легкому успеху и карьеризму, корыстные, подверженные сильному влиянию западной идеологии и пропаганды. Это стало одним из условий краха коммунизма в Советском Союзе и успеха контрреволюции 1991—1993 годов.

    Встреча с Западом. Нет надобности говорить о том, сколько сил и средств в Советском Союзе тратилось на то, чтобы внушить советским людям негативное представление о Западе и выработать у них иммунитет к его «тлетворному влиянию». Сразу же после революции процесс познания Запада советскими людьми был взят под контроль государства. До Второй Мировой войны советские знания о Западе для широких масс населения укладывались в шаблонные идеологические рамки и были довольно примитивными. Число людей бывавших на Западе и знавших его, было сравнительно невелико.

    В сталинские годы «железный занавес» прочно охранял советских людей от соблазнов Запада. Информация о Западе сообщалась только негативная. Запад в советской идеологии и пропаганде изображался как средоточие зол и смертельная опасность для Советского Союза. Война с Германией, с одной стороны, укрепила эту веру в то, что Запад есть исторический смертельный враг Советского Союза, а с другой стороны, расшатала представление о западном образе жизни. Миллионы советских людей, переступив границы своей страны в составе армии, воочию убедились в том, что жизненный уровень обычных людей на Западе выше, чем в Советском Союзе. Они не видели того, какой ценой этот уровень людям доставался. Они видели лишь результат — быт людей, причем — в самом его поверхностном проявлении: жилье, вещи, одежда, кафе, рестораны, дома. Они видели то, что бросалось в глаза, но было самым существенным для них самих. Они разнесли свои представления о «загранице» по всей стране, приукрасив их многократно и подкрепив военными трофеями, включавшими вещи, начиная от предметов дамского туалета и кончая драгоценностями. Для огромной массы советского населения, доведенного до ужасающего состояния прошлой нелегкой историей и опустошающей войной, это было потрясение. Хотя в послевоенные годы жизненные условия сильно улучшились, это потрясение не изгладилось. Бывшие советские солдаты, вступившие в свое время в личное соприкосновение с Западом, стали становиться взрослыми, обзавелись семьями, начали делать карьеру. А соблазнительный образ Запада прочно засел в их умы и сердца.

    Когда мы, солдаты победоносной советской армии, в мае 1945 года писали свои имена на обломках здания Рейхстага в Берлине, мы были уверены в том, что этой победой мы обеспечили нашей стране почетное место в истории навечно. Мало кто из нас дожил до дней краха этих надежд. Я оказался в их числе. И я сожалею об этом.


    Горькая истина


    П: Мне в жизни довелось пережить немало страшных мгновений. И пожалуй, одним из самых страшных было то, какое я пережил в 1992 году в Берлине. Неподалеку от здания Рейхстага я увидел длинные ряды лотков, с которых люди из бывшего (!) Советского Союза продавали советские ордена и медали, в основном — периода Великой Отечественной войны 1941–1945 годов против гитлеровской Германии. Это были сравнительно молодые, хорошо одетые, сытые, здоровые люди. Все они, как я узнал из разговоров с ними, имели образование не ниже среднего, некоторые окончили высшие учебные заведения, один даже имел ученую степень. Почти все были в свое время в комсомоле. Многие были членами КПСС. Теперь они хвастались тем, что сожгли партийные билеты. В ответ на мои слова, что продаваемые ими награды принадлежали людям, спасшим страну и человечество от фашизма, они говорили, что было бы лучше, если бы фашисты нас победили, тогда мы давно жили бы в цивилизованном обществе. Мое замечание насчет планов гитлеровцев относительно русских и о зверствах немцев на нашей земле они осмеяли как нелепую коммунистическую пропаганду. А ведь это были люди, которые благодаря советскому строю получили бесплатно прекрасное образование, жилье, медицинское обслуживание и многое другое, что было и осталось несбыточной мечтой для большинства граждан «цивилизованного общества». Эти люди явно лицемерили, подлаживаясь к ситуации. Они не хуже меня знали о том, что я говорил. Они продавали честь и славу нашей страны не по принуждению, не в силу нужды и не как идейные борцы против коммунизма, а как соучастники тотального предательства и тотальной капитуляции нашей страны перед взявшими реванш врагами. Можешь вообразить, какой вой поднялся бы в западных странах, если бы где-то в Берлине, за взятие которого мы поплатились сотнями тысяч жизней наших соотечественников, стали продаваться с лотков награды западных ветеранов войны с Германией! А мы отнеслись к этому позору как к чему-то должному.

    Ф: Грустно. У меня отец погиб на оборонных работах под Москвой, брат убит при штурме Берлина. В районе, откуда я родом, почти все мужчины погибли на фронтах. Я на фронте в общей сложности провел два года. Защищал Сталинград. Ранен под Орлом. У меня из головы не выходит начало войны. Ведь подавляющее большинство советских людей, сдававшихся в плен, были молодые люди в возрасте от 18 до 25 лет. Разве их учили этому?! Разве они заранее думали об этом, планировали?! Они же присягу давали! В верности клялись! О подвигах мечтали! И были искренни!

    П: Пока книги читали, кино смотрели, на собраниях выступали. А как встретились с жестокой реальностью, все это куда-то испарилось. Наша пропаганда кричала о массовом героизме, патриотизме. А положа руку на сердце — разве так было на деле? Были патриоты. Были герои. А много ли по отношению к массе людей?! А сколько было трусов, шкурников, приспособленцев, паразитов?! Трудности терпели и в атаки ходили. Да. Но в силу неизбежности. Кто мог пристроиться и уклониться от атак, пристраивался и уклонялся. Исключения были редкие. А сколько было таких, кто прикидывался патриотом и добровольцем! И в массе это были все молодые люди. Я тоже прошел войну от начала до конца. Насмотрелся на всякое. Ты знаешь, я с юности был антисталинистом.

    Ф: Еще бы не знать! Я хорошо помню наши споры в те самые страшные годы!

    П: Ты был единственный, с кем я мог говорить откровенно, не боясь доноса.

    Ф: Спасибо!

    П: Знаешь, когда у меня начался перелом в отношении к Сталину? После введения заградительных отрядов в тылу неустойчивых частей. Этим отрядам было дано право стрелять в своих в случае их отступления.

    Ф: Приказ 280. После сдачи Воронежа и Ростова. Тогда капитулировали целые армии.

    П: Я участвовал в тех операциях. Сталин тогда принял единственно правильное решение. А у меня тогда полностью испарилась надежда на воспитание идеального коммунистического человека в массовых масштабах. Я понял, что в какой-то мере близкий к идеалу массовый человек получается из реальных коммунистических людей лишь тогда, когда есть другие реальные коммунистические люди, готовые стрелять в них, если они не отвечают идеалам.

    Ф: Какой страшный вывод! Значит, наша беда, что у нас не оказалось в нужный момент Сталина и заградотрядов.

    П: И слишком много Власовых и власовцев. Они-то и явились массовой продукцией реальных коммунистических людей.

    Ф: Что же получается?! Мы, прирожденные (как ты сам говорил) коммунисты, оказались неспособными защищать именно коммунизм!

    П: Жить при коммунизме и по-коммунистически, поставлять для коммунизма строительный человеческий материал — это одно, а сражаться за коммунизм — это другое. Качества, необходимые для первого, как оказалось, исключают качества, необходимые для второго. Чтобы наш народ сражался за коммунизм, его нужно заставить это делать. Нужен был приказ сверху. А на сей раз такой приказ не последовал. Наоборот, сверху был показан пример капитуляции, предательства, бегства, паники. Как ты думаешь, что произошло бы в 41-м году, если бы Сталин отдал приказ прекратить сопротивление?

    Ф: Нас не было бы уже тогда.

    П: А нынешний «Сталин» со всем штабом сам перебежал к врагам! Скажи, что сделали в твоей партийной организации, когда Ельцин запретил деятельность КПСС внутри предприятий и учреждений?

    Ф: Ничего.

    П: А в августе 91-го года?

    Ф: Ничего.

    П: Ты думаешь, все не ведали того, что творили?

    Ф: Думаю, что большинство понимало суть дела.

    П: Думаешь, надеялись на лучшее?

    Ф: Большинство предвидело худшее.

    П: В 41-м году в капитулировавших армиях почти все понимали, что это — капитуляция и предательство, что их ожидает гибель в лагерях, что борьба была возможна, что можно было нанести ущерб врагу и умереть с достоинством. И все-таки сложили оружие. Без ненависти к коммунизму, без любви к капитализму.

    Ф: Так что же это такое?!

    П: И вместе с тем такой же человеческий материал проявлял чудеса стойкости и самоотверженности, если появлялись инициативные люди, показывавшие пример такого поведения, или вышестоящее командование показывало такой пример.

    Ф: Выходит, мы от природы такие?! Нам нужна палка, указ, призыв, пример и т.п.?! Неужели у нас нет сознательности, совести, чувства ответственности?!

    П: Я долго ломал голову над этой проблемой. Начинал с одной идеи и приходил к ее отрицанию. И так было со всеми попытками объяснения.

    Ф: И что же ты надумал в конце концов?

    П: Тут речь идет не об отдельно взятых людях, а о массах людей, об их больших скоплениях. А эти массы имеют свои законы поведения как таковые, как целое.

    Ф: Например!

    П: Примеры напрашиваются сами собой из того, о чем мы с тобой говорили. Масса сама по себе не обладает способностью к рациональному и целенаправленному поведению. Должно быть нечто вне ее, что привносит в нее эту способность, или такое организующее ядро должно заметным образом сформироваться в ней, но все равно противопоставить себя ей как нечто, стоящее над ней. Это — общий закон. Только в отношении нашего человеческого материала он имеет особо большую силу.

    Ф: Значит, если бы сейчас наша высшая власть заявила, что все задуманное и сделанное после 85-го года — ошибка, что надо восстановить то, что было до этого, то...

    П: Девяносто процентов населения поддержало бы призыв власти, и в кратчайшие сроки с реформаторами было бы покончено. Но высшая власть не сделает этого.

    Ф: Почему ты уверен в этом?

    П: Потому что те, кто у власти, понимают, что и их сбросили бы в помойку истории.


    Историческая паника


    П: Уже в той панике, какая у нас была в первые месяцы войны, ощущалось нечто большее, чем просто паника, а именно — состояние общества, которое я называю исторической паникой.

    Ф: Что это такое?

    П: Это состояние населения страны, которое возникает от предчувствия или предвидения огромного масштаба перемен в обществе, угрожающих не столько самим живущим, сколько их предполагаемым потомкам. Еще в брежневские годы у нас обозначилось расслоение общества, замыкание слоев и снижение вертикальной динамики, т.е. сокращение возможностей подниматься из низших слоев в высшие.

    Ф: Это верно. Нависла угроза превращения социальной иерархии в наследственную. Я помню, как началась пропаганда наследования профессий родителей, чтобы дети рабочих шли в рабочие, а крестьян — в крестьяне.

    П: И помнишь, какой психоз начался в среде родителей в связи с поступлением детей в институты?

    Ф: Конечно! В ход пошли все средства. Блат. Взятки.

    П: А на этот наш внутренний психоз наложился внешний.

    Ф: Что ты имеешь в виду?

    П: Рост населения, ограниченность ресурсов планеты, образование привилегированной части человечества из наиболее развитых стран, стремление других народов попасть в число этих счастливчиков.

    Ф: Неужели ты думаешь, прогнозы будущего, которые могут и не оправдаться, играют такую уж сильную роль?!

    П: Во-первых, это — не просто прогнозы. Это — наша сегодняшняя реальность. Футурологи «предсказывают» то, что сбывается на наших глазах. А то, что сеет панику в человечестве, замалчивается. Но люди сами догадываются. Тут срабатывает своего рода социальный инстинкт.

    Ф: Как у животных.

    П: Только у людей работает механизм массового сознания. Это

    - инстинкт, но опосредованный сознанием.

    Ф: Честно говоря, мы с женой сильно волновались за детей и внуков, когда началась наша «вторая революция». А когда увидели, что они «зацепились», ниже нас не упадут, успокоились.

    П: Уже в брежневские годы миллионы советских людей впали в панику из-за того, что их дети и вообще потомки не попадут в высшие слои или хотя бы в слои более или менее высокого уровня. К этому добавилась паника от мысли о том, что советские люди не попадут в число избранного миллиарда. И главным в поведении огромного числа активных, благополучных, успешных и карьеристичных советских людей стало желание попасть самим и пристроить своих потомков в избранное меньшинство соотечественников, которое будет допущено к тому же в избранное меньшинство миллиарда «счастливчиков» перенаселенной планеты. Ради этого они готовы пойти на все, ибо тут цена — не просто личное благополучие, а судьба всего рода на все последующее будущее.

    Ф Одним словом, борьба за место в классе господ для своего личного рода.

    П: Да. Социологи, конечно, не будут проводить такое исследование: каковы умонастроения людей в зависимости от того, как они пристроились сами и как — их дети и внуки. Результат, если бы он был действительно научным, наверняка подтвердил бы мою гипотезу.

    Ф: Тут и без социологии ясно.

    П: Ясно. Но социологические данные могли бы зафиксировать это навечно как бесспорный факт. А без них это остается всего лишь мнением одиночек вроде меня.


    Смена поколений


    П: Обрати внимание на возрастной состав тех, кто образовал инициативное ядро, руководство и ударную силу перестройки и переворота после 85-го года! В основном — представители послевоенного поколения. Конечно, в их среде оказались и некоторые представители довоенного поколения, но не они задавали тон. И их было немного.

    Ф: Да, наше поколение дало достаточно сил, чтобы выиграть войну, осуществить восстановление страны, заложить основы для превращения ее в сверхдержаву, осуществить десталинизацию. Но мы были обескровлены, понесли слишком большие потери, слишком рано уступили инициативу послевоенному поколению. Не произошло нормальной смены поколений. Был перерыв, нарушение постепенности.

    П: Но и пришедшее нам на смену поколение не вечно. Его лидерам уже за пятьдесят и даже за шестьдесят. Оно уже исчерпало потенции декоммунизации страны. На арену истории вылезает поколение, сформировавшееся в период критики и ломки коммунизма. Его еще нельзя полностью отнести к посткоммунистическому. Но оно близко к этому. И постепенно превращается в посткоммунистическое. Дальнейшая история принадлежит ему. А что оно представляет из себя?

    Ф: Оно на сто процентов оболванено западной и прозападной, т.е. антисоветской и антикоммунистической, пропагандой. Имеет ложное и хаотичное представление о дореволюционной России, о советском периоде, о коммунизме, о Западе. Невосприимчиво к истине. Усвоило западную систему ценностей в том виде, как ее преподносит пропаганда и как она представляется на основе поверхностных наблюдений западного образа жизни.

    П: Еще лет пять ареной русской истории будет владеть поколение реформаторов. А потом лет на десять или пятнадцать ею завладеет это первое посткоммунистическое поколение. Что из этого следует?

    Ф: На коммунизме можно ставить крест?

    П: Похоже, что так. Если даже допустить, что к власти придут коммунисты (в смысле членов нынешних коммунистических и прокоммунистических партий), они все равно уже не могут возродить коммунистический социальный строй в России.

    Ф: Выходит, мы прошляпили неповторимый исторический шанс?

    П: Выходит, прошляпили.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Идеология. В сталинские годы произошла грандиозная идеологическая революция. Прежде чем что-то сказать о ней, сделаю краткое общее отступление и поясню, что я называю идеологией.

    Первая в истории сознательная попытка создания идеологического учения, отличного от религии и претендующего на роль научного взгляда на мир, была предпринята во Франции в конце 18 и начале 19 века и связана с именем Дестута де Треси. Наполеон назвал идеологию ложным, извращенным отражением реальности. Это убеждение разделял и Маркс, по иронии истории ставший родоначальником самого крупного идеологического феномена. На основе наблюдения и изучения идеологического опыта Советского Союза я пришел к таким выводам относительно идеологии.

    От религии идеология отличается, во-первых, тем, что опирается на познание реальности, а в наше время — на научное познание, стремится выглядеть наукой и приспособить науку к своим интересам. И ориентирована она на реальность. Во-вторых, в отличие от религии, она апеллирует к разуму, а не к чувствам людей, не к вере. В идеологию вообще не требуется верить, ее принимают или не принимают сознательно, признают или не признают, делают вид, будто признают, или делают вид, будто отвергают. С ней мирятся из страха наказания или принимают из корыстного расчета. Потому и происходят странные на первый взгляд молниеносные распространение или отказ от идеологии. В России после 1917 года в течение нескольких лет десятки миллионов приняли коммунистическую идеологию, а после 1985 года в еще более короткий срок почти все советское население безболезненно отреклось от нее. С религией такое невозможно. Если случится такое чудо, что коммунистический социальный строй в России восстановится, те же десятки миллионов молниеносно быстро станут коммунистами по идеологии.

    Взаимоотношения науки и идеологии являются сложными и многосторонними. Идеология вторгается в науку, испытывает ее влияние, эксплуатирует ее в своих интересах. Наука сама по себе порождает идеологические феномены, поставляет материал для идеологии, заимствует из последней отдельные идеи и понятия. И все же наука не есть идеология, а идеология не есть наука. Они различаются по целям, по средствам и по отношению к реальности. Задача науки — познавать мир, поставлять обществу знания обо всем, что интересует людей и важно для их жизни, разрабатывать методы получения новых знаний и их использования. Задача идеологии — не открытие новых истин о природе, обществе и человеке, а организация общественного сознания, управление людьми путем воздействия на их сознание и приведения их сознания к некоторому общественному стандарту, воспитание масс населения в духе, необходимом для самосохранения общества, выработка стандартных «координат» ориентации людей в окружающем мире. Идеология отбирает в наличном интеллектуальном материале лишь некоторую его часть по своим собственным критериям и перерабатывает отобранное по своим собственным правилам. Делает она это с таким расчетом, чтобы ее могли усвоить широкие слои населения, обладающие некоторым минимумом образования и культуры, независимо от их возраста, пола, профессии, социального положения. Хотя идеологию создают и хранят особого рода люди — профессиональные идеологи, усвоение ее не предполагает особой профессиональной подготовки и очень больших трудовых усилий.

    Наука стремится к точности и однозначности терминологии. Утверждения науки предполагают возможность их подтверждения или опровержения или в крайнем случае доказательство их неразрешимости. Понимание науки предполагает специальную подготовку и особый профессиональный язык. Наука вообще рассчитана на более или менее узкий круг специалистов. При создании идеологии все эти условия науки нарушаются, причем — не из-за личных качеств идеологов, а вследствие их стремления исполнить роль, предназначенную для идеологии. В результате получаются конструкции, состоящие из многосмысленных, расплывчатых и даже бессмысленных языковых форм. Фразеология идеологии приобретает какой-то смысл лишь при условии определенного истолкования и примысливания.

    Наука стремится к соблюдению правил логики. Идеология же алогична по существу. Она использует внешние проявления логичности мышления, чтобы скрыть отсутствие именно логичности. И это не слабость, а скорее сила идеологии, ибо она предназначена не для изощренных в логике одиночек, а для масс людей, не имеющих никакого представления о настоящей логичности мышления или имеющих весьма поверхностные представления на этот счет. Если вы, например, заявляете, что при капитализме производство приобрело общественный характер, а присвоение осталось частным, что это является непримиримым противоречием капитализма, что форма присвоения должна быть приведена в соответствие с производством, т.е. тоже стать общественной, то логика рассуждения покажется «железной», в особенности если хочется, чтобы именно так и случилось. Но если вы произведете логический анализ понятий «производство», «общественный характер», «присвоение», «частная собственность», «соответствие», «общественная собственность» и покажете, что никакой необходимости тут нет, то это мало кому будет понятно. Это будет представлять интерес лишь для немногих специалистов.

    В идеологии далеко не все есть ложь и извращенное отражение реальности. В ней многое верно. В науке далеко не все есть истина, в ней полно ложных утверждений и даже целых теорий. Ошибочно идеологию отождествлять с ложностью, а науку с истинностью. Многие утверждения идеологии, если их рассматривать с критериями науки, являются ложными, неопределенными или бессмысленными, т.е. неистинными. Но в основном и в целом к идеологии вообще неприменимы научные критерии проверки. Утверждения идеологии не непосредственно сопоставляются с реальностью, о которой они говорят, и не буквально в том словесном виде, в каком они формулируются, а в двойном опосредовании: через представления людей об этой реальности, которые складываются у них независимо от идеологии, и в дополнительном истолковании. Так что сопоставляются тут субъективное истолкование утверждений идеологии и субъективные же представления о реальности. И тут нужны оценочные критерии иного рода, чем в науке, — не понятия «истинно», «ложно», «вероятно» и т.д., а «адекватно», «неадекватно» и степени адекватности, «действенно», «излишне», «устарело» и т.п.

    Сталинская идеологическая революция. Рождение советской идеологии как идеологии реального коммунистического общества началось в двадцатые годы и завершилось в основном в послевоенные годы. В эти годы определилось содержание идеологии, определились ее функции в обществе и методы воздействия на массы населения, определилась структура идеологических учреждений и выработались правила их работы. Эта беспрецедентная идеологическая революция произошла под руководством Сталина и его соратников.

    Кульминационным пунктом этой идеологической революции стал выход в свет работы Сталина «О диалектическом и историческом материализме». Существует мнение, будто эту работу написал не сам Сталин, а кто-то другой или другие. Возможно, что это так и было. Но если даже Сталин присвоил чужой труд, он сыграл неизмеримо более важную роль, чем сочинение довольно примитивного с интеллектуальной точки зрения текста: он дал этому тексту свое имя и навязал ему огромную историческую роль.

    Эта сравнительно небольшая статья явилась идеологическим шедевром в полном смысле этого слова. Не научным (научного в нем почти ничего не было), а именно идеологическим. Поясню, в чем тут дело.

    До революции партия, послужившая предпосылкой будущей КПСС была ничтожна численно. Вопросами теории занимались одиночки — партийные вожди, теоретики, профессора, писатели, журналисты. Причем занимались либо в социально-политическом плане (проблемы политической борьбы, революции, власти, событий в мире), либо в сфере абстрактного теоретизирования. После революции положение партии в обществе изменилось, изменилась сама партия, изменилась роль того, что называли вопросами теории. Встала задача идейного воспитания новой гигантской правящей партии, воспитания многомиллионных масс населения, управления ими, мобилизации их на строительство нового общества. А с чем приходилось иметь дело сначала? Малограмотное и совсем безграмотное население, процентов на девяносто — религиозное. В среде интеллигенции преобладали всякие формы «буржуазной» (некоммунистической) идеологии. Партийные теоретики, как правило, недоучки, болтуны, начетчики и догматики, запутавшиеся во всякого рода старых и новых идейных течениях. Да и свой марксизм они знали плохо, а в большинстве вообще знали лишь в самых общих чертах. А теперь, когда возникла задача переориентировать основную «теоретическую» работу на массы низкого образовательного уровня и зараженные старой религиозно-самодержавной идеологией, партийные теоретики оказались совершенно беспомощными. Нужны были идеологические тексты, соответствовавшие новой задаче. Нужна была идеология как таковая, с которой можно было бы уверенно и систематично обращаться к миллионам рядовых членов партии и к десяткам миллионов рядовых граждан. Сталинистам надо было занизить уровень исторически данного интеллектуального материала марксизма так и настолько, чтобы он стал идеологией интеллектуально примитивной и плохо образованной массы населения. Главной проблемой для них стало не развитие марксизма как явления культуры, а приспособление его к интересам именно идеологической работы. Нужно было создать учение, понятное широким слоям населения, а не только узкому кругу профессионалов, свободное от религиозных предрассудков и вместе с тем создающее иллюзию приобщенности к высотам науки, освященное авторитетом науки. Сталинская работа стала фокусом, ориентиром, острием решения этой эпохальной задачи, своего рода главнокомандующим и знаменосцем армии прочих идеологических текстов, которые стали производиться по этому образцу в гигантских масштабах и завоевывать все идейное пространство общества.

    Принято считать, будто Сталин вульгаризировал марксизм. Но поставьте такой вопрос: что нового внесли в марксизм советские идеологи после смерти Сталина, если отбросить их словоблудие и несущественные пустяки? О вульгаризации можно говорить, если первоисточники суть вершины (или глубины?) премудрости. Но если рассмотреть эти первоисточники с точки зрения строгих научных критериев, то обнаружится, что и вульгаризировать-то нечего было. Было что очищать от словесной шелухи. Было кое-что, чему можно было придать удобоваримый вид, пересказав нормальным человеческим языком. Но вульгаризировать?! Сочинения Сталина (или приписываемые Сталину) и явились той живой мышью, которую родила гора заумных текстов марксизма. Из последних для нужд великой идеологической революции просто нельзя было выжать больше.

    Идеология вместо религии. Общеизвестно, какая настойчивая и ожесточенная борьба против религии и церкви велась в Советском Союзе после революции. Почему? По меньшей мере наивно рассматривать это просто как проявление беспричинной злобности, глупости и прочих отрицательных качеств деятелей революции и строителей нового общества. Причины для этого были, причем — самые глубокие и серьезные с точки зрения хода истории. Это была не криминальная операция группы злодеев, а грандиозный исторический процесс. Указать на эти причины — не значит оправдать историю. История не нуждается ни в каком оправдании. Она проходит, игнорируя всякие морализаторские оценки ее событий и результатов. И нам остается лишь ломать голову над тем, как и почему это случилось.

    Было бы также недостаточно объяснять эту борьбу против религии и церкви тем, что последние оказались на стороне контрреволюции и что вожди революции организовали эту борьбу в угоду марксистской доктрине относительно религии. На религию и церковь действительно были обрушены репрессии «сверху». Марксистская доктрина действительно сыграла какую-то роль в деятельности отдельных людей. Но дело не столько в этом и даже в каком-то смысле совсем не в этом. Это лишь поверхность исторического процесса, его пена, а не глубинный поток. Дело тут главным образом в том, что массы населения, совершенно не знакомые с марксистской или иной доктриной, сами и с ликованием ринулись в безбожие как в новую религию, сулившую им рай на земле и в ближайшем будущем. Более того, они ринулись в безбожие даже не ради этого рая, в который они в глубине души никогда не верили, а ради самого безбожия как такового. Это была трагедия для многих людей. Но для еще большего числа людей это был беспрецедентный в истории человечества праздник освобождения от пути религии. Какую бы великую историческую роль религия ни играла, она играла эту роль, накладывая на людей тяжелые обязательства и ограничения на их поведение. Религия действительно давала людям то, на что она и претендовала, но она при этом взваливала на людей тяжелый груз и служила средством их порабощения. Подобно тому, как многомиллионные массы населения в революцию и в гражданскую войну сбросили пути социального гнета, игнорируя все их позитивное значение и не имея ни малейшего представления о том социальном закрепощении, которое их ожидало в будущем, они в последующий мирный период сбросили путы религиозного духовного гнета, даже не подозревая о том, какого рода духовное закрепощение идет ему на смену. Новое закрепощение приходило к ним прежде всего как освобождение от старого, которое согласно законам массовой психологии воспринимается как наихудшее. Массы населения сами шли навстречу насилию и обману сверху. Они стимулировали его, становились его носителями и исполнителями. Без поддержки населения власти не смогли бы добиться такой блистательной и стремительной победы над религией, прораставшей в душах людей в течение многих столетий. Репрессии и обман «сверху» означали в тех условиях организацию самих масс на эти репрессии и этот обман.

    Но это было не только насилие и самонасилие, не только обман, самообман. Чтобы новое общество, рожденное революцией, выжило и укрепилось, оно должно было определенным образом перевоспитать и воспитать многомиллионные массы населения, оно должно было породить многие миллионы более или менее образованных людей, способных хотя бы на самом минимальном уровне выполнять бесчисленные и разнообразные функции в обществе, начиная от простых рабочих и кончая государственными руководителями всех рангов и профилей. Коммунистическая идеология должна была в этом беспрецедентном в истории социальном, культурном и духовном перевороте сыграть решающую роль. Религия и церковь, доставшиеся в наследство от прошлого, разрушенного революцией социального устройства, встали на пути этого переворота как одно из главных препятствий. Началась битва за души и умы масс населения. Коммунистическая идеология должна была занять в обществе то место, какое до революции занимала религия, причем — всемерно и всесторонне расширить и усилить эту роль. Идеология и религия в коммунистическом обществе принципиально непримиримы. Религия прививает людям определенное мировоззрение и определенные формы поведения, которые вступают в конфликт с идеологией коммунизма и формами поведения, какие требуются от граждан нарождающегося нового общества. В коммунистическом обществе складывается такой строй жизни людей и такой тип человека, что старые формы религии оказываются просто неадекватными им. Это обстоятельство в гораздо большей мере способствовало упадку православия в Советской России, чем гонения властей. Последние сами опирались на это обстоятельство. В результате получилось так, что самая активная, самая образованная, творческая часть населения страны стала нерелигиозной (атеистической) не из страха наказания (хотя и это сыграло свою роль), а главным образом добровольно, в силу новых условий жизни и образования.

    Личность Сталина. Все, пишущие о Сталине, единодушно отмечают его жестокость, коварство, грубость, самоуправство, лицемерие, злопамятность, самомнение, тщеславие и прочие отрицательные качества, якобы сыгравшие важную (если не главную) роль в его удивительной карьере. Эти качества Сталина якобы были общеизвестны. Но как же сотни и тысячи людей, знавших об этих качествах и от которых зависела судьба Сталина, допустили то, что произошло?!

    Вот один автор пишет, что Сталин, вернувшись из ссылки после Февральской революции в Петербург, захватил руководство газетой «Правда». Как он это сделал — явился и захватил?! Ведь были же там люди, которые согласились на это, позволили ему «захватить»! Не мог же он один делать газету и распространять ее! А может быть эти люди были заинтересованы в том, чтобы он «захватил»?! Так какой же это захват?! Какое же это самоуправство?!

    Почти все историки отмечают такой факт. На заседании ЦК партии накануне Октябрьского восстания Сталина подвергли резкой критике за всяческие прегрешения. Сталин в ответ заявил о своей отставке. Но ЦК отставку его не принял. Как так?! Значит, тем, кто критиковал Сталина, было нужно, чтобы он оставался на посту, делал то же дело и теми же методами?!

    О поведении Сталина в Царицыне в 1918 году многие пишут следующее. Прибыв в Царицын, Сталин «подмял под себя» местные советские и партийные органы и взял всю власть в свои руки. Опять-таки встает вопрос: как он ухитрился это сделать? Просто потому, что прибыл «сверху»? Но тогда и в высших слоях власти не было такой дисциплины, как сейчас, а на местах тем более. И чтобы захватить такую власть, нужны были сообщники, нужно было подчинение многих людей.

    Те же авторы пишут, что Сталин самовольно сместил весь штаб военного округа и расстрелял сотни всякого рода военных специалистов. Как он это делал?! Ходил и стрелял? Да он и стрелять-то не умел. И оружие в руках не держал. Попробуйте, поезжайте в какой-либо район сейчас, сместите хотя бы одного чиновника и расстреляйте! Не выйдет? А почему? Время другое! Условия другие! Верно, время было другое. Так, как поступал Сталин, тогда поступали все представители высшей власти. И добивались при этом успеха, поскольку вовлекали в это дело массу людей, имели поддержку в массах и имели сообщников. Суть дела в реальной ситуации в стране в то время и в условиях деятельности Сталина. А в изображении разоблачителей выпадает именно конкретная реальность, из связи событий выдергивается лишь то, что выглядит безнравственно и криминально с сегодняшней точки зрения.

    Предложение Ленина сместить Сталина с поста генерального секретаря стало предметом неофициального обсуждения. Узнав об этом, Сталин демонстративно подал в отставку. Подавляющее большинство ЦК высказалось, чтобы Сталин оставался на посту. Значит, им нужно было это!

    Сталин был вытолкнут на первую роль самими обстоятельствами. Ему не надо было для этого прилагать особые усилия, достаточно было соглашаться и использовать обстоятельства. Властолюбие Сталина — не причина, а следствие того, что его выталкивали на роль властителя. Лишь став властелином, он стал исполнять роль режиссера исторического спектакля, да и то не в той мере, в какой ему приписывают разоблачители. Он все равно оставался исполнителем воли Великого Режиссера разыгравшейся трагедии — могучего потока истории.

    Роль вождя в такой же мере навязывается, в какой завоевывается. В начале пути в первые годы после революции он мало чем выделялся из множества других «злодеев». Они были не лучше его с точки зрения злодейств. Он превратился в выдающегося злодея и выделился из массы других, поскольку принял навязанную ему роль и сыграл ее блестяще. Между прочим, в 1924 году ни о какой личной диктатуре Сталина не могло быть и речи. Тогда Сталин выступал в качестве защитника «коллегиального руководства» в борьбе против стремления Троцкого к единоличной власти. Противники Сталина были выдвинуты историей на другие роли. Они были вынуждены играть эти другие роли, порою — обличать Сталина. Это было оружие в их борьбе. Слабое, но оружие, а не некая природная добродетель.

    В массовом процессе революционного переворота в самих основах потока истории роли личностей в общем и целом распределяются справедливо, поток истории выбирает наиболее вероятное и доступное русло. Сталин оказался наиболее подходящим кандидатом на занятую им роль. Теперь, глядя назад, мы можем приписать ему любые гнусные качества, любые скверные мотивы, любые ошибки. Но что с того?! Роль-то все равно уже сыграна. И сыграна навечно.

    Сталинский путь построения коммунизма в исторически данных условиях был, надо признать, наиболее эффективным, а может быть, и вообще единственно возможным. Сталин был сыном своего времени, наиболее полно и четко отразившим в себе сущность реального коммунизма. Он был и останется навечно фигурой номер один в истории реального коммунизма.

    Несколько слов об интеллектуальном уровне Сталина как руководителя страны и сталинского руководства. В интеллигентских кругах он стал предметом насмешек. А между тем насмешки заслуживают именно эти круги. Они судили об интеллекте руководства страны по уровню образованности его деятелей. А такой подход неверен. Правильной является оценка по степени адекватности решений руководства той реальности, к которой они относятся. Тут можно видеть один из «парадоксов» реальной истории: именно низкий теоретический уровень сталинского руководства стал одним из условий того, что оно действовало максимально разумно с точки зрения учета возможностей самой реальности. И какими чудовищными кретинами выглядят участники горбачевского и ельцинского руководства, имевшие все высшее образование, кандидатские и докторские степени, доцентские и профессорские звания, титулы академиков и т.п., в сравнении с плохо образованными сталинистами! Поистине, многознание не научает уму.

    К концу сталинского периода я перестал быть антисталинистом. Я понял, что дело не в личности Сталина, а в тех условиях, какие сложились для страны, и в самой сущности советского социального строя. Недостатки реального коммунизма суть неизбежные спутники его, обратная сторона его достоинств, плата за эти достоинства. Уничтожить недостатки коммунизма можно лишь вместе с его достоинствами. Поскольку я не мыслил никакой другой социальный строй для России, который был бы лучше существовавшего, я счел для себя бессмысленной всякую борьбу против него. Если уж реализация самых светлых идеалов дала такой результат, думал я, то любой другой социальный строй в России будет еще хуже этого. Я сформулировал свое жизненное кредо.

    Мое кредо. Никакого идеального общества всеобщего благоденствия, равенства и справедливости никогда не было, нет и никогда не будет. Такое общество в принципе невозможно. Полный коммунизм, обещаемый марксизмом, есть утопическая сказка. Коммунизм устраняет одни формы неравенства, несправедливости и эксплуатации, но порождает новые. И при коммунизме есть и будут бедные и богатые, эксплуатируемые и эксплуататоры. И при коммунизме неизбежна борьба между людьми, группами людей, слоями и классами. При коммунизме начинается новый цикл истории со всеми теми явлениями, которые уже имели место в прошлом.

    То общество, в котором я появился на свет и жил, как я говорил себе тогда, было дано мне независимо от моей воли и желаний. Я его не создавал. И я никогда не ставил перед собой задачу его разрушать. Я с ним считался как с исторической данностью, как с эмпирическим фактом. Я не был его поклонником. Но я не был и его противником. Мое отношение к нему было иного рода. Я был противником недостатков этого общества, но в качестве члена этого общества, не имеющего желания его разрушать и даже причинять ему ущерб. Я был критиком коммунизма, но не с позиций антикоммунизма, а совсем с иных, которые немыслимы в обществе некоммунистическом. Просто вопрос о существовании коммунистического социального строя, о его преобразовании и свержении никогда не был моей проблемой. Я не был безразличен к советскому обществу, но я был безразличен к проблемам, которые разделяют людей на просоветских и антисоветских, на прокоммунистов и антикоммунистов.

    Я тогда говорил себе, что советское общество явилось воплощением в жизнь многовековых чаяний страдающего человечества, реализацией лучших идеалов лучших его представителей. Это и есть тот земной рай, о котором мечтали веками. Никакого другого земного рая нет и не будет. Одно дело — прекрасные идеалы, и другое дело — их реальность. В реальности появляется то, что нельзя предусмотреть в идеалах. Идеалы возбуждают массы людей на определенные действия. Но что получится в результате этих действий, зависит прежде всего от объективных законов организации масс людей в большие человеческие объединения. Людям остается лишь приспосабливаться к объективным условиям своего объединения.

    У меня нет никакой позитивной программы социальных преобразований. Нет не потому, что я не способен что-то выдумать на этот счет, а в принципе. Любые положительные программы социальных преобразований имеют целью и отчасти даже результатом построение некоего земного рая. Но опыт построения земных раев всякого рода показывает, что они не устраняют жизненных проблем, драм и трагедий.

    Наблюдая жизнь и изучая историю, я убедился в том, что самые устойчивые и скверные недостатки общества порождаются его самыми лучшими достоинствами, что самые большие жестокости делаются во имя самых гуманных идеалов. Нельзя устранить недостатки того или иного общественного строя, не устранив его достоинства. Нельзя реализовать в жизни положительный идеал без отрицательных последствий. Всякое улучшение коммунистического социального строя имеет результатом усиление его прирожденных качеств, вызывающих мой протест. Всякое ослабление этого строя имеет результатом разгул сил, точно так же вызывающих мой протест. Улучшения усиливают одни качества коммунизма, ухудшения — другие. И те и другие для меня неприемлемы. Я этот строй не принимаю в качестве моего идеала общественного устройства. Но я не стремлюсь и к его уничтожению и к замене его каким-то другим.

    А раз так, то главным в моей жизни должно быть не борьба за преобразование общества в духе каких-то идеалов, а создание идеального общества в себе самом, самосовершенствование в духе моего идеала человека. По этому пути я фактически и шел до сих пор. Советское общество, несмотря на все его недостатки, дает все же возможность человеку, начинающему жизненный путь с нуля, подняться на довольно высокий социальный уровень исключительно за счет своих способностей и честного труда. Большую карьеру я не сделаю. Да я этого и не хочу. Но в своей сфере науки могу добиться серьезных результатов и какого-то признания.


    Интеллигенция


    Вечером в квартире Философа собралось больше двадцати человек. Удивительно, как они могли разместиться тут. Впрочем, русским не привыкать к тесноте. Лишь при Хрущеве и особенно при Брежневе начался бурный процесс жилищного строительства, в результате которого огромное число людей в городах получило отдельные квартиры. И чем больше людей получало квартиры и чем лучше становились эти квартиры, тем сильнее становилось недовольство жилищными условиями. Думали, будто на Западе все имеют шикарные квартиры и дома. И хотели того же у себя. И считали себя обездоленными. Если бы они знали реальное положение с жильем на Западе! Недавно Писатель читал официальные данные на этот счет. В одной из самых богатых стран мира, в Германии, более миллиона человек не имеет жилья в полном смысле слова. А сколько стоит обычное, самое скромное жилье?! Для огромного числа людей жилье — главная статья расходов. Когда Писатель столкнулся с этой проблемой лично, он пришел в ужас. Московские условия ему тогда припомнились как неправдоподобный рай. И вот с этим «злом» коммунизма тут, в России, тоже покончили.

    Кое-кого из собравшихся Писатель знал раньше. Они постарели, и Писатель узнавал их с трудом. О некоторых слыхал раньше или уже в эмиграции. Но большинство было незнакомо. Кое-кто из этих людей в свое время сыграл неблаговидную роль в судьбе Писателя. Кто-то писал заключения о его книгах для ЦК и КГБ. Кое-кто поносил в прессе как антисоветчика и антикоммуниста. Теперь они вели себя так, как будто ничего подобного не было, как будто они всегда восхищались книгами и мужеством Писателя. Это вполне в духе русского хамелеонства.

    Стол, очевидно, был приготовлен в складчину. Несмотря на продовольственные затруднения и астрономические цены, он выглядел как в годы банкетного буйства шестидесятых годов. Писатель бывал в десятках домов западных людей, причем — многие из них были необычайно богаты и принадлежали к высоким слоям аристократии. Но ни в одном из них его не угощали так, как в этой тесной московской квартирке в катастрофический период русской истории. Он почувствовал себя дома, в настоящей и неизменной России, гостеприимной до самозабвения, до гибельной расточительности. Тысячи западных и прозападных российских авторов прекрасно знали об этом качестве русского народа, но ни один из них не указывал его в числе причин краха страны и ее социального строя.

    Наблюдая скудное угощение в западных домах и вспоминая расточительное русское гостеприимство, Писатель не раз задумывался над причинами такого различия. На этом примере, думал он, можно обучаться диалектическому способу мышления. В основе западного жмотства в конечном счете лежит богатство, а в основе русского расточительного гостеприимства — бедность. У русских в силу бедности условий бытия не сложилась устойчивая и всеобъемлющая традиция накопительства. У западных людей именно в силу благоприятных условий их бытия накопительство во всем стало одной из важнейших черт их характера как народов. У них было что копить и сохранять веками. Накопленное и сохраненное не пропадало. У русских мало что оставалось для того, чтобы копить, трудно или невозможно было сохранять приобретенное. Им приходилось постоянно терять что-то. Их богатства зачастую пропадали впустую. Сама трата того, что они имели, стала своеобразной формой ощущения или по крайней мере иллюзии богатства.

    Хотя Писатель не был голоден и вел на Западе жизнь трезвенника все пятнадцать лет, за стол он садился с намерением, какое у него в таких случаях возникало много лет назад: как следует выпить, разумеется — водочки, и соответственно закусить. Малосольные огурчики, соленые грибочки, холодец! Бог мой, откуда все эти «пережитки проклятого коммунистического прошлого»?! Оказалось, что все это — плоды труда московских интеллектуалов, перешедших на «подножный корм» в связи с «успехами преобразования России по западному образцу». Сами выращивают в деревнях в нескольких сотнях километров от Москвы, собирают в лесах, сушат, солят, маринуют, консервируют и т.п. Среди собравшихся было два члена-корреспондента Российской академии наук, восемь докторов наук, шесть профессоров... И все, особенно — женщины, не уступающие мужчинам по степеням и званиям, занимаются этим делом — «спасением русской нации».

    Писателя усадили на почетное место. Философ произнес речь соответственно моменту. Пили сначала за гостя, расточая ему заслуженные и незаслуженные комплименты. Потом Писатель произнес ответную трогательную речь. Потом начался обычный в большой полупьяной компании хаос. Как будто не было никаких пятнадцати лет полной драматизма жизни. Вот она, Россия, о которой ты грезил все эти годы во сне и наяву!

    Живя на Западе почти в полной изоляции, без общения с людьми на адекватном ему уровне, Писатель часто и с тоской вспоминал беспрецедентные московские компании с разговорами на высочайшем интеллектуальном и образовательном уровне, с остроумными и язвительными шутками, политическими анекдотами, каких нет во всем прочем мире. Он прислушивался к тому, что говорилось за столом, и ему становилось неуютно. Мелькали слова и фразы, каких не было в речевом обиходе пятнадцати лет назад. На Западе многие отмечали эти явления в русском языке, а люди из России, с которыми Писателю приходилось сталкиваться, употребляли новые выражения, вошедшие в язык вследствие западнизации. Но это были отдельные вкрапления в язык, сложившийся с пушкинских времен и поддерживавшийся в Советской России. То же, что Писатель услыхал здесь, было нечто более значительное. Разговор этих высокоинтеллигентных людей напоминал ему по многим признакам разговор в блатной компании, в группе заключенных, в полубогемной среде художников и актеров, в сборище забулдыг у магазина алкогольных напитков.

    У Писателя возникло чувство своей чужеродности, случайности и ненужности в этой компании. В чем дело? Перелом в русской жизни в последние десятилетия произошел настолько глубокий, что радикальным образом изменился и менталитет людей, особенно — самой образованной, а значит — самой чуткой на изменения части. Если уж так изменилась самая консервативная часть общества (а тут, надо думать, собрались именно такие), то что же стало с прочими?!

    Стали, естественно, говорить о том, что произошло после 1985 года. Бурно заспорили о том, когда начался перелом. Один из собеседников заявил, что перелом начался в августе 1991 года. Его мнение определялось тем, что (как потом узнал писатель) он был одним из советников члена Политбюро ЦК КПСС, и свое время входившего в горбачевскую клику и замешанного в «путче» ГКЧП. Ельцинская клика сбросила горбачевскую с арены власти, шеф Помощника и сам он оказались не у дел. Другой собеседник отнес начало перелома к 1988 году, когда Горбачев сознательно начал разрушение КПСС сверху и изнутри, — он был лигачевцем, а Лигачев был одним из инициаторов перестройки и первые годы действовал совместно с Горбачевым. Третий участник разговора отнес начало перелома к марту 1985 года, когда Горбачев был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС, — этот человек, как оказалось, был одним из руководителей одной из коммунистических партий, отвергающей весь курс на реформы. Философ сказал, что перелом наметился уже в хрущевские годы, его лишь отсрочили на время. А бывший журналист-международник счел началом перелома 1946 год, когда началась Холодная война.

    Точно так же возникла дискуссия о сути перелома и о его причинах. Журналист видел причину краха в превосходстве сил Запада в Холодной войне и в поражении Советского Союза, Помощник — в перерождении советской системы, лигачевец в предательстве Горбачева и его клики. Коммунист — в отказе от Марксизма-ленинизма и т.д. Одним словом, каждый выделял какой-то один аспект процесса и раздувал его до масштабов главной причины.

    Отношение Писателя к разговору резко изменилось, когда стали говорить о конкретных фактах. Ему стало страшно от того, что он услышал из хаотичного разговора москвичей. Он имел представление о положении в стране, но схематичное и обобщенное, скорее интеллектуальное, чем эмоциональное. И все равно он тяжело переживал это положение. А тут на него обрушился поток информации, с неумолимой и страшной силой бьющей именно по чувствам. Боже, какая же страшная судьба у его страны и его народа! За что такое наказание?!! Что мы сотворили со своей страной и с самими собою?! Что будут думать о нас наши потомки?!

    Увы, потомки не будут думать ничего, ибо их просто не будет! Нас истребят полностью, и мы сами приложим к этому усилия! Вряд ли можно найти в истории человечества другой такой пример, когда часть населения страны с таким бы усердием, мастерством и успехом уничтожала свой же народ ради корыстных и зачастую иллюзорных интересов.


    Возможно ли восстание


    Писателя удивило то, что никто из присутствовавших не сказал ни слова о таком важном, на его взгляд, событии, как отстранение от должности вице-президента Руцкого, превращающегося в одного из лидеров (наряду с главой «парламента» Хасбулатовым) новой оппозиции. Он обратил на это внимание бывшего журналиста-международника.

    Журналист: Вы воспринимаете нашу жизнь как западный человек, вольно или невольно игнорирующий конкретные «мелочи», которые у нас фактически играют решающую роль. Все то, что мы тут говорили, дает, конечно, информацию о состоянии России, причем — в общем и целом справедливую. Но ошибочно воспринимать ее как информацию о позиции нашей интеллигенции. Никто из присутствующих здесь не встанет на защиту оппозиции.

    Писатель: Почему?

    Ж: Ответить на Ваш вопрос — значит описать суть всего того, что у нас стало твориться после 85-го года, и нашу интеллигенцию. Наша «вторая революция» есть дело рук прежде всего интеллигенции. Хотя она и ворчит (а когда она не ворчала?!), в общем и целом ее новый режим устраивает. Для нее Ельцин — носитель сильной власти, порядка. А кто такие Руцкой и Хасбулатов? Они тоже из команды Ельцина, но перебежали в оппозицию в борьбе за власть. Верховный Совет — сборище болтунов. Средства массовой информации уже создали им дурную репутацию. Уже стало общепринятым в интеллигентской среде считать, что на стороне оппозиции концентрируются «фашисты» и «сталинисты».

    П: И в эту пропагандистскую ложь верят?!

    Ж: Её принимают, ибо это дает оправдание поведению интеллигенции. Так что никто из присутствующих не является сторонником Руцкого. Да он и не заслуживает этого. Дурак, ничтожество. Волею случая вылез наверх. Возмечтал сам стать «вождем». В глубине души многие одобряют решение Ельцина. Но зная Вашу позицию... Вернее, имея некоторое мнение на этот счет, на всякий случай избегают говорить на скользкую тему.

    П: Как вы думаете, возможно ли восстание против ельцинской власти?

    Ж: И да, и нет. Широкое народное восстание явно невозможно. Подавляющее большинство населения страны находится в состоянии депрессии. Людям не до этого. Лишь бы как-то выжить. К тому же массы просто дезориентированы пропагандой. И нет таких людей и организаций, за которыми пошли бы массы. Власть имеет мощные силы, готовые бить повстанцев. А народ безоружен.

    П: А в каком смысле восстание возможно?

    Ж: На политическом уровне уже возникла оппозиция. Она раздроблена. Верховный Совет волею обстоятельств становится центром притяжения для некоторой части оппозиции и для организации недовольства в стране в некое подобие массового протеста. Действия властей способствуют этому. Не исключено, что тут имеет место сознательная провокация.

    П: С какой целью?

    Ж: Вы это сами понимаете лучше меня.

    П: Меня интересует Ваше мнение.

    Ж: Легче разгромить спровоцированный и управляемый бунт, чем неподконтрольный и стихийный. Преподнести урок на будущее. И к тому же нажить репутацию защитников демократии.

    П: На Западе сейчас становится популярной идея, что для России нужна диктатура во имя... демократии!

    Ж: Диктатура будет. Но демократия — никогда. Да и диктатуры настоящей нет и не будет.

    П: Любопытное суждение! Поясните!


    Угроза имитации диктатуры


    Ж: Разрушив советскую систему государственности, горбачевская и затем ельцинская клика смастерили из ее обломков, из заимствований на Западе и из бредовых воспоминаний об идеализированном прошлом России ублюдочную политическую систему, своего рода политического Квазимодо. Услужливые социологи и политологи ищут подходящее определение этому ублюдку. На самом деле тут никакого типа власти в социологическом смысле нет. Тут есть уродство, в котором можно увидеть сходство с любыми типами. Этот ублюдок имеет очевидные диктаторские замашки. Но ничего серьезного из них получиться не может, кроме криминальной банды. Этот политический урод не способен ни на что исторически значительное. Его фактическим стремлением является одно — самосохраниться любой ценой, даже ценой гибели страны и народа. Потому он неспособен на то, чтобы стать настоящей политической диктатурой. Для этого у тех, кто его образует, нет ни ума, ни мужества, ни честности, ни опоры в народе. Из этого не следует, что эта власть не опасна. Она очень опасна. Но не в качестве подлинной политической диктатуры, а в качестве имитации, карикатурности и уродливости таковой. Она опасна именно своей неспособностью к исторической подлинности. Политическая система общества, находящегося в состоянии деградации и распада, не может быть ничем иным, кроме как продуктом той же деградации и того же распада.

    П: Очень интересные соображения! Вы что-то опубликовали на эту тему?

    Ж: Вы шутите?!

    П: Есть же оппозиционные газеты!

    Ж: Во-первых, они боятся такое печатать под угрозой закрытия. Тиражи у них мизерные. А их читатели просто не поймут сути дела. Они думают, что это хорошо, если настоящая диктатура невозможна. А во-вторых, если напечатают, я на другой же день останусь без работы. А у меня семья. Ради чего рисковать?! Вы думаете, если устранить Ельцина и его клику, у нас сразу начнутся перемены к лучшему?

    П: Вряд ли.

    Ж: Все основы нашего общества разрушены. Любой преемник Ельцина будет вынужден делать то же самое.

    П: И Руцкой? И Хасбулатов? И те, кто в оппозиции вообще?

    Ж: Эти еще хуже. Да их и не пустят к власти. Место уже занято. Эпоха рутинного существования посткоммунистического и постсоветского общества уже началась. И все потеряло смысл. Абсолютно все! Мы утратили смысл исторического бытия вообще. И знаете, что самое страшное в случившемся?

    Нас, русских, со времен Петра Великого все время вынуждали на некую великую историческую миссию. В советский период это насильное навязывание исторической роли достигло апогея. Груз истории оказался слишком тяжелым для нас. Мы в силу нашего национального характера оказались неадекватными возлагавшейся на нас исторической задаче. Мы просто не вынесли такой нагрузки. В результате краха Советского Союза и коммунистического социального строя с нас сняли этот непосильный груз истории. Чтобы это понять, надо было все эти годы прожить здесь и прочувствовать на себе именно это. Наш народ не оказал сопротивления тем, кто разрушал наш социальный строй, политическую систему, идеологию и все прочее. Верно! Но это была не просто пассивность. Это была фактическая поддержка процесса разрушения и разрушителей. Народ испытал величайшее облегчение, сбросив груз, о котором я говорил. И теперь он готов на все, что угодно, лишь бы на него вновь не взваливали этот груз истории. Никакой новой социалистической революции не будет.

    П: А если все-таки Верховный Совет победит?

    Ж: И он будет вынужден делать то, что делает Президент. А утвердившись, сломив оппозицию, Президент будет вынужден делать то, чего требует оппозиция. Наша судьба предрешена. Мы — исторические фаталисты. Странно, что у нас привилось христианство, а не буддизм. Впрочем, православие — это и есть своего рода русский вариант буддизма.


    Мы и Запад


    Никто не спросил Писателя, что он сейчас пишет. Кто-то из вежливости спросил его о первом впечатлении о жизни на Западе. Он рассказал шуточную историю, как он утром решил прогуляться. Пытался открыть выходную дверь. Но не смог. Люди входят и выходят, а у него ничего не получается. Короче говоря, сломал дверь. Потом узнал, что достаточно было нажать кнопочку и дверь открылась бы сама. Но это потом. Он скоро понял, что жить на Западе надо учиться заново. Надо научиться нажимать тысячи нужных кнопочек. Прожив там пятнадцать лет, он так и не освоился с этим полностью.

    Кнопки, конечно, мелочь. Писатель сначала, как и все прочие эмигранты из России, был поражен видимым изобилием всего, яркостью красок, свободой передвижений. У него оказались кое-какие деньги. Ему они показались несметным богатством — он еще не знал реальной жизни на Западе. Скоро он узнал, что эти деньги — мизер для жизни на Западе не в качестве туриста и гостя, а в качестве рядового гражданина. В силу вступили законы беспощадной реальности. Его, Писателя, не приняли в эмигрантскую элиту, хорошо оплачиваемую за антисоветскую деятельность. Он оказался чужим для нее. Пришлось зарабатывать на жизнь в самом примитивном смысле. Писать бесчисленные книги, получая за них гроши. Мотаться по всей планете с докладами и лекциями. Одним словом, он скоро почувствовал себя в чужой, враждебной для себя среде. Как рыба, выброшенная из воды на сушу.

    В России он всегда жил, учился и работал в коллективах. Он знал достоинства и недостатки советских коллективов. Но какими бы они ни были, это были именно коллективы, и он сформировался как коллективист, причем — как коллективист идеальный. Он был бескорыстен, не стремился к карьере, благодаря своим способностям и добросовестной работе достиг сравнительного благополучия, довольствовался тем, что имел, имел репутацию честного, порядочного человека. Он ценил эту репутацию как справедливую оценку его как личности. И окружающие его люди ценили его качества как важнейшие качества личности. На Западе это для него полностью утратило смысл. Там просто не было коллективов, способных к такой оценке человека. В Советской России сложилась довольно обширная среда из людей такого типа, как он, Писатель. Она сложилась вне первичных деловых коллективов. Это была среда из образованных и профессионально подготовленных людей. Они имели гарантированную работу, условия труда их были сравнительно легкими, работа была более или менее интересной, оплата была терпимой и даже высокой для многих из них. Они были независимы друг от друга материально и по служебным отношениям. Короче говоря, сложилась сравнительно свободная, некарьеристичная, благополучная и образованная среда, имевшая свой образ жизни, свои критерии оценки происходящего, свободное время и склонность размышлять на самые разнообразные темы, включая темы социальные. На Западе ничего подобного не оказалось. Сначала Писатель думал, что его просто не принимают в такую среду как чужого. Но из разговоров с западными интеллектуалами он понял, что такой среды на Западе просто нет и быть не может в силу совокупных условий западной социальной среды. И его, Писателя, способность «плавать» в советской среде оказалась совсем ненужной, а «летать» в новой среде он не мог — у него просто не было для этого крыльев. Он и «дышать» в ней не мог — у него просто не было «легких», а «жабры» тут не годились.

    Обо всем этом Писатель промолчал. Вслух он сказал, что такого Запада, как его изображает западная и прозападная российская пропаганда, в природе просто не существует. Он не хуже и не лучше, а просто другой. Несмотря на обилие информации, в России его плохо знают. А может быть, именно вследствие изобилия информации, которая не столько просвещает, сколько вводит в заблуждение.

    Вопрос: Ты имел возможность сравнить жизнь на Западе и у нас, причем — как человек наблюдательный и думающий. Скажи положа руку на сердце, где лучше?

    П: Кому лучше там, кому здесь. Лучше в одном отношении, хуже в другом. А вообще вопрос бессмысленный.

    В: Почему?! Десятки и сотни миллионов людей задаются этим вопросом!

    П: Это тоже признак его бессмысленности. Если ты родился и вырос в России и в среде русских, все равно жизнь в России будет для тебя предпочтительнее, чем жизнь на Западе, как бы плохо ни было в России и хорошо на Западе. Это не значит, что не захочешь на Запад и убежишь оттуда обратно в Россию, оказавшись там. Десятки миллионов незападных людей живут на Западе, ибо их судьба сложилась так. Они либо не имеют выбора, либо из двух зол выбирают меньшее.

    В: Но ведь сравнивать все-таки можно?!

    П: Сравнивай, кто тебе мешает! Только определи заранее, по каким признакам и с какими критериями будешь сравнивать.

    Иначе получишь только сумму случайных, разрозненных и сугубо субъективных впечатлений.

    В: Каковы твои впечатления такого рода?

    П: У меня таковых нет.

    В: Как так?! Этого не может быть! Ты же жил там пятнадцать лет!

    П: Я провел там пятнадцать лет. Я привык ко всему относиться как исследователь. Что бы я ни делал и что бы ни наблюдал, я на все смотрел глазами исследователя.

    В: Поясни!

    П: Иду с российским визитером в Германии, одной из самых богатых западных стран, по улицам одного из самых комфортабельных городов. Он в диком восторге. Красивые и хорошо одетые женщины. Нигде не видно пьяных. Здоровые люди. Прекрасные рестораны. Все приветливы. Улыбаются. Одним словом, рай земной. Не то что у нас, в России. А у меня в голове крутятся мысли. Пьяных не видно, а, по официальным данным, число алкоголиков относительно общей численности населения в два раза больше, чем в доперестроечной России, считающейся страной пьяниц. Каждый пятый из этих здоровых на вид людей страдает душевной депрессией. Сколько из них покончит жизнь самоубийством из-за банкротства или невозможности найти работу! Сколько из этих женщин одиноки и не имеют шансов завести семью и иметь детей! Кто станет жертвой растущей преступности! У кого нет крыши над головой! А таких — миллионы! А сколько безработных! Только зарегистрированных около четырех миллионов. И более двух миллионов, которых уже не регистрируют.

    В: Извини, но разговоры об этой безработице набили оскомину. В конце концов, безработные получают пособие выше нашей зарплаты!

    П: Вы еще не ощутили на своей шкуре, что такое хроническая безработица. Пособие по безработице получают не все. За ним нужно стоять в очередях и обивать пороги. Оно дается не нечто. Те два миллиона незарегистрированных безработных никакого пособия не получают. И насчет размеров пособия не преувеличивайте. Там другие траты, и пособие обеспечивает лишь нищенский уровень жизни. А социальные, моральные и психологические последствия! Вы представить себе не можете, что это такое в условиях Запада. Миллионы здоровых и работоспособных людей фактически выброшены на своего рода «пенсию», да и то на временную, обречены на одиночество и отчаяние.

    В: Это все известно.

    П: Но это есть. Это не исчезает вследствие того, что становится известным. Но обратимся к тем, кто имеет работу и занятие, дающее средства существования. Вы не знаете, как протекает жизнь большинства из них, что творится там, где они работают, что творится в их домах и семьях. Для огромного числа работающих (точные данные скрывают) место работы — перманентный ад. Трудовое напряжение. Выматываются все силы. Стресс. Интриги. Доносы. Сплетни. Злоупотребления вышестоящих. И не смей пикнуть. На работе — диктатура, не знающая пощады. Есть все дефекты наших коллективов, только нет защиты в виде наших общественных организаций и коллектива. Большинство людей смолоду думают о старости. Копят. Экономят.

    В: Неужели от всего этого нельзя отвлечься?!

    П: Можно. Так и делает большинство. Иначе жить нельзя. Но это возможно только на время. У того же большинства западных людей в глубинах их психики таится какой-то «контролер» и омрачает всю их жизнь.

    В: Странно! А почему бы не жить просто, наслаждаясь благами, которые поставляет общество?!

    П: Для этого нужна «малость»: средства, определенный психический склад и культура, среда, возможность реализовать способности и кое-что другое. Это ты, сложившийся в советский период русский человек, оказавшись на Западе и имея средства, чтобы жить беззаботно, мог бы впасть в эйфорию по поводу западного рая. Да и то ненадолго. А западные люди вырастают в своих жизненных условиях и обречены жить в них вечно. Для них это привычная среда.

    В: Так ведь с негативными явлениями, о которых ты говоришь, можно бороться!

    П: Там и борются с ними. Это — один из важнейших аспектов западного прогресса. Только этот прогресс все более и более делает жизнь людей нечеловечной, роботообразной.

    В: Но это же кошмар!

    П: И все-таки большинство пока предпочитает этот комфортабельный кошмар человечной бедности, стремится к нему. Западные люди стремятся завоевать планету, чтобы еще дальше уйти по пути этого обесчеловечивания своей жизни. А для прочей части человечества этот кошмар стал величайшим соблазном.

    В: И ты не пытался как-то устроить свою личную жизнь, чтобы жить просто по-человечески? Например — жениться, завести детей.

    П: Пытался. Но ничего не вышло.

    В: Почему?

    П: Мне было 55 лет, когда меня выбросили из России. Молодые и привлекательные русские эмигранты, как правило, не могут «пристроиться», так где уж мне?!

    В: Известность! Ум!

    П: Ум там ничего не значит, если не приносит деньги. То же самое — известность. Было бы много денег — никаких проблем с женщинами не было бы. А без денег... Появилось у меня однажды вроде бы интересное знакомство. Но как только дело дошло до брачного контракта, я увидел, что меня просто могут прогнать в шею, когда захотят. И брак не состоялся. Содержать наложницу мне не по карману. А дети... В моем возрасте!..

    В: Ясно! А друзья? Просто хорошие знакомые?

    П: Это тебе не Россия!

    В: Неужели нет спасения?!

    П: Смотря что считать спасением. Теоретически есть замечательный способ спасения: коммунизм. Он в несколько лет остановил бы пагубный прогресс. Но на Западе коммунизм считают гибелью, а именно свой путь — спасением.

    В: Если бы тебе пришлось выбирать, какой образ жизни ты выбрал бы?

    П: Советский.

    В: А что ты не возвращаешься?

    П: Куда? Зачем? Сколько лет прошло после начала перестройки, а мои книги, считавшиеся антисоветскими и антикоммунистическими, до сих пор здесь не печатаются. Почему?!

    В: Напечатают!

    П: Когда?! К тому же теперь не советская, а постсоветская эпоха.

    В: Все устоится и вернется на круги своя.

    П: Когда? И в каком виде? Мне уже 70! Что бы теперь ни сложилось, это при всех вариантах будет чужое мне общество.

    В: Но Россия-то остается!

    П: Я не мыслю Россию несоветскую.

    В: А зачем же сейчас приехал?

    П: Посмотреть своими глазами на последствия катастрофы.

    В этом разговоре Писатель не почувствовал искреннего интереса к его опыту жизни на Западе и к его знаниям, приобретенным ценой многолетнего труда и размышлений. Отсутствие такого интереса у людей из России, которых он встречал на Западе, удивляло его и там, на Западе. Превосходство советского человека над западным в смысле интеллектуальных интересов оказалось мнимым.


    Есть женщины в русских селеньях


    В конце вечера к Писателю подсела средних лет женщина. Спросила его о том, какое впечатление на него произвела Москва после такого долгого отсутствия. Он сказал, что всегда внимательно следил за жизнью в России. С современными средствами коммуникации и информации отрыв от Родины не ощущается так, как в прошлом. Он имел представление обо всем, что тут происходит. Смотрел фильмы, телевизионные передачи. И все же увиденное здесь своими глазами его потрясло. Он просто раздавлен. Он видит, что произошло нечто страшное и непоправимое. И все еще не может поверить, что это — реальность, а не сон. Ему кажется, что вот он сейчас проснется и увидит привычную Москву с ее «развитым социализмом», который теперь уже кажется прекрасной сказкой. И больше всего его поразило то, что люди живут и ведут себя так, как будто ничего особенного не случилось.

    Ж: Тогда было видно, кто враг. А теперь у нас нет распадения на два четких лагеря. Неизвестно, кто свои и кто чужие. Линия фронта проходит через каждого из нас, через наши души. Вот Вы, например! Кого Вы считаете своими врагами в нынешней России?

    П: Для меня все перестройщики, реформаторы, демократы, частники и прочие продукты перелома после 1985 года суть враги, предатели, капитулянты. Просто как русский человек и как мужчина я должен объявить им священную войну.

    Ж: Как Вы это сделаете конкретно? Вот сейчас происходит размежевание сил в стране на сторонников президента и сторонников «парламента». На чьей стороне вы будете сражаться?

    П: Затрудняюсь ответить на Ваш вопрос. Я ощущаю себя здесь чужим, посторонним наблюдателем.

    Ж: Вы смотрите на происходящие в России события издалека и извне. А понять их можно лишь изнутри и участвуя в них.

    П: Я думаю, тут смешиваются две связанные, но различные проблемы, а именно — проблема понимания событий и проблема личного отношения к ним. Для объективного понимания событий нужно занять позицию именно постороннего и не вовлеченного в них (незаинтересованного) наблюдателя. Тут главное — способность понимать и профессиональная подготовленность для этого. Люди же, вовлеченные в события, создают себе представления о них под влиянием личных эмоций и интересов. Они, как правило, не понимают сути событий и свое отношение к ним и свою роль в них воспринимают как истину. Объективное понимание событий почти совсем не влияет на их поведение или влияет в порядке исключения.

    Ж: А к какой категории Вы относите себя?

    П: Я исследователь, пониматель.

    Ж: А как же насчет «священной войны»?

    П: Я ее веду с 1985 года.

    Ж: Сюда это доходит мало, причем — в искаженном виде.

    П: Вы думаете, эффект будет иной, если я буду здесь? Я сомневаюсь в этом. Для роли политика и идеолога я не гожусь по личным данным, по возрасту и по оторванности от конкретных людей и событий. А трибуну тут мне не дадут.

    Когда гости разошлись, Писатель спросил Философа об этой женщине. Тот сказал, что это — одна из самых замечательных женщин России наряду с Ниной Андреевой, Светланой Горячевой и Сажи Умалатовой.

    П: Чем же она замечательна?

    Ф: Она выдвинула лозунг, что новые Минин и Пожарский должны прийти из провинции, и пыталась организовать поход на Москву какой-то воинской части. Ее арестовали, но скоро выпустили. Предпочли замять дело. К тому же Горбачев сам вроде бы планировал такой поход. За эту попытку ее прозвали Мининым в юбке.

    П: Насколько реально появление новых Минина и Пожарского? Ф: Новосибирск предложил Руцкому и Хасбулатову перенести центр своей оппозиции туда, причем — под защиту войск военного округа. Так что они имели шанс сыграть такую роль. Но они испугались и отказались. И если Минин и Пожарский не придут из провинции, они не придут совсем.

    П: А кем была эта «Минин» раньше?

    Ф: Доктор технических наук, заведовала лабораторией, член КПСС, вышла из партии в знак протеста против горбачевской политики.

    П: А сейчас чем занимается?

    Ф; Честно говоря, я толком не знаю. А она сама не говорит. Предполагаю, что она связана с какой-то нелегальной организацией. И играет в ней важную роль, судя по тому, что имеет вооруженных телохранителей.

    П: Интересная женщина.

    Ф: Да. Есть еще женщины в русских селеньях! Красивая. Умная. Отважная. И одинокая. Чем не невеста?! Где на Западе найдешь такую?! Между прочим, она сорвала Суд истории.

    П: Расскажи, что это такое!


    Суд истории


    После провала «путча» у нас собирались создать комиссию по расследованию преступлений КПСС, марксизма-ленинизма и коммунизма вообще. Комиссия должна была подготовить материалы для Суда Истории вроде Нюрнбергского суда над немецким нацизмом. Устроили широкое совещание по этому поводу. Доклад о целях комиссии сделал этот Перевертыш Номер Один — ты знаешь, о ком я говорю. Его прочили главой комиссии. Этот моральный и интеллектуальный ублюдок выдал установку: отобрать в истории КПСС такие данные и истолковать их таким образом, чтобы можно было убедительным образом осудить ее как преступную организацию. Аналогично подготовить материалы, на основе которых можно было бы осудить марксизм-ленинизм как преступную идеологию. Причем делать это в основном в расчете на мировое общественное мнение, т.е. в расчете на западных хозяев. При обсуждении доклада все холуйствовали перед докладчиком и усердствовали еще больше, чем он. Но вот выступила «Минина». Она произнесла речь, смысл которой сводится к следующему.

    То, что нам предстоит сделать, — это не очередная идеологически-пропагандистская кампания, а нечто неизмеримо более значительное. Речь должна пойти об одном из величайших феноменов в истории человечества. Либо мы приложим усилия к тому, чтобы дать максимально объективную, компетентную и справедливую опенку этому феномену, либо проявим себя как ничтожные идеологические холуи, готовые услужить тем, кто сегодня хозяйничает на планете и в нашей стране. Во втором случае мы покроем себя несмываемым позором на всю последующую историю человечества. Рано или поздно страсти, связанные с коммунизмом, остынут, и люди найдут в себе достаточно мужества, ума и компетентности, чтобы оценить по достоинству нашу эпоху, я считаю — эпоху величайшего в истории человечества социального эксперимента, эпоху возникновения, триумфа и гибели первого в истории могучего коммунистического общества, которое немыслимо без марксистско-ленинской идеологии и без Коммунистической партии Советского Союза. И тут требуется, повторяю, нечто большее, чем нюрнбергообразный идеологический спектакль, к какому нас призывает председатель нашей комиссии. Тут нужен честный и компетентный суд участников и очевидцев исторического процесса над делом рук своих.

    Несколько слов относительно компетентности. Я не считаю планируемую комиссию достаточно компетентной, чтобы подготовить материалы для суда на том уровне, о котором говорила. Приведу лишь несколько примеров некомпетентности участников этого совещания решать стоящую задачу. Тут предлагалось осудить марксизм за идею ликвидации частной собственности на средства производства. В годы моей юности даже школьники средних классов знали, что идея эта возникла задолго до марксизма. Фраза «Собственность есть кража» принадлежала не Марксу, а Прудону. Осуждение частной собственности можно видеть уже у ранних христиан. Предлагалось также осудить марксизм за «классовый подход», за разжигание классовой борьбы и т.п. Опять-таки даже школьникам было известно, что существование классов было открыто до марксизма. Маркс сам ссылался на французских историков эпохи реставрации. И в возникновении классовой борьбы марксизм неповинен. Он возник на основе реальной классовой борьбы. До какой же степени невежества и обскурантизма нужно было опуститься, чтобы осуждать марксизм за философский материализм, ведущий свое начало от древнегреческой философии, за диалектический подход к реальности, за теорию социальной эволюции и т.д. Если бы я не видела происходящее своими глазами и не слышала говоримое своими ушами, я ни за что не поверила бы в возможность такого мракобесия после семидесяти лет величайшей просветительской и образовательной деятельности нашего общества под руководством КПСС, которую нас призывают осудить за это.

    Вы отождествляете гитлеровский режим и коммунистический строй в нашей стране, хотя эти явления качественно различны и даже противоположны. Гитлеризм, национал-социализм, фашизм и все, что связано с ними, суть явления в рамках западной цивилизации. Коммунистический же строй есть отрицание последней, есть цивилизация иного типа. КПСС не есть партия, аналогичная национал-социалистской, хотя бы уже потому, что она вообще не есть партия в принятом смысле слова. Судить КПСС! А с какого момента датировать ее ответственность за события в стране и в мире? Партия до революции 1917 года и КПСС — это не одно и то же. Дореволюционная партия была лишь одним из условий возникновения КПСС, но последняя имела и другие условия, источники, основания. Она возникла лишь после революции, причем — в борьбе с дореволюционной предшественницей. И роль ее менялась со временем. Одно дело — партия в системе сталинизма, и другое дело — в хрущевские и брежневские годы. А вы все сваливаете в одну кучу, приписывая некоей преступной КПСС все плохое, что имело место в послереволюционной истории. Вы докатились до такого уровня подлости, что даже очевидные в свое время достижения страны и заслуги КПСС истолковываете как зло или приписываете нашим врагам.

    Имеет ли планируемая комиссия моральное право бороться за дело суда над коммунизмом, КПСС и марксизмом-ленинизмом? Думаю, что никакого. Большинство из вас сделало карьеру и неплохо жило в КПСС, благодаря КПСС, за ее счет. Докладчик был один из ее руководителей, был одним из главных идеологов марксизма-ленинизма. Давно ли вышла в свет его огромная книга, прославляющая все то, что он теперь призывает осудить как преступление. А другие?! Может быть, посты пониже были, книги потоньше, зарплата и привилегии поменьше, но суть-то была та же самая. Если КПСС есть преступная организация, то вас самих надо судить как преступников!

    П: Превосходная речь! И чем это кончилось?

    Ф: Ее поддержало несколько человек. Предложили создать комиссию по подготовке зашиты КПСС, марксизма и коммунизма. Раз суд, то обвиняемые имеют право на защиту. Эта идея напугала обвинителей. О суде как-то позабыли.

    П: Был ты на этом совещании?

    Ф: Был. Я поддержал ее. После этого меня и прогнали с работы. Но я и сам не остался бы. Преподавать антимарксизм после сорока лет преподавания марксизма?!...


    Первое интервью в России


    Информация о том, что Писатель после пятнадцати лет эмиграции впервые посетил Россию, просочилась в средствах массовой информации. Его попросили дать интервью газете «Российская трибуна». Он давал бесчисленные интервью для западных средств массовой информации. Для российской прессы это должно было быть его первое интервью. И он немного волновался. Первый раз ему предстояло отвечать на вопросы на родном, русском языке и без переводчика.

    Вопрос: Когда и почему Вы оказались на Западе?

    Ответ: В 1977 году написал работу о приближении кризиса советского общества. Послал ее в Президиум Академии наук и в ЦК КПСС. Дал почитать коллегам и друзьям. Работа попала в «самиздат», затем — на Запад. Меня исключили из партии, уволили с работы, лишили степеней и званий, лишили наград.

    В: Значит, вы стали диссидентом помимо воли?

    О: Да.

    В: А фактически Вы им не были?

    О: Смотря, кого считать диссидентом. Я себя таковым не считал. На Западе меня упорно называли диссидентом.

    В: А дальше что произошло?

    О: Я получил приглашения от нескольких университетов Европы и Америки.

    В: А в России вступился кто-нибудь в Вашу защиту?

    О: Никто. Коллеги дали отрицательную оценку моей работы для ЦК и КГБ.

    В: Какую конкретно?

    О: Работа есть клевета на советский общественный строй, научной ценности не имеет.

    В: А диссиденты?

    О: Я для них был чужой. Они игнорировали все, что случилось со мной.

    В: На Западе началась компания по Вашему поводу. К чему она привела?

    О: В 1978 году меня выслали на Запад.

    В: Значит, Вы и эмигрантом стали не по своей воле?

    О: Да.

    В: Как сложилась Ваша жизнь на Западе?

    О: Работать по профессии не удалось. Пришлось заняться литературой, публицистикой, эссеистикой.

    В: Вы имели успех?

    О: Считалось, что имел. Работы мои печатались на многих языках. Была большая пресса. Публичные выступления. Приглашения. Премии и т.п.

    В: Почему вы так долго не приезжали в Россию?

    О: Я не чувствую себя здесь своим. То, что наступило здесь, чуждо мне. Книги мои бойкотируются. Имя мое избегают упоминать, хотя идеи заимствуют без зазрения совести. Я не просто тут никому не нужен в том качестве, в каком я есть, а активно не нужен. Все, даже те, кто вроде бы дружески относятся ко мне, предпочитают, чтобы меня не было. Жить мне тут не на что. Продолжать литературную деятельность не дадут.

    В: Но почему?! Сейчас много частных издательств!

    О: Для кого-то много, но не для меня. Книги мои большой прибыли не принесут. А издатели предпочитают не рисковать. Я уже имею тут печальный опыт на этот счет. И не верю никаким обещаниям.

    В: На Западе для Вас лучше?

    О: Я Запад не выбирал. И для меня он никогда не был предметом соблазна. Но есть определенные принципы, которые для меня важнее соображений благополучия и выгоды. Я отщепенец. Меня мой народ выбросил из себя и не проявляет желания принять.

    В: Поговорим о Ваших взглядах. Раньше Вы были антикоммунистом и антисоветчиком. После 85-года Вы резко изменили свою позицию на противоположную. Почему?

    О: Я никогда не был ни антикоммунистом, ни антисоветчиком. И не стал ни апологетом коммунизма, ни апологетом советизма. И свою позицию я не изменял.

    В: Как же так?! Ведь Вы же сами говорили, что если бы Вы заранее предвидели нынешнее состояние России, то не стали бы писать свои книги!

    О: Верно! Но это не означает, что я считаю написанное мною ложным или что я написал бы нечто противоположное! Я не отказываюсь от того, что писал ранее. И лишь хочу сказать, что мои книги враги России использовали против нее и я сожалею об этом. Я принимаю долю вины за разрушение страны на себя.

    В: Но ведь Вы же утверждаете, что советский период был лучшим в российской истории! Вы же утверждаете, что Сталин был великим политическим деятелем!

    О: Лучший не значит хороший. Самый большой карлик — не великан. Самый умный дурак — не мудрец. Я хочу лишь сказать, что до советского периода в России было хуже и после него стало хуже. И все! Так теперь считают многие. Но их почему-то не обвиняют в изменении позиции. Сталина я всегда считал великим политическим деятелем, хотя с юности был антисталинистом. Я и Гитлера считаю выдающимся явлением 20 столетия. А что из этого следует?! И давайте честно разберемся, кто на самом деле изменил свои позиции — я или те, кто сейчас зачисляет меня в красно-коричневые? Раньше мои книги считались антикоммунистическими и антисоветскими. Теперь те же самые книги считаются прокоммунистическими и просоветскими. Причем те же самые люди, которые приложили руку к изгнанию меня из страны как антисоветчика, теперь организуют травлю меня как красно-коричневого. В чем дело? А в том, что сами эти люди, ранее служившие советскому, коммунистическому «режиму», переметнулись на сторону постсоветского, антикоммунистического режима. А я как раз не изменился. Раньше я был исследователем первого. Теперь, после 1985 года, я стал исследователем второго. Я не присоединился к своре перевертышей. Я не стал прислужником западной и прозападной идеологии и пропаганды. И мне мстят за это. К тому же я не бью лежачего.

    В: Вы не раз заявляли, что Вы — советский человек, что Вы предпочли бы жить в коммунистическом обществе. Как это согласовать с тем, как Вы живете? Нет ли тут противоречия?

    П: Никакого. Я родился, вырос, сформировался и прожил основную часть жизни в советском, коммунистическом обществе. Это — моя естественная среда. Я был приучен жить в ней. Я оказался на Западе в возрасте 55 лет. Переродиться было невозможно. А что касается предпочтения, могу ответить словами моего литературного персонажа: он предпочитал полных блондинок, но ему пришлось всегда иметь дело с тощими брюнетками.

    В: Поговорим о положении в России. Вы весьма критически оцениваете его. Но критиковать может всякий. Есть ли у Вас позитивные предложения?

    О: Меня упрекают в том, будто я только критикую и не предлагаю никакую позитивную программу. Во-первых, я не критикую, а анализирую реальность по возможности объективно. А во-вторых, я утверждаю нечто большее, чем высосанные из пальца и заимствованные на Западе проекты «обустройства России», а именно — я утверждаю, что мы уже имели наилучшее для условий России и для населяющих ее народов «обустройство», сложившееся в 1917–1985 годы. Советский социальный строй, политическая система, система воспитания, образования и просвещения, система жизненных ценностей, тип культуры и т.д. и т.п. были вершиной русской истории вообще. Это, повторяю и подчеркиваю, был оптимальный вариант «обустройства» России, вершина ее исторического бытия.

    В: Значит, Вы призываете к тому, чтобы вернуться к тому, что у нас было до 1985 года?

    О: Я никого и ни к чему не призываю. Я не политик и не идеолог. Я лишь отвечаю на вопрос о том, какое социальное устройство было бы наилучшим, на мой взгляд, для России. Если вас не устраивает нынешнее состояние России и вы хотите выработать проект наилучшего из реалистичных проектов социального устройства для нее, то изучите то, что было в советские годы. Лучше этого в России все равно ничего не будет. Во всяком случае, я ничего другого получше предложить не могу. Все те варианты «обустройства» России, которые в большом числе изобретаются, суть либо идеализированный образ прошлого России, либо столь же идеализированный образ Запада, либо эклектический бред, либо заведомо неосуществимые фантазии.

    В: Вы считаете, что реставрация советского строя возможна?

    О: Я думаю, что это исключено.

    В: Почему?!

    О: Таковы условия как внутри страны, так и в мире. Процесс распада коммунизма зашел слишком далеко. В России просто нет сил, желающих его восстановить и способных на это. Даже коммунисты, за исключением маленькой группы Нины Андреевой, не стремятся к этому открыто. Работники партийного и прочего управленческого аппарата в массе своей пристроились, многие сделали карьеру, какая им ранее не снилась, многие легализовали свои богатства. Старые поколения вымирают. Молодежь уже воспитывается в антикоммунистическом духе. Ко всему прочему, Запад просто не допустит реставрацию коммунизма в России. Он имеет для этого силы.

    В: А может быть, это к лучшему?

    О: Кому как. В 1941–45 годы тоже кое-кому было выгодно, чтобы немцы разгромили Россию, и они мечтали об этом.

    В: Считаете ли Вы возможным возрождение России как великой державы?

    О: Россия стала великой державой, второй сверхдержавой планеты не сама по себе, а как часть Советского Союза, который был лидером мировой социалистической системы. Эта система разрушена. И Советский Союз разрушен. Советский Союз обладал огромным военным, экономическим и интеллектуальным потенциалом. Теперь этого нет. Россия в одиночку на нечто подобное неспособна. Плюс стечение исторических условий, которые Советский Союз использовал. Социалистический социальный строй, сильная государственность, сильная идеология, мировой авторитет и т.д. Все это потеряно. Наивно рассчитывать на то, что вновь сложатся благоприятные для России условия. Надо было беречь то, что имели. А раз потеряли, то такое теряется навечно. Это было не частное и не временное поражение. Это — эпоха.

    В: Пусть Россия не может стать сверхдержавой, сопоставимой с США. Но это не исключает возможность стать великой державой наряду с многими другими!

    О: Исключает. Россия могла стать великой державой наряду с другими только при том условии, что становилась сверхдержавой.

    В: А как Вы видите будущее России?

    О: Много лет назад я сформулировал такой закон социально-исторической преемственности: если распадается некоторый тип общественного устройства и при этом сохраняется человеческий материал, геополитические условия и окружающая социальная среда, то из остатков разрушенного строя возникает новый, максимально близкий к разрушенному. Для пояснения я использовал такое сравнение: из остатков разрушенного сарая небоскреб не построишь, построишь в лучшем случае другой сарай, только еще хуже прежнего. Какой «сарай» сейчас получается вместо коммунистического, Вы сами знаете. Никакой «небоскреб» не получится. Не получится ни демократия западного образца, ни рыночная экономика в том виде, как она реально существует на Западе, а не в воображении российских реформаторов.

    В: Но ведь люди наконец-то получили возможность проявлять инициативу, работать на себя, пользоваться результатами своего труда! Подождите, результаты этого еще скажутся!

    О: Мне семьдесят лет, оставьте этот бред для младенцев! Люди работают на себя и непосредственно пользуются результатами своего труда только в мелком натуральном хозяйстве. А что это такое — даже на Западе не строят иллюзий. В современном обществе ничтожное меньшинство «непосредственно работает на себя». Будущее народов, стран и всего человечества решают не частные предприниматели и не депутаты парламентов, а те, кто занят в мировых экономических империях, в секретных учреждениях сверхдемократической власти, в научно-технических исследовательских лабораториях и институтах, в сбербанках, в органах управления глобальным обществом. Россия разгромлена, и в современных условиях она обречена на деградацию, распад, колонизацию.

    В: Ну, это уж слишком! Превратить такую огромную страну в колонию!..

    О: Во-первых, не в одну колонию, а в множество колониальных стран. Растащить Россию по частям. Об этом много пишут в российской прессе, а на Западе говорят как о чем-то само собой разумеющемся. А во-вторых, колонизация — не обязательно превращение в колонию. Колонизация может быть заселением, освоением нового пространства. Русские в свое время колонизировали огромные пространства в этом смысле, не превратив их в колонии.

    В: Кто же может колонизировать нас в этом смысле?!

    О: Желающих достаточно. Китайцы, японцы, немцы, американцы, арабы... Образование такой зоны колонизации уже происходит в Москве и в зоне ее непосредственного влияния — в Московии. Сколько людей нерусского происхождения живет в Москве?! Сколько западных людей за годы после 1985 года превратили Московию в зону своей колонизации?! Еще несколько поколений, и тут может возникнуть нечто подобное американским колониям европейцев.

    В: Вы слишком пессимистически смотрите на будущее России. Вы не оставляете нам никакой надежды.

    О: Обвинения такого рода меня удивляют. Надежды — кому и какой? То, что я говорю, для многих означает как раз не пессимизм, а крайний оптимизм. Эти люди много лет лелеяли надежду на крах коммунизма в России и самой России! Они делали все от них зависящее, чтобы этот крах произошел. Для них наступило время ликования, да и давно ли такому ликованию предавались миллионы рядовых россиян?! И многие ли из них хотя бы пальцем шевельнули, чтобы помешать тому, что случилось со страной?! Да и сейчас еще миллионы оболваненных россиян именно в крахе коммунизма видят надежду на некое возрождение России. Если же под оптимизмом и надеждой на лучшее будущее понимать восстановление всего того хорошего, что было достигнуто за годы советского (коммунистического, социалистического) строя, то у меня просто язык не поворачивается сказать какие-то утешительные слова вроде: «Выстоит Россия, выживет, воспрянет, не впервой, и не такое видали». Нет, такого еще не видали. Такое случилось впервые. И такого больше не случится никогда.

    В: Почему?!

    О: Потому что дважды не умирают.

    В: Вы давно покинули Россию. Оторвались от нее. А в России есть силы, способные спасти ее от полного краха и вновь поднять ее на уровень великой державы.

    О: Какие силы?! Где они?! Дремлют? Так они продремлют еще триста лет. Скрыты? Так они и останутся скрытыми навек. Те силы, которые заявили о себе (а никаких других, которые о себе не заявляют, просто не бывает!), ничего и никого спасти и поднять не могут, кроме самих себя. Они способны лишь сохранять сложившееся положение, внося в него мелкие поправки, причем — без особого ущерба для себя и даже с выгодой. И полнее краха, чем нынешний, не бывает.

    В: Но ведь стала же Россия второй сверхдержавой планеты! Почему Вы так категорически отвергаете возможность снова подняться ей на такую высоту?!

    О: Россия сделала беспрецедентную попытку вырваться вперед в мировом историческом движении. Ей подставили ногу, остановили, выбили из колеи, отбросили назад. Чтобы повторить нечто подобное, нужно повторить условия, при которых стал возможен прошлый взлет. А это — явление уникальное, неповторимое.

    В: Но в новых условиях, на новой основе!

    О: На какой? На западной? Самое большее, что возможно на этой основе, — это подъем Московии, но не в качестве национально русского явления, а в качестве западного центра колонизации территории бывшей России.

    В: Собираетесь ли Вы вернуться в Россию насовсем?

    О: Пока нет. Пока я вне России. Я живу с иллюзией, будто она существует. А если вернусь, иллюзия исчезнет. Но в принципе я не исключаю возвращение. Я вернусь, если найду себе место в нынешней России. Место не в смысле приспособления, а в смысле выполнения своего долга русского человека по отношению к своему народу.

    В: А как Вы понимаете свой долг перед Россией?

    О: В 1941 году я добровольцем ушел на фронт. В 1942 году сбежал из госпиталя, чтобы участвовать в битве за Сталинград...

    В: Сейчас поговаривают о «втором Сталинграде». Верите Вы в возможность такого?

    О: Сомневаюсь.


    Безысходность


    П: Как ты думаешь, напечатают они это интервью?

    Ф: Сомневаюсь. Во-первых, момент неудобный.

    П: Во-вторых, интервьюируемый неудобный.

    Ф: У нас все стало ненадежным. Ни в чем нельзя быть уверенным. Никому нельзя доверяться полностью. Начиная любое дело, всегда заранее нужно принимать то, что кто-то и что-то подведет. Потому все ловят момент. Никаких долговременных планов и расчетов.

    П: И это в стране, в которой жизненные линии были ясны заранее. Можно было всю жизнь наперед спланировать. И все же в атмосфере всеобщей ненадежности должна иметь силу одна форма надежности.

    Ф: Какая?

    П: Негативная. Я, например, уверен, что это интервью было и последним.

    Ф: В каком случае ты вернулся бы в Россию, несмотря ни на что?

    П: Если бы началась гражданская война. Но она, увы, уже невозможна.

    Ф: Почему ты так уверен в этом?

    П: Наш век внес корректив в само понятие войны. Мы привыкли войной называть такие отношения между враждующими странами и народами, когда строчат пулеметы, грохочут пушки, гудят над головой вражеские самолеты, рвутся бомбы и все такое прочее, причем — вследствие этого убиваются люди и разрушаются материальные ценности. Период Холодной войны явил миру образец войны нового типа. В ней не происходит ничего такого, о чем я сказал выше, т.е. того, что имеет место в Горячей войне. В ней вооруженные силы играют роль потенциальную, т.е. роль сил устрашения и сдерживания.

    Ф: Мы говорим о войне гражданской.

    П: Я думаю, и в отношении войны гражданской надо различать два возможных типа — «горячую» и «холодную». В первой мыслится многое из того, что имеет место в «горячей» войне вообще. Замечу кстати, что межнациональные вооруженные конфликты вроде тех, что происходят в бывшей Югославии, и между Арменией и Азербайджаном, не являются войнами гражданскими в собственном смысле слова. Это — конфликты совсем иного социального типа. Гражданская война касается социального строя и политической системы страны в основе своей. Она разделяет один народ (одну нацию) на враждующие лагеря прежде всего на этой основе.

    Ф: Как ты представляешь «холодную» гражданскую войну?

    П: Я представляю ее себе как огромное число разнообразных действий миллионов людей, из которых каждое действие по отдельности является вполне законным, совершается без нарушений привычного образа жизни и без особых усилий и кажется незначительным, но сумма которых создает социальное движение огромной силы. Действия эти привычны и общедоступны. Это, например, бойкот определенного рода товаров, газет, книг, фильмов, телевизионных передач, собраний, выборных кампаний и т.д., т.е. всего того, что так или иначе представляет и поддерживает существующий режим.

    Ф: Так почему, на твой взгляд, у нас невозможна гражданская война?

    П: «Горячая» гражданская война широкого масштаба в России невозможна. Во-первых, оружие, необходимое для настоящей «горячей» гражданской войны, находится в руках лишь одной из потенциальных враждующих сторон, а именно той, интересы которой защищает и выражает власть. У другой потенциальной стороны оружия просто нет. А Запад не будет ее вооружать, ибо она направлена против западной колонизации России. Во-вторых, первая из рассмотренных потенциальных сторон организована высшей властью в сравнительно единую силу, способную быстро разрушить противную сторону. Последняя же не выражена четко и определенно, не осознается ее сторонниками, распылена. Она не имеет никаких шансов организоваться на длительный срок в нечто единое и ясное по целям.

    Ф: А «холодная»?

    П: Но и гражданская война второго типа («холодная», мирная, без выстрелов и убийств, в рамках законности) в России вряд ли возможна. Власть нынешней России и слои населения, для которых наступившее состояние есть благо, обладают средствами, достаточными для того, чтобы не допустить формирование сильной» единой и устойчивой оппозиции, способной пойти на такого рода «холодную» гражданскую войну. В их руках средства массовой информации, карательные органы и законодательство. Они могут любые действия граждан изобразить как незаконные, если почувствуют, что они несут угрозу их положению. И, само собой разумеется, на их стороне всемерная поддержка Запада. Массы русского населения потеряли то, что можно назвать социальной ориентацией. Они дезориентированы до такой степени, что лишь немногие люди отдают себе отчет в сущности и последствиях происходящего на их глазах и с их участием процесса. Стремление любыми путями приспособиться к сложившимся обстоятельствам стало всепоглощающим. Оно низвело русское население на самый низший уровень самосохранения, гражданского безразличия и покорности власти. Я не вижу в стране идейных сил, способных как-то «наэлектризовать» широкие слои населения, возбудить их к гражданской активности. Новые поколения уже совращены сомнительными благами избавления от некоего коммунистического «тоталитаризма». Они уже ни за какую цену не откажутся от тех грошовых материальных, культурных и идейных «ценностей», которыми Запад наводнил Россию.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Хрущевский период. Период после смерти Сталина и до свержения Хрущева по своей социальной сущности был переходным от состояния юности коммунизма к состоянию зрелости.

    На короткое время на вершине власти возник Маленков, один из ближайших соратников Сталина. Сделал доклад по сталинскому образцу. Но материальное положение резко улучшилось. В магазинах появились заграничные вещи и продукты питания, Стали в изобилии показывать иностранные фильмы. Маленков скоро с позором «слетел». На его место пришел Хрущев. И потому начавшийся период оказался связанным с его именем.

    Сталин умер. Но в стране ничто не изменилось как непосредственное следствие его смерти. Те изменения, которые происходили в стране, были независимы от Сталина и его смерти. Они начались при Сталине. Формальные преобразования высших органов власти еще при жизни Сталина нисколько не меняли существа власти. После смерти Сталина они были ликвидированы, была восстановлена прежняя структура высших органов власти, что тоже не изменило ничего по существу.

    Сталин умер, но остались сталинисты и образ жизни, сложившийся при нем. А сталинисты — это не горстка высших партийных руководителей, а сотни тысяч (если не миллионы) начальников и начальничков на всех постах грандиозной системы власти, сотни тысяч активистов во всех учреждениях и предприятиях страны. Годы 1953–1956 превратились в годы ожесточенной борьбы с этим наследием Сталина. По форме это не была борьба, открыто направленная против сталинизма. Никакой определенной линии фронта и никакого четкого размежевания лагерей не было. Борьба проходила в форме бесчисленных стычек по мелочам — по поводу кандидатур в партийные и комсомольские бюро, назначения на должности, присвоения званий и т.п. Но по существу это была борьба против негативных явлений сталинского периода и сталинского режима. Вот некоторые особенности этой борьбы. Бывшие сталинисты все, за редким исключением, перекрасились в антисталинистов или по крайней мере перестали заявлять о себе как о сталинистах. Лишь немногие потеряли посты и власть или были понижены. Большинство осталось. Многие даже сделали дальнейшие успешные шаги в карьере. Эта борьба происходила главным образом как перерождение массы сталинистов в новую форму, соответствующую духу времени. Но происходило это под давлением массы антисталинистов, которые отчасти открыто стали проявлять свои прежние тайные настроения, но главным образом появились теперь, в новых условиях, когда исчезла острая опасность быть антисталинистом и когда роль борца против сталинизма становилась более или менее привлекательной. Это не значит, что эта роль не имела своих неприятных последствий. Но эти последствия уже не были такими, какими они могли быть ранее. Антисталинистское давление снизу становилось таким, что с ним нельзя уже было не считаться. Никакой четкой линии фронта в борьбе, повторяю, не было. Она была распылена на бесчисленное множество стычек по конкретным проблемам, каждая из которых по отдельности была пустяковой, но сумма которых составила проблему грандиозного исторического перелома. В этой борьбе порою бывшие сталинисты поступали как смелые критики отживших порядков, а антисталинисты выступали как реакционеры. Имела место мешанина слов, действий и настроений. Но в ней вырисовывалась определенная направленность, результировавшаяся потом в решениях XX съезда партии. Борьба шла внутри партийных организаций и органов власти и управления, что было не делом случая, а проявлением сущности самого социального строя, его структуры, роли упомянутых феноменов.

    О том, насколько еще силен был сталинизм, говорил тот факт, что ближайшие соратники Сталина оставались на высотах власти. Сталина набальзамировали и положили в Мавзолее рядом с Лениным. Но уже ощущалось, что сталинизм изжил себя и потерял былую силу. Репрессии прекратились.

    Десталинизация. Борьба, о которой я говорил, послужила основой и подготовкой хрущевского «переворота». Десталинизация страны началась еще до доклада Хрущева на XX съезде партии. Доклад Хрущева был итогом этой борьбы. Фактическая десталинизация страны произошла бы и без этого доклада и без решений XX съезда партии, произошла бы явочным порядком. Хрущев использовал фактически начавшуюся десталинизацию страны в интересах личной власти. Придя к власти, он, конечно, отчасти способствовал процессу десталинизации, а отчасти приложил усилия к тому, чтобы удержать его в определенных рамках. Ему не удалось до конца довести ни то, ни другое, что потом послужило одной из причин его падения. Десталинизация страны была сложным историческим процессом. И нелепо приписывать ее усилиям и воле одного человека с интеллектом среднего партийного чиновника и с повадками клоуна. И тем более нелепо сравнивать роль Хрущева с ролью Горбачева. Хрущевский и горбачевский периоды имели противоположную социальную направленность. Хрущев осуществлял десталинизацию страны, приведшую к брежневизму. Горбачев осуществляет дебрежневизацию страны, ведущую к новой форме волюнтаризма сталинского типа.

    Внешне хрущевский «переворот» выглядел так. Хрущев зачитал на XX съезде партии доклад, разоблачавший «отдельные ошибки периода культа личности». Доклад зачитали во всех партийных организациях. Никакого обсуждения не было. Просто предлагалось принять его к сведению. Одновременно всем партийным органам были даны инструкции, что делать. Убрали портреты, бюсты и памятники Сталина. Прекратили ссылки на него. Выбросили труп Сталина из Мавзолея. Сделали кое-какие послабления в культуре, особенно — в литературе и кино. Заменяли каких-то деятелей сталинского периода в руководстве. Стали предавать гласности кое-какие неприглядные факты прошлого. На Сталина начали сваливать вину за тяжелое положение в стране и за потери в ходе войны. Все эти и другие факты общеизвестны. Совокупность этих фактов и называют десталинизацией советского общества.

    Что означала эта десталинизация по существу, с социологической точки зрения? Сталинизм исторический как определенная совокупность принципов организации деловой жизни страны, принципов управления и поддержания порядка и принципов идеологической обработки населения сыграл свою великую историческую роль и исчерпал себя. Он стал помехой для нормальной жизни страны и дальнейшей ее эволюции. В силу исторической инерции он еще сохранял свои позиции. Миллионы людей, которые были оплотом сталинизма, привыкли и не умели жить по-иному, сохраняли свои руководящие позиции и влияние во всех подразделениях общества. Вместе с тем в стране отчасти благодаря сталинизму и отчасти вопреки ему созрели силы и возможности его устранения. В годы войны и в послевоенные годы предприятия и учреждения страны уже во многом стали функционировать не по-сталински. Благодаря культурной революции изменился человеческий материал. И потери в войне не остановили этот процесс. В массах населения назрела потребность жить иначе, назрел протест против сталинских методов, ставших бессмысленными. В сфере управления обществом сложился государственный чиновничий аппарат, который стал играть более важную роль сравнительно с аппаратом сталинского народовластия и сделал последний излишним. В сфере идеологии сталинский уровень идеологии перестал соответствовать интеллектуальному уровню населения и его настроениям. В стране выросли огромные кадры идеологически подготовленных людей, которым сталинские идеологи казались примитивными и мешали делать то же дело лучше, чем раньше. Десталинизация страны происходила вопреки всему и несмотря ни на что, происходила объективно, явочным порядком. Происходила как естественный процесс созревания, роста, усложнения, дифференциации социального организма. Так что хрущевский «переворот» означал приведение официального состояния общества в соответствие с его фактическими тенденциями и возможностями.

    Хрущевский переворот имел успех лишь в той мере, в какой он был официальным признанием того, что уже складывалось фактически. Он имел успех лишь в той мере, в какой нес облегчение и улучшение условий жизни широким массам населения. Он был прежде всего в интересах сложившегося к тому времени мощнейшего слоя руководящих работников всех сортов и уровней (начальников и чиновников), которые стремились сделать свое положение стабильным, обезопасить себя от правящей сталинской мафии, опиравшейся на органы государственной безопасности и массовые репрессии, и от мафий такого рода на всех уровнях социальной иерархии. Этот правящий слой больше всех был подвержен произволу народовластия. Он стал господствующим фактически и хотел иметь личные гарантии своего привилегированного положения.

    При Хрущеве, как известно, из лагерей были выпущены и реабилитированы миллионы жертв сталинских репрессий. Дело, безусловно, благородное. И уж одним этим Хрущев навечно заслужил добрую память человечества. Я коснусь этой темы лишь в той мере, в какой это затронуло меня лично и мои интересы. То, что я скажу ниже, не имеет целью хоть в какой-то мере унизить жертвы сталинских репрессий. Я буду это говорить исключительно в интересах истины.

    Вклад освобожденных из лагерей и реабилитированных бывших заключенных в дело десталинизации советского общества фактически оказался ничтожным. Они уцелели благодаря десталинизации, осуществленной не ими, но сами не были ее источником.

    Фактическую десталинизацию советского общества осуществили не те, кто был в Гулаге, а те, кто в нем не были и даже не очень-то пострадали от сталинизма. Антисталинистское движение зародилось в широких массах свободного населения еще во время войны. Оно достигло огромных размеров после войны. Борьба против сталинизма шла на всех уровнях советского общества. И она дала результаты. Запад проглядел эту грандиозную борьбу.

    Хрущевский «переворот» произошел прежде всего в интересах тех, кто не был в Гулаге, и лишь в ничтожной мере в интересах реабилитированных. «Освободители» думали сначала о себе и о своем будущем и лишь во вторую очередь о жертвах прошлого и о прошлом. Места в обществе уже были заняты новыми людьми, роли уже были распределены и в значительной мере сыграны. В общественной жизни место сталинистов стремительно занимали «либералы». Они бросились устраивать свои делишки, стремясь получше устроиться и урвать побольше жизненных благ. Именно в эти годы начали рваться к власти и привилегиям те либеральные карьеристы, ловкачи и хапуги, которые потом преуспели при Брежневе и вышли на поверхность и даже добрались до высот власти при Горбачеве. Поскольку эта оргия приспособленчества, стяжательства и карьеризма происходила еще на низших ступенях социальной иерархии и касалась ничтожных преимуществ, она была особенно омерзительной.

    Оттепель. Важным явлением хрущевских лет стало оживление в области культуры, выходящее за официально дозволенные и принятые ранее рамки. Появились рассказы «Оттепель» Э. Эренбурга и «Собственное мнение» Д. Гранина, роман «Не хлебом единым» В. Дудинцева, «Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына. Стал полулегально выступать Б. Окуджава, а затем — А. Галич. Появились художники-нонконформисты. Стал приобретать популярность скульптор Э. Неизвестный.

    Стали появляться фильмы в духе новых идей, например — фильмы Г. Чухрая. Разумеется, мне все это было известно. Но я не могу сказать, что все это производило на меня впечатление и как-то влияло на мою идейную эволюцию. Я в своем критическом отношении к советскому обществу ушел настолько далеко, что все эти явления культурной «оттепели» казались слишком слабыми или направленными в прошлое. Я в них видел не столько то, что в них удалось сделать, сколько то, как мало было сделано. Я, естественно, сравнивал критику прошлого и настоящего страны в этих произведениях культуры с тем, что знал и что понимал я сам. Кроме того, хрущевская «оттепель» оказалась очень робкой. В силу снова вступили запреты и ограничения. В оценке хрущевской культурной политики последние для меня были важнее, чем послабления. Слегка ослабив систему запретов и ограничений, хрущевское руководство поспешило вновь их восстановить. Но уже никакие меры властей не могли остановить начавшийся процесс культурного «ренессанса», приведший к культурному взрыву в брежневские годы.

    В хрущевские годы в среде советской интеллигенции стали приобретать влияние люди, выглядевшие либералами в сравнении с людьми сталинского периода. Они отличались от своих предшественников и конкурентов лучшей образованностью, «большими» способностями и инициативностью, более свободной формой поведения, идеологической терпимостью. Они вносили известное смягчение в образ жизни страны, стремление к западно-европейским формам культуры. Они стимулировали критику недостатков советского общества, сами принимали в ней участие. Вместе с тем они были вполне лояльны к советской системе, выступали от ее имени и в ее интересах. Они заботились лишь о том, как бы получше устроиться в рамках этой системы и самую систему сделать более удобной для их существования.

    Было бы несправедливо отрицать ту положительную роль, какую «либералы» сыграли в советской истории. Это было движение, в которое было вовлечено огромное число людей. Деятельность «либералов» проявлялась в миллионах мелких дел, в совокупности оказавших влияние на весь образ жизни советского общества. Если антисталинистское движение проходило в рамках партийных организаций, то либеральное движение вышло за эти рамки и захватило более широкий круг советских учреждений.

    Попытки реформ. Хрущев и его либеральные помощники официально признали и без того очевидные недостатки советского общества и приняли решение осуществить перестройку всех аспектов жизни страны, более чем на четверть века предвосхитив горбачевское «новаторство». Решили усовершенствовать работу предприятий, начав переводить многие из них на ту самую «самофинансируемость» и «самоокупаемость», о которых сейчас на весь мир трубят горбачевцы как об открытии в советской экономике. В результате число нерентабельных предприятий возросло, и о лозунге «самоокупаемости» забыли. Тогда употребляли словечко «хозрасчет», являющееся сокращением для столь же бессмысленного выражения «хозяйственный расчет». Усовершенствовали работу системы управления. Ввели некие «совнархозы» («советы народного хозяйства»), в результате чего бюрократический аппарат увеличился. Потом их ликвидировали, и бюрократический аппарат увеличился еще более. Делили, объединяли, перекомбинировали и переименовывали министерства, комитеты, управления, тресты и т.п. А число бюрократов росло и росло.

    Результатом поездки Хрущева с его либеральными помощниками в США явилась пресловутая «кукурузная политика» — намерение привести с помощью кукурузы уже «нынешнее поколение» советских людей в полный коммунизм. Эта нелепая политика принесла Хрущеву презрительную кличку «кукурузник». Мы тогда переформулировали ленинскую формулу «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны» в хрущевскую формулу «Коммунизм есть советская власть плюс кукуризация всей страны».

    Из США хрущевцы привезли также сенсационную тогда идею, что начальники не должны сами затачивать карандаши, поскольку их драгоценное время и творческие силы нужны для более важных дел. Напечатали по этому поводу миллионным тиражом брошюру привезенного из Америки менеджера Терещенко, потомка дореволюционного российского миллионера и известного деятеля смутного периода революций. Кабинеты начальников украсились стаканами, наполненными карандашами, остро отточенными секретаршами. Спроектировали специальную машинку для затачивания карандашей. Дело ограничилось, конечно, проектами. Начальники же, освободив свои творческие силы от затачивания карандашей, бросили их на усиленное взяточничество и карьеру.

    Ликвидация «Железного занавеса». В послесталинские годы «железный занавес» практически перестал действовать, причем — в обоих направлениях. С одной стороны, Запад начал оказывать огромное влияние на советское общество, начал превращаться в постоянно действующий фактор жизни большого числа советских людей. Он вторгался в сознание советских людей по множеству каналов, включая пропаганду западного образа жизни, элементы западной технологии, предметы одежды, книги, фильмы, музыку. В Советский Союз устремились многочисленные западные туристы, ученые, деятели культуры. Стремительно расширялись контакты советских людей с ними. Никакие наказания уже не могли остановить этот процесс. Тот факт, что этот процесс нес с собою в Советский Союз прежде всего тлетворное, деморализующее влияние, понимали очень немногие. Но они считались «недобитыми сталинистами». Их мнение подвергалось насмешкам, причем — фактически безнаказанным. Советские люди еще не знали тогда, что они становились объектом Холодной войны, а советское руководство явно недооценивало этой опасности.

    С другой стороны, началось интенсивное проникновение Советского Союза в страны Запада в самых разнообразных формах — расширение дипломатических служб, числа журналистов, ученых, деловых людей, туристов и т.д. Стал складываться значительный слой людей, часто бывавших за границей, имевших регулярные контакты с западными людьми, так или иначе связанных с заграничными делами. Они превращались в привилегированную часть населения, испытывали на себе в первую очередь соблазны западного благополучия. Через них влияние Запада испытывала правящая верхушка. Стали расширяться и усиливаться круги людей, занимавшихся обслуживанием высших слоев общества и верхов власти заграничными вещами.

    В кругах интеллектуалов, работавших в идеологических учреждениях, связанных с аппаратом ЦК КПСС, и сотрудничавших с КГБ, стало модным утверждать, что Запад есть лучший из миров, когда-либо существовавших и существующих на планете. Это, однако, не мешало им публично разоблачать язвы «лучшего из миров» и доказывать преимущества советского социального строя. В научных кругах стали усиленно щеголять западными именами, подобно тому, как побывавшие на Западе и имеющие какой-то доступ к западному миру счастливчики стали хвастаться западными вещами.

    Хрущев. С именем Хрущева связана десталинизация советского общества. Любой руководитель после Сталина так или иначе должен был бы проводить политику десталинизации. Но в какой форме должен был бы совершиться этот перелом и как далеко он мог зайти, это зависело от индивидуальных черт руководителя партии. Хрущев наложил на этот перелом печать своей личности, причем настолько мощно, что он (перелом) уже немыслим в иной, нехрущевской форме.

    Лично Хрущев был простой, доступный, скромный и нравственный в быту, сравнительно добрый, отходчивый. И вместе с тем — хитрый, своевольный, импульсивный, склонный к внезапным порывам и решениям. Волюнтаристское сталинское руководство состояло не только из многочисленных безликих пешек, но и из волевых и инициативных вождей более низких рангов. Хрущев не был пешкой. Он был образцовым руководителем волюнтаристского сталинского типа. Когда он пришел к власти, эти его качества развились еще более. Исчезли сдерживающие начала страха перед Сталиным и приспособления к далеко не легким условиям работы руководителя того времени. Необузданная и вздорная натура дала себя знать в многочисленных нелепых поступках, начиная с затеи с кукурузой и кончая выходками в ООН. Но вместе с тем именно эта натура была одним из условий специфически хрущевской формы десталинизации. Он действовал в разоблачении сталинизма волюнтаристскими методами самого сталинизма, а не теми методами, которые шли им на смену. Действуй он в рамках норм партийно-государственной законности, ради которых свергался с пьедестала Сталин, последний не был бы низвергнут с такими последствиями. Сталинизм был бы преодолен «правильно», а не по-хрущевски. Именно поэтому он не был удостоен чести быть похороненным в Кремлевской стене.

    Конечно, Хрущев не использовал в полной мере предоставившуюся ему неповторимую возможность покончить со сталинизмом и либерализировать советское общество, испугался сделанного самим собой и начал действовать в обратном направлении. Но заслуги исторического деятеля определяются не тем, что он мог бы сделать, но не сделал, а тем, что он сделал и что сделалось само собой, может быть даже вопреки его намерениям. А сделалось много. Сделалось много больше того, что допускалось нормами советского строя жизни. И одна из задач брежневского руководства состояла в том, чтобы загнать страну снова в допустимые рамки. Либерализация советского общества, о которой советские люди ранее и не мечтали, приход к общественной деятельности большого числа молодых, образованных и способных людей, возникновение диссидентства, взлет культуры — все это и многое другое было в значительной мере обязано лично Хрущеву.

    Болезнь познания. В конце 1953 года я окончил аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию. В 1954 году был принят на работу в лабораторию, занимавшуюся разработкой методологии массовых и комплексных проблем. Работа меня вполне устраивала. Никакую карьеру я, конечно, сделать не мог. Но я к этому и не стремился. Не стремился я и к материальному благополучию. Зарплата была небольшая, но для меня было достаточно. Немного подрабатывала мать. Из подвала мы переселились в комнатушку получше, что по условиям тех лет было терпимо. В 1960 году защитил докторскую диссертацию. Стал старшим научным сотрудником. Зарплата выросла чуть ли не вдвое.

    К этому времени я убедился в том, что должен основательно изучить не только марксизм, но и западную социологию, а также современную логику и методологию науки. Занимался я всем этим не спеша, в свободное время, исключительно для себя. Поскольку я был абсолютно свободен, не был связан никакой школой, никакими предрассудками, никакими запретами и расчетами, я убедился в том, что имевшиеся интеллектуальные богатства были в основном предрассудками, идеологией, непомерно раздутыми пустяками или заблуждениями. Во всяком случае, я не нашел никаких готовых теорий и методов, которые я мог бы просто применить к советскому обществу. Так что мне пришлось весь общетеоретический и методологический аппарат разрабатывать самому.

    Несколько лет упорного труда, завладевшего мною целиком и полностью, и я, как мне тогда казалось, основательно разобрался в сущности реального коммунизма. Это был самый мрачный период в моем отношении к нему. Будущее его мне представилось в таком виде.

    Будущее коммунизма. Все население страны будет прочно закреплено за определенными территориями, а на них — за определенными учреждениями. Перемещения будут производиться только с разрешения и по воле руководящих инстанций. Произойдет строгое расслоение населения, и принадлежность к слою станет наследственной. Законсервируется бюрократическая иерархия. Определенная часть населения будет регулярно изыматься в армию рабов для особого рода неприятных и вредных работ и для жизненно непригодных районов. Будет строго регламентировано не только рабочее, но и свободное время индивидов. Будут строго регламентированы все средства потребления. Будет в божественный ранг возведена вся система чинопочитания. Главе партии будут воздаваться божеские почести. Вся творческая деятельность будет деперсонифицирована. Продукты творчества будут обозначаться именами директоров, председателей, заведующих учреждениями и партийных руководителей. Никакой оппозиции. Полное однообразие мыслей, желаний, целей, действий. Будет создана особая система развлечений для разных слоев населения. Бездуховное развлекательное искусство. Все достижения науки и техники будут использоваться привилегированными слоями в своих интересах. Другим слоям будут перепадать лишь крохи. Разница в образе жизни между господствующими слоями и прочими будет подобна разнице в образе жизни между жителями современной животноводческой фермы и животными, которых они разводят. О «трудящихся» будут заботиться на тех же основаниях, на каких заботятся о животных. Идеологическое засилие будет чудовищным. Ложь, насилие над личностью, подлость будут пронизывать все звенья общества. Регулярно будут вызревать «временные трудности», на которые будут сваливать вину за все несчастья. Большинство населения будет обречено на мелочную борьбу за существование до такой степени, что будет исключена всякая возможность для него обдумать свое положение. Карательные органы будут пресекать малейшие намеки на неповиновение и критику.

    Конечно, это была лишь абстрактная гипотеза, исходившая из допущения, что коммунизм пришел навечно. Но она отражала определенные черты советского общества и его устойчивые тенденции, а о крахе Советского Союза не помышляли тогда даже самые яростные антикоммунисты. Так что эта гипотеза выглядела весьма правдоподобно. А главное — она выражала те умонастроения, с какими я жил весь брежневский период.


    Чувство вины


    Ф: Я последнее время часто оглядываюсь на прожитую жизнь. Я не нахожу в ней ничего такого, в чем я мог бы себя упрекнуть, если не считать мелких пустяков. Я всегда был убежденным коммунистом и марксистом. И остался таковым.

    П: Почему это тебя угнетает?

    Ф: У меня нет никакой обиды ни на кого и ни на что. Я сам отказался участвовать в оргии антикоммунизма, критиковать марксизм и прославлять все то, что мы критиковали раньше или игнорировали. Меня выгнали на пенсию. Я не вижу в этом несправедливости в отношении меня лично. Дело не в этом.

    П: А в чем же?

    Ф: Дело в том, что мы, русские коммунисты, в общем и целом действовали правильно. Отклонения, ошибки и даже преступления были — мы не боги, а люди. Да к тому же русские Иваны. Но в общем и целом, повторяю, мы действовали применительно к нашим условиям, силам, средствам и возможностям далеко не худшим образом. Скорее — наилучшим.

    П: Согласен.

    Ф: Мы несли с собой все-таки добро. Большего мы не могли сделать. Другие на нашем месте не сделали бы и этого.

    П: И не сделали!

    Ф: А уходим мы с исторической арены как носители зла, как насильники, шкурники, обманщики. Причем — навечно. И никто и никогда уже не скажет о нас правду.

    П: Погоди, может реабилитируют когда-нибудь!

    Ф: Реабилитация — не правда. Это лишь другая форма лжи. У нас реабилитировали жертвы сталинизма. А много ли в этом правды?

    П: Ноль.

    Ф: Вот то-то и оно! Мы приговорены к вечной исторической неправде.

    П: Это — общее правило истории.

    Ф: Неправда неправде — рознь. Такого, как с нами, не было и не будет. Тут речь идет не просто о научной истине и заблуждении, а о чем-то большем: именно о правде и неправде. А они включают в себя сознание справедливости и несправедливости. И даже их ощущение и сопереживание. И многое другое. Тут трудно дать рациональное определение. Когда русские правдоискатели искали Правду и мучились от невозможности ее найти, они имели в виду нечто большее, чем объективная истина.

    П: Ты прав. Для нас правда была и остается проблемой не гносеологической, а нравственной.

    Ф: Вот именно! И вот, прожив вроде бы безупречную жизнь, я теперь вдруг стал ощущать себя соучастником огромного преступления. Я ведь с 1944 года член Партии! С 1950 года в сфере идеологии! А я ведь поступал далеко не всегда по убеждениям. Сколько было случаев сделки с совестью?! Каждая по отдельности — мелочь. А их были тысячи. И так у каждого честного коммуниста. Так накопился океан сделок. Знаешь, главная вина за случившееся лежит не на подлецах, шкурниках, предателях и прочей нечисти, а на нас, на честных коммунистах. Это с нашего молчаливого согласия они совершили свое подлое дело.

    П: Да. Но все-таки, на мой взгляд, главным был механизм разрушения, направленный на нас со стороны Запада. Внутренние факторы лишь ослабляют сопротивляемость социального организма. А гибель несут силы внешние.

    Ф: Теоретически рассуждая — так. Но меня мучает другое.

    П: Что именно?

    Ф: Мы, русские, «задним умом» богаты. Не могу себе простить, каким близоруким я был тогда, когда надо было кричать об опасности и действовать, наплевав на репутацию в среде «прогрессивной» интеллигенции. Теперь я вижу, что главным было не то, что мы утратили веру в коммунистические идеалы. Да и была ли такая вера?! Главным было другое: мы стали воспринимать как нечто само собой разумеющееся то, что приобрели благодаря коммунизму, и утратили чувство опасности потерять это вместе с потерей коммунизма. На моей душе камнем лежит одни грех. В 85-м году мы обсуждали на ученом совете рукопись книги одной ортодоксальной марксистки. Ортодоксальной до такой степени, что она в наших кругах была всеобщим посмешищем. Даже в ЦК над ней потешались. Книга, как нам казалось, состояла сплошь из идеологических клише. Выступал и я против нее. Книгу провалили. Вскоре эта женщина умерла. Книга была делом ее жизни, она не перенесла такого удара.

    П: Книга действительно была чушь?

    Ф: Сейчас я готов признать, что книга была святая истина, хотя и наивна. И очень нужная. А тогда... Знаешь, что мне сейчас больше всего жжет совесть? В заключительном слове она сказала: «Попомните мои слова, пройдет несколько лет, и вам всем будет стыдно за то, что вы сегодня говорили. Если, конечно, вы не станете полными негодяями». Мы стали негодяями. А вот стыд не проходит.

    П: Значит, еще не до конца стали. Я не работал профессионально в вашей сфере. Тем не менее я тоже не могу простить себе то, что не понял серьезности опасности, хотя вроде бы видел ее и даже писал о ней, и занял позицию «невмешательства в политику и идеологию». Сейчас я вижу, что такая позиция фактически означала сотрудничество с врагами. Я прекрасно понимаю, что у меня не было иного выхода: не мог же я сотрудничать с партийными органами и с КГБ, не мог же я защищать нашу идеологическую мразь! И все же это — не оправдание. Возможен был какой-то «третий» путь.

    Ф: Какой? Борьба на два фронта? Практически это было исключено. Фронтов-то не было!

    П: Ты, конечно, прав. Те, кто тогда казались враждующим фронтами, оказались заодно.

    Ф: И все-таки любое самооправдание в сложившейся ситуации постыдно.


    Все возрасты


    Позвонила «Минин». Сказала, что дней на десять покидает Москву. Предложила встретиться на пару часов в центре города. Писатель давно так не готовился к встрече с женщиной, как на этот раз. Выбрился тщательнее обычного. Надел самое лучшее из одежды. Взял с собой валюту, намереваясь пригласить «Минина» в ресторан. Купил дорогой букет цветов.

    Она, наоборот, пришла одетая самым заурядным образом. Потом он понял, что это — не из пренебрежения к нему, Писателю, а по другим, извинительным причинам. За букет поблагодарила и передала его одному из двух сопровождавших ее мужчин, телохранителей. От ресторана категорически отказалась.

    М: Нас там с вами сфотографируют сразу в самых невероятных видах. И в газетах появятся грязные пасквили. Напишут, что Вы — не такой уж бедняк, каким Вы якобы прикидываетесь, что Вы пропиваете свои миллионы в самых дорогих ресторанах, что и я не такая уж святая, как ходят слухи. И провокацию устроить могут, чтобы помешать моей поездке. Так что лучше побродим в таких местах, где нас не смогут подслушивать и фотографировать. А наши ребята позаботятся, чтобы нам не помешали.

    П: Не думал, что тут зашло так далеко.

    М: Давайте не будем думать об этом вообще. Поговорим о каких-нибудь ничего не значащих пустяках. Как будто мне — восемнадцать. А Вам...

    П: А мне за тридцать. Так что я к тому времени о пустяках говорить уже разучился. Впрочем, я этому так и не научился.

    М: Да и мне похвастаться особенно нечем. Представьте себе, я родилась 22 июня 1941 года. Отец был офицер, пограничник. Погиб в первые дни войны. Как мы жили в войну, знаю со слов матери. Но хорошо помню одно — ощущение холода, голода, нищеты. У меня до сих пор память об этом не проходит. И, очевидно, не пройдет никогда.

    П: Где Вы жили?

    М: Попали в Свердловск. Там и осели. Мать вторично замуж не вышла, всю жизнь посвятила мне. Дождалась, когда я окончу школу, с золотой медалью. .Это был самый счастливый день в ее жизни. Вскоре она умерла.

    П: Вы замужем?

    М: Была. Развелась, как и другие.

    П: Дети?

    М: Двое. У них у самих дети. Я уже бабушка. У нас хорошие отношения. Но близости особой нет. Это уже будет постсоветское поколение. А Вы, я слышала, совсем одиноки? Как это получилось?!

    П: Мечтал о чем-то необыкновенном, подлинном, чистом, возвышенном. Ударился несколько раз о прозаическую реальность. И угас.

    М: Как же Вы прожили жизнь в одиночестве?!

    П: Говорят, что в одиночном заключении люди живут дольше и ничем не болеют. Но у меня была изначальная страсть, и я ей отдался полностью: познание нашего советского общества, нашего русского коммунизма.

    М: Его больше нет. Как же жить дальше?

    П: Я делаю набросок для моей итоговой книги о русском коммунистическом эксперименте. Собираю материалы. Здесь хочу выработать концепцию последней стадии его — стадии краха, убийства, умирания. Закончу книгу — закончится и жизнь.

    М: Такую книгу надо писать здесь, в России. Ее надо писать не столько умом, сколько сердцем. Когда Вы покидаете Москву?

    П: Третьего октября.

    М: Нельзя отложить?

    П: Нет. Это связано с большими тратами, какие мне не по карману. И там надо дела кое-какие сделать.

    М: Разделайтесь с делами и возвращайтесь к нам насовсем. Мы что-нибудь придумаем, чтобы Вы тут могли жить и работать. Дадим Вам помощников. Обеспечим материалами.

    П: Спасибо. Я подумаю. В конце концов меня на Западе не удерживает ничто и никто.

    Два часа промелькнули незаметно. Она посмотрела на часы, сказала «Пора», пообещала позвонить сразу же по возвращении и распрощалась. Домой Писателю возвращаться не хотелось. Накатила тоска. Он зашел в «долларовый» ресторан и за каких-то полчаса пропил месячную зарплату русского профессора, как это бывало много лет назад в брежневскую эпоху, которая уже стала приобретать в воображении многих черты «золотого века» русской истории.

    Официант предложил Писателю «девушку». Писатель сначала отказался. Но потом сказал официанту, что он — журналист, пишет для западных газет, хотел бы побеседовать с «девушкой» такого рода, если это не так уж дорого. И через несколько минут за столом с Писателем сидела молоденькая (16 лет, как он узнал) и очень привлекательная девушка. Из разговора с ней он узнал следующее.

    Никакой психологической драмы в духе Достоевского. Отец — инженер, мать — служащая в каком-то учреждении. Развелись. Дочь у бабушки, потом — детский сад. Школа. Никакого интереса к учебе. Юношеские компании. Танцы. Ранний сексуальный опыт. В 15 лет начала «подрабатывать», как и многие другие девочки. Однажды на улице к ней подошел молодой человек. Предложил работу в «одной фирме по обслуживанию иностранных туристов». На первых порах — 10 долларов в день, через пару месяцев — 15, а через полгода — 20. Сумма показалась ей астрономически огромной, «работа» — интересной. И она, конечно, согласилась. За пару недель прошла курсы «сексуальной культуры» и английского языка. Язык у нее был кое-какой со школы. Вообще у нее языковые способности. Она даже собиралась в Институт иностранных языков. Но вот судьба сложилась иначе. Работой довольна. Она способная. Обещают повысить уровень. И плату, конечно.

    Из беседы Писатель кое-что узнал и об организации «фирмы». Сколько «девушек» занято в «фирме», собеседница не знала. Но много, судя по числу участниц эротических и языковых курсов, по числу квартир («точек обслуживания»), в которых ей уже приходилось бывать, по обслуживающему персоналу (охрана, «менеджеры», контролеры и т.п.). Все деньги, которые «девушки» получают от клиентов, они обязаны сдавать контролерам. Боже упаси утаить что-то! Жестоко расправляются. Это, говорят, вам не советский период, нужно честно работать!

    Девушка поинтересовалась, как «это дело» поставлено на Западе. Писатель сказал, что он в этом полный профан, что знает только то, что попадает в средства массовой информации в связи со скандальными преступлениями и сенсационными разоблачениями. Вот недавно прошла волна разоблачений организованной преступности, связанной с выходцами из стран бывшего Советского Союза. Вывезенные нелегально из России девушки нещадно эксплуатировались, содержались как рабыни и вовлекались в преступления.

    На прощание Писатель спросил, как отнеслись родители к профессии, выбранной девушкой. Она сказала, что отца вообще не видит, а мать скоро примирилась. Теперь это занятие — обычное дело. Многие завидуют. Все-таки она с неоконченной школой и без всяких дипломов зарабатывает больше, чем профессора, академики и даже генералы.

    Пока писатель сидел в ресторане, его несколько раз сфотографировали, и он это заметил. Но он это игнорировал. Стоило ли заботиться о своей репутации, если весь его народ легко расстался со своей исторической репутацией?!


    Наши потери


    П: То, что мы потеряли здесь, в России, особенно остро ощущается там, на Западе. Причем порою самым неожиданным образом. Я уж не говорю о таких общеизвестных вещах, как работа, медицина, жилье, образование. Возьмем, например, секс.

    Ф: Ну, на этот-то счет на Западе должна быть благодать. У них там полная свобода, культура и все такое прочее. У нас тут показывают западные фильмы. Сплошной секс, причем — на высочайшем уровне цивилизации. И то же самое в западных книгах. Мы тут, глядя на это и читая это, ощущаем себя «лаптями».

    П: Не буду спорить насчет «культуры» секса. Может быть, в этом Запад далеко впереди. Только эта «культура» — самое обычное извращение, как правило известное с древности. И не от хорошей жизни они хватаются за эту «культуру». Ранняя массовая импотенция, нужны искусственные возбудители. Опустошенность душевная. Гомосексуализм. И многое другое. Но не в этом главное.

    Ф: Неужели есть еще что-то хуже этого?!

    П: Есть. Хотя в Советском Союзе положение женщин было нелегким, тогда все-таки было достигнуто максимальное в истории человечества равенство полов. На Западе о таком равенстве еще только мечтают. И одним из проявлений этого равенства была свобода секса, точно так же немыслимая для Запада. Там под свободой секса понимают свободу половых извращений, порнографии и т.п., но только не свободу в социальном смысле.

    Ф: Не вполне понимаю тебя. Поясни!

    П: У нас имел место, конечно, секс корыстный и как использование служебного положения.

    Ф: Сколько угодно. У нас студентки за хорошую отметку готовы были переспать с экзаменаторами. А руководители студенток и аспиранток часто сожительствовали с ними. А что творилось в мире искусства?!..

    П: Но в гораздо большей мере у нас был распространен свободный и бескорыстный секс, секс по влечению и даже по любви, с целью развлечения, от скуки и одиночества, по пьянке и т.п. Главное — это был секс бесплатный и по потребности. Для такого человека, как я, например, никакой проблемы секса не было. Если такой мужчина имел отдельную комнату или даже квартиру, он мог иметь любое число любовниц, каким бы он ни был. Причем почти ничего не тратя на них.

    Ф: Сам я был образцовый семьянин. И моногамен от природы. Так что я такого не испытал. Но в моем окружении многие мужчины были такими.

    П: И женщины меняли любовников. Были обычными случайные и кратковременные связи. Одним словом, своего рода коммунистический промискуитет.

    Ф: На Западе такого нет?

    П: Есть. Но не в такой мере и не в такой форме. Доминирующим является деловой секс, секс как бизнес, как источник дохода, как средство достижения успеха. И распределяется секс по тем же общим принципам, как и прочие блага. Для одних — изобилие. Для других — невозможность иметь даже минимум. А для тех, кто имеет в изобилии, делается все, что может вообразить извращенная человеческая фантазия.

    Ф: Неужели за все пятнадцать лет ты так и не встретил женщину, с которой мог бы жить, как это бывало в России?!

    И: Нет. Как не встретил ни одного человека, который мог бы стать собеседником, собутыльником или приятелем (не хочу уж говорить: другом) в нашем русском духе. Ф: Но сейчас и у нас сексуальный рай исчезает. Многое становится похожим на западные отношения, как мы о них узнаем из фильмов, книг и рассказов очевидцев.

    П: Я и говорю о наших потерях. Мы что-то приобретаем новое, но цену за это платим слишком большую. Подобно тому, как за западное дерьмо платим золотом.

    Ф: А семья? Там тоже разводы?

    П: Больше, чем было в советской России. Причем с неизмеримо более драматичными последствиями. Это — одна из самых болезненных проблем в западных странах. Сложные имущественные отношения. Брачные контракты. Чудовищные законы. А у нас все это было максимально упрощено. Женились. Разводились. Если имели детей, платили алименты. Не такие уж большие. Делили жилплощадь. Имущества обычно ничтожно мало для скандалов, чаще делили полюбовно. И все. А там!..

    Ф: Этому приходит конец.

    П: А ты агитируешь меня возвращаться и жениться тут.

    Ф: Ну для тебя-то пережиток проклятого коммунистического прошлого найдем!


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Брежневская эпоха. Снятие Хрущева и избрание на его место Брежнева в моем окружении не произвело особого впечатления. Оно прошло как заурядный спектакль в заурядной жизни партийной правящей верхушки, как смена одной правящей мафии другой. По моим наблюдениям, так же равнодушной была вообще реакция населения, которого смена лиц на вершинах власти вообще не касается непосредственно. Хрущевский «переворот» был переворотом прежде всего социальным. Он был подготовлен глубокими переменами в самих основах советского общества. Он отражал перелом в эволюции общества, перелом огромного исторического масштаба и значения. Брежневский же «переворот» был верхушечным, лишь в высших этажах аппарата власти. Он был направлен не против того состояния общества, какое сложилось в послесталинское время, а лишь против нелепостей хрущевского руководства, против Хрущева лично, против хрущевского волюнтаризма, исчерпавшего свои позитивные потенции и превратившегося в авантюризм, опасный для множества лиц в системе власти и для страны в целом. С социологической точки зрения, брежневский период явился продолжением хрущевского, но без крайностей переходного характера. В наших кругах никаких антихрущевцев не было и никакой борьбы против хрущевцев не велось. Все те, кто холуйствовал перед Хрущевым, без всяких конфликтов и переживаний начали делать то же самое в отношении Брежнева. И даже еще усерднее.

    Принято считать снятие Хрущева реакцией неких консерваторов на попытку Хрущева реформировать советское общество в прозападном духе, будто некий консервативный аппарат помешал прогрессивному Хрущеву осуществить эту перестройку общества. Это — сущий вздор. На самом деле всемогущий «аппарат» помешал Хрущеву в его сталинистских амбициях и рецидивах. Он сохранил основные итоги десталинизации страны и направил ее по пути нормальной (для этого типа общества) эволюции зрелого социального организма. В первые годы брежневского руководства улучшения условий жизни и либерализация были гораздо более значительными, чем в хрущевские годы. Хрущевские улучшения казались более значительными, поскольку сравнивались непосредственно со сталинскими годами. После брежневского «переворота» сравнение производилось уже с достижениями периода хрущевского, что создавало ложное впечатление брежневской «реакции», якобы наступившей после хрущевской «либерализации».

    Иллюзия поворота советского общества вспять создавалась за счет того, что стали обращать внимание в первую очередь на недостатки брежневского периода, считая достижения чем-то само собой разумеющимся. Так, в отношении диссидентского движения стали прежде всего видеть репрессии против диссидентов, а не тот факт, что они появились в большом количестве и распустились до такой степени, какая была немыслима при Хрущеве. Недостатки стали выступать на первый план не потому, что они только теперь появились, а потому, что стало свободнее, и о них можно было говорить гораздо смелее, чем ранее. Именно улучшения брежневского периода способствовали тому, что недостатки стали занимать больше места в сознании людей. А колоссальный культурный взрыв в брежневские годы не идет ни в какое сравнение с жалкой хрущевской «оттепелью». На этот взрыв были обрушены репрессии. Но он все же произошел, и этот факт для истории не менее важен, чем факт его разгрома.

    Хрущевский период был переходом советского общества от состояния юности к состоянию зрелости. Этот переход растянулся на несколько лет. Ничего необычного в этом нет. Исторические процессы протекают во времени, как и любые другие материальные процессы. Кроме того, процессы в руководстве обществом не всегда и не на все сто процентов совпадают с процессами в фундаменте общества. Последние в брежневские годы все более стали уходить из под контроля властей.

    В брежневские годы реальный коммунизм впервые в истории достиг сравнительно завершенной формы. Обнаружилась прозаическая и заурядная натура реального коммунизма, его объективные закономерности, механизмы его функционирования и перспективы на будущее. При Брежневе ввели в употребление выражение «развитой социализм». Мы над этим потешались. Называли прошлое состояние недоразвитым социализмом. Определяли развитой социализм как совокупность пережитков капитализма, пожитков социализма и недожитков коммунизма. Слова «социализм» и «коммунизм» тут употреблялись в марксистском идеологическом смысле как обозначения низшей и высшей стадии коммунистической формации. Называя развитой социализм также зрелым социализмом, мы называли полный коммунизм перезрелым социализмом. Хотя я и потешался над выражением «развитой социализм», социологически и исторически оно было верным. Оно соответствовало реальному перелому в истории реального коммунизма. Впрочем, и достойная смеха форма осознания этого перелома была вполне адекватна самому результату перелома. Великая история коммунизма, достигнув зрелости, сбросила трагические и романтические наряды юности и обрядилась в наряды прозаически-комические, гораздо более отвечающие ее природе. В этом, кстати сказать, заключалась также одна из особенностей зрелого коммунизма. На место трагического злодея Сталина пришел полуклоун Хрущев, которого отпихнул стопроцентный клоун и маразматик Брежнев, гораздо более подходящий на роль Бога реального коммунизма именно в силу своей из ряда вон выходящей ничтожности. С точки зрения личных особенностей, незаурядность Хрущева символизировала незаурядность самого исторического перелома, а заурядность Брежнева — заурядность самого зрелого коммунизма.

    Брежневские годы теперь считаются застойными. На самом деле это фактически неверно. Как раз наоборот, это были годы самого стремительного прогресса во всех основных сферах советского общества. В эти годы Советский Союз стал второй сверхдержавой планеты. Думаю, что со временем они станут предметом беспристрастного исследования. Было построено огромное число новых предприятий. Необычайно усложнилось хозяйство, культура и быт населения. Вырос образовательный уровень населения. Возросло число ученых и деятелей культуры. Улучшились бытовые условия для огромного числа людей. Были достигнуты колоссальные успехи в науке и технике. Произошла общая либерализация социальных отношений. Был окончательно ликвидирован «железный занавес», необычайно расширились контакты с Западом.

    Тот факт, что одновременно в стране происходило наращивание экономических и бытовых трудностей, а также усиление морального и идейного разложения, ничуть не противоречит сказанному. Это говорит лишь о сложности и противоречивости исторического процесса.

    Население страны воспринимало все то положительное, что происходило на их глазах и с их участием, как нечто само собой разумеющееся и акцентировало внимание на недостатках. Даже в достоинствах видели в основном негативный аспект. И главным предметом ненависти, недовольства и насмешек стало высшее руководство страны во главе с Брежневым.

    Брежнев. Свой путь «вождя» Брежнев начал с коротенькой речи, которую для него за пять минут сочинил один из референтов, а кончил многочасовыми речами, которые для него сочинял целый штат помощников и советников. Его бесчисленные холуи называли его руководителем «ленинского типа». Он охотно играл эту роль. Однако на самом деле Сталин был для него образцом. Но Брежнев был карикатурой на Сталина. Культ Сталина вырастал снизу общества и поддерживался сверху. Культ Брежнева насаждался его холуями исключительно сверху и презирался как в массе народа, так и в самом брежневском окружении. Честолюбие Сталина имело под собой деяния эпохального значения. Тщеславие Брежнева превзошло сталинское и стало социально-патологическим. Брежнев побил мировой рекорд в отношении наград: 260 орденов и медалей весом в 18 килограммов!

    Полководец, не выигравший ни одного сражения, но имеющий больше наград, чем самые выдающиеся полководцы времен войны; теоретик, интеллектуальный уровень которого не превосходил уровень партийного работника районного масштаба, но под именем которого шел мощный поток словесной макулатуры, — таков был Брежнев, символ и характерное порождение современного советского общества. Культ Брежнева был на самом деле не культом личности в принятом смысле слова «личность», а культом социальной функции как таковой, т.е. культом обезличенности. Если бы после смерти Брежнева его шкуру набили опилками, то получившееся чучело могло бы выполнять эту функцию не хуже, а может быть, и лучше, чем живой Брежнев. Культ Брежнева был культом правящей мафии, которую он лишь символизировал.

    В подражание сталинской Конституции придумана Конституция брежневская. Была придумана и новая Программа КПСС. И то и другое — явления чисто идеологические. Брежневские подхалимы назвали Конституцию 1977 года «подлинным манифестом развитого социализма». Они же назвали Программу КПСС тоже «подлинным манифестом», но уже полного коммунизма, «коммунистическим манифестом двадцатого века». Можно сказать, переплюнули «Коммунистический Манифест» Маркса и Энгельса. В обсуждение» этих идеологических документов было вовлечено чуть ли не все взрослое население, школьники старших классов, студенты, солдаты. Это были грандиозные идеологические кампании, количественно во много раз превосходившие сталинские массовые идеологические оргии. Я знаю, как сочинялись упомянутые «манифесты» и вообще все «теоретические» документы советских вождей. Работу эту в конце концов сваливали на самую плебейскую часть сотрудников идеологических учреждений. Но в истории свои критерии отбора и оценок. Дело тут в том, что даже самые умные, образованные и талантливые идеологические аристократы не смогли бы выполнить эту историческую задачу создания «коммунистического манифеста двадцатого века» лучше, чем самые глупые, невежественные и бездарные идеологические плебеи: эти «манифесты» и прочие вклады в сокровищницу марксизма-ленинизма по самой природе не могли быть иными и создатели их должны были быть адекватны им.

    Брежневизм. Ирония истории заключалась в том, что Брежнев, подражая Сталину по внешним формам власти, был его прямой противоположностью. Именно с его именем оказался связанным стиль руководства, противоположный сталинистскому. Сталинистский стиль руководства был волюнтаристским. Он заключался в том, что высшая власть стремилась насильно заставить население жить и работать так, как хотелось ей, власти. Брежневский же стиль руководства, хотел он этого или нет, оказался приспособленческим. Здесь сама высшая власть приспосабливалась к объективно складывавшимся обстоятельствам жизни населения. Высшая власть разыгрывала спектакли волюнтаризма, а на самом деле плелась в хвосте неподвластной ей эволюции страны. Альтернатива сталинизму не есть нечто хорошее. Она может быть столь же гнусной, как и то, альтернативой чему она является. Это лишь две крайности в рамках одного и того же социального феномена.

    Другая важнейшая черта брежневского типа власти заключается в том, что система сталинского народовластия исчезла совсем или отошла на задний план, уступив место системе административно-бюрократической, государственной. И третья черта — превращение партийного аппарата в основу, ядро и скелет всей системы власти и управления. Об этом я буду говорить специально в дальнейшем.

    Бунтарство. Сейчас говорят о брежневских годах как о годах возрождения сталинских репрессий. Это — историческая чушь. Бесспорно, многие люди подвергались репрессиям, многие испытывали всякого рода запреты и ограничения. Но сказать это значит сказать нечто банальное и пустое. Нужно еще выяснить, почему и какие люди подвергались репрессиям. Брежневские репрессии были, в отличие от сталинских, оборонительными. В послесталинские годы в стране стал назревать протест против условий жизни, в особенности — в среде образованной части населения. Начали сказываться последствия десталинизации и «тлетворное влияние Запада». Поведение довольно большого числа людей стало выходить за рамки дозволенного. Основная масса советского населения встретила враждебно эти бунтарские явления. И брежневское руководство, прибегая к карательным мерам, выражало эту реакцию общества на поведение нарушителей порядка. Власть не изобретала карательные меры по своей инициативе. Она сдерживала назревавший взрыв недовольства.

    Это было новое явление в советской истории, а не возрождение репрессий сталинского типа. И число репрессированных было ничтожно. И репрессируемые были не те. Это были не политические противники сталинцев, не крестьяне, не остатки «недобитых контрреволюционеров». Это были люди, воспитанные уже в советских условиях и бунтовавшие в силу специфически социальных причин. Многие из них сами принадлежали к привилегированным слоям.

    Брежневские годы стали самыми бунтарскими в советской истории. Большой силы достигло диссидентское движение. Появился «самиздат» и «тамиздат», т.е. печатание сочинений советских граждан за границей. Имена В. Тарсиса, В. Ерофеева, Г. Владимова, В. Войновича, Б. Окуджавы, А. Галича и многих других стали широко известны. Произошел нашумевший процесс А. Синявского и Даниэля. Стали распространяться запрещенные сочинения А. Солженицына. Начали бунтовать деятели культуры (М. Ростропович, Э. Неизвестный). Началась эмигрантская эпидемия. Возникали попытки самосожжения и взрывов. Кто-то попытался взорвать Мавзолей Ленина. В 1969 году лейтенант Ильин совершил попытку покушения на Брежнева. Короче говоря, начались беспрецедентное общественное брожение. Оно охватило прежде всего интеллигенцию. Затем оно стало распространяться и в других слоях общества, в особенности — в среде молодежи.

    Этот период еще станет предметом скрупулезных исторических и социологических исследований. Я хочу лишь рассказать, как я сам понимаю характер этого бунта. На мой взгляд, тут произошло совпадение двух важнейших факторов. Первый из них хрущевская десталинизация стала приносить плоды лишь в брежневские годы. Нужно было время, чтобы эти плоды созрели и заявили о себе открыто и массовым порядком. В брежневские годы десталинизация не прекратилась, а лишь ушла вглубь. Второй фактор — беспрецедентное доселе внимание Запада к бунтарским настроениям в стране и воздействие на советское общество. Несмотря на всякие защитные меры, западная идеологическая атака на Советский Союз оказалась чрезвычайно сильной. Западные радиостанции работали с учетом того, что происходило в нашей стране, и имели огромный успех. Они реагировали на все факты репрессий, причем даже на самые мелкие. Они поддерживали самые разнообразные формы протеста хотя бы уже тем, что предавали их гласности. Масса западных людей посещала Советский Союз и оказывала внимание всем тем, кто каким-то образом протестовал и бунтовал против советских условий жизни. На Западе издавались книги советских неофициальных авторов, печатались статьи о советских деятелях культуры, вступавших в конфликт с советским обществом и властями. Так что советский интеллигентский бунт и культурный взрыв произошел в значительной мере благодаря вниманию и поддержке со стороны Запада. Многие советские люди ломали свою привычную жизнь, шли на риск и на жертвы с расчетом на то, что на них обратят внимание на Западе и окажут поддержку хотя бы самим фактом внимания.

    Диссиденты. На Западе советскими диссидентами называют всех тех, кто по каким-то причинам вступает в конфликт с советским общественным строем, его идеологией и системой власти, подвергаясь за это каким-то наказаниям. Тем самым в одну кучу сваливают различные формы оппозиции и протеста: и националистов, и религиозных сектантов, и желающих эмигрировать, и террористов, и политических бунтарей, и жаждущих мирового простора деятелей культуры, и пускающих свои сочинения в «самиздат» писателей.

    Диссидентами в Советском Союзе называли не всех, вступающих в конфликт с обществом, идеологией и властями, а лишь определенную часть оппозиционеров, которые делали публичные заявления, устраивали демонстрации, создавали группы. Их лозунгами стала борьба за гражданские свободы и права человека.

    Вопрос об оценке значительности диссидентского движения, о силе его влияния на население страны и об отношении к нему населения является, пожалуй, наиболее сложным. Здесь любая точка зрения, по-видимому, может быть подкреплена фактами. Я хочу отметить здесь лишь следующее. Все, что было связано с диссидентством, составляло один из главных (а часто — главный) предмет разговоров и размышлений в самых различных слоях общества. И хотя бы только как явление в области идейной жизни общества оно не имело себе равных по степени внимания. Было бы несправедливо отрицать то, что некоторые смягчения в области культуры в последние годы явились одним из следствий диссидентского движения. Даже власти благодаря диссидентам получали некоторое представление о реальном положении в стране, вынуждались к более гибким методам руководства.

    К концу брежневского периода диссидентское движение пришло в упадок. Свою роль в этом сыграли репрессии со стороны властей. Но дело не только в этом. Были и другие причины. Упомяну лишь некоторые из них. Прежде всего бросаются в глаза преувеличенные расчеты лидеров диссидентского движения на сенсацию, которая переросла в непомерное тщеславие и самомнение. Многие видные диссиденты стали играть социальные роли, аналогичные ролям кинозвезд и популярных певцов. Концентрация внимания общественности на отдельных фигурах диссидентского движения и на отдельных действиях, ставших удобными штампами для журналистской шумихи, нанесло не меньший ущерб движению, чем погромы со стороны властей.

    В диссидентское движение приходили, как правило, люди, не имевшие специального политологического, социологического, философского образования и навыков понимания явлений общественной жизни. Исторически накопленная культура в этой области игнорировалась совсем или подвергалась осмеянию. Достаточно было обругать советское общество и разоблачить его язвы, как разоблачающий автоматически возносился в своем самомнении над официальной советской наукой и идеологией, воспринимая себя единственно правильно понимающим советское общество. Достаточно было подвергнуться репрессиям, чтобы ощутить себя экспертом в понимании советского общества.

    Третья волна. Одним из важных явлений брежневского периода была массовая эмиграция на Запад, получившая название «третьей волны». Первой эмигрантской волной считалась послереволюционная эмиграция. Во вторую волну включали советских граждан, попавших на Запад в связи с войной с Германией 1941–1945 годов и оставшихся там.

    По своему социальному составу, по причинам, мотивам и целям «третья волна» была чрезвычайно разнообразной. Одни покинули страну с намерением лучше устроиться на Западе в материальном отношении, другие же — вследствие неудовлетворенности своим положением в Советском Союзе. Одни эмигрировали добровольно, других спровоцировали на это или вытолкнули насильно. Как массовое явление «третья волна» явилась результатом совпадения многих причин. Она началась отчасти стихийно, отчасти была подогрета западной пропагандой, отчасти была сознательно спровоцирована советскими властями с целью очистить страну от неугодных людей. Но, несмотря на все это, она все-таки была социально целостным феноменом. Чтобы понять ее целостность и ее характер в целом, нужно принять во внимание следующее методологическое обстоятельство.

    «Третья волна» была типичным примером массового процесса. В нее были вовлечены многие миллионы людей. Это — прежде всего сами эмигрировавшие и желавшие эмигрировать. Их были сотни тысяч. Причем это были представители далеко не самых низших слоев населения. Во всяком случае, в еврейскую часть ее входили люди, занимавшие социальное положение на средних уровнях социальной иерархии и выше. Большинство имело высшее и специальное среднее образование. Многие были известными в стране людьми, занятыми в сфере культуры и науки. В «третью волну», далее, были вовлечены миллионы людей из окружения фактических и потенциальных эмигрантов. Они так или иначе переживали эмигрантскую ситуацию и обсуждали ее. В нее, наконец, были вовлечены органы власти Советского Союза, а также средства массовой информации Запада и большое число людей, по тем или иным причинам занятым в эмигрантских делах. Короче говоря, это было явление большого социального масштаба, занимавшее внимание значительной части человечества в течение многих лет и оказавшее заметное влияние на идейную, моральную и психологическую атмосферу как в Советском Союзе, так и на Западе.

    Эмигрантская волна была неразрывно связана с диссидентским движением. Многие становились диссидентами вследствие отказов на эмиграцию или с намерением добиться эмиграции. Большинство диссидентов эмигрировали на Запад.

    Эпоха «кукишей». Ниже я хочу остановиться еще на одном явлении этого периода, которое вносит дополнительный штрих в это описание. Оно связано с именами Кафки и Оруэлла.

    В московских интеллигентских кругах начали говорить о Кафке уже в конце хрущевского правления. Официально творчество Кафки истолковывалось как отражение пороков буржуазного общества, как признак его глубокого разложения и предвестник его скорой гибели. Но московские фрондирующие интеллектуалы использовали его как повод в завуалированной форме похихикать насчет язв своего собственного общества и повздыхать о своей собственной печальной участи. Они, разумеется, истолковали творчество Кафки как разоблачение советского «тоталитарного режима». Вздохи были лицемерны, ибо участь вздыхателей была не столь уж печальна: они делали карьеру, добивались успехов, обогащались материально. Истолкование было притянуто за уши. Но это не мешало московским «храбрым» интеллектуалам вести бесконечные разговоры, в которых они блистали своей осведомленностью насчет «современной» культуры и прогрессивностью воззрений.

    Сочинения Оруэлла стали циркулировать в наших кругах уже в брежневские годы, причем — в самодеятельных переводах, сделанных, кстати сказать, добросовестно. Они имели больший успех, чем сочинения Кафки, особенно «1984». Об этой книге много говорили и спорили. Причем ее истолковывали как книгу социологическую и даже как профетическую, предсказывавшую будущее состояние человечества. Это истолкование делалось отнюдь не против воли и намерений самого Оруэлла. Он сам, по его словам, стремился довести до логического конца «тоталитарные идеи», которые были достаточно сильными уже в его время и которые уже частично реализовались в гитлеровской Германии и в сталинской России.

    Мои взгляды на коммунистическое общество и на эволюцию человечества в эти годы складывались в значительной мере в полемике с оруэлловской картиной, которая считалась наилучшим описанием реального коммунизма и эволюции человечества в нашу эпоху. Мне же эта картина представлялась поверхностной, примитивной, надуманной. Она была очень эффектной и удобной в сфере идеологически-пропагандистской критики коммунизма. Я же шел по пути критики научной, отвергающей всякие литературные эффекты.

    Кто-то сказал, что масштабы ученого определяются тем, как много людей он ввел в заблуждение и насколько долго. Эту формулу можно применить и к оценке масштабов личности в сфере социальной мысли. С этой точки зрения вклад Оруэлла в формирование западных представлений о будущем, посткапиталистическом обществе огромен. И Запад в ближайшие годы вряд ли с ними расстанется. Так что книге Оруэлла предстоит еще немало лет влиять на умы и чувства миллионов людей на Западе. Ничто так долго не застревает в душах людей, как ложные идеи, ставшие предрассудком. Невежество действительно есть сила!

    По тем же причинам я остался равнодушен к сочинениям Замятина, Платонова, Булгакова и других, которые стали играть роль того же «кукиша в кармане». Вообще это была эпоха «кукишей». Критику «режима» усматривали во всем мало-мальски похожем на нее и всему старались придать намек на критику. В игре стало принимать участие огромное число людей, включая научных работников, профессоров, писателей, художников, журналистов, сотрудников аппарата власти и даже КГБ, иностранцев.

    В эти годы значительная часть столичной интеллигенции заняла позицию «как бы расстрелянных». Эти люди прекрасно устраивались в жизни и делали успешную карьеру, но вместе с тем стремились выглядеть так, будто именно они суть жертвы «режима». Они стремились урвать для себя все — и все блага слуг режима, и репутацию борцов против режима. Уже в те годы отчетливо наметилась роль, какую ей предстояло сыграть в ближайшем будущем.

    Интеллигенция. Термин «интеллигенция» многосмыслен, причем в каждом случае смысл довольно неопределенен. И дело тут не просто в игнорировании требований логики к терминологии, а в сложности социальной структуры населения, в ее изменениях и многоплановости.

    До революции в интеллигенцию включали писателей, художников, ученых, врачей, инженеров, учителей, профессоров и т.п., короче говоря, более или менее образованных людей, занимавшихся интеллектуальным трудом или по крайней мере трудом, требовавшим образования и интеллектуальных усилий. Таких людей было сравнительно немного. Они образовывали особую социальную категорию. Их социальную роль видели в просвещении «народа» и в его идейно-моральном улучшении. Они сыграли огромную роль в критике дореволюционного общества и в идейной подготовке революции 1917 года.

    После Октябрьской революции еще имела место какое-то время инерция дореволюционного статуса этой категории граждан общества. Однако вскоре вступили в силу новые факторы. Во-первых, общее и профессиональное образование стало достоянием миллионов людей, так что этот признак уже не выделял интеллигенцию в старом смысле из прочей массы людей.

    Во-вторых, сферы деятельности, ранее считавшиеся сферами интеллигенции, разрослись настолько, что число занятых в них людей стало исчисляться сотнями тысяч и даже миллионами. Причем и их коснулись общие законы социального структурирования. На первый план вышли социальные различия людей, занятых в совокупности в одном и том же виде интеллектуальной, творческой, культурной и т.д., в общем — «интеллигентской» деятельности. Например, в науке установилась многоступенчатая иерархия социальных позиций от академиков, принадлежавших к самым высшим и привилегированным слоям общества, и до младших сотрудников, технического персонала и всяких подсобных работников, принадлежавших к низшим слоям. Разница в жизненных благах для них достигла колоссальных размеров. Аналогичная ситуация сложилась и в других сферах «интеллигентского» труда.

    И в-третьих, высокообразованные люди заполнили все прочие, «неинтеллигентские» сферы общества — государственные учреждения, управленческий аппарат, органы государственной власти, милицию, юридические учреждения, армию, спорт и т.д. Большое число ученых, писателей, художников, музыкантов, профессоров, юристов, врачей и т.д. заняли в обществе такое положение, что их скорее следовало отнести к категории чиновников системы власти и управления, чем к интеллигенции в старом смысле.

    Тем не менее в послесталинские годы сложилась определенная категория людей, которую можно назвать интеллигенцией в широком смысле слова. В эту категорию вошли люди с высшим и специальным средним образованием, занятые трудом по профессии, приобретенной благодаря образованию (научные работники, преподаватели, врачи, инженеры, журналисты и т.д.). Для них источником средств существования и жизненного успеха стало именно их профессиональное образование и успехи в профессиональной работе. Многие из них заняли довольно высокое положение в обществе, большинство — среднее, прочие имели шансы как-то повысить свой статус и улучшить свои жизненные условия. В целом эта категория имела целый ряд преимуществ перед другими — сравнительно обеспеченное положение, легкость и интересность работы, минимум или отсутствие риска, гарантии положения, возможности улучшений, доступ к культуре, среда общения и многое другое. Кто-то пустил в ход слово «образованщина», вполне подходящее для этой категории.

    С моральной точки зрения «образованщина» была (и остается) наиболее циничной, приспособленческой, трусливой и подлой частью населения. Она была лучше других образованна. Она была уверена в своей профессиональной нужности и ценности. Ее менталитет был гибок, изворотлив. Она умела представить любое свое поведение в наилучшем свете и найти оправдание любой своей подлости. Она была добровольным оплотом режима. Она была не жертвой режима, а его носителем, его слугой и хозяином одновременно. Она была социально эгоистичной, думала только о себе. Ее роль была двойственной. С одной стороны, она поставляла людей в оппозицию к режиму, сочувствовала диссидентам и даже поддерживала их, была подвержена влиянию западной пропаганды. А с другой стороны, она поддерживала антиоппозиционные действия властей и сама активно громила диссидентов и «внутренних эмигрантов».

    Одновременно с рассмотренным процессом происходило формирование сравнительно немногочисленного слоя, который можно назвать (и часто называют) интеллигенцией в узком смысле слова или «интеллектуалами». К концу брежневского периода этот слой стал весьма ощутимой силой в обществе. В него вошли представители науки, литературы, музыки, журналистики, профессуры, театра, изобразительного искусства и других сфер культуры. Это — известные личности, имевшие более или менее широкое и сильное влияние на умы и чувства людей. Но не только они. В этот слой вошли и многие тысячи людей «помельче», рангом ниже, но на своем уровне, в своем регионе и в своей сфере выполнявшие сходные функции, занимавшие сходное положение. И так вплоть до самых «маленьких», своего рода «солдат» и «чернорабочих» этой армии интеллектуалов, которые выполняли функции распространителей влияния интеллектуальных «офицеров» и «генералов», а также служили резервом воспроизводства этого социального монстра.

    Этот слой «властителей дум» советского общества был, пожалуй, самым гнусным порождением советского периода. Он стал базой западного идейного наступления на советское общество, поставщиком в «пятую колонну» Запада в Советском Союзе. Одновременно его «генералы» и «офицеры» делали успешную карьеру, добивались успеха, наживались, приобретали репутацию борцов за прогресс, умело использовали конъюнктуру дома и на Западе. В этой среде вызрела идея: элита общества должна жить по-западному, для чего надо «народ» заставить работать на нее тоже по-западному.

    Моя личная жизнь. Моя личная жизнь была в высшей степени заурядной. Умерла мать. Я остался один. Имел кое-какие связи с женщинами, какие были обычными для одинокого мужчины с отдельной комнатой. Как-то незаметно женился. Жена работала в нашей лаборатории, имела взрослую дочь, была разведена с мужем, у нее была однокомнатная квартира. Мы «съехались» — обменяли наше жилье на двухкомнатную квартиру. Нового ребенка она заводить не захотела, а я не настаивал. Жили мы тихо и мирно, без особых страстей, но вполне благополучно, как и многие другие люди нашего круга. Когда началось мое «диссидентство», мы разошлись. После этого никаких контактов с моей второй женой я не имел и ее судьбой не интересовался.

    Более двадцати лет я проработал в той же самой лаборатории, которую в 1960 году превратили в институт. В 1962 году я стал руководителем небольшой группы. Выше этого уровня я так и не поднялся. Да я и не стремился. Мое положение меня вполне устраивало. Хорошая зарплата, интересная работа, масса свободного времени, широкие возможности общения в богатейшей интеллектуальной и культурной среде Москвы — что еще нужно для человека со скромными претензиями?! Но, увы, удержаться на уровне спокойствия и безмятежности мне не удалось. По роду работы я должен был так или иначе предавать гласности мои результаты. Уже мои первые скромные публикации обратили на себя внимание как в Союзе, так и на Западе. Я стал получать приглашения на международные встречи. Приезжавшие в Москву западные ученые стремились встретиться со мной. Это породило злобу и зависть в среде коллег. Они пакостили мне на каждом шагу. Публикация моих работ систематически срывалась. За границу меня не выпускали. Дважды выдвигали в Академию Наук и оба раза провалили. Выдвинули на премию и тоже провалили. Сам я не претендовал ни на место в академии, ни на премию, и это мои коллеги знали. Меня выдвигали, чтобы провалить. Мне создавали репутацию антимарксиста, антикоммуниста, антисоветчика. Хотя это оставалось на уровне слухов и доносов, это так или иначе работало.

    Я тогда, конечно, не знал, что попал в поле внимания деятелей Холодной войны, как и многие другие советские ученые. Я вообще тогда не думал в этом направлении. Но действия моих коллег против меня не имели ничего общего с заботой о судьбе страны, народа, советского строя. Они действовали совсем по другим мотивам. После 85-го года все они стали перестройщиками, реформаторами, антикоммунистами, антисоветчиками.

    Срыв. Я всячески уклонялся от какой-либо политической активности, не имел никаких дел с диссидентами и даже фрондерами. И все же не выдержал, сорвался. Произошло это при следующих обстоятельствах.

    Уже в шестидесятые годы на Западе сложилось убеждение, будто с современной интеллектуальной техникой можно предвидеть будущее человечества с любой полнотой и точностью. Вершиной этой идеологической иллюзии явились планетарные модели, т.е. модели всего человечества. В 1973 году выходец из России В. Леонтьев получил Нобелевскую премию за разработку такой модели. После этого планетарные модели стали модой. Скоро их появилось несколько десятков.

    Естественно, заразились идеей таких моделей и у нас. Один из секторов нашего института занялся изучением западных глобальных моделей с намерением догнать и перегнать Запад и в этом отношении. А нашему сектору поручили разработку такой модели советского общества. В институте состоялась конференция на эту тему. Это был, конечно, сплошной балаган. Я хотел уклониться от участия в нем, но мне сам директор предложил выступить, причем в категорической форме: фактически я был единственным в институте серьезным специалистом в этой области. Пришлось выступать. Мое выступление было кратким. Я спросил, на основе какой научной теории мои коллеги собираются строить свою модель советского общества. На основе сочинений классиков марксизма, наших философов, экономистов, социологов, специалистов по «научному коммунизму»? А насколько они соответствуют реальности нашего общества? А не получится ли у вас вместо модели реального советского общества модель идеологических представлений о нем, совсем неадекватных реальности? К тому же не стоит преувеличивать и западные результаты на этот счет. Насколько мне известно, и западные модели такого рода, несмотря на грандиозную технику и математический аппарат, в гораздо большей мере суть замаскированное и освященное авторитетом современной науки и техники шарлатанство, мракобесие и идеологическое оболванивание простаков. И выкачивание денег.

    Мое выступление дружно осудили, обвинив меня во всех смертных грехах. Меня освободили от заведования группой и отстранили от участия в работе над моделью советского общества.

    Через пару лет институт закончил работу над моделью и приступил к решению правительственных заданий с ее помощью. Первым таким заданием было доказательство бескризисности советского общества. За эту работу группа ведущих сотрудников во главе с директором получила Государственную премию. Многие были награждены орденами и медалями, получили денежные премии, повысились в чинах и званиях. Я решил опровергнуть вывод этой группы и доказать противоположное — неизбежность кризисов и при коммунизме.

    Погрузившись в исследование, я скоро убедился в том, что необходима содержательная (или базисная) теория коммунизма, в корне отличная от марксистской теории, а также от всего того, что о советском обществе сочинялось на Западе. Без такой теории исследования эмпирической социологии, конкретные измерения и вычисления превращаются в мошенничество, в орудия идеологии и пропаганды, а формальные построения оказываются пустыми умственными (знаковыми) конструкциями. Одним словом, точные методы социальных исследований без содержательной теории, адекватной данному обществу, превращаются из орудий понимания этого общества в орудия помутнения умов. И я такую теорию, как казалось мне, построил. Я ее частично опубликовал в моих первых книгах в 1977–1979 годы на Западе. Ниже я кратко изложу ее основные идеи.


    Интеллигенция


    Ф: Не слишком ли резко ты пишешь об интеллигенции? Ведь мы тоже принадлежали к этой категории!

    П: То, что говорится о целом слое, не обязательно верно в отношении каждого представителя слоя по отдельности. А что касается нас лично, то разве мы были исключением в том отношении, о котором я писал?! В поведении каждого из нас по отдельности вроде бы не было ничего, достойного осуждения. Были какие-то пустяки. Анекдотики. Разговорчики. Книжечки. Встречи. Безразличие к чему-то... А из таких мелочей, когда их миллиарды, складывался характер целого слоя и его влияние на ход истории.

    Ф: Я в этом плане как-то не думал.

    П: А кто думал?! Никто. Это я теперь, постфактум констатирую. А тогда я вместе со всеми смеялся над книгами тех, кто писал о тлетворном влиянии Запада, охотно делился идеями с иностранными коллегами, рассказывал смешные истории о наших политиках и идеологах...

    Ф: Но ведь во всем этом действительно не было ничего преступного!

    П: Верно! Но дело-то именно в том, что из множества непреступных по отдельности поступков сложилось совокупное преступление огромного масштаба. Это и есть история! Посмотри на всю эту интеллигентскую мразь, которая стала оплотом нынешнего режима! Большинство из них были оплотом и коммунистического режима. Они были апологетами его, активными проводниками советской идеологии, открытыми и тайными доносчиками. Они — перекрасившиеся «коммуняки», власовцы Холодной войны.

    Ф: Таких не так уж много. Большинство — миллионы учителей, врачей, инженеров, офицеров и т.д. Они профессионально и за гроши делали и делают каждый свое дело...

    П: Вот именно! Но именно с их молчаливого согласия небольшая часть («верхушка») сотворила великое предательство. Ведь эта «верхушка» не есть какой-то особый слой по отношению к прочей массе людей, относимой к «образованщине». Именно первая представляет вторую и выражает социальную сущность второй. Вся «образованщина», включая «верхушку», несет ответственность за случившееся!

    Ф: Не спорю, наша «образованщина» как целое способствовала наступлению эпохи реформ, приветствовала перестройку и переворот августа 1991 года. Но одним из следствий этого переворота явилось то, на что она никак не рассчитывала. Она потеряла то положение, которое занимала в советском обществе, оказалась практически не такой нужной. То, благодаря чему она занимала хорошее положение в обществе (знания, дипломы, степени, звания. награды), потеряло прежнюю ценность. Началось ее численное сокращение, деморализация, дисквалификация. Многие пристроились в новом обществе в ином, совсем не интеллигентском качестве. Но и тут их вытесняют более ловкие молодые конкуренты. Так что она оказалась в положении жертвы.

    П: В истории действует какой-то закон возмездия. Ты думаешь, интеллектуальная элита («властители дум») долго будет блаженствовать? Ее тоже использовали как орудие измены и разгрома страны. Она больше не нужна. Постепенно и ее выбросят в мусорную яму истории. Русская интеллигенция по замыслу победителей вообще будет истреблена.


    Человек из Утопии


    Ф: Ты сформировался как идеальный коммунист. Честно признаюсь тебе, хотя я не карьерист, не хапуга, не халтурщик, не доносчик, не клеветник, не приспособленец и т.п. — одним словом порядочный человек, я все же не могу считать себя идеальным коммунистом на все сто процентов. По строгому счету я тоже был как все, только в ослабленной форме. Если покопаться как следует в поступках и в мыслях, то нахожу в себе многое такое, что порицал в других. За всю мою долгую жизнь я знал всего лишь одного безупречного, на мой взгляд, человека: это — ты.

    П: Не буду смотреть на твои слова как на комплимент, ибо не горжусь тем, что я есть. Не спорю, таких, как я, немного. Может быть, вообще один. Я вообще никогда не встречал другого такого. И знаешь, в чем тут дело? Я такой вовсе не от природы. В природе (от рождения) таких не бывает. Я — искусственное существо. Я делал всю свою сознательную жизнь над собой эксперимент. Я всерьез воспринял идеал коммунистического человека и довел его до логического конца, воплотив его в себе.

    Ф: И какие ты выводы сделал из своего эксперимента?

    П: Не знаю, запишу ли я их когда-нибудь. В двух словах — такие. Во-первых, это — путь страдания. Хотя мы, русские, склонны к мазохизму, но даже для нас этот путь невыносим. Во-вторых, этот путь невозможен для подавляющего большинства людей. Более того, он — для исключительных одиночек, обрекающих себя на мученичество ради каких-то великих целей. В-третьих, даже для одиночек он возможен лишь до известного предела, перейдя который, такой одиночка становится ненавистным для окружающих. Он становится для них угрозой их разоблачения, источником угрызений совести. Глядя на него, окружающие ощущают себя ничтожествами и негодяями. И потому они стремятся сделать такого человека подобным себе, а если не удается — оклеветать его и исключить из своей среды. В-четвертых, это хорошо, что таких исключительных личностей мало.

    Ф: Ну, это уж слишком!

    П: Ничего подобного! Посуди сам! Такие люди не стремятся к жизненному успеху. Они уступают дорогу другим, которые того не заслуживают. Они сами и своим примером снижают активность лучшей части граждан, давая преимущества карьеристам, бездарностям, хапугам и т.п. Так что коммунистический идеал человека сам в значительной мере повинен в том, что он не реализовался в массовых масштабах. Тут дело обстоит подобно тому, как было с христианскими идеалами...

    Ф: Но ведь они сыграли великую позитивную роль!

    П: Да. Но благодаря тому, что им следовали не все, не всегда и не буквально.

    Ф: Это же и с коммунистическими идеалами было возможно!

    П: И делалось на самом деле.

    Ф: Так в чем же проблема?!

    П: Коммунисты прошлого думали, будто коммунистический идеал человека мог быть осуществлен в отношении каждого отдельного человека. Так думал и я в молодости, начав свой жизненный эксперимент. Это была ошибка.

    Ф: Почему ошибка?! А в отношении кого же он должен был осуществляться?!

    П: Людей, конечно. Но не взятых по отдельности. В отношении целых народов, масс, коллективов.

    Ф: Я не вижу, в чем тут разница. Речь-то ведь идет о качествах людей!

    П: О качествах массы и коллективов людей!

    Ф: Поясни, в чем тут разница. Ведь народы, массы, коллективы состоят из отдельных людей!

    П: Но образуют новые социобиологические существа, несводимые к составным частям. Мы об этом поговорим как-нибудь потом. А сейчас вернемся к коммунистическому идеалу человека.

    Ф: Я слушаю!

    П: Дело в том, что желаемые качества невозможно привить всем людям, в полном объеме и в одинаковой мере. Они должны быть привиты народу как целому и коллективам, из которых он состоит. Они должны быть как бы «влиты» в массу людей, «растворены» в ней. А в этой массе они распределяются между отдельно взятыми людьми в различных формах, величинах, пропорциях и сочетаниях. На долю отдельно взятого человека выпадает лишь какая-то частичка этих качеств, причем — в определенных формах и размерах. И что особенно важно понять — эти качества должны быть привиты народу как принудительные нормы поведения, которые масса людей как целое стремится навязать каждому своему представителю по отдельности. Человек сам по себе («от природы») есть универсальная, на все способная тварь.

    Только внешние ограничения и принуждение, исходящие от других окружающих его тварей того же рода, делают из него более или менее приличное существо. Моя ошибка состояла в том, что я хотел в себе одном развить то, что практически могло быть и должно быть «растворено» в целом народе. Это раз. При этом я хотел полностью исключить другие качества, которые вырабатывались у людей в силу опыта жизни в среде себе подобных, но о которых в коммунистическом идеале человека не говорилось ни слова. Они считались негативными продуктами «классового» общества.

    Ф: В результате ты оказался слишком хорош для нашего коллектива.

    П: Ни плох, ни хорош. Просто неадекватен. Отклонением от всеобщей нормы. То, что у нас делалось, делалось в общем и целом нормально. Нормально в смысле реальных возможностей и объективных законов организации больших масс людей. Идеалы человека «вливались» в массу народа и «распределялись» между отдельными людьми, причем — в принудительном порядке. Был создан мощный механизм воспитания людей и удерживания их в рамках идеала. И люди сами в массе своей быстро сообразили, что главное в их поведении — не то, что они суть внутри себя и для себя, а то, как они выглядят внешне, с точки зрения формальных и официальных критериев оценки поведения. Это не значит, что люди стали притворяться хорошими, будучи внутренне плохими. Это — не притворство, а суть дела. Тут действует принцип адекватности: люди внутренне становятся такими, какими они являются внешне. Внутренние качества человека суть закрепление опыта его внешнего поведения.

    Ф: Значит, внутренне нравственный человек без внешнего принуждения и в массовых масштабах невозможен?

    П: Невозможен в силу законов социобиологической природы людей и условий их бытия. И это ни плохо, ни хорошо. Это просто объективная данность.

    Ф: Выходит, у нас пошли правильным путем?

    П: Единственно возможным. И если бы нас не разгромили, мы сделали бы много больше того, что сделало христианство.

    Ф: А такие, как ты, обречены?

    П: Всегда и везде. Из некоторых со временем сделали бы коммунистических великомучеников и святых. А скорее всего, таковых сделали бы из ловких жуликов.

    Ф: У меня это все не укладывается в голове. Ведь коммунистический идеал человека необычайно прост. Его можно выразить двумя словами: «Будь Человеком!»

    П: Сказать просто, а осуществить на деле практически невозможно. Все попытки сделать человека идеальным существом (Человеком с большой буквы) добром и уговорами провалились.

    Больше успеха имели попытки сделать это насилием и угрозами.

    Но и они провалились. Верх все равно взял естественный человек, о котором нельзя говорить без омерзения.

    Ф: Почему?! Слишком много людей?! Не хватает всем благ?! Тесно?!

    П: Во время Христа на всей планете людей было не больше, чем сейчас в одной России. А люди были не лучше. В литературе и в исторических документах достаточно хорошо отражено то, какими гнусными тварями являются люди именно тогда, когда у них блага имеются в изобилии.

    Ф: Гены?!

    П: Гены — лишь механизм наследственности, а не суть того, что наследуется. Дело в том, что нет никаких абсолютных и универсальных идеалов. Они всегда относительны и условны. Идеал, о котором мы говорим, есть идеал не всех людей и не для всех. И не на все времена и условия. Если бы все люди были такими от природы, они не выжили бы в борьбе за существование. Верно, что наша страна выжила в значительной мере благодаря тому, что удалось воспитать относительно много людей, близких к нашему идеалу, и еще большему числу людей привить какие-то черточки идеала. Но верно и то, что наша страна выжила не в меньшей мере благодаря тому, что не всех людей сделали идеальными коммунистами и не во всем сделали такими прочих.

    Ф: Но ты же сам считаешь, что одной из причин нашего краха является качество человеческого материала!

    П: Дорогой друг, мало знать о каких-то принципах диалектики. Нужно самому быть диалектиком, чтобы понимать такие явления. Одни и те же качества человеческого материала суть сила в одних условиях и в одних отношениях и слабость в других.

    Ф: Это банально.

    П: Но с такими банальностями не считаются, их игнорируют. В мире все в конце концов банально. Ум нужен для того, чтобы увидеть банальности и оценить их важность. Я скажу тебе нечто такое, что тебя удивит, может быть, больше всего. Если понимать реализацию коммунистического идеала так, как я уже сказал тебе, у нас был достигнут максимум возможного с наличным человеческим материалом. И с этим уровнем коммунизм мог существовать века. Достаточно было лишь «подкармливать» его. И не допускать тот великий соблазн, который овладел нашим обществом в послесталинские годы.


    Отношение к марксизму


    Ф: Твое отношение к марксизму двойственное. С одной стороны, ты его критикуешь и отвергаешь. А с другой — ты его высоко оцениваешь. Как это совместить?

    П: Я высоко оцениваю марксизм как идеологию, сыгравшую огромную роль в истории человечества. Но я отвергаю его с научной точки зрения, как претензию на статус науки.

    Ф: Возьмем марксистское учение об обществе! В чем состоит его ненаучность?

    П: Научная критика идеологии состоит не в том, что бы брать ее утверждения и сопоставлять их непосредственно с реальностью, а прежде всего в логическом анализе ее понятий и утверждений. И лишь на этой основе рассматривать ее отношение к реальности.

    Ф; Покажи это на примерах!

    П: Начнем с идеи материалистического понимания истории. В чем оно заключается?

    Ф: В распространении философского материализма на человеческое общество.

    П: А в чем заключается философский материализм?

    Ф: Ну, знаешь ли, это общеизвестно! Материя первична, сознание вторично. Сознание есть отражение реальности. Сознание есть нечто идеальное. Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях. Достаточно?

    П: Вполне! Не буду анализировать эту совокупность слов и фраз — оставим это до другого раза. Запомним одно: чтобы считать какое-то явление материальным, достаточно и необходимо признать, что оно есть объективная реальность, существует вне нашего сознания, производит в нас ощущения. Так?

    Ф: Так. Добавлю еще то, что различение материального и идеального имеет смысл только в рамках основного вопроса философии, а именно вопроса о том, что первично и что вторично — материя или сознание.

    П: Прекрасно! Но исторический материализм никак не следует из философского! В нем общественные явления делятся на материальные и «идеологические». К первым относятся производственные отношения, экономика. Ко вторым — государство, право, мораль, религия и т.д. Теперь скажи: государство, тюрьмы, армия, полиция, правовые учреждения, чиновничий аппарат — что это? Только плод воображения или нечто такое, что существует вовне нашего сознания и производит в нас весьма заметные ощущения? Самое большее, что должно было бы дать распространение философского материализма на сферу человеческой истории, это признание человеческого общества и его истории в качестве объективной реальности, существующей вне сознания теоретиков и независимо от него, и рассмотрение сочинений этих теоретиков как отражения этой реальности. Но такой подход был обычным делом почти для всех, кто думал на темы истории и человеческого общества. Это было всеобщей банальностью. Марксизм сделал нечто большее, чем признание этой банальности: он явления самой человеческой истории разделил на материальные и идеальные, что ровным счетом не имеет ничего общего С философским материализмом. С точки зрения последнего, если строго придерживаться определений, все явления общественной жизни материальны. Разделение явлений на материальные и идеальные по утверждению самих марксистов имеет смысл лишь в рамках «основного вопроса философии», а в данном случае мы выходим за эти рамки.

    Ф: Но неужели в марксистском учении не было рациональных зерен?!

    П: Были, конечно. Но зерна либо превращаются в труху, либо прорастают. Зерна марксизма проросли в успехах мирового коммунизма.

    Ф: Я имею в виду чисто теоретический аспект.

    П: Ленин. Сталин. Чем это тебе не ростки?!

    Ф: Без шуток! Я имею в виду науку.

    П: И тут они оказали влияние на массу ученых. Но в науку не проросли. Во-первых, не допустили. Во-вторых, они не годились для этого.

    Ф: Поясни!

    П: Попробую. Целую теорию тебе не обещаю. Ограничусь анализом некоторых понятий и утверждений из числа основных. В основе марксистской социальной доктрины лежит понятие способа производства. В этом, собственно говоря, и усматривается материализм. Способ производства считается материальным базисом общества, на котором возвышаются все надстройки, включая государственные учреждения, а также правовые идеи, отношения и учреждения. Попрошу запомнить последнее замечание насчет правовых явлений. Обратимся к производственным отношениям! Что считается главным их признаком?

    Ф: Отношения собственности. Конкретнее говоря — чьей собственностью являются средства производства.

    П: Прекрасна! Что является главным признаком производственных отношений капитализма? То, что средства производства суть частная собственность капиталистов. А Коммунизма? Общественная собственность на средства производства.

    Ф: Несколько упрощенно. Но в общем и целом так.

    П: Но, дорогой марксист-ленинец, ведь отношения собственности суть правовые отношения! Что-то есть собственность кого-то не просто потому, что этот кто-то как-то овладел чем-то, а по праву, по определенному закону, признаваемому обществом и охраняемому государством! Это есть отношение именно в «надстройке» в марксистском смысле слова!

    Ф: Я готов поспорить! Тут неясность понятий!

    П: Спорить можно. Но бессмысленно. Ты же сам говоришь о неясности понятий. И я об этом говорю. Понятия неопределенны, многосмысленны, допускают различную интерпретацию. Какая же это наука?! Ладно, оставим эту «мелочь»! Пусть это будет в «базисе»! Но почему именно отношения собственности выбраны в качестве главного признака производственных отношений, а не какие-то иные? Почему не отношения между рабочими на заводах? Почему не отношения между начальниками и рабочими? Почему не отношения между руководителями и подчиненными? Почему не отношения между различными видами собственников? И как быть с отношениями между людьми в учреждениях в сфере управления, культуры, спорта и т.п.? Имеются среди них какие-то производственные отношения в марксистском понимании вообще или нет? Какие именно? Эти вопросы можно умножить. Но не ищите разумного ответа в марксистском учении об обществе. Собственность как главный признак производственных отношений здесь выделена с определенной идеологической цепью: дать «обоснование» тому, что частная собственность есть источник всех зол, что достаточно уничтожить ее, как наступит рай земной.

    Ф: Причем, сама эта идея стара как мир!

    П: Верно! Производственные отношения в марксизме сводятся к отношениям собственности. Собственность бывает частная и общественная. С частной собственностью связаны классы и классовая борьба. Уничтожим частную собственность — уничтожим классы. Построим бесклассовое общество. Вроде бы все ясно. Но что же такое классы? Теоретически любые предметы по сходным признакам можно «объединить» в классы. Но идеологию это, конечно, не устраивает. Если, например, мужчины образуют класс мужчин, а женщины — класс женщин, то построить бесклассовое общество немыслимо. А тут нужно именно бесклассовое общество. Так что тут в качестве классов признаются только определенные явления: рабы и рабовладельцы, помещики и крепостные, капиталисты и наемные рабочие. Исключение делается для крестьян. Они — класс. Для интеллигенции никакой пощады: прослойка, не более. Конечно, если классы понимать так, то построить общество, в котором не будет классов, возможно. В Советском Союзе мы были близки к нему.

    Ф: Крестьяне превращались в рабочих.

    П: Но поставим вопрос так: возникает ли в коммунистическом обществе разделение людей по каким-то рубрикам (категориям, признакам), имеющее существенное значение для существования общества и образующее нечто аналогичное тому, против чего было направлено марксистское учение и что должно быть уничтожено? Имеется ли здесь разделение на привилегированных и непривилегированных, на богатых и бедных, на власть имущих и безвластных, на свободных и несвободных? Что важнее — несущественные различия рабочих и крестьян или весьма ощутимые отношения начальства и подчиненных? Советские партийные и государственные чиновники, начиная с некоторого уровня, жили куда богаче, чем многие миллионеры. Они — слуги народа? Но различия все равно остаются. Суть дела не изменится, если в одном случае вы употребите слово «эксплуататор», а в другом -«слуга народа». А суть дела в том, что, уничтожив одни социальные категории («классы» в марксистском понимании), вы освобождаете арену истории для других. Общество снова с необходимостью раскалывается на какие-то категории людей, между которыми развивается неравенство, вражда, отношения насилия.

    Ф: Это у нас было табу.

    П: Гут — ключ к пониманию того, почему марксистская идеология перестала быть адекватной реальности и утратила былое влияние. Социальная структура населения, сложившаяся у нас фактически, не соответствовала марксистской схеме. И на Западе произошли радикальные изменения социальной структуры населения. Рабочий класс, на который ориентировался марксизм, утратил прежнее положение в обществе, сократился численно (относительно других слоев), перестал быть революционным. Да и класс капиталистов претерпел такие изменения, что противопоставление его рабочему классу как основы общественных отношений потеряло смысл.

    Ф: Но ведь марксизм не сводится к учению о классовой структуре общества и классовой борьбе!

    П: Верно! Но вожди коммунистического движения и коммунистических стран сделали это главным в марксистской доктрине. Ленин подчеркивал, что главное в марксизме — доведение учения о классах до учения о неизбежности классовой борьбы, о пролетарской революции и о диктатуре пролетариата. И именно в этой форме все воспринимали марксизм. Плюс дурацкое учение об обществе «по потребности».

    Ф: Ты считаешь, что рабочий класс есть дело прошлое?

    П: Нет, он остается и останется вечно. Но его исключительное положение в обществе и революционная роль — в прошлом.

    Ф: Значит, расчет некоторых нынешних коммунистических партий России на рабочий класс ошибочен?

    П: Смотря в каком смысле. Голоса рабочих на выборах они могут получить. Но идеи пролетарской революции и диктатуры пролетариата — это анахронизм. В современном западном обществе рабочие в старом смысле слова составляют ничтожную часть работающих, думаю — меньше десяти процентов. А в сфере власти и управления занято более пятнадцати процентов работающих! В России показатели несколько иные, но тенденция та же.

    Ф: Грустно сознавать, что вся жизнь ушла на суемудрие и призрачные надежды.

    П: Не ты первый, не ты последний. Более того, в наше время борьба за интересы низших слоев населения вообще потеряла смысл как цель жизни. Она стала материалом для демагогии, карьеры и наживы ловкачей. И сами низшие слои уже неспособны оценить настоящую жертву.

    Ф: Одним словом, окончилась эпоха великих иллюзий и надежд.

    П: Согласно марксистскому учению об обществе, способ производства с присущими ему формами общественного сознания, с политическими, юридическими и прочими институтами образует общественно-экономическую формацию. Насчитывается пять таких формаций: первобытно-общинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и коммунистическая. Во времена Маркса последняя лишь проектировалась как формация, которая должна была прийти на смену капиталистической. В последовательной смене этих формаций усматривается некая историческая закономерность. Утверждается некий закон перехода от низших форм к высшим — закон соответствия производственных отношений характеру производительных сил. При капитализме это соответствие нарушается: производительные силы становятся общественными, а присвоение остается частным. Присвоение должно быть приведено в соответствие с производительными силами, т.е. должна быть ликвидирована частная собственность на средства производства и установлена общественная собственность.

    Ф: И это чушь?!

    П: Не чушь, а идеология. Если проанализировать факты истории, употребляемые здесь понятия и соответствующие им явления, то можно увидеть, что никакого такого закона вообще нет, что он выдуман для того, чтобы придать видимость научной обоснованности априорной коммунистической идее ликвидации частной собственности на средства производства.

    Ф: Реальность подгонялась под умозрительную схему! А у нас никаких сомнений в истинности схемы не было!

    П: Марксистская схема эволюции общества с логической точки зрения создавалась так. В историческом процессе из разных его мест и эпох вырывались отдельные куски — типы обществ. Они отбирались по определенным критериям и располагались в умозрительный упорядоченный ряд. Этот ряд рассматривался как закономерные этапы развития общества («от низшего к высшему»). Само собой разумеется, коммунистическое общество при этом изображалось как высший продукт исторического развития, причем не только как закономерный, но даже как необходимый.

    Ф: Но типы обществ — факт!

    П: Сама по себе идея выделить типы человеческих обществ, ввести критерии их сравнения и расположить их в теории по этим критериям в упорядоченный ряд «от низшего к высшему» ничего дурного в себе не содержит. Она вполне правомерна. Но она удерживает нас в рамках науки лишь при том условии, что соблюдаются определенные правила логики (т.е. правила научного мышления), а именно — если этот ряд не рассматривается как последовательные этапы развития некоего одного и того же человеческого объединения и если этот ряд не выдается за некий объективный закон развития некоего общества. Но именно эти логические правила в марксистской теории общества были нарушены, вследствие чего вся схема общественной эволюции превратилась в чисто умозрительную конструкцию, хотя и выдуманную на основе объективных фактов истории, однако все-таки выдуманную. Как бы ты отнесся к тому, если бы биолог, наблюдая различные виды животных и сравнивая их, построил бы схему необходимого развития от низшего к высшему некоего существа «животное», высшим этапом которого является некое человеческое состояние? Ты сказал бы, что это — чушь. Однако именно нечто подобное произошло с марксистской схемой эволюции общества. Здесь разбросанные в пространстве и времени куски человеческой истории были изображены как этапы развития чего-то одного. Упорядоченный умозрительный ряд различных явлений человеческой истории был представлен как последовательные этапы развития одного и того же общества. Умозрительный ряд был представлен как объективный закон истории.

    Ф: Значит, не любой народ способен пройти все стадии эволюции, которые марксисты изображают как всеобщий закон?

    П: Нет, конечно. В реальной эволюции живого можно видеть огромное число эволюционных линий, проб, гибели, тупиков. В животном мире практически все возможности были испробованы. Все линии оказались тупиковыми, достигли своего потолка. Только человек вырвался. И начался человеческий период. И тут — множество линий, попыток, тупиков. Происходил исторический отбор типов обществ. Если бы они все сохранялись, то мы имели бы бесчисленное множество социальных «насекомых», «крокодилов», «змей», «слонов» и т.п. Но они в большинстве случаев вымерли. В таком духе я рассмотрел все марксистские понятия и утверждения.

    Ф: Насколько мне известно, такую критику осуществил ты один.

    П: Да. Она не сыграла никакой роли в судьбе марксизма, как и любая научная критика вообще. Марксизм перестал быть адекватным условиям второй половины 20 века и потому сам капитулировал перед обстоятельствами, ничего общего не имеющими с наукой.

    Ф: Так почему же ты так много сил потратил на научную критику марксизма?

    П: Я стремился к научному пониманию советского общества как общества коммунистического. А в тех условиях, в каких я жил тогда, путь к этому лежал через изучение марксизма, через логический анализ его текстов, через преодоление его. Я хотел построить более совершенную концепцию коммунизма, чем марксистская. А последняя была лучшим изо всего, что мне было известно.

    Ф: Марксизм отпал совсем?

    П: Нет, конечно. Он остается как факт истории. Кроме того, всегда были и будут одиночки, которых не удовлетворяют идеологические концепции и которые стремятся к истине. Они, как правило, профессионально плохо подготовлены, выдумывают всякую чепуху, занимаются кустарщиной. Кое-кто из них наверняка обратится к марксизму или даже к гегельянству. Но этот путь бесперспективен как путь науки.

    Ф: Я — идеолог не только по образованию и по профессии, но и по призванию. Я с юности в сфере идеологии. Твой взгляд на идеологию еще в студенческие годы вызывал у меня возражения. Мне особенно было неприятно то, что ты марксизм не считал наукой и зачислял в идеологию. Для меня марксизм был наукой, причем самой высшей.

    П: Как для мусульманина коран, а для христианина Библия были высшей истиной.

    Ф: Кое-что из твоей концепции я начинаю понимать. Но, увы, поздно. Переучиваться уже не получится. Да я и не хочу. У меня насчет марксизма совесть чиста.

    П: И справедливо! Видишь ли, в чем дело?! Как говорили греки, все течет. Когда-то вся человеческая мудрость возникла и накапливалась недифференцированно. Великие религии прошлого содержали в себе самые разнообразные с современной точки зрения элементы, в том числе — такие, которые теперь можно отнести к науке или к идеологии. Изменилось понятие науки. Наука отделилась от религии. Теперь мало считать какие-то утверждения к понятия научными только на том основании, что они содержат истину и отражают реальные явления. Теперь в науке требуется профессионализм, особые методы и т.д. С развитием науки и культуры, с просвещением, образованием, средствами информации и пропаганды и т.д. стало разрастаться нечто такое, что не относилось к религии, но уже не укладывалось и в науку в новом смысле слова, — идеология. Это — не обязательно систематизированное учение. Это — множество идей, слов, фраз, концепций и т.п., рассеянных во всем, что так или иначе имело дело с работой человеческого интеллекта. Целостные учения — явления редкие. Марксизм тут вообще пока уникален. Это — великая идеология.

    Ф: А мы все это игнорировали, сваливали в кучу разные явления, слепо держались за догмы. Это теперь ясно. Но согласись, марксизм сыграл великую роль в значительной мере благодаря тому, что имел наукообразную форму.

    П: Не только форму. Исторический марксизм содержал в себе много научного. Он сделал огромный вклад в науку. Ему и повезло и не повезло благодаря тому, что он стал эпохальной идеологией. Повезло — его идеи оказали влияние на научное познание мира. Не повезло — он стал объектом критики как идеология. Отбросив его как идеологию, отбросили и многие великие завоевания человеческого разума прошлого.


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Реальный коммунизм и наука о нем. В марксизме считалось, будто полного коммунизма еще не было, а наука о коммунизме («научный коммунизм») возникла уже в прошлом веке. На самом деле как раз наоборот: в России в сталинские и брежневские годы сложился самый полный коммунизм, а вот науку о нем так и не создали. Ничего удивительного, однако, в этом нет. Марксистское учение о коммунизме («научный коммунизм») было явлением чисто идеологическим. С наукой оно не имело ничего общего, хотя и претендовало на статус некоей высшей науки. Его презирали даже сами идеологи. Естественно, советские идеологи истребляли всякие попытки развить научный взгляд на коммунизм. Впрочем, серьезных попыток такого рода вообще не было не только из-за идеологических запретов, но и по ряду причин иного рода. На роль правдивого понимания коммунизма претендовала критическая и разоблачительная литература. Но и она не выходила за рамки идеологического способа мышления. Она точно так же создавала идеологически ложную картину коммунистического общества, лишь с иной направленностью. За истину тут воспринимали факт критичности. Чем больше чернилось все советское и вообще коммунистическое, тем истиннее это казалось или истолковывалось так умышленно в интересах антикоммунистической пропаганды.

    В брежневские годы русский коммунизм вступил в стадию зрелости. В советской идеологии ее назвали развитым социализмом — боялись употреблять слово «коммунизм», поскольку с коммунизмом люди связывали исполнение надежд на всеобщее благополучие, изобилие всяческих благ, полную справедливость, равенство и т.п. Если бы объявили достигнутое состояние коммунизмом, то это означало бы признание неосуществимости таких надежд. А выражение «развитой социализм» еще оставляло какую-то лазейку для идеологии: мол, еще не дошли до коммунизма, но уже ближе к нему!

    Но как бы мы ни называли брежневский период русской истории, именно в этот период возник самый высокоразвитый, можно сказать — классический образец общества коммунистического типа.

    Коммунистический тип общества. Понятие «тип общества» не является специфически марксистским. Оно является общим, фиксирующим эмпирически данный факт различных видов объединений людей, живших в прошлом и живущих сейчас на планете. Марксистским является учение об общественно-экономических формациях, которое я отверг для себя как псевдонаучное, идеологическое.

    Общество коммунистического типа характеризуется не одним каким-то признаком и не суммой нескольких разрозненных признаков, которые достаточно лишь перечислить, чтобы понять сущность и специфику этого типа общества, а сложной системой взаимосвязанных (взаимообусловленных) признаков. Если каждый из этих признаков вырвать из системы (абстрагировать), то аналог ему можно найти среди признаков обществ другого типа. При рассмотрении признаков реального коммунизма надо брать их именно как элементы (стороны) единой системы и исследовать то, какой вид они принимают в ней, какое место занимают, как тут функционируют. Общество есть живой организм. Если организм разрезать на куски и свалить в кучу, то эта куча уже не будет живым организмом, хотя все части живого могли быть сохранены.

    Ориентация внимания. В начале очерка я уже упомянул о двух основных аспектах общества — деловом и коммунальном. Бесспорно, что первый из них (и прежде всего — производство средств существования) образует основу жизни общества. Но это не значит, что рассмотрение его есть исходный пункт и ключ к пониманию любого типа общества. Это было уместно в отношении западного общества. Но для понимания сущности коммунистического общества надо поступить как раз наоборот: принимая то отношение человеческого общества к природе, в котором производятся средства существования, как данный факт и как условие существования человеческого общества, мы должны именно от них отвлечься в первую очередь, чтобы выделить реальный источник, из которого коммунистические социальные отношения вырастают. А вырастают они не из факта трудовых отношений людей к природе, а из факта скопления большого числа людей для совместной жизни и деятельности — из отношений коммунальных (или из коммунальности). Фундаментальный порок советской теории коммунизма состоял в том, что к коммунизму подошли с той же ориентацией внимания, с какой марксисты подходили к капитализму. А фундаментальный порок западных сочинений о коммунизме состоял в том, что к нему применялись те представления, какие сложились об обществе западном. Это были не заблуждения невежества, а, наоборот, искусственно культивируемые заблуждения высокого уровня познания.

    Ориентация внимания на коммунальность вовсе не означает, что следует вообще отбросить деловой аспект. Ни в коем случае! Она означает, что мы должны определенным образом рассматривать различные структурные элементы общества и их взаимоотношения, их координацию и субординацию. Например, общепринято считать экономику более фундаментальным и определяющим элементом общества, чем государственность (политическую систему). Это убеждение ошибочно в применении ко многим видам обществ, имевших место в истории человечества, в том числе — в применении к обществу коммунистическому. В формировании последнего именно политическая система сыграла решающую роль. Она оставалась основным фактором его самосохранения и развития.

    Два чисто методологических замечания. Первое: я употребляю слова «основа» и «основной» как общие слова языка, а не как специальные понятия вроде марксистских «базис» и «базисный». Я вообще отвергаю марксистское учение об обществе в качестве научного подхода к коммунизму. Второе: не надо смешивать последовательность изложения учения об обществе с субординацией его органов, тканей, сфер и т.д. Я начну с социальной организации населения, ибо именно тут в самой общей и простой форме обнаруживается структура общественного организма в целом и функции его частей.

    Клеточка коммунизма. Коммунистическое общество имеет сложное строение. Но основу его структуры образует стандартная организация населения. Все взрослые и трудоспособные граждане объединяются в первичные деловые коллективы — в клеточки целого. Это — хорошо всем известные заводы, фабрики, институты, фермы, магазины, школы, больницы и другие предприятия и учреждения, в которых граждане принимаются на работу, получают вознаграждение за труд, добиваются успехов, делают карьеру, получают награды и различного рода жизненные блага. Разумеется, структура общества не сводится к клеточному строению. Общество структурируется и во многих других аспектах. Но в любом из них основу образует клеточная структура. Клеточка есть общество в миниатюре, а общество в целом — многократно расчлененная и разросшаяся до гигантских размеров клеточка. Если хочешь понять сущность коммунизма, изучи сначала его клеточку.

    Замечу, что мое понимание клеточки не имеет ничего общего с марксовским. Маркс рассматривает товар как клеточку капитализма. Но товарные, денежные и капиталистические отношения вообще не являются клеточками общества в моем смысле, в том числе — и в западном обществе, считаемом капиталистическим.

    Реальные клеточки конкретной коммунистической страны (например, Советского Союза) весьма разнообразны по величине, деловым функциям и многим другим признакам. Но самые важные, характерные и распространенные из них обладают общими чертами, определяемыми типом общественной организации и в свою очередь определяющими этот тип. Назову основные из этих черт.

    Клеточка имеет сложную структуру. Она имеет управляющий орган. Обычно он состоит из нескольких человек, а в более или менее крупных клеточках — из особой группы и даже объединении групп. Клеточка, как правило, расчленяется на более мелкие группы вплоть до минимальных. Каждая группа в свою очередь имеет руководителя (начальника) или руководящую группу из нескольких человек. Помимо деловых групп, в структуру клеточки входит множество различных общественных организаций. Главные из них — партийная, профсоюзная и молодежная. Эти организации сами имеют более или менее сложное строение.

    Коммунистические клеточки создаются, преобразуются и уничтожаются решениями властей. Их статус устанавливается законодательно. При этом определяется характер и объем их деятельности, число и категории сотрудников, взаимоотношения с другими клеточками и государством. Они функционируют в рамках планов работы. Главный критерий оценки их работы — соблюдение того, что предписано им их статусом, и выполнение планов.

    Для выполнения своих функций клеточка получает от общества средства вознаграждения сотрудников за их труд и необходимые средства деятельности. Коллектив владеет этими средствами и эксплуатирует их. Но они не есть его собственность. Все члены коллектива социально не различаются по отношению к средствам деятельности, как это имеет место в обществах иного типа, например в феодальном и капиталистическом. Они различаются лишь в системе организации работы. Директор фабрики, например, находится в таком же социальном отношении к средствам деятельности, как подчиненные ему рабочие и служащие. Если одной фразой определить коммунизм с этой точки зрения, то можно сказать, что это — общество, в котором все работающие граждане суть служащие государства.

    Все сотрудники клеточек суть наемные рабочие или служащие. Они принимаются на постоянную работу по профессии на неограниченный срок и могут быть уволены только в исключительных случаях. Причем и в этих случаях требуется решение суда и согласие профсоюзной организации. Заработная плата устанавливается законом. Размер ее зависит от занимаемой должности, уровня квалификации и заслуг. Сотрудники клеточки получают основную зарплату независимо от реализации результатов деятельности клеточки.

    Сотрудники клеточек образуют единые социальные коллективы, имеющие свою структуру и правила жизни независимо от дела, каким они заняты. Основная жизнь работающих граждан проходит в этих коллективах или в зависимости от них. Тут люди не только трудятся, но проводят время в обществе знакомых и друзей, обмениваются неделовой информацией, развлекаются, занимаются спортом и общественной работой, участвуют в самодеятельных творческих группах, получают жилье, места для детей в детских садах, путевки в дома отдыха, пособия и т.п.

    Клеточка выполняет функции идейного и морального воспитания граждан. Она вовлекает их в активную общественную жизнь и осуществляет контроль за ними в этом отношении. Государство и идеологический аппарат воздействуют на людей прежде всего через их первичные коллективы. Коллектив несет известную ответственность за своих членов.

    Жизнь людей в условиях такой организации формально проста, жизненные линии ясны и определенны. Для большинства имеется возможность добиваться сравнительного благополучия, улучшения бытовых условий и служебного успеха за счет личного труда по профессии и способностей. Всем работоспособным гражданам гарантирована работа. Всем работающим гарантирован оплачиваемый отпуск, оплата времени болезней, бесплатное медицинское обслуживание, образование, обучение профессиям, пенсия по старости и многое другое. Основные жизненные потребности так или иначе удовлетворяются.

    Социальные отношения. Основными социальными отношениями коммунизма являются отношения между индивидом и коллективом, а также отношения субординации (начальствования и подчинения) и координации (соподчинения) между отдельными индивидами, группами индивидов, клеточками и объединениями клеточек в более сложные органы и ткани целого организма. В осуществлении этих отношений имеют силу свои деловые и коммунальные законы.

    Трудоспособные граждане коммунистического общества обязаны быть членами каких-то первичных коллективов. Эта обязанность обусловлена тем, что по идее люди не имеют никаких иных источников существования, кроме тех, какие им предоставляются в первичных коллективах. Для подавляющего большинства населения коммунистической страны это имеет место на самом деле. Первичный коллектив является для них работодателем, а также местом, где протекает основная часть их жизнедеятельности. Потому здесь лозунг «Интересы коллектива выше интересов индивида» есть практически действующий принцип коммунального закрепощения индивида. Коллектив стремится сделать индивида максимально зависимым от него. И он имеет для этого силы. От него зависит успех индивида по работе, материальные блага, жилье, всякие награды и наказания, отдых, детские учреждения и т.д. Индивид же со своей стороны стремится по возможности стать независимым от коллектива, приобрести какие-то привилегии, приобрести поддержку и источники дохода вне коллектива, использовать коллектив в своих интересах.

    В коммунистическом обществе отсутствует частная собственность как социальное отношение, т.е. как средство власти одних людей над другими и средство управления людьми. Ее место занимает отношение начальствования и подчинения между людьми, являющимися служащими коллективов, государства, общества. Коммунизм, коротко говоря, есть всеобщая организация населения страны в систему отношений начальствования и подчинения — отношений субординации. В каждом разрезе общества, по каждой линии, в каждом подразделении, в каждом предприятии и учреждении имеет место иерархия отношений начальствования и подчинения как отдельных лиц, так и их групп, организаций, учреждений. Отношение это является самым фундаментальным социальным отношением коммунизма.

    Для отношений субординации законом является то, что положение начальника считается лучшим, чем положение подчиненного. Труд начальника считается более квалифицированным. И потому он оплачивается лучше, чем труд подчиненных. Начальник стремится к максимальному подчинению нижестоящих, а последние — к максимально возможной независимости от начальства. Начальство стремится свести к минимуму риск и ответственность. Это лежит в основе сильнейшей тенденции к безответственности за ход дел, к уклонению от риска, к безынициативности.

    Вследствие разделения людей на начальников и подчиненных в клеточках, а также вследствие образования иерархии клеточек в системе управления образуется иерархия социальных позиций людей. К ней присоединяется различие уровней людей в организации дела, уровни квалификации и личных способностей, различие в престиже профессий и другие факторы. Таким путем в обществе складывается очень сложная социальная иерархия людей, которая становится неустранимым источником социального, материального и других форм неравенства, основой разделения людей на различные слои и категории.

    Некоторые критики советского общества называют его бюрократическим, административным, командным, казарменным и т.п. социализмом (или коммунизмом), полагая при этом, будто какой-то иной социализм (коммунизм) возможен. Но никакой иной коммунизм в принципе невозможен. Никакое достаточно большое и сложное общество немыслимо без внутренней организации, а последняя немыслима без иерархии начальствования и подчинения.

    К числу законов координации относятся законы, противоположные законам конкуренции сферы бизнеса, — законы привентации (препятствования). Пример таких законов: главный враг для индивида — другой индивид (коллега, человек той же профессии), который способен лучше его выполнять ту же работу, умнее и способнее его, может добиться больших успехов, и, если этот индивид имеет возможность как-то помешать такому потенциальному конкуренту, он это делает.

    Партия. Важнейшим фактором коммунистической организации населения в Советском Союзе была КПСС. К этой теме я вернусь ниже. Здесь же коснусь лишь одного ее аспекта.

    Члены партии были наиболее активные в социальном отношении граждане коммунистического общества. Многие из них вступали в партию с корыстными и карьеристскими целями, ибо без этого, как правило, нельзя было занимать ответственные, престижные и выгодные посты, нельзя было успешно продвигаться по служебной лестнице. Но далеко не все были такие. Большинство никакую карьеру не сделало и никаких преимуществ от своей партийности не имело. Более того, они безвозмездно выполняли общественную работу сверх своих деловых обязанностей, что само по себе имело ценность как элемент их общественной жизни. Не хлебом единым жив человек.

    В антикоммунистической пропаганде члены партии изображаются как худшие, самые безнравственные люди общества. Это чепуха. Члены партии были ничуть не хуже беспартийной части населения, а во многих отношениях лучше.

    В партию принимали далеко не всех желающих. Происходил отбор по определенным критериям. И это в значительной мере удерживало поведение людей в рамках принятых норм.

    КПСС считалась партией трудящихся — рабочих и крестьян. Но крестьян в ней было совсем мало, да и то это в основном рабочие, служащие и интеллигенты, жившие и работавшие в деревне. Процент рабочих в ней неуклонно сокращался. Это происходило потому, что сам рабочий класс относительно сокращался, снижалась его социальная роль, пребывание в партии для рабочих теряло практический смысл. Партия фактически превратилась в партию в основном служащих и интеллигенции, для которых карьера и жизненный успех зависели от пребывания в партии существенным образом. Искусственными мерами партийное руководство старалось держать процент рабочих в партии на высоком уровне, чтобы сохранить видимость КПСС как партии рабочего класса. Но это не меняло фактического статуса партии.

    Члены партии и кандидаты в члены, работавшие в одном и том же первичном коллективе, образовывали первичную партийную организацию. Если последняя была достаточно большая, она разделялась на более мелкие части в зависимости от структуры самого первичного коллектива. В организации в целом и в ее частях (если они есть) выбирались руководящие органы и лица (бюро, парторги, секретари). Все члены бюро, секретари и парторги оставались сотрудниками коллективов, не становились тем самым профессиональными партийными работниками. Это была их общественная работа как членов партии. Для некоторых из них это была подготовка к работе профессиональных партийных функционеров. Но таких было ничтожное меньшинство.

    Активность первичных партийных организаций ограничивалась рамками юс коллективов, клеточек. Но роль их здесь была весьма значительная. Они вмешивались во все аспекты жизни коллективов, влияли на общую атмосферу в них и на поведение начальства. В базисных клеточках они были важнейшей формой специфически коммунистической демократии.

    Секретари и члены партийных бюро и парторги групп были первичными партийными работниками. Неверно думать, будто все они были карьеристы, тупицы, хапуги, лжецы, приспособленцы. Они обладали этими качествами, но не в большей мере, чем прочие члены партии и беспартийные граждане. Обычно они были посредственные работники в своем профессиональном деле — не худшие, но и не лучшие. Хотя их роль не оплачивалась, она приносила им удовлетворение и косвенные выгоды. Кое-кто из них с этого начинал свой путь в систему власти и управления. Секретарь партийного бюро коллектива являлся одним из руководителей коллектива наряду с директором и председателем местного комитета профсоюзов. Порою партийный секретарь играл в этом «триумвирате» первую роль.

    Партийные организации различных коллективов между собою не были связаны в некоторые более обширные организации сами по себе. Они выбирали делегатов на районные партийные конференции, на которых формировалась основа партийного аппарата. И лишь благодаря этому аппарату они образовывали некоторое целое.

    Когда Ельцин, став президентом России, запретил партийные организации в первичных коллективах, он тем самым нанес самый сильный удар по коммунистической организации населения.

    Достоинства и недостатки коммунизма. Анализ самых глубоких основ коммунистического образа жизни обнаруживает, что добродетели и дефекты коммунизма имеют один и тот же источник. Более того, здесь дефекты являются неизбежными следствиями того, что на первый взгляд выглядит и большинством граждан воспринимается как достоинство. Ниже я приведу сколько разрозненных примеров на этот спет с целью пояснения моего общего утверждения.

    Работающие граждане коммунистического общества имеют меньше жизненных благ, чем представители соответствующих профессий в западных странах. Но зато они и трудятся меньше. Степень эксплуатации есть отношение вознаграждения за труд к трудовым усилиям, затрачиваемым на это. При коммунизме степень эксплуатации ниже. Но следствием этого является и более низкий жизненный уровень.

    Однако последнее утверждение не означает, будто жизненный уровень при коммунизме вообще низок. Он выше, чем в обществах другого типа, а при сравнении с западным обществом надо принимать массу различных факторов. Членам коллективов гарантирован оплачиваемый отпуск, оплата времени болезней, бесплатное медицинское обслуживание, пенсия по старости и инвалидности, жилье, детские сады, образование, обучение профессиям и другие жизненные потребности. Основные жизненно важные потребности граждан так или иначе удовлетворяются.

    Гарантии основных жизненных потребностей, являющиеся высшим социальным достижением коммунизма, имеют неизбежным следствием явления, считаемые негативными, например прикрепление индивида коллективу, неравенство в распределении благ, принудительный труд, низкий уровень деловой активности, низкая дисциплина труда, безответственность и т.д. Жизненные блага не даются людям сами собой. Они приобретаются в ожесточенной борьбе всех против всех. Тут во всю мощь разворачиваются законы коммунальности. Спасаясь от них, т.е. от самих себя, люди здесь изобрели общественно значимые средства в виде системы правил и организаций, следящих за соблюдением этих правил. Это суть партийная, профсоюзная и комсомольская организации, а также всякого рода контрольные органы. Эти средства изобретаются на основе явлений коммунальности и как их продолжение, т.е. в свою очередь как явления коммунальности.

    Хочу особо подчеркнуть следующее обстоятельство. Большинство советских людей было уверено в том, будто коммунизм самим фактом своего появления, автоматически должен был принести с собою социальные права и гарантии, причем — как установление некоей справедливости. И идеология фактически поддерживала это заблуждение. На самом деле коммунизм приносит автоматически лишь лучшие, чем в западном обществе, возможности для «социальной справедливости». Но эти возможности реализуются в определенном (и довольно широком) диапазоне неравенства, имеют место нарушения норм, за социальные права и гарантии нужно постоянно сражаться, на что уходят значительные усилия людей в их повседневной жизни. Рядовые граждане выигрывают то, что им положено, фактически с боем. Они привыкли к правам как к чему-то само собой разумеющемуся и не воспринимали их как результат коммунизма. Но нарушения их, отклонения, неравенство и прочие «несправедливости» приписывали именно своему социальному строю, обрушивая на него свое недовольство. Идеология же уклонялась от объяснения людям сути дела, т.е. закономерности «несправедливостей», приписывая их некоммунистическим факторам (пережитки прошлого, влияние Запада и т.д.) и преходящим обстоятельствам.

    А главное — сам прогресс советского общества порождал угрозу именно социальным правам и гарантиям. Возросла производительность труда, произошел технический прогресс, выросла численность населения. И уже при Брежневе специалисты говорили о скрытой («размытой») безработице, которая ставит под сомнение само право на труд. Идеологи тогда начинали говорить не о праве на ту работу, какую хочет человек, и там, где он хочет, а на какую-то работу и где-то. А на какую и где — это дело властей. Так что право на труд могло обернуться принудительным трудом в местах, куда люди добровольно не захотят переселяться, и по профессиям, какие там потребуются. В неявной и ослабленной форме этот процесс уже тогда начался. И это был отнюдь не злой умысел, а необходимость.

    Неизбежным следствием освобождения людей от собственности на средства деятельности является отношение к ним как к чему-то чужому, как к своего рода явлениям природы. Отсюда — бесхозяйственность, порча вещей, воровство, небрежность, отсутствие стремления к накоплению и к сохранению накопленных общественных богатств и другие отрицательные явления. Общество борется с ними всеми доступными ему средствами, главным образом — средствами наказания. Но самое большее, что тут может быть достигнуто, это ограничение их более или менее терпимыми рамками.

    Если граждане не нарушают норм поведения, их трудно уволить. Их защищает коллектив. Основное назначение деловых коллективов — дать занятия и посредством их средства существования гражданам общества. Потому здесь трудно ликвидировать нерентабельные в экономическом смысле предприятия и затруднена интенсификация труда, что могло бы привести к безработице. Следствием этого является сравнительно низкий уровень заработной платы. Люди не стремятся работать усердно, наоборот, стараются всячески уклоняться от работы, работать лишь в той мере, в какой это достаточно для отчетов и видимости работы. Лишь немногие энтузиасты стараются повысить свой жизненный уровень за счет героического труда. Большинство же добивается улучшений иными путями, включая нарушение законов.

    Результаты деятельности клеточек вливаются в общий «общественный котел». Клеточка получает из этого «котла» определенную долю средств для вознаграждения ее членов за труд. Это — денежные суммы для выплаты заработной платы, премий и ссуд, жилищный фонд, дома отдыха и санатории, средства транспорта и многое другое. Существенно здесь то, что члены коллектива вознаграждаются за их деятельность по установленным нормам, причем — независимо от реализации результатов деятельности коллектива. Коллектив вообще может заниматься никому не нужным делом. Его продукция может просто пропадать. Но раз он официально признан в качестве клеточки, члены коллектива получают свою долю вознаграждения. Для подавляющего большинства граждан такое положение вещей есть благо. Оно освобождает их от всяких тревог за реализацию продуктов деятельности коллектива и позволяет сосредоточить их усилия на борьбу за увеличение личной доли вознаграждения. Хотя с точки зрения интересов целого общества главным является дело, делаемое клеточкой, с точки зрения ее членов главным является получение средств существования и вообще удовлетворение каких-то потребностей за счет деятельности в клеточке. Это имеет свои недостатки, проявляющиеся в равнодушии к производительности труда, в халтуре, в очковтирательстве, в имитации деятельности, в паразитизме и других явлениях.

    В Советском Союзе упомянутые негативные явления социальной организации коммунизма достигли масштабов всеобщего бедствия. Общество уже было не в силах преодолевать их привычными методами и не очень-то стремилось к этому. Этот аспект жизни советского общества стал, пожалуй, самым сильным источником надвигавшегося кризиса. А высшее руководство страны закрывало на это глаза, утешая себя и сограждан ложной картиной благополучия и лозунгами.

    Несмотря на все это, коммунистическая организация общества устраивала подавляющее большинство советских людей, по своей природе склонных к коллективистскому образу жизни. Но они воспринимали все достоинства своей жизни как нечто само собой разумеющееся, как нечто данное от природы и всеобщее. И почти никак не связывали их именно с коммунизмом. Коммунизму же они приписывали все недостатки своей жизни, включая и те, которые не были спецификой коммунизма. Им в голову не приходило, что они могут всего этого лишиться, отказавшись от коммунизма и избрав западный путь дальнейшей эволюции. Они рассчитывали на то, что они при этом избавятся лишь от дефектов коммунизма, присоединив к тем благам, какие они имели, блага западного образа жизни — свободы и изобилие материальных благ, какие им обещали, но не дали коммунисты. Антикоммунистическая пропаганда с Запада всячески поддерживала это массовое заблуждение советских людей.

    Экономика. Принято различие коммунистической и западной экономики видеть в том, что первая является планово-командной и государственной, а вторая — рыночной и по преимуществу частной. Это различение поверхностно и идеологизировано. К предприятиям экономики коммунистической страны относится все то, что выше было сказано о коммунистических клеточках. К этому добавлю еще следующие замечания.

    Есть два подхода к производственной деятельности людей и предприятий — экономический и социальный. Не всякая организация производства и вообще деловой жизни общества осуществляется в соответствии с экономическими принципами. Экономические критерии основываются на соотношении затрат на какое-то дело и его результатов. Социальные же критерии основываются на том, в какой мере деятельность предприятий соответствует интересам целого общества. При этом предприятиям устанавливаются определенные рамки деятельности, включая источники сырья и сферу сбыта продукции. И эффективность их характеризуется тем, насколько успешно они придерживаются установленных для них норм.

    В капиталистическом обществе доминирует экономический подход к производственной деятельности людей, в коммунистическом — социальный. Они не совпадают. Коммунизм имеет более высокую степень социальной эффективности сравнительно с капитализмом, но более низкую степень экономической эффективности. Социальная эффективность экономики характеризуется многими факторами. Среди них — способность существовать без безработицы и без ликвидации экономически нерентабельных предприятий, сравнительно легкие условия труда, способность ограничивать и вообще не допускать избыточные предприятия и сферы производства, не являющиеся абсолютно необходимыми, способность сосредоточивать большие средства и силы на решении исторически важной задачи, милитаризация страны и другие.

    Коммунистическим предприятиям нет необходимости быть рентабельными экономически, достаточно быть социально оправданными. Они должны удовлетворять в первую очередь внеэкономическим требованиям. Их судьба зависит от решений управляющих органов. С чисто экономической точки зрения все сто процентов коммунистических предприятий, взятых по отдельности, являются нерентабельными. И все же они существуют. Какие из них считать экономически нерентабельными, это решают управляющие органы, а не конкуренция.

    Плановость коммунистической экономики вызывала особенно сильное раздражение на Западе и подвергалась всяческому осмеянию. А между тем совершенно безосновательно. Коммунистическая экономика имеет свои очевидные недостатки. Но причина их — не плановость как таковая. Наоборот, плановость позволяла хоть в какой-то мере удерживать эти недостатки в терпимых рамках, сдерживать другие негативные тенденции, преодолевать трудности.

    В чем состоит суть планирования экономики? Это не субъективный произвол высших властей. Планирующие органы исходят из того, что уже имеется в наличности, каковы возможности существующих предприятий. А при планировании новых затрат они исходят из реальных потребностей страны. Их можно критиковать за то, что они плохо справляются со своими обязанностями. Но это не есть основание для ликвидации самой системы планирования. Последняя есть средство сохранения единства общества, ограничения коммунальной стихии и тенденции к хаосу.

    Разрушение планово-командных принципов и централизованного управления в экономике было равносильно полному краху коммунистической экономики и засилию экономики преступной, что привело к экономическому краху страны вообще. Как бы плохо советская экономика ни функционировала с точки зрения критериев западной экономики, она все-таки как-то работала. Если бы она была действительно безнадежна, западные организаторы Холодной войны, заинтересованные в разгроме Советского Союза, ни в коем случае не стали бы вместо нее навязывать некую «рыночную экономику», якобы способную поднять Советский Союз до уровня стран Запада. Не такие же они идиоты, чтобы вытаскивать заклятого врага из пропасти. Они стремились столкнуть его в пропасть, всячески дискредитируя вполне жизнеспособную экономическую систему Советского Союза.

    Экономика и управление. Теперь принято считать, будто государство в коммунистическом обществе оказалось неспособным управлять экономикой. Я отвергаю это мнение как совершенно необоснованное и идеологически тенденциозное. Если принять во внимание то, в каких условиях советскому государству приходилось действовать, и краткий срок его жизни, то с гораздо большими основаниями можно утверждать противоположное, а именно — способность коммунистического государства управлять экономикой.

    В той ситуации, какая сложилась в Советском Союзе, дело обстояло не так, будто экономика вступила в кризисное состояние, и это послужило одной из причин кризиса государства, а так, что государство вступило в состояние кризиса, что послужило основной причиной кризиса экономики.

    Опыт советского общества обнаружил еще один аспект во взаимоотношениях государства и экономики, который не так развит и заметен в обществах иного типа, а именно — способность коммунистического государства использовать экономику как средство управления массами людей. В наше время эта способность получила сильнейшее развитие в западной государственности, в особенности — в отношениях западных стран с другими странами планеты.

    Догонять или не догонять Запад. Идеологи коммунизма, не имевшие ни малейшего представления о том, каким будет реальный коммунизм, были искренне убеждены в том, что коммунизм обладает неограниченными способностями к прогрессу и быстро превзойдет капитализм в сфере экономики. С первых же дней существования Советского Союза был выдвинут лозунг догнать и перегнать передовые капиталистические страны в сфере экономики. В сталинские годы этот лозунг казался реальным. Тогда все начинали с нуля, и в процентном выражении успехи страны производили ошеломляющее впечатление. А «железный занавес» позволял создавать такое впечатление о ситуации на Западе, что массы советских людей невольно поверили в пропагандистские лозунги.

    В послевоенные годы наступило отрезвление. После идиотских хрущевских экспериментов советское руководство фактически отказалось от идеи «догнать и перегнать». Это, однако, не избавило от необходимости так или иначе считаться с Западом. Потребности обороны вынуждали тягаться с Западом в сфере науки и технологии. Это ставило его в невыгодное положение и вынуждало на действия, чуждые природе коммунизма. Требовалось также улучшать жизненные условия населения. А Запад породил в этом отношении колоссальные соблазны, заражая ими население Советского Союза.

    Но как бы то ни было, советское руководство нашло естественный выход из положения. Во-первых, оно создало свой мировой экономический регион, отношения внутри которого базировались не на принципах западной экономики, а скорее на принципах взаимных услуг. Во-вторых, в самом Советском Союзе отрасли науки, техники и экономики, имевшие особо важное значение, выделились из общей среды, получили особо привилегированные условия и фактически образовали экономику высшего уровня. Это позволило Советскому Союзу во многих отношениях быть на уровне мировых стандартов и даже кое в чем превосходить их. Во всяком случае, Советский Союз стал второй сверхдержавой планеты. Одно это отвергает категорически утверждение, будто коммунистическая экономика потерпела крах в силу внутренней несостоятельности. Она не могла соревноваться с западной экономикой в чисто экономическом отношении (была неконкурентоспособной), но она вполне справлялась с задачей обеспечения населения страны на некотором уровне (кстати сказать, не таком уж низком!) и с задачей обороноспособности страны.


    Ночные разговоры


    Они разговаривали далеко за полночь, а порою до рассвета. Разговаривали хаотично. Но в хаосе слов так или иначе проявлялись организующие, почти навязчивые вопросы: что мы имели, что потеряли, почему потеряли, что приобрели, куда движемся. Их итоговые мысли были в основе противоположны. Философ осознал, что вся его мудрость, приобретенная ценой целой жизни, оказалась суемудрием. Жизнь прошла впустую. Писатель убедился в том, что был на верном пути, что он ценой жизни пришел к ясному пониманию реальности, но что его понимание никому не нужно и никому не понятно. Жизнь прошла впустую. Один испытывал чувство вины как соучастник лжи укрепления страны, другой — как соучастник истины разрушения. Один примирился со всем и доживал по инерции. Другой восстал против всего и доживал с мыслью о своей последней баррикаде. Но и он уже не верил в возможность такой баррикады и лишь по инерции дописывал книгу своей не нужной никому жизни. Дни обоих были сочтены.

    Ф: Знаешь, у меня такое впечатление от наших бесед, будто мы рассчитались со всем земным и теперь уходим в Небытие, по русскому обычаю болтая о том о сем по дороге.

    П: Так оно и есть. Весь наш народ уходит в Историческое Небытие, захламляя мусором словоблудия оставляемый после себя путь.

    Ф: Моя жена, я думаю, нашла правильный путь к окончанию жизни: Земля! И в самом деле, земли у нас полно. Почему бы, спрашивается, не жить на ней, никому не мешая, ни на что не претендуя?! Так нет!..

    П: А как ты себе представляешь эту жизнь в единении с землей? Натуральное хозяйство? Это — первобытное состояние. Грязь, болезни, голод, незащищенность от врагов и все такое прочее. Не надо идеализировать прошлое и крестьянский труд. Взгляни на себя! Даже вот эта несчастная пуговица предполагает прогресс цивилизации. Твоя жена может позволить себе копаться на участке, поскольку она — доктор наук, у нее база здесь, в Москве, за спиной культура, огромная история. Для нее это не есть образ жизни и принадлежность к определенному классу. Все эти толстовские идейки были сметены реальной жизнью. И сейчас их навязывают людям, чтобы отвлечь их от гражданской борьбы. Три года назад я был в Бразилии, в Сан-Пауло. В нем живет 19 миллионов человек. Из них более 15 миллионов живет в таких условиях, что страшно подумать. Ни света, ни канализации. Жилища из всяких отбросов. Норы. Ящики. Коробки. Банды из малолетних детей наводят ужас. Специальные отряды полиции уничтожают их как диких зверей. Никакого медицинского обслуживания. Почти никакого образования. А ведь огромная, богатая природными ресурсами страна! Почему бы не жить этим людям на земле?! А как жили у нас до революции на земле?!

    Ф: Сейчас трубят, будто прекрасно.

    П: Подлецы трубят, а дураки верят.

    Ф: Значит, то, чего мы достигли в советский период, было немыслимым чудом. А теперь мы катимся к кошмарам Третьего Мира.

    П: Что-то в этом роде.

    Ф: Ужасно сознавать это и чувствовать бессилие перед неизбежностью.

    П: А у меня к этому присоединяется еще одно обстоятельство.

    Ф: Какое?


    Наука разрушения


    П: Самым мучительным для меня после 1985 года стало осознание того, что мы, русские, не сумели по достоинству оценить то, что имели, не сумели отстоять то, что нам удалось чудом создать благодаря случайному стечению обстоятельств. Мы предали наше дело, наших предшественников, самих себя, наших будущих потомков, всех наших друзей на планете, всех тех, кто с надеждой смотрел на нас. И я ощущаю себя соучастником этого исторического предательства.

    Ф: Но ведь тебя осудили фактически ни за что! И на Запад выкинули помимо твоей воли!

    П: Верно. Но тут есть еще один фактор, более глубокий: совесть. Ты же знаешь, я на Западе не сидел сложа руки. Я же действовал, писал книги, выступал публично, давал всякого рода консультации.

    Ф: Ну и что?! Жить-то надо было на что-то! И все, что ты писал, было верно!

    П: Когда я оказался на Западе, я был поражен тем, какие примитивные, тенденциозные и извращенные представления о советском обществе имели западные люди самых различных слоев и уровней культуры. Я тогда был одержим манией познания коммунизма и правдивого описания его, не считаясь с ситуацией в мире и, честно говоря, имея довольно жалкое представление о ней. Я с энтузиазмом ринулся просвещать западных людей. В моем описании феноменов советского общества было много такого, что выглядело как критика этого общества, причем, по оценке ряда западных авторитетных экспертов, как самая острая и беспощадная. Само советское общество было фактически таким, что правда о нем с необходимостью принимала форму враждебной ему критики. И я был допущен в круги, занимавшиеся самыми важными проблемами Холодной войны. И меня они использовали. Не в качестве штатного сотрудника, а как участника конференций, докладчика, консультанта, автора заказанных статей, просто как собеседника во всякого рода встречах.

    Ф: Печально сознавать это. Но это не преступление.

    П: Не преступление, но непростительная русская простота, которая переросла в преступление.

    Ф: Почему это произошло?

    П: Я смотрел на сочинения советологов и кремлинологов с точки зрения их научной ценности. И с этой точки зрения они действительно выглядели идиотами. Я тогда не различал две принципиально различные науки: науку познания, просвещения и созидания, с одной стороны, и науку оболванивания людей, манипулирования ими и разрушения, с другой. Чтобы убить животное, не надо быть ученым-зоологом. С точки зрения интересов разрушения нашей страны не требовалась наука в первом смысле. Требовалась наука во втором смысле, а советология и кремлинология этим и занимались. Для построения нового общества нужны многие миллионы людей и десятки лет кропотливого труда. А для разрушения его бывает порою достаточно немногих людей и несколько лет, если не месяцев. Ломать — не строить. Для созидания надо учитывать большое число факторов, для разрушения достаточно выбрать лишь несколько, а то и вообще один. Созидание — миллиарды действий, а разрушение может произойти благодаря немногим роковым действиям. Животное можно убить одним выстрелом. Созидание требует напряжения сил, а для разрушения порою бывает достаточно несколько ослабить это напряжение.

    Ф: Но почему ты все это принимаешь на свой счет? На Западе оказались десятки тысяч советских людей. Среди них многие работали в системе власти нашей страны, профессионально изучали ее, задолго до эмиграции сотрудничали с западными разведками, а оказавшись там, стали просто работать в антисоветских учреждениях.

    П: Не в этом дело. Дело в том, что все это происходило на моих глазах и даже с моим участием, а я был слеп, в течение ряда лет не понимал сути происходящего. Я сам тогда не верил в то, что выяснил и сообщил им как теоретик. Я еще был в плену теории естественно-исторического процесса. В самом деле, огромная страна с населением, близким по численности к тремстам миллионам. Сложнейшая экономика и культура. Мощнейшая система власти и управления. Мощнейший идеологический аппарат и мощнейшая идеологическая обработка масс населения и т.п. Что тут могли поделать какие-то кретины (так я думал) из секретных служб?!

    Ф: Но ведь ты был прав!

    П: Нет, я ошибался. Я смотрел на все глазами науки созидания, а эти «кретины» — с точки зрения науки разрушения. И потому они оказались ближе к истине. Они, не ведая того, учли то, что в истории человечества в послевоенные годы произошел грандиозный перелом. И одним из элементов этого перелома явилось то, что аспект запланированности и искусственности исторического процесса стал играть решающую роль. Я потом пересмотрел все свои теоретические построения. Оказалось, что именно огромность и сложность социальных феноменов современности превращали исторический процесс из стихийно-естественного в планово-искусственный.

    Ф: Неужели то, что с нами произошло, было спланировано там, на Западе?!

    П: И да и нет. Тут не так-то просто разобраться. Вот где надо быть настоящим диалектиком! Сразу же после окончания Второй мировой войны началась Холодная война Запада против Советского Союза. Война, каких человечество еще не знало. И по размаху. И по средствам. И по целям. Ну, да ты сам об этом имеешь представление. Теперь многое стало открытым. Это была настоящая война. В ней многое планировалось и предпринималось умышленно. Но это делалось с обеих сторон, так что приходилось считаться с активными действиями противника. Проводилась определенная стратегия, использовались определенные тактические средства. Война шла по многим направлениям. В последнее время в российской прессе стали появляться заявления западных политиков и идеологов, сделанные ими еще в сороковые годы, вскоре после окончания Второй мировой войны. Вот, например, в этой папке у тебя я нашел статью, в которой цитируется заявление Даллеса, сделанное им еще в 1945 году. Послушай, что тогда говорил этот представитель американской демократии!

    «Посеяв в Советском Союзе хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти ценности поверить. Мы найдем своих единомышленников и союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного народа на земле, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы, например, постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, кино, театры — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства — словом, всякой безнравственности. В Управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточничеству, беспринципности. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом, предательство, национализм, вражду народов, и прежде всего ненависть к русскому народу — все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом. И лишь немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества. Будем опошлять и уничтожать основы нравственности. Будем всегда главную ставку делать на молодежь. Станем разлагать, развращать, растлевать ее».

    А ведь в таком духе сочинялись тысячи и тысячи книг, статей, докладов, инструкций! Причем западные идеологи и стратеги Холодной войны не только писали и говорили. Они действовали в духе своих слов.

    Ф: Но я все еще не вижу, в чем конкретно твоя вина.

    П: Я несколько лет так или иначе был участником этой работы. Приведу тебе один пример.


    Как иголкой убить слона


    П: В 1979 году я делал доклад о силе и слабости советского общества. Доклад назывался «Как иголкой убить слона». Меня спросили, где в советской системе находится самое уязвимое место. Я в ответ сначала рассказал о том, как Писсаро с отрядом в 300 человек разгромил в считанные часы армию инков в 300 тысяч человек и разрушил мощную империю инков.

    Ф: Я не знаю этой истории. Как?

    П: Инкам достаточно было просто идти, и они втоптали бы в землю босыми ногами отряд Писсаро. Последний нашел гениальный выход из положения: бросился на главного инку, который считался Богом, и захватил его. Инки увидели, что это произошло для пришельцев безнаказанно, и капитулировали без боя.

    Ф: Ты думаешь, тут есть какой-то общий закон?

    П: Конечно. Далее я сказал моим слушателям, что самое слабое место в советской системе — то, которое сами советские люди считают самым надежным, а именно — в аппарате ЦК КПСС, в Политбюро, в персоне Генерального секретаря ЦК КПСС. Проведите своего человека в Генсеки, т.е. захватите эту ключевую позицию, и вы захватите все советское общество. Начнется цепная реакция развала. Генсек развалит Политбюро и с его помощью весь ЦК. Это приведет к распаду всего аппарата КПСС. Распад КПСС приведет к распаду всей системы государственности, а развал последней — к развалу всей страны. Так уж этот социальный организм устроен!

    Ф: Ты думаешь, твоя идея сыграла для них практическую роль?

    П: Сначала я сам не верил, что такое возможно практически, ибо считал невозможным появление прозападного человека на посту генсека. И думал, что мои слушатели воспримут мои слова как шутку. Они и в самом деле посмеялись. Но через несколько лет я понял, что к моей теории они отнеслись на самом деле серьезно. Если даже они и без меня додумались до этого, то мои исследования подтвердили правильность их выводов.

    Ф: По каким признакам ты установил это?

    П: Ты помнишь, что в начале восьмидесятых годов диссидентское движение пошло на спад. На Западе заговорили, будто оно исчерпало себя.

    Ф: Но это действительно так!

    П: В каком смысле оно исчерпало себя? В смысле влияния на чувства и умы масс? Наоборот, оно стало приобретать еще большее влияние. В смысле сенсаций в массмедии? Тоже неверно.

    Ф: В чем же дело?

    П: Это делали умышленно. Все силы и средства стали сосредоточивать на самой уязвимой «точке» советской системы — на аппарате ЦК КПСС, на высшем партийно-государственном руководстве. А в 1984–1985 годы


    Направление «иголки» приобрело главное значение


    Ф: Ты имеешь в виду Горбачева?

    П: Его в первую очередь.

    Ф: А не преувеличиваешь ли ты его роль? Не мог же он один развалить партию и страну?!

    П: Во-первых, именно сложность и огромность социальных образований делает их уязвимыми для действий одиночек-разрушителей. Недавно Запад пережил несколько сенсаций такого рода. Один случай до сих пор остается загадкой: молодой парень 28 лет разорил один из старейших банков Европы. В истории обычны случаи, когда судьба страны оказывается зависимой от действий одного человека, который стоит во главе власти. В системе власти складывается такая обстановка, когда никто поодиночке не в силах помешать действиям главы, а объединение оппозиции исключается. И если глава власти некомпетентен, безответственен, способен на предательство ради личных целей, страна гибнет. Так и случилось с Горбачевым.

    Ф: А во-вторых?

    П: Если общество организуется сверху, а именно таким было советское общество, то и разрушено оно может быть по инициативе сверху. И в-третьих, Горбачев был не один. В стране появилось большое число людей, готовых поддержать инициативу сверху и осуществить разгром всей системы. Сигнал для этого дал Горбачев. И породил цепкую реакцию.

    Ф: Ты думаешь, Горбачев был их агент?

    П: Он был более чем агент. Он стал своим для них человеком. КПСС и все советское общество можно было разрушить только с помощью внутренних сил, только с помощью предателей, «пятой колонны», коллаборационистов. Они должны были подготовить общество к капитуляции и открыть врагу ворота советской крепости. Горбачев действовал со знанием дела, убежденно, используя всю мощь высшей власти и мощь управляемой им партии. Он действовал неизмеримо эффективнее, чем если бы был обычным агентом западных секретных служб.

    Ф: Почему их выбор пал на него? Как они ухитрились сделать его Генсеком и затем манипулировать им?

    П: Это тема для целой книги. Кремлинологи самым дотошным образом изучали аппарат КПСС, и в первую очередь — ЦК. И не только изучали, а оказывали на партийных руководителей влияние. Как? Через средства массовой информации. Через помощников, советников. Через дипломатов, журналистов, агентов КГБ. В сочетании с экономическими, политическими, идеологическими, культурными и пропагандистскими средствами эти меры воздействия на аппарат ЦК КПСС оказались необычайно эффективными. Можно признать как факт, что Запад в восьмидесятые годы начал во все усиливающейся степени манипулировать высшим советским руководством.

    Ф: Выходит, силы Запада посадили на советский «трон» своего человека? Знаешь, я в это как-то не могу поверить.

    П: Потому что ты невольно вульгаризируешь суть дела. Тебе это представляется так, будто собрались какие-то люди и решили назначить Горбачева Генсеком и дали ему соответствующие инструкции. В реальности имел место сложный процесс жизни, в котором при желании можно увидеть все, что угодно. То, о чем я говорю, было лишь одной из сторон этого процесса, причем такой, которая была растворена в массе других, давала о себе знать как одна из тенденций, зачастую неосознанных и хаотичных. Это теперь, глядя назад, мы можем абстрагировать какую-то линию истории. Но это не значит, что ее не было в реальности. Она была, но не в том виде, как ее представляют себе на уровне обывательского мышления и пропаганды. Силы Запада использовали уникальный случай и помогли Горбачеву стать Генсеком. И вся деятельность этого беспрецедентного предателя проходила очевидным образом под диктовку со стороны Запада. Ты сам знаешь, какие награды посыпались на него за это предательство. Да и не он один стал играть роль сил разрушения нашей страны в угоду Западу. Солженицын, Сахаров, все видные диссиденты, все советские эмигранты, взятые на службу в соответствующие учреждения Запада.

    Ф: Ты и себя включаешь в их число?

    П: Что бы я теперь ни говорил и ни думал, то, что тогда случилось со мной, объективно сыграло роль предательства. Такие, как я, учили наших врагов, как наиболее эффективно убивать нашу страну, наш народ, нас самих. Конечно, мы об этом не думали. Мы видели врагов в аппарате КПСС, в КГБ, в бюрократии, в идеологии, в привилегированной верхушке, в «номенклатуре», в идеологической элите. Мы в наших внешних врагах нашли союзников. А они нашли в нас предателей, коллаборационистов, «пятую колонну». Западные службы работали умно и терпеливо. Они поддерживали всякую критику советского общества, причем так, чтобы наши власти обрушивались даже на критику в интересах нашей страны. Раз ты попадал в расчеты западных служб, тебя так или иначе использовали против нашей страны. Положение было безвыходное. И от мысли об этом становится еще хуже на душе.

    Ф: Ну, а если бы Генсеком выбрали не Горбачева, а кого-то другого?

    П: Смотря кого. Важно, что антикоммунистический переворот не был фатальным. Кризис был неизбежен. Мания перемен стала всеобщей. Но коммунистическая система могла сохраниться.

    Ф: А если бы генсеком выбрали Ельцина?

    П: Тогда либо Горбачев сыграл бы роль Ельцина, а Ельцин — Горбачева, либо антиперестроечный путч под руководством Ельцина удался бы, либо еще какой-то вариант прошел. Трудно сказать, какой именно. Да и к чему гадать?!


    РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ


    Распределение. В коммунистической идеологии считается, будто в коммунистическом обществе на первой стадии действует принцип «От каждого по способности — каждому по труду», а на высшей стадии — принцип «От каждого по способности — каждому по потребности». Первая часть этих принципов якобы регулирует то, как члены общества отдают свои силы обществу, а вторая регулирует распределение жизненных благ. Эти принципы являются идеологическими пустышками. Они допускают различную интерпретацию. И при любой интерпретации они на самом деле не являются специфическими закономерностями реального коммунизма.

    Рассмотрим первую часть этих принципов. Выражение «по способности» можно истолковать в житейском вульгарном смысле, будто каждый будет развивать все заложенные в нем способности, проявлять их и использовать. Ясно, что в таком смысле этот признак никогда не будет осуществлен хотя бы по следующим причинам. Не любые способности индивида приемлемы для окружающих индивидов и для общества в целом. Не любые способности представляют интерес. У индивида просто не хватит сил и времени развивать все его потенциальные способности. Индивид может вообще не догадываться о том, на что он способен. В большинстве случаев вообще невозможно установить заранее, какие способности заложены в данном индивиде. Как, например, установить, способен такой-то младенец к руководящей работе в партийном аппарате?! И судьи кто?! Кто определяет наличие и отсутствие способностей?!

    Но это выражение можно истолковать и иначе, например так: 1) общество устанавливает, что считать способностями данного индивида в его данной социальной позиции; 2) в среднем и в тенденции индивиды, допущенные обществом к исполнению данных функций, исполняют их в меру своих средне-необходимых способностей. Этот принцип касается не потенциальных, а актуальных (реализующихся) способностей людей. Если подходить к проблеме способностей с массовой точки зрения, то потенциальные способности массы людей в данных условиях реализуются в их актуальных способностях — последние суть показатель первых. Для отдельных людей тут может иметь место несовпадение. Однако и в отношении отдельных людей совершенно бездоказательны утверждения о их якобы загубленных талантах. О загубленных талантах есть смысл говорить лишь тогда, когда человек обнаружил свой талант заметным для окружающих образом и затем как-то потерял возможность его развивать далее и использовать (Мусоргский, Лермонтов, Есенин, Маяковский). Но это — исключения из общего правила. Как правило, подавляющее большинство людей среднеспособно или среднебездарно. В таком практически трезвом понимании этот принцип реализуется во всяком большом и сложном обществе, а не является спецификой коммунизма.

    Конечно, от способностей зависит то, какое место в обществе занимают отдельные люди. Но этот фактор — не единственный, влияющий на судьбу этих людей. А когда речь идет о десятках и сотнях миллионов среднепосредственных людей в сложном обществе с разнообразными профессиями, социальными позициями, должностями, способами добывания средств существования и т.д., распределение людей по ячейкам общества, по должностям, по профессиям и прочим «точкам» приложения их сил осуществляется совсем по другим принципам. Природные же способности используются лишь как одно из средств занять наилучшее положение в жизни и урвать для себя как можно больше жизненных благ. При этом гораздо большую роль играют преимущества рождения в определенном слое и способности устраиваться и делать карьеру с самыми примитивными способностями. Бескорыстные служители истины и муз существуют как редкие исключения, в идеологических сказках, в воспоминаниях хапуг и карьеристов. Главными являются не способности как таковые, а возможности их реализовать и использовать для карьеры и обогащения.

    Обратимся ко второй части рассматриваемых принципов. Допустим, вы решили педантично следовать принципу «Каждому — по труду» при вознаграждении работников за их деятельность. Если люди заняты одинаковой деятельностью, еще можно сравнивать их труд по их результатам. Но как быть, если люди заняты разнородной деятельностью и сравнивать их труд по результатам деятельности оказывается невозможным? Как сравнить труд начальника и подчиненного? Имеется единственный общественно значимый критерий сравнения труда в таких случаях: это — фактические социальные позиции людей. Средненормальное осуществление деловых функций человеком в данной его социальной позиции соответствует его труду, отдаваемому обществу. Практически принцип «каждому — по труду» реализуется как принцип «каждому — по его социальному положению». И реальные люди в реальном коммунистическом обществе прекрасно это понимают на своем опыте. Следствием действия этого принципа является ожесточеннейшая борьба миллионов людей за улучшение своей социальной позиции.

    Кроме того, на этой основе развивается система коррупции и использования своего служебного положения в корыстных целях. Она фактически становится дополнительным средством распределения и перераспределения жизненных благ. В практической реализации для огромной массы людей рассматриваемый принцип распределения превращается в принцип «Каждый урывает для себя максимум того, что позволяет ему его социальное положение».

    Выражение «по потребности» тоже допускает различные интерпретации, по крайней мере такие: 1) будет достигнуто изобилие жизненных благ; 2) любые потребности людей будут удовлетворены; 3) общество будет решать, что считать потребностью человека. Очевидно, что во втором смысле принцип «по потребности» никогда реализован не будет. Изобилие же — понятие относительное, исторически определенное. Тот жизненный Уровень, который в прошлые века мыслился как изобилие, в Советском Союзе мы имели для огромного числа людей. Число людей, живших у нас по потребности в этом «скромном» смысле, было больше, чем все население России до революции. Тем не менее это не устранило неравенство, недовольство своим положением, зависть, жажду иметь больше. Я вообще считаю, что рост благосостояния населения стал одной из причин краха нашего русского коммунизма. Он усилил расслоение общества и материальное неравенство. Жажда иметь росла быстрее и сильнее, чем возможность ее удовлетворять. На этой основе возникло другое, чисто обывательское истолкование принципа «по потребности» — как удовлетворение желаний современных людей. А желания эти возросли настолько, что даже официальная идеология Советского Союза отодвинула исполнение этого принципа в неопределенное будущее. Советские люди уже представляли себе изобилие коммунизма по крайней мере в виде высокого жизненного уровня некоторых западных стран. Основатели учения марксистского коммунизма вряд ли подозревали о холодильниках и телевизорах как предметах первой необходимости, вряд ли думали, что автомобиль станет заурядным средством транспорта. Но советский обыватель уже не мыслил себе коммунизма без многокомнатной квартиры со всеми удобствами, без телевизора и холодильника, без личного автомобиля и без дачи.

    Официальная идеология Советского Союза почувствовала опасность, которая кроется в таком истолковании весьма неосторожного заявления классиков марксизма, и стала говорить о разумных потребностях, контролируемых и регулируемых обществом. А это была лишь замаскированная форма выражения фактического положения вещей, а именно того факта, что потребности человека в коммунистическом обществе определены возможностями их удовлетворения. Советская идеология невольно стала склоняться к третьему, к социологическому пониманию потребностей: не всякое желание человека есть потребность, а лишь такое, которое общество признает в качестве потребности этого человека. А это значит, что предполагается некоторый общезначимый уровень удовлетворения нужд человека на данном уровне социальной иерархии, т.е. некоторая норма потребления. Иметь по потребности — значит иметь в рамках этой нормы, а иметь не по потребности — значит превышать или не достигать нормы. Реализация принципа «по потребности» не устраняет на деле экономического и тем более социального неравенства людей.

    Большинство советских людей жило, как говорится, «от получки до получки», имея незначительные накопления или не имея их совсем. Но некоторая часть населения накапливала значительные богатства и передавала их по наследству. Это — представители высших слоев, а также лица, имевшие возможность безнаказанно грабить государственную собственность, спекулянты, деятели теневой экономики, члены уголовных мафий и т.д. К концу брежневского периода произошло сращивание этого криминального слоя с правящими слоями.

    Накопленные материальные богатства являются при коммунизме личной собственностью. Они проживаются (тратятся), передаются по наследству, используются для карьеры и устройства детей. Но они не используются как средство приобретения новых богатств, т.е. как капитал. Это делается в порядке исключения и нелегально.

    Главными источниками жизненного успеха при коммунизме являются образование, квалификация, личные способности, личные связи (протекция) и карьеристская ловкость. Со временем все большую роль стало играть социальное положение родителей. Основное богатство человека коммунистического общества — его положение на лестнице социальной иерархии, его социальное положение, занимаемая им должность (пост). Вокруг этого основного богатства крутятся самые сильные интересы и страсти. Деньги, конечно, играют роль, но иную и иначе, чем в обществе капиталистическом. Имея хороший пост, имеешь и деньги, а многое имеешь и без денег, используя возможности, какие предоставляет пост. Деньги, приобретенные без поста, суть либо продукт преступления, либо исключение.

    Преимущество коммунистического богатства перед прочими формами состоит в том, что его не захватят грабители, не украдут. С ним не потерпишь банкротство и не разоришься. В большинстве случаев оно гарантировано. Оно автоматически растет с каждым шагом карьеры. Вся основная борьба за богатство здесь происходит в сфере делания карьеры, причем по правилам карьеры, т.е. по правилам коммунальности, которые люди постигают чуть ли не с пеленок и которые легко усваиваются и даже открываются вновь даже самыми безнадежными тупицами. Неизбежным следствием этого является низкая (сравнительно с Западом) деловая активность и тенденция к экономическому застою.

    В коммунистическом обществе распределение жизненных благ оторвано от их производства, лишь в незначительной степени зависит от последнего. Причем в социальном отношении распределение доминирует над производством, так что это общество можно назвать распределительским. Государству приходится прилагать огромные усилия, чтобы поддерживать и развивать производство. Коммунистическое неравенство создается в силу принципов распределения, порождаемых законами коммунальности. Если бы было возможно такое, что в общество из некоего рога изобилия текли бы все необходимые предметы потребления, так что отпала бы надобность в производстве их, все равно общество структурировалось бы по принципам коммунальности (главным образом власти, управления, порядка) и принципы распределения сохранили бы силу.

    Социальная структура населения. Процесс социального структурирования советского населения еще не успел завершиться в смысле стабильности различных категорий (групп, слоев, классов и т.п.) и их количественных характеристик. Еще росли одни из них и сокращались другие. Еще сильна была вертикальная динамика, т.е. переходы в более высокие слои и опускания вниз. Еще колебались уровни благосостояния. Однако в качественном отношении структура населения определилась достаточно явно.

    Чтобы дать достаточно полную и точную картину советского общества с этой точки зрения, требуется профессиональное социологическое исследование. Тут нужны эмпирические измерения. Например, нужно измерить, каков процент рабочих разных степеней квалификации, мастеров, техников, инженеров, управленческого персонала и т.д. в промышленности, причем сделать это нужно во времени, чтобы судить о динамике и тенденциях. Сделать это нужно для десятков категорий граждан и для многих срезов во времени. Выполнить такую