Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · СТРОГОНОВЫ · 500 ЛЕТ РОДА ·
    С. О. КУЗНЕЦОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Часть I КРЕДО ГРАФОВ СТРОГОНОВЫХ
  •   Глава 1 Замок на Вычегде
  •   Глава 2 Уметь жить в Москве
  •   Глава 3 Двор амбиций
  •   Глава 4 Картина как программа жизни
  •   Глава 5 Путешествие строгоновского Телемаха
  •   Глава 6 Полюбить Минерву
  •   Глава 7 Второе паломничество в Париж
  •   Глава 8 Любитель искусств
  •   Глава 9 Игра со временем
  •   Глава 10 Физический кабинет
  •   Глава 11 Казанский собор
  •   Глава 12 Московская квартира
  •   Глава 13 Свое, не братцево
  •   Глава 14 Дома на набережной
  •   Глава 15 Столовая для строгоновской кулебяки
  •   Глава 16 Романтическая смерть
  •   Глава 17 Дом, из которого следует бежать?
  •   Глава 18 Влюбленный Владимир — Не Новосильцев и не Ферзен
  •   Глава 19 Замок Елизаветы
  •   Глава 20 Слепок с готического фасада
  • Часть II КАК ТРУДНО БАРОНУ СТАТЬ ГРАФОМ
  •   Глава 1 Дом на Сергиевской
  •   Глава 2 Собрания
  •   Глава 3 Второй «В» семьи Строгоновых
  •   Глава 4 Деревни графа Павла Строгонова
  •   Глава 5 Наследник
  •   Глава 6 Человек-крепость
  •   Глава 7 Паломничество в Италию
  •   Глава 8 Древнерусский проект
  •   Глава 9 Сановный скиталец
  •   Глава 10 Деньер и Буре
  •   Глава 11 Роман на Исаакиевской площади
  •   Глава 12 Квартовское затворничество
  •   Глава 13 Дом для ОПХ
  •   Глава 14 Трудная семейная жизнь А.Г. Строгонова (Человек-крепость-2)
  •   Глава 15 Кое-что о бефстрогонов в связи со Строгоновыми и о других блюдах по-строгоновски
  •   Глава 16 Римская трагедия
  •   Глава 17 «Palazzo Strogonoff»
  •   Глава 18 «И пение его напоминает деревню»
  •   Глава 19 Волышово
  •   Глава 20 Охота
  •   Глава 21 «Выставочный материал из ряда вон выходящий»
  • Часть III ТИТУЛОВ НЕТ — ДВОРЦЫ ОСТАЛИСЬ
  •   Глава 1 Страсти по аэростатоносцу
  •   Глава 2 Бегство из Петербурга
  •   Глава 3 Кому оставить дом?
  •   Глава 4 Васильевское
  •   Глава 5 Ограбление
  •   Глава 6 Музей «бывшего Строганова»
  •   Глава 7 Немировская трагедия
  •   Глава 8 Раздел нераздельного имения
  •   Глава 9 Бегство в Америку
  •   Глава 10 Сибирский обед в Америке
  •   Глава 11 Постстрогоновская «Строгоновка»
  •   Глава 12 «Роман» с Александро-Невской лаврой
  •   Глава 13 Операция «Строгоновский дворец». Ликвидация-1
  •   Глава 14 Ликвидация-2
  •   Глава 15 Ликвидация-3
  •   Глава 16 Последнее появление «графа Николая Строганова»
  •   Глава 17 «Детей не сохранили, а лошадей спасли»
  •   Глава 18 Обладатели второго ключа
  • Часть IV МАРЬИНО
  •   Глава 1 Семья владельцев[225]
  •   Глава 2 Марьинский лес, Зеленая мыза и другие усадебные постройки
  •   Глава 3 О главном доме Марьино
  •   Глава 4 О школе графини Строгоновой
  •   Глава 5 Архитекторы и другие служащие графини Софьи Владимировны
  •   Глава 6 Марьинская жизнь от 1845 до 1914 года
  •   Глава 7 Судьба князей Голицыных и жизнь марьинского дома в XX веке
  • Заключение

    Сейчас уже исчезли с лица земли Строгоновская улица, Строгоновский мост и Строгоновская набережная, но по-прежнему стоит на Невском проспекте Строгоновский дворец — дом и крепость рода Строгоновых, одно из интереснейших зданий Петербурга.

    Ему, а также двум десяткам домов и усадеб, принадлежавших роду, посвящена эта книга


    Предисловие

    Аника Строгонов, который жил в глуши северных лесов, вынужден был построить укрепленный дом, что-то наподобие замка, призванного уберечь имущество и хозяина — основателя династии, которой в 2015 году исполняется 500 лет. В дальнейшем Строгоновы построили множество новых жилищ, соперничавших с царскими. Зачастую их также именовали замками.

    Любой настоящий дом, стены которого помогают, то есть дают силы, в сущности представляет собой замок, что выражено в английском афоризме «my home is my castle». Это прекрасно чувствовал император Павел I, который, только взойдя на престол, переименовал все прежние дворцы династии в замки. Он же построил Михайловский — главный замок России. Традиционно приведенное выше выражение переводится на русский язык словами «мой дом — моя крепость», хотя слово «castle» означает замок, а для обозначения крепости есть другое — «fortress». Замок, конечно, — маленькая крепость, легко превращаемая в цитадель полноценного оборонительного сооружения со стенами и башнями. Широко известное и за пределами Британии выражение «my home is my castle» в краткой форме отражает вожделенную мечту человека о неподверженной чужому вторжению частной территории.

    Неприступность жилища является для владельца главным, поскольку дом представляет собой, прежде всего, убежище от реальных и мнимых угроз. Конечно, стены строения, создающие укрытие от внешних опасностей, иногда весьма эфемерная преграда, существующая только в воображении владельца. Тем не менее они часто все же исполняют свою спасительную роль в тот момент, когда владельцу удается скрыться в пределах собственных апартаментов, заперев дверь на все запоры. Покинув дом и положив ключи от него в карман, человек хочет быть уверен, что его вещи (вплоть до сокровенных тайн дневника) пребывают в сохранности. Но любое удаление от родных пенат причиняет беспокойство, ибо даже мнимая возможность прикосновения к личным предметам кого угодно, даже верных слуг, вызывает иногда сердечную боль.

    Замок, вероятно, идеальная форма не только для феодала эпохи Средних веков, но и состоятельных людей в последующие времена, когда обороняться при помощи оружия приходилось не каждый день. Именно замок мог наилучшим образом показать необъятное богатство хозяина, его тонкий художественный вкус, силу воображения и мастерство избранного архитектора; внешний вид маленькой крепости должен был поражать друзей или завистников, отпугивать мнимых или реальных врагов. Наконец, облик фасада давал возможность признаться в верности памяти предков и уважении семейных традиций.



    Замок Нойшвайнтайн, построенный баварским королем Людвигом II в Альпах в середине XIX в., идеальный пример владения феодала


    Замок с непременной башней, с окнами-бойницами, с высокими трубами каминов — весьма живописное зрелище, особенно если такое жилище стояло на возвышенности, нависая над территорией владения. Да, замок наилучшим образом показывает положение в обществе. Именно в этом, судя по всему, секрет такой популярности неоготики в европейской архитектуре XVIII–XIX веков. В Англии готическая (замковая) традиция, кажется, вообще не прерывалась. Другое дело, что расположение в удаленной местности, на горе или, в крайнем случае, на холме, серьезным образом влияет на расходы владельца, и это обстоятельство привело к значительному уменьшению числа замков в Новое время. Любой другой дом — не на горе, без пушек, рва и толстых стен — представляется вынужденной заменой и все равно может рассматриваться как точный портрет (автопортрет) личности владельца. Его характеристика владельца отражается и в интерьерах дома. Зал придает жизни необходимую торжественность, кабинет — поле для созерцательности, столовая — ритуализирует прием пищи, спальня представляет собой храм сна и наслаждения и т. д.

    В создании дома реализуется мечта каждого человека о собственном мире ценностей. Непрестанные переделки планов и внутреннего убранства строений свидетельствуют о развитии личности, требующей постоянного выражения. Один стремится к необыкновенному уюту, который является пределом его желаний; другой жаждет поместить в свое жилище как можно больше произведений искусства и именно они связывают его с жизнью; третий отдает предпочтение величине конюшни или гаража, ибо топот лошадей или звук мотора дарят ему высшее наслаждение; четвертого заботит исключительно вид из окон, поскольку он — созерцатель. В общем, то, где и как построен и отделан дом — более чем достаточная характеристика владельца.



    Средневековый характер Михайловского замка российского императора Павла I наилучшим образом читается с высоты птичьего полета


    Истинный монарх должен жить в замке. Это показали нам «романтики власти» Людвиг II и Павел I. Второй из них, будучи великим князем, в разговоре с венесуэльцем Франсиско Мирандой, рассуждая о том, что люди в России слишком торопятся со строительством домов, и оттого те получаются непрочными, заметил: «Причина состоит в том, что в этой стране нет ничего надежного, а потому все хотят наслаждаться, ибо что будет завтра, неизвестно, и нужно успеть воспользоваться моментом».[1]

    На мой взгляд, «российский Гамлет» имел в виду, что серьезное дело строительства, требующее внимания и спокойствия и не допускающее спешки, в России исполняется не должным образом. Здесь следует заметить, что с точки зрения ценности художественного замысла облика строения очень важно как можно скорее его воплотить в жизнь, ибо чаще всего он меняется раньше, чем фиксируется в камне. Особенно это касается больших городских соборов: они строились десятилетиями и даже столетиями, за время их возведения успевали смениться несколько эпох в развитии искусства.



    При рассмотрении макета видна общая архитектурная композиция Строгоновского дворца: здания по сторонам двора в форме неправильного четырехугольника


    Высказываясь подобным образом, великий князь Павел Петрович, желавший иметь дом в его истинном, староанглийском, понимании, опирался, прежде всего, на опыт предшествующих десятилетий XVIII столетия. И, по иронии судьбы, сам оставил истории пример скоростного и заброшенного «проекта». Его резиденция на слиянии Мойки и Фонтанки в Санкт-Петербурге — недостроенный и долго разоряемый дом, кстати, названный, задуманный и строившийся как замок, стал зримым воплощением правления и жизни Павла I: он распорядился о возведении его стен в первый день своего царствования и был убит в нем. Замок представлял собой метафорический образ государства Российской империи.

    Определение «замок», разумеется, в самом широком толковании слова, можно отнести едва ли не ко всем строгоновским домам, не исключая растреллиевский шедевр на Невском проспекте. Его следует признать замком, во-первых, благодаря отчасти таинственному двору, ворота которого по-прежнему закрываются на ночь, как и в XVIII веке, и, во-вторых, многочисленным загадкам его истории. При всей кажущейся открытости и своей внешней привлекательности, здание представляет собой сложный ребус. Еще сто лет назад тонкий знаток и любитель искусств А.Н. Бенуа, долгое время желавший посетить здание, назвал его зачарованным местом. Мы многое узнали с тех пор, но принципиально мало что изменилось. Семья Строгоновых весьма успешно препятствовала проникновению за стены своего жилища.



    Картинная галерея дома Строгоновых на Невском проспекте в тот момент, когда первоначальный порядок сменился «хаосом коллекционера». Фото 1865 г.


    Дом Строгоновых на Невском проспекте принадлежит к числу интереснейших зданий Санкт-Петербурга. «Всякий, кто был в Петербурге и прошелся хотя бы один раз по Невскому проспекту, не мог не остановить свои взоры на старинном доме, находящемся близ Полицейского моста, на углу Невского проспекта и набережной реки Мойки», — так начал Н.М. Колмаков свой большой, достойный ранга краткой монографии, очерк «Дом и фамилия Строгоновых. 1752–1887».[2] В нем автор связал в единое целое здание и судьбы его владельцев, и он так и остался единственным трудом, апробированным Строгоновыми. Весьма возможно, они не давали санкции на более существенное исследование. И это одна из причин, по которой теперь мы очень мало знаем о Строгоновых. Будучи подчеркнуто честным, мне следовало бы едва ли не на каждой странице писать «не установлено», «неизвестен» и т. п. Но, боюсь, подобный текст имел бы слишком пессимистический настрой и не приветствовался бы издателем.

    Кстати, мы даже не знаем происхождения фамилии Строгоновых и потому не существует единства в ее написании, кто-то пишет Строгановы. Н.М. Колмаков ставил три буквы «о», что, видимо, ему казалось правильным и что, судя по всему, было внушено графом Сергием Григорьевичем — так именовал себя один из последних представителей семьи, который интересовался происхождением своего рода и его историей. К сожалению, он весьма последовательно превращал свой дом в замок в смысле неприкосновенности частной жизни. Можно даже подозревать его в уничтожении, по примеру старшего брата Александра, архива семьи, в частности, без сомнения, богатейшего эпистолярного наследия графа Александра Сергеевича. Будем считать, что мы знаем достаточно или ровно столько, сколько мы должны знать о династии по мнению ее представителей.

    Обратите внимание на то, что первый описатель здания — Николай Маркович Колмаков, называл его домом. Именование дворцом вопреки сложившейся семейной традиции и иерархии зданий XVIII века закрепилось за зданием после написания А.Н. Бенуа очерка для журнала «Художественные сокровища России» (1901 г.). Именно тогда впервые было опубликовано описание родового гнезда, и там здание называлось дворцом. Этот дом Строгоновых всегда привлекал внимание горожан причудливым старинным фасадом, а после публикации очерка А.Н. Бенуа стали известны кое-какие подробности его художественного оформления.

    Н.М. Колмаков — юрист и гувернер детей княгини А.П. Голицыной, урожденной графини Строгоновой, является первым из двух мемуаристов, поставивших основные сведения о династии. Не следует упускать из внимания то обстоятельство, что второй — Ф.И. Буслаев, также долгое время был гувернером, воспитывая детей графини Н.П. Строгоновой, преподавая им, а затем и ее внукам, русский язык. В силу своей профессии лучшие гувернеры оказываются не только людьми, которые с неизменным успехом замещают родителей в сердцах своих воспитанников, но и становятся свидетелями самых сокровенных секретов дома, с которыми они рано или поздно расстаются, особенно если их обижали работодатели. В таком случае они выворачивают оставленный дом наизнанку, рассказывая о всех секретах и психологии обывателей дома. Буслаев вначале опубликовал «Воспоминания». Затем, дождавшись ухода из жизни действующих лиц, составил «Дополнения», стараясь донести до читателя важные семейные тайны. Некоторые другие из них поведал нам Колмаков.

    Строгоновы, которые в лучший для семейства период на рубеже XVII–XVIII веков владели вотчиной примерно в 10 миллионов десятин (гектаров), производили помимо всего другого столь дорогой и важный продукт, как соль, они способствовали освоению Сибири (а также дали повод для изобретения бефстрогонов), — теперь мало известны. Музей, который рассказывал о семействе сквозь призму художественной коллекции, просуществовал в доме на Невском всего десять лет (1919–1929). Многие из петербуржцев после посещения этого музея долго помнили фамилию прежних владельцев. Но с течением времени знание о меценатах и их благотворительности утратилось вслед за исчезновением с карты города Строгоновской улицы, Строгоновского моста и Строгоновской набережной, а также с закрытием или ликвидацией других их владений в России и за ее пределами. Итак, у них был один, так сказать почетный, дворец, которому уделено наибольшее внимание в этой книге, где в той или иной степени затрагивается история двух десятков городских или усадебных домов рода. Некоторые из них принадлежали семейству на протяжении многих десятилетий и неоднократно перестраивались в соответствии с меняющимися вкусами.



    В 1692 году именитый человек Г. Д. Строгонов получил от царей Петра и Ивана V грамоту на свои земельные владения.

    Вид документа, написанного на шелке, соответствовал его значимости. Его длина достигает 3,5 м. Фрагмент грамоты


    И последнее замечание. Строгоновский дом — это не только жилище, в городе или живописной сельской местности, но и храм, а также школа или другое учебное заведение, яхта и боевой корабль. Строгоновский дом — это также и гроб, именовавшийся в старину домовиной. Не ждите, правда, рассказа о строгоновских гробах. Таким материалом, который, наверное, мог бы показаться кому-то интересным, едва ли кто обладает. В этой части мне представляется целесообразным описать насколько возможно обстоятельства смерти того или иного представителя семьи, слухи и оценки события, сами похороны и монументы на кладбищах, если они были воздвигнуты. Строгоновский дом, наконец, это иногда особая психологическая атмосфера в семье, не всегда положительная, что отражалось на поведении и судьбе барышень Строгоновых при попадании в другие семьи.


    Часть I
    КРЕДО ГРАФОВ СТРОГОНОВЫХ



    Глава 1
    Замок на Вычегде

    Замок — принадлежность аристократа. Строгоновы стали ими в совершенно определенный исторический момент, в 1722 году, вместе с получением баронского титула, благодаря своим огромным средствам (это невозможно скрыть), но надо думать, и в результате значительной многолетней работы членов семьи, позволившей им быть действительно достойными того высокого положения, которым они обязаны, прежде всего, Петру Великому. Точное происхождение рода Строгоновых остается неизвестным, оно своими корнями уходит в глубокую древность. Аника, основатель торгово-промышленного дома солеваров, жил в первой половине XVI века.

    Довольно редкое имя, означающее «непобедимый», было без сомнения заимствовано отцом, Федором Лукичем, из духовного стиха «Об Анике-воине». В сочинении рассказывается о деяниях лихого и удачливого воина, чьи поступки, правда, не всегда отличались благородством. В своей жизни он разрушил много городов и церквей. На пути в Иерусалим Аника встретил Смерть и предложил ей бой. Непобедимый доселе воин его проиграл и должен был спокойно уйти в мир иной. Но он попросил у Смерти двадцать лет с тем, чтобы раздать казну по церквям-монастырям и «своей душе пользы получить на Страшном суде». Смерть не согласилась. Она также отвергла просьбы побежденного о хотя бы десяти годах жизни, в течение которых Аника обещал раздать казну, и даже отказала в трех годах, за которые он брался построить соборную церковь. Не получил он ни часа, ни минуты. Расплата наступила. Таким образом, герой духовного стиха предстает перед нами грешником, опоздавшим покаяться перед Богом.

    Неизвестно, торговался ли Аника Федорович Строгонов со смертью или нет, но прожил он долго и последние десять лет своей жизни посвятил Богу. В 1558–1560-х годах он основал на реке Каме Преображенский Пыскорский монастырь, в котором в 1567 или 1568 году, в любом случае незадолго до кончины, удачливый предприниматель и основатель вотчины постригся в монахи под именем Иосафа. Ранее, в 1560 году, он начал строительство каменного храма в Сольвычегодске — городе, где ему сопутствовала коммерческая удача. Именно там началось четырехвековое солеварение Строгоновых, позволившее им стать вотчинниками и строителями.

    Возведенный в Сольвычегодске Благовещенский собор, в подклетях которого находились кладовые и архив семьи, отсылает нас к одному из соборов Московского Кремля, первенствующему на российской земле. Мы видим одно из доказательств непомерных амбиций Строгоновых, желавших, если и не посылать вызов царям, то подражать им. Благовещенский собор Кремля, перестроенный по повелению Ивана Грозного в 1563–1569 годах, соединялся переходами с палатами монарха. Собор Аники также был частью ансамбля резиденции, в нее помимо храма входил совершенно необыкновенный деревянный дом, конгениальный, если можно так выразиться, личности его владельца.



    Старинная гравюра с изображением Аники-воина, торгующегося со Смертью


    Северный «замок» на Вычегде, построенный в 1565 году, то есть столетием ранее возведения дворца царя Алексея Михайловича в Коломенском — единственного сравнимого с ним памятника древнерусской культуры, имел прорезанный небольшими окнами фасад протяженностью 34 сажени, скрывавший за собой амбары, мыльни, кузницы, конюшня и поварни. Три многоярусные башни придавали зданию устрашающий вид. Самая высокая из них, увенчанная навершием — подобием короны, достигала высоты в 21 сажень.

    Аника Федорович, обладавший к концу жизни примерно шестью сотнями дворовых людей и имевший в десять раз большее число работников, прекрасно понимал, что достоинство фамилии должно поддерживаться обширным и внушительным строением. Он обладал широким государственным кругозором, природа которого тем более удивительна, что он сформировался без всяких путешествий только на основе своего ментального развития и деловых контактов с иностранцами. Любопытное совпадение: фасад петербургского дома, обращенный на Невский проспект, построенный двумя столетиями позже, имел протяженность также 34 сажени. Между обоими зданиями, разделенными по времени создания двумя столетиями, ощутимое сходство — в поиске места и формы здания, способных продемонстрировать исключительность династии.



    «Сольвычегодский замок» по С.Я. Бондюгину


    В 1602 году, в период Великого голода, Строгоновы, справедливо опасаясь набегов, построили для себя крепость. Этот «частный Кремль» имел четыре проезжих и четырнадцать глухих башен, а также полтора километра деревянных стен на валу, окруженном рвом. В 1613 году, когда литовцы (или разбойники под их видом) добрались до Сольвычегодска, крепость отчаянно оборонялась, но не устояла. Дом Строгоновых просуществовал до 1798 года. Гравюра И. Чесского начала 1840-х годов демонстрирует его, вписанным в фантастический пейзаж. Она была сделана, вероятно, по собственному подготовительному рисунку на основании дошедшей до наших дней акварели Е.И. Есакова. По имеющимся данным, этот художник, возможно, не бывавший в Сольвычегодске, прекратил работать для Строгоновых в 1824 году. Следовательно, изображение сделано не позднее этой даты.



    Введенский собор, построенный в Сольвычегодске именитым человеком Г.Д. Строгоновым, один из важнейших элементов «храмовой программы» богатейшего человека страны


    В 1833 году акварель Е.И. Есакова, весьма вероятно, копировал воспитанник строгоновской школы земледелия и горного дела С.Я. Бондюгин, в пространной сопроводительной надписи к рисунку он не преминул заметить, что дом целых 233 года «стоял в совершенном порядке, то есть ни в которую сторону не покривился». Картинка Есакова позволяет заметить, что «замок» перестраивался в «классические времена», подарившие ему треугольный фронтон с веерным окном. Замком его «сделал» Бондюгин, поместивший на рисунке жилище патронов в «романтическое» скалистое окружение, которого нет в окрестностях Сольвычегодска и нет у Есакова. Также горы, но меньшего размера, посчитал нужным поместить и Чесский. Подобные (итальянские?) настроения вызывал у художников необыкновенный дом.

    Аника умер в 1569 году. Он практически успел закончить Благовещенский собор, но отделка храма и работы по внутреннему убранству затянулись почти до 1584 года. Завершением этих работ руководили его внуки — Никита Григорьевич и Максим Яковлевич, пригласившие на Север московских иконописных мастеров. Те, хотя и придерживались столичных иконографических правил, желая потрафить амбициям заказчиков, со временем создали особую строгоновскую школу, «из которой в продолжение одного века вышло огромное количество икон, замечательных по своей отделке и составляющих… главную ценность в иконном собрании каждого любителя», — писал в 1903 году Д.А. Ровинский в книге «Обозрение иконописания в России до конца XVII века» (СПб., 1903. С. 26–27).

    С Сольвычегодском, далеким северным городом, связано рождение многих важных традиций династии. К примеру, при Благовещенском соборе находилось книжное собрание Аники, тот обладал значительным для своего времени числом печатных изданий и рукописей. Жены купцов Строгоновых традиционно возглавляли мастерские шитья золотыми и серебряными нитями: вышивальщицы работали, прежде всего, для украшения фамильных храмов, а также изготавливали фамильные вклады в другие храмы и монастыри. К числу таких предметов относится самая старая из сохранившихся пелен «Положение во гроб», датированная 1592 годом.

    Самобытная школа пения, также возникшая в Сольвычегодске, окончательно закрепила за этим городом в русской культуре особое место как места рождения центра промышленности и благотворительности, имевшей практически непрерывное развитие в продолжение 10 поколений.



    Семиярусный иконостас Введенского собора — блестящий пример оформления храмового пространства памятников строгоновской архитектурной школы


    Из Сольвычегодска логика соляного дела привела Строгоновых на правый берег Камы в местность, расположенную в относительной близости (по российским меркам) от устья Чусовой. Неподалеку от основанного Аникой Пыскорского монастыря им принадлежал Орел-городок и несчетное число построек, включая монастырь, в Новом Усолье, которое стало их «столицей» в XVII–XVIII веках. О нем еще будет сказано далее в связи с палатами, располагавшимися на берегу реки.

    Молясь о даровании наследника, праправнук Аники именитый человек Григорий Дмитриевич (1655–1715, девятое поколение Строгоновых и четвертое от Аники) начал свою строительную деятельность по возведению храмов еще до второго, счастливого, брака. Долгое время его постоянная резиденция находилась в Орле-городке. Относительно облика его дома свидетельств нет. Сохранившийся каменный храм относится к 1726 году. Оттуда, из Орла-городка, Строгонов постоянно ездил по своим делам в Пермскую вотчину и Соль Вычегодскую. Там в 1689–1693 годах он построил великолепный Введенский собор, который, по оценке исследователей, подвел итог не только работе мастеров века, но и даже всему древнему этапу русской архитектуры. В значительном по величине соборе сочетаются положительные стороны двух характерных для XVII века типов храма: единое, не расчлененное столбами внутреннее пространство кубического храма с сомкнутым сводом и освещением интерьера верхним и боковым светом пятиглавого.



    Храм Рождества Богородицы в Нижнем Новгороде, давно уже именуемый в городе Строгоновской церковью



    Храм Смоленской Богоматери — уцелевший фрагмент строгоновских построек в селе Гордеевка близ Нижнего Новгорода в месте слияния Оки и Волги


    Другим объектом внимания Григория Дмитриевича был Нижний Новгород, куда для дальнейшего развоза по центральным городам страны доставляли всю вываренную на строгоновских варницах соль. В конце 1680-х годов за городом в расположенном вблизи места впадения Оки в Волгу в собственном селе Гордеевке он построил не дошедший до нас каменный дом и рядом с ним храм в честь Пресвятой Богородицы Смоленской Одигитрии, он сохранился до наших дней. Легенды связывают строительство храмов строгоновской школы с голландцами — архитекторами и мастерами.

    Весной 1693 года скончалась Василиса Яковлевна Строгонова, урожденная княжна Мещерская, первая супруга Григория Дмитриевича. Через год вдовец женился на Марии Яковлевне Новосильцевой. Еще четыре года спустя господь услышал его молитвы и в 1698 году в Нижнем родился первенец, нареченный Александром. В 1700 году в Воронеже, где Строгонов посещал верфи, на свет появился Николай (кстати, его восприемником был сам Петр Великий). Третий сын Сергей (1707) по месту рождения москвич, поскольку его отец к тому времени перебрался в древнюю русскую столицу. По слухам, отцом всех троих был царь Петр I. Если это и не так, то в духовные отцы он явно годится, ибо Строгоновы принадлежали к числу россиян, искренне проникшихся идеями реформатора, удостоившего их титулом баронов Российский империи. Тем завершился период «сольвычегодского замка», хотя, как уже было сказано, он и простоял до конца XVIII столетия. Начиналась эпоха дома на Невском проспекте, победившего своих соперников в острой борьбе за лидерство.

    Путь к голубой крови через финансовое благополучие достаточно обыкновенен для мировой истории. Строгоновы представляют нам пример простого купеческого рода, сумевшего благодаря деньгам и искусству, материальные примеры которого в виде храмов особой школы сохранились, приблизиться к трону накануне рождения Российской империи.


    Глава 2
    Уметь жить в Москве

    Значимость присутствия Строгоновых в Петербурге во многом подтвердилась положением их дома (дворца) на Невском проспекте, расположенном в непосредственной близости от зимней императорской резиденции и представляющего ее парафраз на протяжении полутора столетий. Другой дом купцов стоял на Стрелке Васильевского острова, которая уже в первой четверти XVIII века претендовала на роль «петербургского Акрополя», дарованную ей столетием позже Биржей Тома де Томона. Именно здесь Петр Великий хотел сосредоточить главные государственные здания и поселить наиболее состоятельных граждан. Столь же «честолюбивым» было размещение домов Строгоновых в Москве.

    Одна большая усадьба, окончательно уничтоженная всего полвека назад, имелась у них поблизости от Кремля и резиденции градоначальника на Тверской улице в Москве (№ 9 по современному исчислению). Альбом партикулярных строений М.Ф. Казакова показывает, что дома Строгоновых (вероятно, потомков барона Николая Григорьевича, скончавшегося в 1758 г.) стояли по периметру неправильного параллелограмма между Газетным (Строгоновским) и Брюсовым переулками. Относительно небольшое жилище выходило на переулок. Отделенный от него воротами, на главной улице города стоял большой трехэтажный дом. Его центральную часть украшал небольшой портик. Всего можно заметить 15 осей. Ближе к пятиглавому храму видны фрагменты старинной части. Дом был перестроен приблизительно в 1760–1770-х годах одновременно с возведением дома генерал-губернатора Чернышева и установлением тем самым местопребывания городской власти.

    Ранее еще одно трехэтажное жилище Строгоновых в Москве долгое время стояло близ Котельнической слободы на Швивой горке, — одном из семи холмов великого города (высота примерно 145 м), близ впадения Яузы в Москву-реку, возвышаясь над обывательской застройкой. Название Швивая возникло в середине XIX века вместо неблагозвучного «Вшивая». Связано оно с существовавшими здесь в старину многочисленными цирюльнями вокруг бань на Яузе или от живших здесь швей и портных. Надо отметить, что на Строгоновых действительно работало много золотошвей. По другой версии, название происходит от древнерусского наименования покрывавшего холм терния — «ушь».

    Итак, довольно долго строгоновский дом был первым, по крайней мере, по своему положению. Огромное строение, очень условно изображенное на гравюрной панораме П. Пикарта 1707 года, задавало тон. Именно здесь прошло несколько петровских ассамблей.



    Исполненная в начале XVIII в. гравюра голландского художника П. Пикарта показывает, что первый дом Строгоновых в Москве доминировал над окружающей местностью, хотя она и не принадлежала его обитателям



    Портрет именитого человека Т.Д. Строгонова, выполненный Р. Никитиным. На кафтане миниатюрный портрет Петра Великого — драгоценная награда


    28 ноября 1718 года царь подписал указ о проведении особых собраний благородных особ — ассамблей. Первая ассамблея, несколько напоминавшая по своим целям современные «презентации», состоялась 4 декабря того же года. Праздники в доме Строгоновых, прошедшие 6 марта и 7 апреля 1722 года и совпадавшие с датой получения титула барона, посетил герцог Голштинский Карл Фридрих. Благодаря записям его придворного Фридриха фон Берхгольца, выступавшего в качестве западного «эксперта», мы имеем возможность кое-что узнать об обстановке дома. Хозяином его, на взгляд иностранца, был Александр Григорьевич.

    Не скрывая своего восхищения, Берхгольц писал: «Здесь все было чрезвычайно мило и хорошо, потому что Строгонов очень богат и умеет жить… Он живет здесь в большом каменном дворце, стоящем на горе, и оттуда такой чудный вид, какого не имеет ни один дом в Москве. В комнате, где танцевали, был устроен буфет, наполненный прекрасным хрусталем и дорогою серебряною посудою, и стоял большой стол, уставленный по здешнему обычаю холодными кушаньями. Но в другой комнате находился еще стол, убранный истинно по-царски и с таким вкусом, какого я здесь и не воображал; все жило и улыбалось на нем своею красотою, необыкновенным порядком и великолепием. По средине его стоял огромный серебряный и великолепной работы поднос (plat de menage) с разного рода сластями. Холодные кушанья, приготовленные, как говорили, живущим в доме немецким поваром, были очень аппетитны, но особенно жаркое, не имевшее той деревянности, которою оно отличается здесь везде, где его только подают. Одним словом, я не мог наглядеться на все это. Весь стол был уставлен фарфоровыми тарелками, лучше которых мне никогда и нигде не случалось видеть».[3] Надо думать, что в доме Строгоновых было большое собрание серебра, начало его формированию положил Григорий Дмитриевич. Некоторые из принадлежавших ему предметов, изготовленные в Голландии, хранятся ныне в Оружейной палате Кремля.



    Портрет Марии Яковлевны, супруги именитого человека Григория Дмитриевича, исполнен при жизни мужа и царя Петра. Наградной миниатюрный портрет Петра I приколот к платью Строгоновой


    Упомянутый выше герцог Голштинский привез с собой в Россию двенадцать хорошо обученных немецких музыкантов, игравших на клавесине, скрипках, виолончели, контрабасе, гобое, флейтах, валторнах, барабанах и литаврах. Оркестр, которым руководил Иоганн Пауль Гюбнер (1696–1759), выступал при дворе один раз в неделю в период Северной войны. В 1721 году во время празднования Ништадского мира перед апартаментами герцога построили арку, на ее галерее оркестр музицировал для всего города в течение трех дней. С тех пор многие стали учиться играть на новых инструментах. В частности, барон Александр Григорьевич проявил способности к виолончели. Кроме того, он завел у себя собственную труппу музыкантов, состоящую из восьми человек.[4] Наконец, на одной из своих вечеринок он «угощал гостей пением и игрой девиц на 20 арфах».[5] Все это позволило Я. Штелину написать: «Дом Строгоновых звучал музыкой». Теперь спустя два с половиной века мы можем констатировать, что музыка звучала во всех их жилищах.

    Кроме того, в доме Александра Григорьевича по традиции, заложенной Аникой Федоровичем, находилась прекрасная библиотека.

    Неподалеку от дома на Швивой горке стоит сохранившийся до наших дней храм Св. Николая Чудотворца в Котельниках. Первая деревянная церковь появилась на этом месте еще в 1625 году, каменная — в 1657 году, затем она многократно перестраивалась. Примерно полвека, начиная с 1715 года, времени кончины именитого человека Григория Дмитриевича, при ней находилась усыпальница Строгоновых. Здесь в 1733 году похоронили баронессу Марию Яковлевну.

    Ставшая первой статс-дамой российского императорского двора, на мой взгляд, именно она долгое время обладала решающим голосом в семье, которая до ее смерти являла собой единое юридическое лицо (первый «строгоновский матриархат»). Согласно петровскому указу о майорате, в случае деления все доставалось старшему сыну, в данном случае Александру. Надо думать, не только по праву первородства, но и по интеллектуальному развитию он являлся лидером среди братьев, но это лидерство имело неформальный характер.

    Кончина баронессы Строгоновой в 1733 году сняла препятствие для раздела семейного имущества. Еще ранее, в 1731 году, дворянству удалось добиться отмены указа о майорате. В 1740 году братья Строгоновы поделили наследство в равных частях.

    Александру достался дом на Швивой горке, а также село со странным двойным названием Мельница (Влахернское).

    Первая мельница (Кузьминская), принадлежавшая подмосковному Николо-Угрешскому монастырю, предположительно, была поставлена на реке Голедянке еще на рубеже XVI и XVII веков. В Смутное время ее сожгли, впоследствии восстановили. После передачи ее и соседних пустошей Г.Д. Строгонову в 1702 году за образовавшимся имением закрепилось название «Мельница» по почти единственному находившемуся на его территории сооружению. Другим его названием стало собственное наименование мельницы — Кузьминка (Кузьминская), со временем трансформировавшееся в форму «Кузьминки». Между 1716 и 1720 годами во владении возвели деревянную церковь, освященную в честь Влахернской иконы Божией Матери.



    Несколько загадочный портрет барона А.Г. Строгонова. В левой руке он держит циркуль — инструмент архитектора, но в строительной деятельности замечен не был


    В 1653 году царю Алексею Михайловичу, из Иерусалима прислали два списка с этой иконы, считавшейся чудотворной. Один образ поместили в Успенском соборе Московского Кремля, а второй образ пожаловали за заслуги, Дмитрию Григорьевичу Строгонову, отцу первого владельца усадьбы. После строительства церкви в документах стали писать: «село Влахернское, Мельница тож». Первый деревянный храм сгорел, его восстановили, а во второй половине XVIII века заменили каменным.

    Здесь на Мельнице барон А.Г. Строгонов в 1724 году дважды принимал Петра Великого.

    В 1757 году имение в 518 десятин земли вошло в приданое баронессы Анны Александровны Строгоновой, вышедшей замуж за князя М.М. Голицына (1731–1804), и с тех пор стало принадлежать князьям Голицыным. В отличие от храма, господские дома Кузьминок всегда оставались деревянными. Первый из них, сооруженный именитым человеком Григорием Дмитриевичем, впоследствии из-за ветхости заменили на другой (сгорел в 1916 г.).

    Барон Николай Григорьевич получил при разделе загородный дом близ Донского монастыря. Также он владел домом в Газетном (Строгоновском) переулке, упомянутом выше.



    Портрет «строгоновского бунтаря» — барона С.Г. Строгонова исполнил И. Никитин в 1726 г. Других изображений этого человека нет



    Современный вид палат Строгоновых на берегу Камы в Новом Усолье. Положение жилого этажа и высокое крыльцо указывают на весенние разливы реки


    Наконец, барону Сергею Григорьевичу с 1740 года принадлежало загородное место близ Андроньева монастыря, а также в самом городе — Китайский дом, как Строгоновы, вероятно, называли то родовое гнездо, что располагалось поблизости от древней каменной церкви во имя Грузинской Божией Матери. Она была построена в 1628 году и находится в Грузинском переулке, который спускается по склону возвышенности от Ипатьевского переулка к Китайской стене. Некогда по своему престолу она называлась «во имя св. Живоначальной Троицы, что в Никитниках», а еще ранее — «Никитскою», или «св. мученика Никиты на Глинищах». Холм так назывался из-за состава почвы, содержащей красную глину.

    Около 1742 года, то есть двадцать лет спустя после получения титула, именно барон Сергей Строгонов, не порывая еще окончательно связей с Москвой и ее окрестностями, в частности с любимым Давыдковым, где он охотился, переехал в новую столицу Российской империи — Санкт-Петербург и, не подозревая еще о важности своего шага, открыл тем самым новую и, пожалуй, самую яркую страницу в истории рода.

    Как и для самого Петра Великого, Москва оказалась для Строгоновых местом соединения старых и новых обычаев жизни. Потребности дела не толкали их особенно двигаться вслед за престолом на север — в Петербург. В обоих городах они находились далеко от усольских варниц, где создавалось их финансовое благополучие. Единственным побудительным мотивом было честолюбие барона Сергея Григорьевича.


    Глава 3
    Двор амбиций

    Путь к дому на Невском в известном нам виде был, с одной стороны, сложным — требовались годы и усилия разных архитекторов, с другой стороны, вроде бы довольно простым: одноэтажный дом перестроили в двухэтажный, а тот уступил место трехэтажному. Еще в петровское время или, вероятно, в ближайшие годы после смерти императора на берегу реки Мойки, близ Зеленого моста и Невского проспекта, Строгоновы поставили поземные палаты — дом в девять осей и в полтора этажа с мезонином. Этот действительно неказистый домик близок по своей структуре к палатам на Каме, в Новом Усолье, сооруженным в 1726 году «тщанием» барона Сергея Григорьевича. В обоих случаях мы видим вынесенную за фасад лестницу, позволявшую попасть прямо с набережной в покои, под которыми находился цокольный этаж.

    Несмотря на свою близость к Петру, Строгоновы довольно долго колебались относительно главного места своего пребывания после перевода столицы в город на Неве. Они могли жить на Васильевском острове, как светлейший князь А.Д. Меншиков, в Адмиралтейской части, куда перебрался монарх под именем корабельного мастера Петра Алексеева, или остаться жить в Москве, на Тверской или на Швивой горке.

    Во второй половине 1710-х годов, то есть еще до получения титула, поблизости от Стрелки Васильевского острова, примерно там, где когда-то располагалась Таможня, а ныне Институт русской литературы (Пушкинский дом) братья Строгоновы сообща построили огромный дом с тремя жилыми и подвальным этажами. Вид его фасада сохранился в коллекции, принадлежавшей Фридриху Берхгольцу. Но жить в престижном месте, лишенном коммуникаций, купцам показалось накладным и неудобным. Поэтому они долгое время сдавали свой дом внаем, прежде чем он перестал существовать. Только с приходом на трон императрицы Елизаветы все окончательно решилось. Бароны Александр и Николай решили не покидать древней столицы. Более честолюбивый, чем они, барон Сергей решил обосноваться в Петербурге и приобрел в 1742 году на нечетной стороне Невского проспекта второй дом — недостроенное строение придворного портного Иоганна Неймана. Тот также имел два жилища, причем второе располагалось по диагонали на другой стороне пересечения реки и проспекта.

    Относительно дома на четной стороне проспекта Нейман имел следующее предписание: «…понеже оное место наугольное и находится к самой знатной и большой проезжей улице, того ради все то место застроить пристойно, отчего и вящая имеет быть красота…»[6] Хотя в упомянутом документе идет речь не о будущем Строгоновском доме, а о втором здании придворного портного (перестроенном в XIX в. для купца К.Б. Котомина), очевидно, тем не менее, что приведенные слова касались обоих строений. Проекты обоих зданий для И. Неймана приписывают архитектору Михаилу Земцову, тот сам жил в подобном жилище, расположенном на Невском проспекте напротив Большого Гостиного двора, что в двух кварталах от Строгоновского дома.



    Вид на Петербург с Триумфальных ворот, стоявших на Невском проспекте. Справа за Зеленым мостом через Мойку видна часть земцовского дома Строгоновых и так называемые «поземные палаты»



    Проект соединенных галерей двух типовых домов на Невском проспекте, ставших собственностью барона С.Г. Строгонова


    Стоявший в непосредственной близости от «поземных палат» и затмив их, новый дом Строгонова превратился в новую, более представительную часть усадьбы, которая еще мало походила на европейские резиденции аристократии. Основное здание состояло из двух строений, соединенных длинной 18-метровой галереей. Каждое из них имело фасад по Невскому проспекту протяженностью по 12,5 саженей (25 м). Фасад одного из домов в 10 саженей выходил на реку Мойку. Такой дом, наверное, был бы хорош для ладивших между собой братьев, но родственники Сергея Григорьевича остались в Москве.

    Не выезжая заграницу, привыкнув к тесным и темным московским палатам, Строгонов некоторое время провел в растерянности. Не зная, как строить и что строить в новом городе он оказался в соседстве с портным и поваром, чьи дома стояли рядом. Ему, камергеру императорского двора, такое положение дел не нравилось. Сергей Григорьевич, естественно, желал показать своим домом, что он человек иного полета. Однако ему требовалось время, чтобы адаптироваться к новым условиям, понять, что ему нужно вырваться из тисков типового строительства, которое было уделом людей, стоявших ниже его по социальному положению, и наконец найти подходящего архитектора.



    Великолепный дом близ Стрелки Васильевского острова в полной мере, по мнению царя Петра, соответствовал достоинству Строгоновых


    Достройка «неймановского дома» продлилась примерно год. В 1743 году Сергей Григорьевич, отвечая на запрос Сената по поводу количества его петербургских домов, сообщал, что возведение его жилища на Невском проспекте закончено. Возможно, внутренняя отделка продолжалась дольше — примерно до того момента, когда здание впервые посетила императрица, а это случилось только 5 февраля 1746 года. Ныне существующий фасад невского дома определенно отражает иерархическое положение его владельцев в начале 1750-х годов.

    Подобно тому как от Ивана Никитина, писавшего портрет его отца, именитого человека Григория Дмитриевича, не ускользнула трудность надевания парика на престарелого дельца, так и в этом случае этажи Франческо Растрелли, «нахлобученные» на старую структуру, демонстрируют неловкость на паркете Сергея Григорьевича — купеческого сына, превратившегося в аристократа. «Колонны, в разрезе со всеми ордерами, вытянуты почти до безобразия, окна второго этажа слишком тесно поставлены и слишком велики по отношению к нижнему этажу, все детали имеют что-то вычурное, даже слишком вычурное.

    Строгановский дом имеет свою физиономию, и эта физиономия чуть-чуть корчит гримасу», — так описал ситуацию о первоначальным облике дома А.Н. Бенуа.[7]

    Известный историк искусства не подозревал о сложной истории здания, в частности, не имел сведений о навязанной Ф.Б. Растрелли перестройке старого дома, в результате чего и появились странности, называемые А.Н. Бенуа гримасой.



    Большой, или главный, фасад дома на Невском проспекте. Центральная часть подчеркнута колоннами. Они поддерживают фронтон с гербом. Внизу — ворота, открываемые для желанных гостей


    Фасад Строгоновского дома нарисовал Франческо Растрелли в пышной архитектуре итальянской манеры, как об этой работе сказано в его реляции императрице Екатерине II. Стены безмолвствуют, но мы знаем, что господин барон Сергей Григорьевич, подражая обожаемой монархине, а также исходя из собственных представлений об экономии и традиции, желал иметь модное произведение с максимальным использованием старых стен. Подобные переделки повсеместно встречаются в разные эпохи истории архитектуры, особенно в моменты утверждения новых стилей. Растрелли следовало соединить в единое целое разновеликие постройки. Идея об этом окончательно овладела Строгоновым весной 1752 года. Осень и последующую зиму, не пригодные для строительных работ, итальянский архитектор, вероятно, посвятил обмерам и составлению проекта.

    Чертежи были готовы к весне 1753 года. Угловой и неправильный по форме участок предполагал два фасада, которые прикрывали бы двор от посторонних глаз. Два фасада, большой и малый, Растрелли нарисовал, остроумно отразив в них, да и в структуре дома тоже, семейную ситуацию: ведь владельцев было двое — старый барон, Сергей Григорьевич, и молодой — Александр Сергеевич. Первый из них по статусу владел более внушительным северным корпусом, выходящим окнами на Невский проспект. Здесь на месте прежней галереи архитектор устроил потрясающий по своей пластической мощи аванкорпус (ризалит) — выдвинутую за пределы основного объема часть здания, трактованную им в данном случае как огромный и великолепный пьедестал для герба рода Строгоновых.



    Герб рода Строгоновых на фронтоне дома на Невском проспекте. Щит поддерживают два соболя. В его правой части медвежья голова. В левой — беличий мех. Все три элемента указывают на Сибирь. Разделяет части волнистая перевязь (река) с наконечниками стрел. Наверху баронская корона


    На этом участке здание довольно нагло, нарушая, хотя и незначительно, красную линию квартала, вырывается вперед, желая продемонстрировать всем и каждому социальный успех бывших торговцев. Максимальное отступление от старого фасада составляет всего два метра. Но и этого архитектору оказалось достаточно для установки на уровне второго и третьего этажей десять колонн, подчеркивающих главный композиционный центр всего здания. Они, закрыв четыре прежних окна, были разбиты на четыре группы (по формуле 2-3-3-2), каждая из которых поддерживалась атлантами и украшалась аллегорическими скульптурами известных к тому времени частей света — Европы, Азии, Африки и Америки (в своем описании здания Растрелли назвал эти фигуры колоссальными, и они действительно были большими, достигая высоты примерно трех метров). Так Строгонов хвастливо символизировал распространение своего дела. Колонны поддерживают разорванный полукруглый фронтон, на скатах которого располагались, очевидно, морские божества.

    На фронтонах обоих корпусов установлены гипсовые гербы рода, увенчанные баронской короной. Герб, разделенный на две части волнистой перевязью со стрелами, в правой верхней части имеет медвежью голову. Внизу — беличий мех. Этот элемент и стрелы, а также два соболя, поддерживающие герб, указывают на присоединение Сибири к российскому царству, ставшее возможным благодаря Строгоновым.

    Замысел архитектора состоял в том, чтобы пять крайних осей с каждой стороны фасада, обращенного на Невский проспект, трактовать в качестве самостоятельных, насколько возможно независимых от основного объема здания, частей ансамбля, копирующих, хотя и в сокращенном виде, композицию аванкорпуса. Центральная часть этих флигелей выделена из массива здания благодаря незначительной прикладке к прежнему фасаду — ризалиту с балконом. Ее отмечают пилястры, которые завершаются полукруглым подъемом антаблемента. Здесь вполне могли быть помещены дополнительные входы в дом в случае необходимости, как и случилось впоследствии. Если абстрагироваться от барочной декорации и погрешностей из-за наложения ордерной декорации на старую разбивку окон, получился вполне классический, палладианский фасад.



    Полицейский (Зеленый) мост через реку Мойку и «малый фасад» дома Строгоновых. Пять центральных осей второго и третьего этажей скрывают Большой зал — главное помещение здания


    Попробуем теперь «прочитать» этот фасад с точки зрения сочетания внешнего и внутреннего убранств здания. По логике в центре, за аванкорпусом северного корпуса, обязан существовать Большой зал с пропорциями 18×9×9 метров и плафон с прославлением династии владельцев. «Восточный флигель», где в настоящее время находится Минеральный кабинет, безусловно, идеально подходил для устройства домовой церкви. Хотя часто приходится сталкиваться с мнением, что ее размещение там предусмотрел Растрелли, этому нет абсолютно никаких доказательств. И только зал в «западном флигеле» — имеющая точно пять осей Зеркальная галерея — был сделан в точности с намеченной программой.

    Круглых, «корабельных», окон на фасаде дома три и все они находятся в аванкорпусе, как будто напоминая таким своеобразным образом о приморском расположении Петербурга и о богатстве, которым он обязан водной стихии. Кстати, и львиная морда над воротами помещена в раковину, а отсюда этот забавный элемент распространился по всему фасаду, заняв, в уменьшенном виде, место в каждом сандрике окна парадного этажа. Лев в раковине есть и в полукруге антаблемента (здесь он исполнен в увеличенном, по сравнению с надвратной композицией, виде).

    Западный корпус — «дом Александра». Его фасад в полтора раза короче, разумеется, скромнее и проще: под портиком в пять осей протяженный балкон, который первоначально поддерживался атлантами, исполненными, вероятно, тем же скульптором, что сделал фигуры для Большого зала. Он расположен точно за портиком и имеет параметры 13,5×9×9 метров.

    Пока Растрелли обдумывал сложный заказ, Александр Строгонов в сопровождении другого барона Теодора-Анри де Чуди (персона из множества авантюристов, искавших счастья в России XVIII в.) в декабре того же 1752 года отправился в Москву. Поселился он, можно предположить, в доме на Мясницкой улице (по современной нумерации это дом № 24) близ прежнего владения А.Д. Меншикова, знаменитого существующим до сих пор храмом Архангела Гавриила. Занятый, согласно документам, одним из Строгоновых (Сергеем?), дом прежде принадлежал В.А. Лопухину, генерал-аншефу, погибшему в Семилетнюю войну.

    Место дома было выгодным. Императрица часто ездила по этой улице в Кремль из своих подмосковных сел и могла заглянуть в гости к богатым и гостеприимным подданным. Здесь же на Мясницкой улице у Земляных ворот в 1742 году в честь коронации Елизаветы Петровны купечество возвело Триумфальные ворота. Только по сохранившемуся плану мы можем представить облик строения. По красной линии улицы стояли палаты, за ними — сад с большим прудом, на берегу которого находилась беседка. Двор окружала каменная ограда с воротами по переулкам и по улице. Внутри его располагались людские покои и службы.

    Чуди — француз и масон, став по семейной традиции советником парламента в Меце, затем отправился скитаться. В 1751 году оказался в Неаполе, где председательствовал на заседаниях масонской ложи, основанной принцем ди Сан-Северо, будущим другом Александра Строгонова. В Италии француз выказал нрав вспыльчивый, но отходчивый. Поссорившись с одним из «братьев», который разбил ему нос, Чуди тем не менее отказался драться на дуэли.

    В следующем 1752 году наш герой под псевдонимом «le chevalier de Lussy» (шевалье де Люсси) сочинил ответ антимасонской булле Папы, после чего оказался в тюрьме, откуда сбежал. Затем Чуди переехал в Голландию, где продолжал работать над масонскими сочинениями, а затем осенью 1752 года прибыл в Россию. В октябре Александр Строгонов сделал особую французскую приписку в своем посланию к отцу, в которой передал множество приветов шевалье де Люсси. Этот факт вызывает предположение о возможной их встрече где-то в Европе и о рекомендации, полученной французом, занявшим, вероятно, у С.Г. Строгонова место секретаря по иностранной переписке. По возвращении барона в столицу, Люсси, тративший на свои занятия от силы два часа в день, начал исполнять ту же работу у И.И. Шувалова — своего главного покровителя при российском дворе.

    Известно, что в Москве барона С.Г. Строгонова неоднократно посещала императрица, в частности, в сентябре 1753 года в течение трех дней она праздновала в его доме именины радушного хозяина. В награду за гостеприимство Елизавета Петровна пожаловала камергеру золотую табакерку и «перстень лаловый с бриллиантами». Прагматичный хозяин оценил рубин (именно его в старину называли лалом) в 1000 рублей. Здесь, в древней столице, а не в Петербурге, как долго и ошибочно думали, в марте того же года остановился архитектор Франческо Растрелли, доставивший барону Сергею Григорьевичу чертежи его нового петербургского дома. Чертеж с видом фасада немедленно отправили сыну за границу, для «апробации». Несмотря на юный возраст, Александр был вовлечен в строительство, усиленно занимаясь в Европе его внутренним наполнением (включая даже создание придворного оркестра Строгоновых).



    Барон Александр Сергеевич с особым пиететом подписывал письма, адресованные отцу


    Время свидания заказчика и архитектора не было случайным. До начала строительного сезона, который итальянец собирался открыть в апреле, оставались считанные дни, и Растрелли торопился обсудить и согласовать последние детали. В мае-июне барон Александр неоднократно посылал приветы архитектору, тот определенно в то время уже начал свою работу. Как свидетельствует историк города А.И. Богданов, стройка началась с разбора «поземных палат». Именно этот факт позволяет предположить, что они принадлежали Строгоновым, хотя, разумеется, палаты можно было и купить для увеличения участка. Другим доказательством является странный пиетет, проявленный к «домику». Полного уничтожения первого жилища, судя по всему, не произошло, за исключением угловой части.

    В существующем здании есть интерьер с лотковым сводом и особыми, меньшими по размеру окнами. Весьма возможно, что это — фрагмент самого архаичного здания на участке, принадлежавшем Строгоновым ранее 1753 года. Сохранилась также креповка на дворовом фасаде западного корпуса в месте соединения поземных палат и земцовского дома. В более значительной степени Растрелли сохранил дом, который барон С.Г. Строгонов в 1742 году приобрел у придворного портного И. Неймана. Едва ли не полностью тот оказался включенным в новое строение, причем, судя по всему, до изменения декораций интерьеров дело еще не дошло.

    Сведения конторы солепромышленников, выделившей в 1753–1754 годы на строительство 19 254 рубля 36,5 копейки, и результаты подсчетов, согласно которым именно два года необходимо для выкладывания 213 рядов кирпичей, заставили пренебречь всеми другими источниками и принять (в настоящий момент) указанный промежуток в качестве периода, когда Растрелли исполнил основные работы по возведению Строгоновского дома. 16 июня 1754 года подписывается указ о строительстве императорского Зимнего дворца и отвлечениям придворного зодчего был положен конец. В таком случае праздник, данный бароном Сергеем Григорьевичем 25 октября того же года (о нем еще будет сказано), является достаточно точным указанием на официальный финал перестройки, длившейся, конечно, еще довольно долго. Вообще дом в приблизительном виде пришел к тому виду, что предполагал зодчий, лишь почти столетие спустя.



    Гравюра П. де Сент-Илера дает представление об архитектурных особенностях двора дома Строгоновых в 1750-е гг., До возведения восточного и южного корпусов здесь находилась загадочная полукруглая стена. Справа — соседский двор.


    Амбициозный владелец пригласил амбициозного архитектора, которым без сомнения был Ф.Б. Растрелли. Придворный зодчий императрицы Елизаветы Петровны значительно увеличил заложенные в начале XVIII века резиденции российского двора, придав им черты великолепия. То же он проделал с владением барона С.Г. Строгонова. Оно получилось своеобразным по причине особенности решения парадного двора, предназначенного для встречи гостей, — cour de honner (курдонера).

    Двор этот сохранился. Правда, его облик претерпел серьезные изменения со времен Сергея Григорьевича. На месте нынешнего южного корпуса (его сделали почти в полном соответствии со «стилем Растрелли», хотя и на целое столетие позже) итальянский зодчий возвел одноэтажную галерею, которая вела в кухню. Расположенная подальше от парадных покоев в юго-западном углу участка она соседствовала с большим ледником, спрятанным, как и кухня, за полукруглой стеной. Это была оригинальная архитектурная кулиса с многочисленными колоннами, с семью нишами для скульптур, с балюстрадой с вазами наверху. Она имела два разрыва, позволявших, в случае надобности, проходить к весьма скромному лакейскому корпусу. В центре на небольшом возвышении хозяин дома предполагал встречать гостей.

    Оформление двора, как представляется, связано с весьма древней традицией приема клиентов римскими патрициями в так называемых домах-базиликах. Опорная точка в этих рассуждениях — венский дворец семьи Траузон, имевший такой двор. Свое очарование двор невского дома сохраняет, но его значение как места почетной встречи гостей было окончательно перечеркнуто на рубеже XVIII и XIX веков, когда желание «придать дому демократические черты» привело Строгоновых к решению устроить вход в дом непосредственно с Невского проспекта.



    План первого этажа (нижнего апартамента). Часть проекта невского дома, составленного Ф.Б. Растрелли к весне 1753 г. В левом верхнем углу комплекс кухни. Посередине западного корпуса — парадный вестибюль


    Дом, построенный по заказу Сергея Григорьевича Строгонова на Невском проспекте в Петербурге, получился своеобразным. Несмотря на открытый с первого взгляда облик — большие окна и расположение в городской среде, — он сохранил в себе, по крайней мере, один элемент средневекового сооружения феодала (замка) — закрытый почетный двор. Избранный для фасада стиль барокко предусматривает легкость и прозрачность. Архитектор действительно устроил проход, вовлекающий, казалось бы, прохожего внутрь обустроенного двора. Но попасть в него можно было только в карете. Пропустив ее, дубовые ворота наглухо закрывались. Владелец, занимавшийся торговыми операциями, пытался скрыть свою жизнь от глаз посторонних. Лишенный внутренней свободы он был еще не готов к открытой общественной жизни.


    Глава 4
    Картина как программа жизни

    И мой великолепный дом

    Храм будет роскоши для всех, кто мне любезен

    Иль властию своей полезен.

    Так, вслед за купчиной Альнаскаром, героем сказки И.И. Дмитриева «Воздушные башни», мог сказать Сергей Григорьевич Строгонов. Внутренние покои его дома очень долго совершенствовались, прежде чем застыли в своем окончательном виде, отражающем историю смены поколений владельцев. Изначально они выглядели не менее амбициозно, чем фасад. Первые гости увидели залы, как уже упоминалось, 25 октября 1754 года. В тот день барон Сергей Григорьевич, желая угодить Двору, дал великолепный бал для иностранного купечества по случаю рождения наследника престола — великого князя Павла Петровича. Одновременно праздник стал представлением Петербургу и Европе нового дома. Посещавшие барона Строгонова в первый раз едва ли могли заподозрить переделку, особенно в том случае, если хозяин не открывал двери в старые, земцовские, комнаты. Благодаря сведениям «Санкт-Петербургских ведомостей», разнесенных изданиями других стран, вся Европа узнала, что новый дом в Петербурге принимал полтысячи гостей, которые «в большей зале танцевали при изрядной музыке; а в прочих покоях во всю ночь [были] подчиваны дорогими напитками, фруктами и конфектами в великом довольстве».

    Хотя эпоха императрицы Елизаветы Петровны известна многолюдными собраниями, начинавшимися, как правило, поздно ночью, все же корреспондент, в угоду хозяину, явно преувеличил число иностранных купцов, что побывали в тот день в доме у Зеленого моста. Так, Большой зал, его можно видеть и сейчас, не может принять более 100 гостей. Его площадь всего 122 квадратных метра. Зеркальная галерея, второй вместительный интерьер здания в ту эпоху, имеет площадь еще меньше — 78. Другие залы были еще меньше — примерно по 30–40 квадратных метров.

    Большой зал, традиция создания и оформления интерьеров которого восходит к итальянскому ренессансу, был призван придать дому барона Сергея Григорьевича характер общественного здания. Действительно, в 1760–1770-х годах это помещение иногда использовалось для проведения «государственных мероприятий» — увеселений и концертов, оставив Зеркальной галерее, видимо, функцию Столовой.

    Франческо Растрелли — итальянца, через Францию оказавшегося в России, часто называют создателем Строгоновского дома. Это верно, но лишь с тремя существенными дополнениями. Во-первых, этот архитектор в значительной степени пользовался плодами трудов предшественников.

    Во-вторых, свои возможности Растрелли не реализовал полностью. Желание иметь четыре здания равного размера по периметру воплощалось довольно долго, но все же осталось в качестве наследства следующим поколениям зодчих.



    Большой зал невского дома. 1920-е гг. Дом-музей превратился в музей-дом. В интерьер перенесли скульптуры из Картинной галереи, на восточной стене повесили портрет графа Александра Сергеевича кисти А. Варнека. Все остальные детали оставались неизменными с начала 1790-х гг., за исключением паркета, уложенного в 1850-е гг.


    Наконец, в-третьих, очевидно, что в первоначальный замысел постоянно вносились коррективы. Это могло быть результатом разногласий Строгонова и Растрелли, последнего «погубила» архитектурная мода, быстро менявшаяся в 1750-е годы, хотя он все же внес свой вклад в приближение Петербурга к Парижу, что соотносилось с всеобщим увлечением Францией в России XVIII века.

    Город на Сене притягивал к себе взоры россиян еще со времен Петра Великого, но только по примеру фаворита императора И.И. Шувалова подражание лучшим парижским домам превратилось в манию, поскольку французский этикет окончательно завоевал российский двор. Следует заметить, что первоначально заказчики удовлетворялись лишь некоторыми компонентами. Именно в этот период, по словам Я. Штелина, в Петербурге «не осталось более ни одного знатного дома, не меблированного в новейшем французском вкусе».

    Великолепная французская мебель появилась и в Строгоновском доме, его Ф.Б. Растрелли спроектировал как палладианский дом с барочной декорацией. Можно усмотреть лишь одну явную ссылку к Франции, точнее, к Версалю. Мастер пишет о примыкающей к Большому залу зеркальной галерее, украшенной позолоченной скульптурой, да и то пропорции зала — длина 13,6 метра и ширина 7,9 метра — не дают основания считать его галереей в точном значении слова.

    Андреа Палладио, классик европейской архитектуры, писал: «Комнаты должны располагаться по обе стороны передней и зала; при этом необходимо, чтобы комнаты правой стороны соответствовали и были равны комнатам слева». По центру западного корпуса зодчий наметил парадный вход в здание, он вел в довольно обширный и украшенный статуями в нишах вестибюль (говоря по-русски — в сени).



    Пронизанная светом западная стена Большого зала — триумф архитектурной мысли Растрелли. Десять окон почти не оставляют места простенкам, нижняя часть которых украшена зеркалами


    Из сеней можно было попасть на мраморную Парадную лестницу, служившую границей между половинами отца и сына. Как я предполагаю, отделали только вторую из них, ту, что начиналась в двух антикамерах (верхних вестибюлях), расположенных также в центре западного корпуса, но уже на втором этаже. Из них посетители после некоторого ожидания и непременных рассуждений по поводу богатства владельца, представление о котором у них уже, конечно, сложилось, проходили в Большой зал.

    Про устройство подобных интерьеров великий итальянец сообщал: «Я обычно делаю так, чтобы длина зала равнялась не больше, чем двум квадратам, сторона которых равна его ширине». Это означало, что ширина интерьера составляла половину его длины. Сделав высоту зала равной его ширине, зодчий добивался идеальных кубических пропорций. Именно так, например, поступал его английский последователь Иниго Джонс в чрезвычайно знаменитом Уилтон-хаус, графство Уилтоншир в юго-восточной Англии. В доме, построенном в XVII веке, до настоящего времени сохранились одинаковых пропорций залы, которые созданы последователями Палладио и носят название «Doble cube room» («Зал в два куба») и «Single cube room» («Зал в один куб»). Ребро куба каждого из них имеет те же пропорции, но это интерьер в полтора куба (высота и ширина интерьера зала равна 9 метрам, длина — 15,5 метрам). Два куба могло поместиться лишь в центре северного корпуса.



    Исполненный Валерианы эскиз центральной части плафона в Большом зале дома Строгоновых. Наиболее интересная деталь — круглый в плане закрытый храм с восьмиколонным портиком


    Плафон Большого зала также соответствует эпохе Палладио. Архитектурная часть плафона написана, судя по всему, Антонио Перезинотти, постоянным ассистентом Джузеппе Валериани, несомненного автора центрального изображения. На плинте колонны можно найти подпись этого итальянского мастера, который прибыл в Россию в 1743 году. Валериани работал преимущественно как живописец Императорской оперы, но не отказывался и от заказов на плафоны. На картине, написанной итальянцем для барона Строгонова, находим множество аллегорических фигур римских богов: Юпитера и Юнону, под ними Эскулапа, Геркулеса и Аполлона. Слева внизу представлены добродетели — Сила, Правосудие, Храбрость, Правда, Стойкость и Верность.

    Направо — Живопись, создающая картину, История, пишущая на скрижалях, поддерживаемых Сатурном, рядом Музыка играет на флейте. Посреди обширного полотна богиня мудрости Минерва. Она изгоняет с Олимпа пороки: Медузу Горгону, Сизифа, Мидаса и гиганта. Две фигуры — юноши и сопровождающего его мужа — аллегорически представляют на великолепной картине Джузеппе Валериани двух Строгоновых — Сергея и Александра, тот кажется новым Телемахом или Киром.

    Ниже Верности на холсте показан старец в латах и с книгой (на эскизе это место задумывалось несколько иным: старик толкует деве книгу). Эта часть плафона посвящалась Асклепию, не очень внятно показанному на другом конце диагонали композиции Валериани, или Гермесу. В обоих случаях как образ комплекса жизни — смерти-возрождения.

    Над юным героем в воздухе завис Меркурий, покровитель путешественников, посланник богов и мастер герметических таинств. В его руке находится кадуцей — жезл с переплетенными змеями, символ преобразований и великого процесса, осуществляемого в союзе и борьбе противоположностей. Этот фрагмент дает основание предполагать, что на картине представлен персидский царь Кир Великий или Старший (? — 530 г. до н. э.).

    По мнению Ксенофонта, афинского историка и писателя, жившего в V–IV веках до н. э. (430 — после 355 до н. э.), Кир был идеальным правителем, поскольку отличался смелостью, добротой и терпимостью к покоренным народам. В частности, он освободил иудеев из вавилонского плена и восстановил Иерусалим с его храмом. Именно последний факт, как мне представляется, привлек внимание французского писателя-масона Андре-Мишеля Рамзея (1686–1743), который, подобно Фенелону, был воспитателем. Рамзей использовал для своих целей «пробел» Ксенофонта. Античный писатель ничего не говорит о том периоде, когда его герою было от 16 до 40 лет. По версии Рамзея, соединившего в своей книге «Новое Киронаставление, или Путешествия Кировы» (1727 г.), как и Фенелон, античный миф со своим текстом, Кир в это время путешествовал.

    В левом верхнем углу полотна показан круглый храм, стоящий на скалистой горе и напоминающий Пантеон. Перед ним портик из двух рядов колонн. Здесь находится основной содержательный элемент картины, которую можно трактовать как проповедь созидательной добродетели. В данном случае полотно обрело статус образного «завещания», ибо отцу и сыну Строгоновым не довелось вместе рассматривать созданный шедевр. Завещания, связанные с имущественными делами, теряют всякое значение спустя какое-то время. Подобный «документ» оказался применим к другим подобным обстоятельствам в истории династии, по крайней мере, его использовал Александр Сергеевич, примерив на себя тогу отца. Кроме того, задуманное Сергеем Григорьевичем деление здания на две половины также с тех пор стало традиционным.

    Переведя взгляд от плафона к стенам, понимаешь, что Большой зал можно отнести к числу курьезов в искусстве. В отличие от хрестоматийных (и современных дому Сергея Григорьевича) образцов барокко, например Большого зала Палаццо Лабиа в Венеции, расписанном Дж. Тьеполо, картина не согласована со стенами, оформленными лепным узором в стиле моднейшего рококо. Хотя следовало далее написать колонны. Приходится думать, что Растрелли на это согласился, ибо в Реляции об отделке зала он пишет следующим образом: «Ornee d’ouvrage en stuc» («Декорирована композицией в гипсе»), то есть так, как мы видим в настоящее время.



    Восточная стена Большого зала — свидетельство разногласий между заказчиком и зодчим, кариатиды готовы, а балкона нет


    Как будто предчувствуя что-то в своей судьбе, барон Сергей Григорьевич торопился завершить стройку. Занявшись в первую очередь апартаментами наследника, он отложил до времени обновление своих комнат и полноценное завершение восточного и южного корпусов. В результате «смысловой» центр здания переместился в изначально второстепенный западный корпус, а плафон с храмом превратился в главный содержательный элемент. Созданные два корпуса создавали иллюзию большого дома, с которым на Невском проспекте могли соперничать только дворцы Ивана Шувалова и Алексея Разумовского — фаворитов императрицы.


    Глава 5
    Путешествие строгоновского Телемаха

    Династия владельцев невского дома отличалась широким кругозором. Новые возможности для его формирования открылись в XVIII веке благодаря путешествиям, в деле которых Строгоновы задавали тон прочим. В мае 1752 года барон Александр Сергеевич первым отправился в европейскую поездку. Ее целью было расширение общих знаний о западном мироустройстве, овладение иностранными языками, прежде всего, французским, ознакомление с курьезами природы и произведениями художеств. Барона сопровождал крепостной живописец Матвей Печенев, тому предстояло фиксировать главные события поездки. В конце июня младший Строгонов прибыл в Данциг, входивший в прусское владение. Здесь его поразила находившаяся в Мариацком костеле знаменитая картина «Страшный суд», считавшаяся тогда работой Ван Эйка, а впоследствии признанная произведением Ханса Мемлинга.

    В середине июля Александр Сергеевич оказался в Берлине, где нанес визит фельдмаршалу Джеймсу Кейту (1696–1758) — шотландцу и активному участнику масонского движения, в 1720–1748 годах находившемуся на службе в России, где он успел стать первым подполковником лейб-гвардии Измайловского полка, первым военным инспектором русской армии и гетманом Малороссии. Не исключено, что Строгоновы водили знакомство с Кейтом через испанского посла Лирия, тот определенно бывал в доме у барона Сергея Григорьевича.

    Следует привести пример отчетов, присылаемых юным бароном отцу, чтобы увидеть, какая необыкновенная вереница резиденций предстала перед ним воочию, а не из увражей, пролистываемых отцом. Так Александр Сергеевич писал о Касселе: «Оный город, хотя мал, однако наполнен курьезностями… в сад Ланграфский ездил, называемый Вейсенстеен, в котором каскад очень за первый в Европе почитается вышиною и множеством вод. Вверху башня наподобие старинного идолского капища, а на оном статуя Геркулесова в 60 футов вышиною».[8]

    Незаконченный дворец Геркулеса строился на Karlsberg (горе Карла) итальянским архитектором Дж. Ф. Гуерниеро по инициативе ландграфа Карла Гессен-Кассельского. Это был результат итальянского путешествия ландграфа 1699–1700 годов, во время которого на него, в частности, большое впечатление произвела вилла Алдобрадини во Фраскати. Наверху обелиска, расположенного в центре дворца, до настоящего времени стоит реплика Геркулеса Фарнезского высотой 9,2 метра. Длина каскада составляет 250 метров. Дворец в долине был построен в конце XVIII века при ландграфе Вильгельме, когда и весь парк получил современное название Wilhelmshöhe (высота Вильгельма). Строгонов планировал оказаться в самой Италии, но прежде он должен был приготовиться к знакомству, в частности, овладеть языком этой страны. Кроме того, ему не хватало общих фундаментальных знаний, их предполагалось получить в тихой протестантской Швейцарии.



    «Страшный суд» Г. Мемлинга — первое, или, по крайней мере, самое сильное из первых художественных впечатлений барона A.C. Строгонова



    Портрет Д. Кейта работы А. Пэна


    Проехав через Гановер, Франкфурт-на-Майне, Страсбург и Базель в октябре 1752 года, Строгонов прибыл в Женеву. В этом городе он провел два года, занимаясь в университете. Уроки там начинались с раннего утра. Например, в первый год пребывания: с 8.00 до 9.00 часов изучал историю и географию, с 10.00 до 11.00 — уроки математики, а с 12.00 до 13.00 штудировал логику. Александру прочили военную карьеру, но его увлекало искусство и странствия в качестве способа с ним знакомиться. Вероятно, поэтому во время учебы Строгонов написал по-французски два эссе о Путешествии: они показывают нам его как истинного последователя Петра Великого и как нового Анархарсиса, желающего просветить соотечественников.

    Анархарсис (ок. 605–545 гг.) — знатный скиф, один из семи мудрецов, автор множества известных изречений и изобретений, в частности якоря. Побывал в Афиных, где встречался с самим Солоном, путешествовал по другим греческим городам, переняв многие обычаи. В конце XVII века в храме московского Новоспасского монастыря мастер Федор Зубов создал по сторонам лестницы, ведущей ко входу, роспись, на которой вместе с Платоном, Аристотелем, Плутархом, Солоном, Клавдием, Птоломеем, Иродионом, Гомером и мифическим Орфеем был изображен Анархарсис. Замысел художника состоял в том, чтобы представить античных философов и поэтов предшественниками христианства.

    В двух эссе юный россиянин рассуждал о важности образовательных поездок по примеру Петра Великого, о необходимости тщательной подготовки и важности умения сосредоточиваться на главном. Он сравнивал вояжера с пчелой, приносящей нектар в свое жилище. Это сочинение не получило широкого распространения, но стало кодексом поведения для самого Александра Сергеевича и его потомков. Путешествия выдвинули эту ветвь династии вперед и поставили в особое положение среди аристократии.



    Вид кассельского дворца на старинной гравюре



    «Верх горы Везувия». Рисунок М. Печенева


    Осенью 1754 года Строгонов отправился наконец в Италию. В северных городах Александр Сергеевич посетил множество кабинетов знаменитых ученых, которые, без сомнения, предлагали ему образцы экспонатов для будущего собственного хранилища редкостей. Сам он также занялся созданием художественной коллекции и впервые самостоятельно купил в Венеции картину (она принадлежала кисти Корреджо). С этого момента и до самой смерти Строгонов продолжал пополнять свое собрание, приобретя репутацию страстного и серьезного коллекционера. Первое место он отдавал картинам академического времени, то есть написанным после Рафаэля. Капитал, созданный дедом Григорием Дмитриевичем, позволял удовлетворять едва ли не все прихоти по этой части.

    На юге Италии барон совершил восхождение на Везувий, осмотрел археологические раскопки Геркуланума. Вероятно, несколько изображений сделал сопровождавший барона Матвей Печенев. Два рисунка, исполненные сангиной, сохранились, и они, пожалуй, не оставляют сомнения в том, что сопровождавший Строгонова художник Матвей Печенев и некоторое время преподававший в Академии художеств Матвей Пучинов одно и то же лицо. Неизвестные нам жизненные коллизии повлияли на написании фамилии скромного живописца, которого после возвращения в Россию ждала трудная судьба.

    Один рисунок, исполненный после путешествия патрона на вулкан в ночь с 27 на 28 апреля 1754 года, Строгонов назвал «Верх горы Везувия» и следующим образом объяснил в письме отцу: «Представьте себе А как вал, сочиненный из красноватого каменья, В так, как ров, наполненный выкиданными из горы каменьями и из многих мест. Из-под оного каменья идет прегустой селитерный дым и оные каменья от оного дыма пожелтели, на левой стороне, которая подписана литерой С, покрыто лавою так гладко, как застылым салом. В середине всего оного возвышается с той стороны, где литера Д, сажень на 8, а где литера Е, сажень на 10 селитерный пригорок. На оный мало смеют всходить, но, по моему счастью, там был, хотя трудно дышать от селитерного дыма. Который из большой преужасной пропасти выходит, в которую мы смотрели. Каменья туда бросали. Стук отлетающего вниз камня долго слышать можно».

    В Италии Александр также подбирал музыкантов для оркестра дома на Невском проспекте. Наибольшую активность в этом деле он проявил в Неаполе. Славный Джузеппе Тартини (1692–1770), композитор и крупнейший скрипач-исполнитель своего времени ему отказал, сославшись на старость, а вот другой скрипач, Борбекла, согласился поехать в далекую Россию. Там же, в Неаполе, Строгонов подружился с одним оригинальным человеком, который столь важен для характеристики самого Александра Сергеевича, что ему следует уделить некоторое внимание.

    Барон Сергей Григорьевич в июне 1755 года получил от сына следующее послание: «Я имел счастье в Неаполе сдружиться со славным принцем S. Severe. Оный мне все свои сочинения подарил и сверх того делает теперь мне картину особливым манером своей инвенции. Более 4 или 5 картин такой работы в свете нету».[9] Речь идет о том самом Раймондо ди Сан Северо (di San Severo, 1710–1771) — писателе, поэте, ученом, основателе той самой масонской ложи, где председателем в 1751 году был упоминавшийся выше барон де Чуди. Явно существовал «алхимический треугольник» Строгоновы — Чуди — Сан Северо. Итальянец учился в римской семинарии, где вскоре показал склонность к механике и другим прикладным искусствам. Еще будучи семинаристом, он создал план театра, якобы подсказанный ему во сне самим Архимедом.

    Хотя Сан Северо собрал на свои деньги полк, изобрел некоторые виды оружия — легкую пушку и особенный тип ружья, но его самого военная жизнь не привлекала. В своем дворце чудак открыл типографию, где опробовал новую технику цветной печати, а также научно-экспериментальную лабораторию, где использовал «вечную лампу». Еще ученый открыл «елоидрическую живопись», привлекшую внимание Строгонова, придумал четырехколесную телегу, способную плавать.

    Однажды со своей террасы король с удивлением увидел, что его придворный плавает в телеге. Швед Г.Г. Брьонсталь, бывший свидетелем события, рассказал о нем в своих знаменитых письмах королевскому библиотекарю К.К. Гюрвеллу (кстати, одно из этих посланий посвящено «гробнице Гомера», приобретенной графом Александром Сергеевичем). Будучи членом академий, Сан Северо знал греческий, арабский, арамейский и сирийский языки. Перевел и опубликовал «Новое Киронаставление, или Путешествия Кировы» Андре-Мишеля Рамзея, мотивы этой книги использовались, как я предполагаю, при сочинении плафона в Большом зале невского дома. Таков был человек, с которым подружился A.C. Строгонов, и, разумеется, это характеризует его самого.



    Раймондо ди Сан Северо


    Осмотрев на рубеже марта и апреля 1755 года Рим только мельком в течение двух недель, Александр Сергеевич вернулся туда в конце мая и провел в вечном городе еще более двух месяцев. Это время позволило освоиться Печеневу в мастерской П. Баттони, куда его приняли в обучение за плату в несколько шуб. Его патрон стал членом Общества аркадских пастухов, причем Строгонову было дано имя «Аристагора Пелопонесского».

    После Италии Строгонов отправился во Францию, следующий по счету, но не по значению пункт своего путешествия.

    В Париже Строгонов познакомился с Дезальи д’Аржинвиллем, автором «Письма об устройстве кабинета» (1727 г.) и «Краткого жизнеописания известнейших живописцев» (1745 г.). Эта встреча имела решающее значение для формирования личности A.C. Строгонова как коллекционера. В течение нескольких месяцев он пополнял не только собрание живописи, но и курьезностей.

    По дороге во Францию, благодаря причудливости маршрута, у барона Александра Сергеевича появилась возможность вновь посетить Женеву — город, где он провел два года, и Строгонов, отложив свои серьезность, экономность и рационализм, воспользовался этим шансом. В письме к отцу он объяснил неординарный поступок довольно просто: «Будучи столь близко от Женевы захотелось мне еще раз видеть и проститься (может быть, последний раз) со всеми теми друзьями, которых здесь имею». Однако сентиментальный визит, который не должен был оставить большого следа, подарил барону встречу с Вольтером — философом, чьи труды самым серьезным образом влияли на умы по всей Европе.

    В частности, в России за деятельностью и даже перемещениями знаменитой персоны пристально следили. В 1745 году, когда он впервые предложил российскому престолу написать историю Петра Великого (М.П. Бестужев-Рюмин счел заказ французу непатриотичным), Вольтер поселился при дворе Людовика XV. В 1751 году, когда Кирилл Разумовский отклонил его идею совершить поездку в Россию, философ жил при дворе Фридриха II. Он оставался там до 1753 года и затем решил переселиться в Женеву, что было немедленно замечено в России. 28 января 1755 года «Санкт-Петербургские ведомости» сообщали: «Сказывают, что господин Волтер намерен в городе Женеве поселиться; и для того на реке Роне в расстоянии пушечного выстрела от Женевы купил себе изрядной хутор за 87 500 ливров».



    На картине, сделанной 25 апреля 1755 г., М. Печенев показал старинное кладбище в «Елисейских полях», как было принято называть царство мертвых. «Елисейские поля» — прекрасные поля блаженных в загробном мире на берегу реки Океан, куда по окончании бренной жизни попадают любимые богами герои


    Это место называлось Сатрапе St. Jeane, а философ прозвал его «Delices» («Наслаждение»). Именно там, судя по всему, произошло первое знакомство Александра Сергеевича, мнившего себя «любителем мудрости», с подлинным философом. Знаменательное событие Строгонов описал своим обычным «телеграфным» стилем, впрочем, простительным для его юного возраста: «В бытность мою в здешнем городе имел удовольствие спознаться со славным Волтером. При сем прилагаю копию одного письма, которое вышеозначенный господин де Волтер получил из Парижа. Из оного изволите усмотреть несчастливый случай, который почти в ничто превратил великий славный и богатый город Лиссабон».[10]

    Речь идет об огромном землетрясении 1 ноября 1755 года, когда в День Всех Святых столица Португалии потеряла примерно 10 000 человек. Это был исключительный, хотя и не первый случай сейсмической активности в Западной Европе. В 1753 году толчки ощущались даже в Женеве. Александр Сергеевич написал оттуда отцу 13 марта: «На прошедшей неделе в пятницу по полудни в третьем часу было здесь трясение земли, которое на нашей стороне не столь чувствительно было, но на другой стороне Роны оное велико было. В церквах колокола сами собой звонили».[11] Таким образом, Строгонов почувствовал свою сопричастность к событию, кое, кстати, имело и художественное значение с точки зрения распространения моды на эффектные развалины. В парках Европы стали строить «поврежденные временем» павильоны, которые «рассказывали истории».



    «Les Delices» («Наслаждение») — поместье, купленное в 1755 г. Вольтером близ Женевы и несколько месяцев спустя ставшее местом его встречи со Строгоновым


    Как известно, в 1756 году Вольтер написал поэму «Лиссабонское землетрясение, или Проверка аксиомы „Все благо“», в ней он впервые поставил под сомнение благость Бога.

    Эти мысли он, очевидно, и развивал перед своим российским собеседником в конце 1755 года, когда оба философа, один умудренный жизненный опытом и другой начинающий, одновременно, но каждый по-своему переживали переломный момент в мировоззрении. Вольтер тогда написал следующие строки:

    Смерть каждому страшна, жизнь каждому постыла,
    Средь наших дней пусть слезы нам порой
    Веселье осушит беспечною рукой,
    Веселье улетит, оно как тень, мгновенно;
    Печаль, утрата, скорбь пребудут неизменно.
    Мы в прошлом свято чтим лишь память наших бед;
    Все в настоящем — скорбь, коль будущего нет,
    Коль мыслящую плоть разрушит умиранье.
    Все может стать благим — вот наше упованье;
    Все благо и теперь — вот вымысел людской.[12]
    «Лиссабонское землетрясение»

    В сущности, встреча A.C. Строгонова с Вольтером была неизбежна, едва ли мог он миновать всеобщей болезни «волтеризма»: с французским мыслителем переписывался его женевский наставник Якоб Верне и веронский знакомый Сципионе Мафеи, послания ему адресовал друг отца Антиох Кантемир и «петербургский милостивец» Иван Шувалов. Можно считать несомненным, что это свидание не могло иметь иного следствия, кроме ускоренного заражения «вольтерянством», которое уже поразило многих его современников в разных концах Европы. Строгонов был не первым, но и не последним, кто искал личной встречи с затворником. Что подвигло Вольтера встретиться с молодым россиянином? Только ли шальные соляные деньги решили дело? Личная встреча Александра Сергеевича с властителем умов быстро сделала возможным тот результат, который долгое чтение сочинений могло достигнуть многими годами или вообще не достигнуть.

    «Отец мой, испорченный сочинениями Вольтера, не верил в божественность Иисуса Христа; а моя мать, вышедшая замуж очень молодою и не видевшая в религии ничего кроме утомительных и часто суеверных обрядов, с жаром приняла мнения моего отца. Оба они были деистами,[13] и говорили о Господе нашем Иисусе Христе не иначе как о мудром законодателе, о христианской религии, как о прекрасном курсе нравственности, составленном для обуздания пороков народа и о святом Евангелии как о книге, наполненной чрезвычайными странностями».[14] Эти слова, написанные дочерью графа А.П. Шувалова, вполне могли бы принадлежать кому-либо из детей Александра Сергеевича.

    Путешествие россиянина на Запад всегда означает пересмотр представлений о жизни, в том числе и о собственном доме. У Строгонова появилась возможность осмотреть большое число домов, как в Италии, так и во Франции, ознакомившись с новейшими веяниями европейской архитектурной и интерьерной мод. Из этих экскурсов он сделал вывод о необходимости существования Кабинета (музея) как важнейшей составной части облика своего жилища.


    Глава 6
    Полюбить Минерву

    Богиня Минерва, богиня мудрости и покровительница искусств, стала знаком российского просвещения, связанного, прежде всего, с именем Екатерины II. В современной литературе императрицу довольно часто называли Северной Минервой.

    Сюжет плафона, заказанный бароном Сергеем Григорьевичем для Большого зала апартаментов сына, оказался чрезвычайно прозорливым, ибо именно этой богине на нем принадлежит центральная роль. С.Г. Строгонов очень надеялся, что после триумфального возвращения домой Александр немедленно станет знаменитым покровителем искусств и проявит мудрость, став живым воплощением и других добродетелей, представленных на плафоне. Однако «сценарий» его жизни оказался иным и более сложным.

    Барону Александру Строгонову не удалось пробыть во французской столице долее, чем те полгода, что планировалось. Приехав туда в конце марта 1756 года, он должен был покинуть Париж 23 сентября (4 октября по григорианскому стилю, которого еще придерживалась Россия) по приказанию отца, закончившего к тому времени возведение дома, нашедшего «выгодную невесту», украсившую бы новое жилище, и, наконец, встревоженного слухами о «предосудительном поведении» сына. Как будто по заданию Чуди путешественник прибыл в Гаагу, ожидая дальнейших приказаний от отца. Но посланий из Петербурга он не получал, а позднее, устных внушений «российскому Телемаху» услышать уже не довелось.

    30 сентября 1756 года барон Сергей Григорьевич Строгонов скончался, прожив всего 49 лет.

    Его сын вернулся в Петербург только в июле 1757 года. Именно тогда путешественник увидел наконец адресованную ему плафонную картину и, кроме того, получил написанное переводчиком Академии наук Кириаком Кондратовичем другое, открытое для образованной публики, завещание отца, которое так и называлось: «Завещание родительское господину барону Александру Сергеевичу Строгонову через питомца Кириака Кондратовича объявленное».

    Приведем несколько строк из него.

    Смотри, чтоб жребий мой душе твоей достался,
    Я око был слепым, нога хромым, всем друг.
    Для пользы же чужой отверг свой недосуг…
    Старайся обращать как сыны все благие
    Учения плоды на пользу всей России,
    Священным музам друг во всем ты верен будь.

    И благотворительность, и верность священным музам закрепились в сознании способного, но еще не возмужавшего Александра отнюдь не сразу. Первым делом, выполняя волю отца, Строгонов в феврале 1758 года женился на графине Анне — дочери вице-канцлера Михаила Ларионовича Воронцова. Этот брак совершился не по любви, а по расчету: он дал барону возможность породниться со старинным родом, приближенному ко двору императрицы Елизаветы Петровны. Более того, в мае 1761 года Александр Сергеевич сам получил титул графа священной Римской империи, став по статусу равным своей жене, урожденной графине А.М. Воронцовой.



    Портрет графа Александра Сергеевича, написанный вскоре после возвращения в Россию



    Портрет графини Анны Михайловны работы Луи Токе 1758 г. В ее руках — одна стрела, за спиной — целый колчан. Неизвестно, была ли она охотницей на зверей, но несколько мужских сердец разбила определенно


    Многое успел совершить Александр благодаря отцу, но его семейная жизнь не сложилась. Произошло это потому, что его брак был политическим. И заключенный при одной императрице, он не «работал» при другой. В правление Екатерины II, вступившей на на престол в июне 1762 года, Воронцовы, слишком долго сохраняя верность Петру III, утратили былое положение при дворе. Строгонов же заранее показал себя сторонником «Северной Минервы», хотя из-за молодости и неопытности не слишком преуспел в получении наград за переворот. Какая-то тень недоверия пробежала между ним и монаршей особой, удостоившей своего почитателя прозвищем «Magot». Кажется, она что-то знала о его увлечениях масонством.

    Разочарованный прохладным отношением государыни Александр Сергеевич уже засобирался было в Москву, а М.Л. Воронцов, прежде чем там же провести остаток дней, уехал вместе с дочерью в Италию. П.В. Бакунин меньшой, служивший, как и Строгонов, в Коллегии иностранных дел и к тому же родственник Воронцовых,[15] был глазами и ушами графини Анны в Петербурге. 10 января 1764 года он писал ей: «Господин граф Строгонов предполагает уехать в Москву в феврале, и, накануне его отъезда туда, была отправлена большая часть его вещей, в частности библиотека и редкости»,[16] но затем незадачливый царедворец передумал и остался в Петербурге.

    Ровно месяц спустя, 10 февраля, Бакунин, сообщая своей корреспондентке о том, что ее муж добивается поста главного церемониймейстера двора в ранге тайного советника, также уведомил ее о перемене супруга относительно Москвы. «Господин граф» остался в столице и теперь: «Хочет предоставить свой дом господину маркизу де Боссе и в настоящее время ищет другой дом для себя <…> поскольку меньший дом не требует столь значительных трат».[17]

    Из других писем Бакунина следует, что Александр Сергеевич действительно сдал дом французской миссии, возглавляемой Боссе.



    Самый важный лист грамоты о графском достоинстве A.C. Строгонова. На щите графская корона. Выше ее турнирные шлемы: центральный увенчан черным орлом, левый — головой черной лисицы, правый — серебристого медведя


    В январе 1767 года в Большом зале Строгоновского дома проходили выборы депутата Комиссии по составлению Нового уложения. Одним этим фактором он оправдал свое предназначение способствовать развитию общественной жизни в российской столице, заложенное Расстрелли. Заседания комиссии стали «русской диковинкой», которой потчевали иностранцев, в частности, посещение заседания обещали швейцарцам Жан-Анри Пикте и Жак-Андре Малле.

    Наслышанные о Строгонове от своих соотечественников, они прибыли в Россию, конечно, не ради законодательной деятельности императрицы. Их привлекла возможность наблюдать второе в XVIII веке затмение Солнца Венерой, которое наилучшим образом можно было увидеть 23 мая 1769 года в районе Кольского полуострова. Хотя граф Александр Сергеевич живо интересовался астрономией, руководство Российской академической экспедицией возлагалось не на него, а на С.Я. Румовского (1734–1812).

    Посланцы столь любимой Александром Сергеевичем страны вскоре после приезда летом 1768 года отправились осматривать его дом, в частности кабинет, создание которого было следствием первого заграничного вояжа. Однако подобную экскурсию не удалось организовать быстро. Утром 20 июня швейцарцы прибыли на Невский проспект, но смогли лишь вручить рекомендательные, вероятно, граф был занят работой в Комиссии. 24 июня путешественникам повезло больше. Они увидели гостиные, то есть, вероятно, северную часть дворца. Им показали мебель — одну из самых прекрасных в Петербурге, по мнению Пикте. Малле запомнилось прекрасное бюро, а также фарфоровые фигурки из Парижа, бюст Вольтера, несколько бронзовых антиков. Кабинет (музей) натуральной истории оказался в этот раз недоступным.



    Таким представил Вольтера его соотечественник Гудон. Одно из повторений скульптурного бюста Строгонов впоследствии приобрел в свою коллекцию


    Некоторой компенсацией за неполный осмотр дома оказался обед у Александра Сергеевича, состоявшийся 29 июня. Швейцарцы отправились на него в сопровождении придворного ювелира Луи Дюваля, приятеля Франсуа Пикте, и еще одного женевца, а потому, видимо, завсегдатая дома у Полицейского моста. Встреченные негром Строгонова, они отправились знакомиться с гостями. Среди самых важных посетителей Пикте в своем «Дневнике путешествия», изданном на французском языке, назвал сенатора графа Романа Ларионовича Воронцова и президента коммерц-коллегии графа Э. Миниха, к фамилиям которых было добавлено «cordon blue» («голубая лента», то есть кавалер ордена Св. Андрея Первозванного).

    Малле из приглашенных запомнил венгерского графа Андре Тотта (1730 — после 1802). На личности этого посетителя, которого причисляют к сонму авантюристов, следует остановиться.

    Масон и приятель Казановы приехал в Петербург в 1764 году из Парижа, где ему предстояло драться на дуэли. Он отправился на далекий север в карете супруги русского посла графини М.П. Салтыковой, урожденной Балк-Полевой, сестрой жены С.К. Нарышкина. Именно она, предоставив венгру апартаменты, ввела его в петербургское общество. Андре Тотт следующим образом был охарактеризован Жан-Батистом Россиньоль д’Анневилем, французским дипломатом в Петербурге: «Человек обходительный и одаренный, умный, острый, но с тех пор как попал в Россию, ищет одних удовольствий; он принят в лучших домах, молод, и у него нет других средств, кроме тех, что приносит жизнь в обществе, а потому он залез в долги и уехать не может, не расплатившись. На жизнь он зарабатывает игрой, к которой русские питают непреодолимую страсть».[18] Не исключено, что граф Александр Сергеевич принадлежал к этой категории людей. В конце 1768 года после начала Русско-турецкой войны Тотт получил предписание покинуть пределы Российской империи, ибо его брат служил у противника Екатерины II. Заплатил долги графа упомянутый выше Россиньоль.

    Вслед за Чуди это был уже второй авантюрист, замеченный в доме Строгоновых, что характеризует, пожалуй, особым образом хозяина жилища, его репутация начинает обретать образ чудака.

    После Тотта среди гостей Строгонова на обеде 29 июня 1768 года Малле упомянул мсье Шапантье (Chapentier), француза, бывшего аббата, а теперь преподавателя и автора русской грамматики, комедианта Сенепара, а также управляющего графа — своего соотечественника Риттера (Ritter). Подобное пестрое смешение публики вызвало удивление у швейцарцев, но это обычное дело в доме A.C. Строгонова, поражавшем иностранцев смешением азиатской роскоши и утонченной западной культуры (после обеда карлики подносили гостям курительные трубки).

    Только 6 июля 1768 года Пикте и Малле удалось, после очередного обеда, осмотреть Кабинет Строгонова. Пикте в своих записях был краток. Он занес в дневник слово «музей», названный им прекрасным и совершенным. Малле остановился на визите более подробно. Он указал, что за столом была произнесена похвала Швейцарии и отдельно «дорогой Женеве». Действительно, не было в Петербурге другого дома, где столь часто появлялись гости из этого города. Граф сам показал сокровища.

    В первой комнате были представлены минералы, кристаллы необработанные и полированные, а также драгоценные камни, среди них оникс в форме блюдца показался автору наиболее прекрасным. Он также отметил окаменевший кусок дерева, найденный в медных копях, шкаф, полный других окаменелостей — фрагментов животных и растительных. Во второй комнате — морские продукты и раковины. Третья зала представляла руды, четвертая — физические приборы: насос, электрическую машину, микроскоп. Специальная комната отводилась эстампам. Еще одна — скелетам животных — коллекции, приобретенной недавно, в 1763 году, у Карла-Фридриха Крузе, а ранее принадлежавшей его тестю, покойному голландскому лейб-медику императрицы Елизаветы Петровны Герману Бургаве (Boerhave, 1705–1753). Таким образом, собранию были отведены шесть залов Кабинета. Именно столько упоминает Георги в 1789 году в своем описании Санкт-Петербурга, сообщая, что интерьеры соединялись между собой арками.

    Особая комната в доме Строгонова предназначалась библиотеке и медалям (одна из них была чеканена в Англии во времена Кромвеля).

    Вернувшись к комнате животных, Малле описал поразившего его крокодила, вылупляющегося из яйца величиной с большое яблоко. Довольно странно, что гости вовсе не указали картин, которые уже имелись во множестве у графа Александра Сергеевича (по свидетельству других источников). Судя по всему, живопись их не интересовала. Следует сделать еще одно замечание: никаких указаний на собор в подборе вещей нет, что, вероятно, означает — идея его строительства еще не овладела графом. Два последующих описания Кабинета, по письменным и изобразительным источникам, показывают нам особым образом подобранные и интерпретированные предметы. Основная их часть приобреталась во время второго путешествия за границу в 1770-е годы. Именно тогда, выражаясь витиевато, путь к Минерве был проторен.

    Располагался Кабинет, судя по всему, в северном корпусе, занимая пространство бывших покоев барона Сергея Григорьевича, то есть на месте современных залов Гюбера Робера, Арабесковой гостиной и Минерального кабинета.



    Фрагмент лепного убранства Большого зала


    Спустя две недели швейцарцы предприняли попытку ознакомиться с законодательной деятельностью «Северной Минервы». Накануне визита в Комиссию они обедали у Строгонова, договариваясь, видимо, о деталях. На этот раз граф удивил их игрой на маленьком стеклянном клавесине, привезенном неким англичанином из Парижа. Наконец, 21 июля в сопровождении Жана Антуана, библиотекаря (секретаря) графа Строгонова, путешественники отправились на заседание Комиссии, но их не допустили в зал по соображениям безопасности — в зале на этот раз присутствовала сама императрица.

    Путешествие Александра Сергеевича в Европу сторицей оправдало затраченные средства. Кабинет (музей) в Строгоновском доме был создан, по крайней мере, к концу 1760-х годов. Он характеризует своего единственного владельца на тот момент любителем курьезов, и эта репутация как будто подтверждается унаследованным Александром от отца интересом к авантюристам. Но два путешествия лучше одного, и лишь следующая поездка повлияла на создание интерьеров того дома, который мы знаем. (Добавлю к теории путешествий: следует посещать страну дважды, чтобы во второй раз увидеть пропущенное ранее.)


    Глава 7
    Второе паломничество в Париж

    Граф Александр Сергеевич Строгонов успешно провел гранд-тур в 1750-е годы. Однако в последующие годы он остро ощутил необходимость новых путешествий для дальнейшего саморазвития. Он снова отправился за границу при первой представившейся возможности, а именно в 1771 году, хотя повод для поездки оказался не самым приятным.

    Из ответных писем графини Анны Михайловны Строгоновой П.В. Бакунину меньшому мы знаем, что в 1764 году она решила расширить некий дом в Санкт-Петербурге. Едва ли при жизни отца она распоряжалась отцовским жилищем, которое, к тому же, и так было чрезмерно большим для М.Л. Воронцова — человека со средствами, но не столь значительными, как у Строгоновых. Поэтому, скорее всего, речь идет о доме графа Александра Сергеевича на Невском проспекте, его она с полным правом считала собственным.

    Перед отъездом за границу с отцом графиня Анна Михайловна пригласила французского архитектора Жана-Батиста Валлен-Деламота, недавно появившегося на берегах Невы, составить некий проект. Можно предположить, что она хотела создать большой восточный корпус ансамбля, возведение которого представляется логическим шагом в развитии Строгоновского дома. Дошло ли дело до чертежей, не ясно, хотя два не реализованных плана восточного корпуса 1750-х годов нам известны. Один консервировал ситуацию, сохраняя полукруг стены во дворе, другой превращал восточный корпус в многоугольное сооружение.

    Ее муж, Строгонов, как мы видели, наоборот, желал сдать в аренду дом, казавшийся ему слишком большим, и нанять для собственного проживания меньшие апартаменты. Такая полярность мнений стала новой причиной для семейных споров. Ранее смерть императрицы Елизаветы Петровны, краткое царствование Петра III и «революция», произведенная его супругой, будущей императрицей Екатериной Великой, поменяли ситуацию при российском дворе. Граф A.C. Строгонов, поссорившись с Воронцовыми в результате принятия в «романовском конфликте» женской стороны, в середине 1760-х годов затеял длительный бракоразводный процесс с Анной Михайловной и у него уже тем более отпала потребность в новых залах. Не поехав в Москву, он занялся устройством загородных усадеб близ Петербурга.

    Дом Строгонова на Петергофской дороге был построен в 1765 году. Он находился неподалеку от первых Нарвских ворот, перенесенных в последующие годы на свое нынешнее место, то есть южнее. Небольшое восьмиугольное в плане здание имело бельведер, позволявший наблюдать близлежащий Финский залив Балтийского моря. Территорию регулярного французского парка окружал ров и двойная изгородь, а вход в него с запада и востока «охраняли» кордегардии в виде пропилей. С юга и севера симметрично им стояли одноэтажные павильоны. Главное здание усадьбы словно парило над парком, ибо возвышалось на особом плато, поддерживаемом каменной стенкой. Попасть на парадный двор можно было только по центральной аллее, поскольку там боскеты, вторившие квадрату внутреннего пространства, словно расступались, пропуская гостей. Автором оригинальной постройки раннего классицизма мог быть французский архитектор Валлен-Деламот, которому, как уже упоминалось, возможно, предлагались работы в качестве архитектора городского дома владельца.



    Один из планов первого этажа предполагал консервацию того плана строгоновского дворца, который отсылал к венскому шедевру Фишера фон Эрлаха


    Цокольный этаж здания был обработан рустом, второй и третий оформляли пилястры, неглубокие филенки и цветочные гирлянды — такие, как на Эрмитаже императрицы, возведенном французом в те же годы. Над скругленными углами квадратной в плане постройки стояли декоративные композиции, а на совершенно необычном ступенчатом аттике сидел мандарин под зонтиком, как на китайском павильоне в Люневилле (Франция) или на Чайном доме в Сан-Суси. Следует заметить, что хотя «китайщина» в творениях Деламота — не столь частый «гость», как у Антонио Ринальди, она все же присутствовала в его творчестве. В середине 1760-х Деламот создал два Китайских кабинета в Большом Петергофском дворце.

    Интерьеры дома, который неоднократно перестраивался, не сохранились. В одном из строгоновских альбомов я обнаружил лист с надписью на обороте «Альковъ ординарной е[го] s[иятельства г[рафа] а с с[трогонова]». Чертеж показывает очень небольшое помещение (пять аршин длина, столько же высота, а ширина — четыре; аршин, напомню, равен 71 сантиметру) с отделкой в духе Людовика XVI, чертеж можно связать с именем Деламота. К сожалению, трудно сделать окончательный вывод, ибо памятники того стиля почти не дошли до нас. Кроме того, российские собрания не располагают достаточно большим числом чертежей 1750–1760-х годов. Не исключено, что перед нами проект для Строгоновского дома на Невском проспекте, но все же скорее лист показывает интерьер загородного особняка Александра Сергеевича.



    Вид Приморской дачи графа A.C. Строгонова. Гравюра П. Штелина


    История Строгоновского сада на Большой Невке, то есть в противоположной, северной, стороне Петербурга, в известной степени напоминает биографию дома у Полицейского моста. Первый участок у впадения Черной речки в Большую Невку Сергей Григорьевич приобрел в 1743 году. В 1771 году был приобретен последний участок. То была мыза Мандурова, получившая свое название от финской деревни Мантарова. Трудное для русского уха название трансформировалось и распространилось на весь парк. Не позднее 1754 года барон Сергей Григорьевич обладал домом о «двух этажах с людскими покоями, анбарами, конюшнею, со всем деревянным строением и огородом с разными фруктами». Этот (или другой) дом, возведенный на месте прежнего (или на новом месте), изобразил в 1790 году Жан Балтазар де Траверсе. Оригинальное здание напоминает своим обликом Катальную горку в Ораниенбауме, возведенную Антонио Ринальди в 1762–1774 годах, что, наряду с имеющимся планом, зная о приверженности зодчих одним и тем же стилистическим приемам, позволяет датировать постройку Строгоновых примерно серединой 1760-х годов.

    Дом имел нижний каменный этаж, там архитектор разместил парадные комнаты. Их расположение показывает, что гости ожидались главным образом со стороны реки. Через три двери попадали в обширную Приемную, миновав которую и повернув налево можно было оказаться сразу в Столовой. В той же части дома располагались Круглый зал и Гостиная, где в алькове помещался диван, а в правой части находились Биллиардная с овальным потолком, напоминавшим Штукатурный покой в Китайском дворце, и Буфет. Между ними располагался вестибюль с лестницей, ведущей на второй, деревянный этаж.



    Небольшие размеры проектируемого помещения позволяют предполагать, что здесь представлен вид зала в доме Александра Сергеевича на Петергофской дороге. Возможно, Ж.-Б. Деламот был автором этого листа


    Завершалась постройка восьмиугольным бельведером, откуда, как и из здания на Петергофской дороге, был виден залив. Таким образом, в 1760-е годы граф A.C. Строгонов обзавелся двумя модными дачами. Если мои предположения верны, то для их создания он пригласил француза Жан-Батиста Валлен-Деламота и итальянца Антонио Ринальди. Каждый из них мог поучаствовать и в реконструкции главного невского дома, но это предположение исходит только из логики превращения этих зодчих в придворных мастеров Строгонова, связанных более или прочно с семьей на протяжении известного времени. Но таких сведений нет, да и сам факт строительства ими дач окончательно не доказан.

    Развода с А.М. Воронцовой Строгонов не дождался — она внезапно умерла в 1769 году. Этому событию предшествовала трагическая коллизия. В графиню Строгонову влюбился граф Н.И. Панин, забросивший службу в Коллегии иностранных дел. Узнав об этом, Александр Сергеевич, который увлекся княжной Екатериной Петровной Трубецкой, надеялся, что это ускорит решение его дела. Однако Панин, устав ждать развода Строгоновых, стал вздыхать о графин А.П. Шереметевой, которую из мести отравила тезка Анна Михайловна, но и сама не избежала той же участи. Во втором преступлении молва устами французского посла Корберона обвинила князя Петра Трубецкого. Женившись на его дочери Екатерине в том же 1769 году граф Строгонов вскоре вновь поехал в Париж, где провел 1771–1779 годы.

    Это путешествие — затянувшийся на целых восемь лет медовый месяц — серьезным образом продвинуло дело создания Кабинета, как именовали тогда частный музей владельца.

    Именно из Франции прибыло множество вещей, ставших непременным атрибутом невского дома. Над ним как будто довлело некое проклятие: почти беспрерывно целое столетие после его создания владелец, будь то мужчина или женщина, не имел спутника жизни.



    Вид выборгской дачи графа A.C. Строгонова до перестройки ее А.Н. Воронихиным. Лист из альбома «Voyage pittoresque» (Путешествующий по России живописец), исполненного Жаном Балтазаром де ла Траверсе для графа П.А. Строгонова, насчитывавшего около 400 листов и разрозненного впоследствии


    Графиня Екатерина Петровна была «характера высокого и отменно любезная. Беседа ее имела что-то особо заманчивое, она была одарена многими прелестями природы, умна, мила, приятна. Любила театр, искусство, поэзию, художество».[19] Таким образом разделяла (или делала вид) интересы мужа. Тем не менее после возвращения из Франции союз распался, причем второго развода Строгонов не затевал. Первый был слишком тягостным. Не исключено, что потеря Анны Михайловны, официального разрыва с которой граф долгое время желал, оставила настолько глубокий след в его душе, что он дал обет построить храм, возведение которого символически, посредством изображения храма на потолочном плафоне в доме-дворце, когда-то завещал ему отец. Так можно интерпретировать последующие события его жизни.

    Итак, Париж 1770-х — временное пристанище российского коллекционера, который поселился на rue Richelie близ Национальной библиотеки. Минуло двадцать лет с момента первого приезда Александра Сергеевича во французскую столицу, но там по-прежнему «день мешался с ночью». Это выражение принадлежит писателю, автору «Недоросля», Д.И. Фонвизину, который в ужасе писал родственникам: «День делают ночью, а ночь днем. Игра и прекрасный пол занимают каждую минуту. Кто не подвергается всякую минуту опасности потерять свое имение и здоровье, тот называется здесь философом».[20]

    Философом называли, вероятно, и графа Строгонова, который успевал участвовать в делах общества «вольных каменщиков» и добился там такого авторитета, что в 1773 году участвовал в реформировании французского масонства, а позже даже принял в одну из лож, под названием «Девять муз» Вольтера. Членами той ложи состояли многие выдающиеся художники, музыканты и литераторы — Парни, Делиль, Грез, Верне, Гудон. Там же во Франции Александр Сергеевич купил два десятка картин, преимущественно голландской и фламандской школ, «Амура-Гарпократа» Фальконе, «гробницу Гомера» (заочно) и попросил скульптора Ж.-П.-А. Тассара придать черты императрицы Екатерины II статуе Минервы, той, что граф нашел в его мастерской и немедленно купил.



    Мраморная Минерва Тассара сохранилась


    И холсты, и все прочие художественные покупки сыграли большую роль в формировании внутреннего мира графа Александра Сергеевича. Они были связаны с конкретными замыслами, воплощение которых не заставило себя долго ждать. Пожалуй, особенно интересной была скульптура Амура. Она представляет крылатого мальчика, пытающегося левой рукой достать стрелу из колчана. Приложив палец правой руки к губам, он как будто бы наблюдает за тем, чтобы шум не мешал его «охоте». Тем менее, чего или кого именно он опасается, остается загадочным. Возможны несколько интерпретаций жеста Амура.

    В древнем Египте бог Хор изображался как ребенок сходным образом, он просто сосал свой палец. Его греческий «эквивалент» Гарпократ, изображаемый в той же позе, превратился в божество молчания и тайны. В начале XVII века жест получил новую трактовку Скрытный мальчик стал богом любви, апеллирующим к благоразумию в вопросе выбора сердечной привязанности. Любая из этих интерпретаций в сущности применима к Купидону Фальконе. Но юный бог любви может рассматриваться и ищущим жертву среди своих зрителей. В этом смысле предостережение может трактоваться как призыв к созерцанию вероятнее, нежели к молчанию. Далее мы увидим какой интерпретации придерживался Строгонов.



    Г. Робер запечатлел факт совместного со Строгоновым паломничества на могилу Абеляра и Элоизы в Параклете


    Именно в парижский период Александр Сергеевич познакомился с «живописцем руин» Гюбером Робером, тот на одной из картин изобразил A.C. Строгонова и себя при осмотре могилы Абеляра и Элоизы. Эту картину ждала необыкновенная, драматическая история в России (о ней будет рассказано в IV части книги). В тот момент она стала собственностью графа, как и те шесть, что были заказаны в 1773 году для особого зала петербургского дома. На одном из холстов представлен собор Св. Петра в Риме, который «возбудил ревность» Строгонова, пожелавшего построить нечто подобное в Петербурге. Сорок лет спустя близ его дома появится храм, который отдалено напоминает римский образец.

    Жизнь Александра Сергеевича сложилась таким образом, что накануне своего 40-летия он испытал потребность в храме, идея возвести который заключалась в плафоне-завещании Большого зала его апартаментов. В этот решающий момент мирского бытия он оказался, наконец, под покровительством Минервы, количество ее изображений в доме на Невском проспекте увеличилось. Назову наиболее важные. К богине, написанной кистью Валериани, прибавилась Минерва Тассара, а также Минерва на картине Солимены «Аллегория правления». Две последние он привез после второго большого путешествия в Европу, о котором мы очень мало знаем. Однако без сомнения именно оно привело к окончательному комплектованию Кабинета (музея) и становлению феномена Строгоновского дома.


    Глава 8
    Любитель искусств

    Со временем известие о Строгонове и его доме распространилось по Европе и по Петербургу. Граф Александр Сергеевич даже стал прославляться как покровитель искусств. Пожалуй, своего апогея его слава достигла к 1791 году, когда Гавриил Державин написал знаменитую кантату «Песнь дому, любящему науки, или любителю художеств», положенную на ноты Дмитрием Бортнянским. Рефреном там звучали такие слова:

    Науки смертных просвещают,
    Питают, облегчают труд,
    Художества их украшают
    И к вечной славе их ведут.
    Блажен тот муж, блажен стократно,
    Кто покровительствует им.
    Вознаградят его обратно
    Они бессмертием своим.

    «Бессмертие» Строгонова обеспечивалось Кабинетом (музеем), в 1791–1796 годах перестроенным Андреем Воронихиным. С другой стороны, очевидно, что сочинение Державина инспирировал сам A.C. Строгонов к возвращению из заграничного вояжа Павла, ему, судя по всему, Александр Сергеевич и хотел показать себя во славе прежде всего. Церемония торжественной встречи отца с сыном, не состоявшаяся в 1756 году, имела место тридцатью пятью годами позже, под сохранившимся плафоном Дж. К. Валериани. С того времени дом вновь делился на две части, а идея строительства собора вновь стала актуальной.

    Этапы совершенствования дома графа Александра Сергеевича, в котором Кабинет (музей) занимал самое важное место, мы узнаем прежде всего из уст иностранных гостей. Заметки французского графа Фортиа де Пиля в начале 1790-х, голландца И. Меермана и польского короля Станислава Августа Понятовского в конце того же десятилетия, а также Генриха Реймерса в 1805 году и 1809 годах позволяют, хоть и весьма схематично, воссоздать облик дома.

    Де Пиль посетил дом Строгоновых на Невском летом 1791 года. Этот визит особенно драгоценен для нас, ибо вояжер оставил подробные указания о том, что и в какой последовательности показывалось любопытствующим в уже новом, устроенном Андреем Воронихиным Кабинете графа. Поднявшись по Парадной лестнице на второй этаж, гости попадали в Биллиардную. Чаще употребляемое в настоящее время название «Старая передняя» указывает на другую (и может быть более раннюю) функцию этого зала.



    Единственный обмерный план второго, парадного этажа невского дома, был сделан в мастерской А.Н. Воронихина между 1796 и 1811 гг. Показывает момент после завершения создания Кабинета (музея) и самое начало длительного периода формирования южного корпуса


    Название это пустил в оборот Александр Бенуа, вероятно, со слов дворецкого, сопровождавшего по дому знаменитого художника, критика и знатока искусств в самом начале XX столетия. Здесь до настоящего времени находятся барельефы с играющими путти — фрагменты переделанного впоследствии интерьера времен Воронихина.

    В следующем зале гостям первыми показывали те самые картины Гюбера Робера, что были одним из самых важных парижских приобретений их владельца. Собор Св. Петра, изображенный на одном из холстов, отсылал к Большому залу, соединяя тематически оба зала в единое целое.

    Рядом с картинами стояли четыре, по числу главных полотен Робера, скульптурных бюста. Они были исполнены из мрамора Гудоном и представляли славных деятелей Просвещения — Вольтера, Дидро, Д’Аламбера и Эйлера. По крайней мере, с первыми двумя из знаменитостей Строгонов познакомился в Париже.

    Далее Пиль называет Минеральный кабинет, и потому я вынужден миновать два загадочных зала (на месте нынешней Арабесковой галереи), сведений о ранней отделке которых не приводит ни один из посетителей. Лишь И. Меерман, получивший разрешение графа увидеть его сокровища в декабре 1797 года, говорит о небольшой ротонде с колоннами, выполненными из белого топаза. Впоследствии это произведение возможно стояло на столе в Картинной галерее.

    В северо-восточном углу здания располагался Минеральный кабинет. Для его создания Воронихин, возможно зная о старых планах Растрелли, соединил между собой не только два скромных зала 1740-х годов, но и добавил к ним прежние спальни третьего этажа. Четыре оси вместо пяти — единственная погрешность против задуманного предшественником «флигеля». Полученное пространство стало вполне пригодным для двухъярусного храма с хорами, но оно отошло минералам. Собственно, можно было бы поступить проще и сделать интерьер в одном уровне, как и предлагал Строгонову Ф.И. Демерцов. Воронихин, используя свой парижский опыт, выбрал сложный, более вместительный вариант.

    Фактов о жизни А.Н. Воронихина (1760–1814) сохранилось крайне мало. Допустимо предположить, что он состоял при юном графе П.А. Строгонове в качестве «придворного живописца и летописца», подобно М.И. Печеневу, мастеру «малого двора A.C. Сторогонова». В отличие от своего предшественника Воронихин проявил архитекторские способности, которые были развиты Ж. Роммом и каким-то малоизвестным парижским зодчим в период 1786–1790-х годов, когда бывший крепостной стал уже свободным. Последующие четверть века он беззаветно работал для своих покровителей, оставив свой след и как мастер императора Александра I (Горный институт и другие постройки), и как архитектор вдовствующей императрицы Марии Федоровны (г. Павловск).



    Эта картина Робера, возможно, имела исключительное значение в мыслительном процессе графа Строгонова


    В уютном и одновременно грандиозном интерьере использована архитектурно-декоративная система, применяемая, как правило, при сооружении зданий, посвященных Богу. Действительно, в первый момент можно подумать, что попадаешь в церковь — все на месте: двенадцать, по числу апостолов, колонн, паруса, хоры, свод. Но всмотревшись внимательно, замечаешь иные детали и смысл интерьера. На парусах помещены не евангелисты, а эмблемы искусств и наук, в люнетах — не ожидаемые сцены из Библии, а аллегории четырех стихий. Отражением влияний Нового времени можно считать Минеральный кабинет, устроенный в годы Великой Французской революции. Одновременно с храмами Разума (масонскими) на берегах Сены Александр Строгонов на невских берегах создал оду веку Просвещения.



    Яшмовый кабинет Агатовых комнат в Царском Селе послужил прототипом при проектировании Минерального кабинета. Рисунок шелка, использованного для обивки стульев, был применен и в Картинной галерее (указано А. Деревенсковым)


    Де Пиль рекомендовал посмотреть «коллекцию табакерок, украшенных разными драгоценными камнями, экспонаты по естественной истории, руды: золотую, серебрянную, оловянную, свинцовую, железную, камни, окаменевшие куски дерева, раковины и т. д., прекрасный кусок сибирского малахита… камень с венериными волосами… вид гиацинта из Бразилии».[21] Коллекция минералов, привезенных не только из самых отдаленных уголков России, но и из Англии, Германии, Исландии, Италии и других стран разных континентов, предопределила выбор Пантеона, знаменитейшего римского храма всех богов в качестве главного прототипа для оформления Минерального кабинета. Но только ли камням был посвящен зал?

    В люнетах находим скульптурные композиции, трактуемые обычно как аллегории четырех стихий. Думается, что замысел был более сложным. Каждая из них представлена в виде сидящих женских фигур. Обращает на себя внимание барельеф, расположенный в южном люнете над скрытым от взора несведущих проходом в Картинную галерею. Женщина в античном одеянии держит в руках чашу с огнем, в которой видна саламандра. Слева один путти держит в руке факел, показывая взглядом на некий камень, в то время как его товарищ гасит другой факел в сосуде с водой. Справа группа путти греется у поддерживаемого огня.



    Фрагмент южного люнета Минерального кабинета


    Согласно средневековым поверьям, саламандра обладала холодным телом, позволяющем ей находиться в огне, не сгорая, а также тушить любое пламя. В алхимии она, представляя собой дух огня как первоэлемента (так называемый «элементаль» огня), является одним из воплощений философского камня. Элементали находятся в равновесии посредством противоположностей: вода гасит огонь, огонь кипятит воду, земля сдерживает воздух, воздух раздувает землю. В таком случае рассмотренную композицию следует трактовать не столько как аллегорию огня, сколько шире — как представление алхимического процесса.

    «Аллегория воздуха» в северном люнете представлена в виде опирающейся на лук спящей охотницы, один юный помощник пробуждает ее к действию, показывая подсадную птицу, другой путти придерживает собаку.

    «Аллегория воды» в западном люнете держит в правой руке рыбу, которую ей, видимо, предоставил либо тот мальчик, что справа от нее держит удочку, либо веселая компания слева — та, что вытаскивает сеть из воды.

    И, наконец, «аллегория земли» изображена в образе опирающейся на льва Кибелы — богини плодородия, покровительницы городов и замков. На голове у нее так называемая градская корона, в руке ключ. Путти не только слева и справа от фигуры демонстрируют фрукты, но и в малых люнетах под арками. Дополнительное размещение атрибутов музыки на парусах, да и сами минералы могут трактоваться как элементы культа Кибелы, позволяет сказать, что этот зал, посвященный Воронихиным Натуре (в противоположность последующему залу Искусств), можно называть храмом Кибелы.

    Итак, в южном люнете Минерального кабинета над преградой на пути к Картинной галерее помещена «аллегория огня». В чаше можно заметить саламандру.



    Минеральный кабинет после реставрации. Верхняя галерея предназначена для второстепенных образцов. В верхней части дальней стены, над шкафами, «аллегория Земли» с Кибелой в центре


    Поскольку три прочие композиции не содержат алхимических элементалий (гномов, ундин и сильфов), то элементаль огня на южном люнете следует трактовать как стремление выделить именно его и указать на путь к алхимической лаборатории.

    Принцип оформления Картинной галереи идентичен Минеральному кабинету и, вероятно, тот же скульптор сделал два барельефа и в ней. В центре барельефа, дальнего от вошедшего в зал, показана женская фигура — «аллегория живописи». Она держит в левой руке палитру, пальцем правой указывая на картину (зеркало), которое ей подносит путти. Справа — натурный класс: лишь один из мальчиков растирает краски, трое других рисуют скульптурный бюст. На полу атрибуты класса: слепки, палитры и кисти. Слева от Живописи творческий класс: сидя перед мольбертом один путти уже пишет, двое других изучают альбомы в поисках вдохновения.

    Обернувшись назад, в сторону Минерального кабинета, зритель мог видеть другую композицию — «аллегорию скульптуры». С молотком в правой руке женская фигура опирается на бюст и делит композицию на две части. Справа двое мальчиков высекают из мрамора торс. Слева — в то время как одни формуют профиль, другие заняты работой над капителью колонны. И здесь получилась «мастерская Академии художеств».

    Нельзя сказать, что в Картинной галерее графа Александра Сергеевича в равной степени были представлены живопись и скульптура. Скорее это был храм только живописи, в котором имелись лишь три важных произведения резца. Удлиненный в плане зал, состоящий из трех частей: центрального, перекрытого цилиндрическим сводом, со скульптурными аллегориями живописи и ваяния в люнетах и двух купольных помещений по бокам. Первоначально архитектор намеревался устроить большое окно на восточной стене. Однако свыше шести десятков картин самых выдающихся живописцев столетия, для размещения которых главным образом и построен третий корпус домового ансамбля, заняли всю плоскость. Довольно значительному числу полотен места все же не хватило.



    «Аллегория скульптуры» показывала, что Картинная галерея задумывалась как класс Академии художеств


    Следует знать, что по традиции эпохи для подобного зала важно было не только качество отдельного холста, но и полнота охвата всех школ, а также красивое расположение полотен на стене. Кстати, граф обладал несколькими шедеврами, среди них следует назвать портрет Николаса Рококса ван Дейка и «Отдых на пути в Египет» Пуссена.

    Замечу, что не экспансия картин, а логика развития замысла Казанского собора стала главной причиной отмены окна, точнее — перенесения его в Физический кабинет, устроенный пятью годами позднее. Дело в том, что храм оказался дальше от красной линии (тротуара), чем предшествующая ему церковь Рождества Богородицы.

    Именно в Картинной галерее происходит действие пьесы-поговорки «Утро любителя драгоценностей», написанной графом для Эрмитажного театра. В небольшом произведении автор дает отповедь профанам, досаждающим ему издевательством над делом его жизни. «Театр представляет комнату картинную. Живописный станок стоит подле дверей, в которые входят; другой напереди театра, и на всяком из них по картине. На столе вдали лежат книги, развернутые эстампы, некоторые редкости из натуральной истории и пр.». Такова экспозиция.



    Достойный тщательного рассмотрения шедевр А. Воронихина, в данном случае демонстрирующего свой талант миниатюриста


    Пьеса начинается ворчанием слуги, вытирающего пыль с любимой картины хозяина «Избиение младенцев», на которое граф отвечает: «Я почитаю вещью необходимой в составлении счастью, особливо для человека чувствительного, некоторое почтение к глупостям подобных себе». Далее, по ходу действия он разъясняет свое кредо: «Я люблю хорошие и редкие вещи во всех родах. Особливо чувствую всякий раз новое удовольствие читать в неизмеримой книге природы, которая при всяком шаге представляет мне зрелище, достойное занимать мое любопытство». В пьесах, как это часто случается и в жизни, слабостью графа стремятся воспользоваться некие проходимцы, желающие продать ему чучела птиц, но в финале пьесы мошенники с позором выдворяются.

    Картина Солимены «Избиение младенцев», несмотря на свой ужасный сюжет, вероятно, входила в число любимых полотен Александра Сергеевича, ибо, как свидетельствует акварель Андрея Воронихина 1793 года, она висела над его креслом.

    За скульптурой Амура Фальконе и за зеркальной дверью в 1791 году были отделаны близкие к кухне помещения Столовой и Буфетной, оставленные де Пилем и другими мемуаристами без внимания. Итак, внутри Строгоновского дома главной составляющей Кабинета графа Александра Сергеевича являлись «храм Натуры» и «храм Искусства». В масштабе города дом уравновешивался садом, про который будет рассказано в следующей главе. Рассказ о Кабинете будет продолжен далее.

    Можно упрекать главного коллекционера из семейства Строгоновых в безрассудной трате средств, и, разумеется, его «инвестиции» в искусство не могут быть сопоставимы с предпринимательской деятельностью деда Григория Дмитриевича и других работников семьи петровского времени. Тем не менее, принимая своих кредиторов в Картинной галерее, этот (как и ему подобные) меценат доказывал свою платежеспособность, правда, это более потребуется его потомкам.


    Глава 9
    Игра со временем

    «Живя летом при дворе, то в Царском, то в Петербурге, граф по часту приезжал и на дачу Здесь на площадке противу дома раскинуты были палатки, где каждое воскресенье играла музыка. Сам граф, одетый в куртку из зеленой материи, вмешивался в ряды гуляющих, вступал с ними в разговоры и казался простым хозяином-гражданином. Но балы, даваемые им всему двору, в честь императрицы, были великолепны и не только не уступали своею роскошью, изяществом и вообще обстановкой балам, дававшимся другими лицами, но превосходили их. Одним словом, граф Александр Сергеевич, вместе с другими вельможами, умел показать все величие русского двора», — несколько наивно писал Н.М. Колмаков[22] о мызе Мандуровой, которую вскоре все знали как Строгоновскую дачу.

    Располагаясь на Выборгской стороне за Каменным островом и соединяясь с ним наплавным мостом, она относилась к типу общественного сада Века Просвещения. Неоднократно принимая своих друзей и гостей российского государства, граф желал показать и высоким, и простым жителям города постройки и монументы разных народов. Несмотря на открытый характер дома графа на Невском проспекте, коллекции оставались известными лишь небольшому кругу людей. Здесь же на значительной территории уникальные памятники истории смогли увидеть те, кто никогда бы не попал в палаты на Невском проспекте. Среди них важнейшее место отводилось загадочной гробнице.

    Осведомленный И.Г. Георги отметил в своем описании Петербурга важнейшую достопримечательность сада: «Привезенный сюда в прежнию с турками войну… под предлогом, будто бы был гроб Омира».

    В действительности, графа Александра Сергеевича обманул голландский авантюрист Паш фон Кринен, автор удачной публичной кампании. «Сосватанный» им Строгонову саркофаг датируется III веком н. э. и потому, конечно, не имеет никакого отношения к легендарному поэту. Возможно, граф подозревал голландца в подлоге, но не слишком огорчался, согласившись на иную версию: он считал свое сокровище гробницей Ахиллеса. И правда, на нем изображен во дворце царя Скиросского этот античный герой, переодетый в женское платье, но разоблаченный благодаря хитрости Одиссея.



    Мраморный саркофаг — самый устойчивый «бренд» Строгоновского сада


    Сохранившиеся изображения Строгоновской дачи в первый момент создают впечатление свободного расположения сооружений, но затем становится очевидным замысел композиции, спланированной заново или, возможно, усовершенствованной А.Н. Воронихиным. Архитектор предусмотрел зрительскую центральную ось обзора: она начиналась от дома, шла с севера на юг, пересекала луг и пруд, достигала статуи Нептуна на гиппокамах (морских конях) и заканчивалась искусственным островом на расширенной в этом месте Черной речке. Именно так, кстати, при создании своих садов поступал Гюбер Робер. Да и Чарлз Камерон что-то подобное устроил в Павловске на реке Славянка.

    На острове находился сложенный из диких камней грот, его создание связано, вероятно, с воспоминаниями о путешествиях в молодости графа Александра Сергеевича. На гроте стояла мраморная (по всей видимости) реплика Точильщика из флорентийского музея Уффицы. В настоящее время его атрибутируют как римскую копию с эллинистического образца неизвестного эллинистического мастера и связывают с группой произведений на тему Одиссеи из городка Сперлонги, расположенного в 116 километрах на юг от итальянской столицы на берегу Адриатического моря. Там находилась вилла императора Тиберия, частью ее был сохранившийся до наших дней грот на берегу Адриатического моря, он и дал название городку. Другой грот, Сибиллин, Строгонов видел в 1755 году во время поездки из Рима в Неаполь.



    Центральная часть парка A.C. Строгонова. За скульптурой Нептуна на гиппокамах (морских конях) виден остров с гротом и хижиной. Слева — «древний», справа — «современный» мосты


    В Строгоновском саду были сделаны декорации для «иллюстрированного» античного сочинения. В результате бури, учиненной богом морей Нептуном, Одиссей оказывается на острове, где его и встретила нимфа. В разных местах парка размещались образцы мусульманской, китайской и египетской архитектуры, как указания на места странствий героя. На остров перекинули два моста, казавшиеся произведениями разных эпох. Первый отличался конструктивной ясностью и был выполнен из дерева. Второй построен из кирпича и облицован камнем для имитации древнего облика. Руина, чаще всего рукотворная, — непременный и важнейший элемент английского парка, который представлял собой Строгоновский сад в тот момент. Вероятно, в этом месте рассказа следует процитировать французского садовника и поэта Жака Делиля:

    Но свежесть, роскошь, блеск строений современных
    Сравнится ль прелестью с таящейся в стенах
    Старинных крепостей суровой красоты?
    Как привлекателен шершавый и простой
    Их камень, мхом, травой и плесенью покрытый,
    Хранящий дух легенд, дождем веков омытый!

    Для созерцания всех упомянутых сооружений предназначался знаменитый воронихинский павильон, за ним, так же как и за садом, закрепилось название «Строгоновская дача» — прекрасный маленький дворец, или вилла. В качестве «оппозиции» ей построили «хижину» на острове, она представляла собой двуэтажное, квадратное в плане здание, увенчанное голубым куполом. Нижний рустованный этаж прорезали огромные венецианские окна с цветными стеклами. Наверху был единственный зал, окруженный широкой коллонадой.



    Вид на дачу графа Александра Сергеевича из грота, истинные размеры которого были много меньше, чем представляется на этой акварели С.Ф. Галактионова


    Вскоре после завершения перестроек на даче состоялся праздник. Французская портретистка Элизабет Виже-Лебрен описала следующим образом: «Со всех сторон к нам подплывали лодки… В три часа мы поднялись на крытую террасу, обрамленную колоннами, куда ото всюду проникал дневной свет. С одной ее стороны можно было наслаждаться видами парка, с другой — зрелищем Невы, покрытой тысячами лодок, более или менее украшенных… На этой же террасе нам подали превосходнейший обед… Во время нашей трапезы раздавались сладостные звуки духового оркестра, великолепно исполнившего увертюру к „Ифигении“… После обеда мы соврешили прелестную прогулку по парку, а к вечеру снова поднялись на террасу, откуда при спустившихся сумерках наслаждались зрелищем нарочито устроенного для нас фейерверка, каковой, отражаясь водах Невы, производил магическое впечатление».[23]

    Эти развлечения были частью «греческого вечера», устроенного Строгоновым в честь французской эмигрантки и ставшего своего рода презентацией его сада. Рассказ о празднике помещен в самом начале российского эпизода мемуаров. Поэтому может сложиться впечатление, что он состоялся в июле 1795 года, сразу после приезда художницы.

    Однако следует иметь в виду, что источник представляет собой не подобие дневника, а довольно свободный текст. Воспоминания эмоциональной дамы впоследствии смешались, и она расположила их в свободном порядке. «Греческий вечер» не мог проходить ранее 1796 года, когда дача Александра Сергеевича приобрела классический вид.



    Чудом уцелевший уникальный лист. План первого этажа Строгоновской дачи, выполненный А. Ринальди, был превращен в рабочий А. Воронихиным, тот в целях экономии времени и средств непосредственно на листе предшественника показал графу свои предложения


    В настоящее время достаточно хорошо известно, как создавался этот воронихинский шедевр. За образец переустройства зодчий взял галерею в Царском Селе, едва законченную тогда Чарлзом Камероном и позднее получившую его имя. На первом этапе работ архитектор Федор Демерцов (он на короткое время привлекался к проектированию) сочинил проект, в котором точно воспроизвел фасад шотландца, но для меньшего по объему сооружения. При сохранении фронтона здание оказалось бы тяжеловесным. Строгонов это понимал и отстранил Демерцова от дальнейшей работы. Воронихин — мастер более свободный в полете своей творческой мысли — отказался от давления прототипа и добился легкости здания, увенчав его куполом и устранив фронтон. Разобрав верхние деревянные конструкции, архитектор максимально сохранил кирпичные стены внизу. Заменив окна, он обогатил боковые фасады рельефами и колоннадами.

    Как и другие русские богачи, Александр Сергеевич стремился добиваться первенства во всем, и надо отметить намерения исполнялись. И.М. Долгорукий, описывая празднования воскресений на Строгоновской даче, стоившие каждый раз хозяину 500 рублей (огромную сумму), свидетельствует об участии в гуляниях всех сословий; горожане в конечном итоге предпочли веселиться здесь, а не на даче Л.А. Нарышкина «Ба-Ба», располагавшейся на Петергофской дороге. Прежде именно там предпочитали бывать петербуржцы, что вызывало ревность Александра Сергеевича.



    Панорама набережной Большой Невки в период расцвета Строгоновской дачи. Слева направо видны жилые постройки 1790-х гг.: дом Александра Сергеевича, флигель барона Александра Николаевича и дом Павла Александровича. Рисунок, положенный в основу гравюры, был исполнен с Каменного острова, откуда можно было переправиться к Строгоновым по плашкоутному (наплавному) мосту



    Руинный мост на Строгоновской даче


    Парки, насыщенные в большей или меньшей степени «рассказывающими» павильонами, часто создавались в Европе по заказам просвещенных вельмож и просвещенных монархов. Как правило, он окружал летний дворец своего создателя. В России наилучший пример — Царское Село императрицы Екатерины II. Строгоновский случай характерен тем, что его сад находился на значительном удалении от городского дома, а владелец ограничился относительно небольшим жилищем. Другой особенностью была установка здесь (довольно случайная) гробницы, связанной благодаря предприимчивости авантюриста с легендарным поэтом.


    Глава 10
    Физический кабинет

    Используя особенности планировки дома патрона, А.Н. Воронихин, предполагая, вероятно, в том числе и просветительские цели, уже в середине 1790-х годов использовал египетскую декорацию для оформления алхимической лаборатории графа Александра Сергеевича. Те краткие сведения, что уже приводились и будут дополнены ниже, показывают, что появление у Строгонова «храма Амона» представляется логичным следствием его мыслительной деятельности.

    В 1762–1768 годах в Москве публикуется «Сетос» — роман Ж. Террасона, переведенный Денисом Фонвизиным и названный им «Геройская добродетель, или Жизнь Сифа, царя египетскаго, из таинственных свидетельств Древняго Египта взятая». В 1770 году в Берлине вышел в свет другой анонимный трактат на тему Египта с загадочным названием «Крата Репоа». Этой книге, автором которой был прусский военный советник Карл Фридрих фон Кеппен (1734–1798), предстояло не только сыграть определяющую роль в истории европейского масонства XVIII–XIX веков, но и стать «фундаментальным документом» западной эзотерики в целом.

    Сочинение Кеппена в скором времени приобрело широкую известность и в последней четверти XVIII века выдержало ряд переизданий. В 1779–1784 годах в Москве и Санкт-Петербурге публикуются три русских версии «Крата Репоа». Подзаголовок трактата («Посвящение в древнее тайное общество египетских жрецов») не оставлял у образованного современника сомнений в принадлежности книги к давней традиции любомудрия (философии), достигшей в XVIII века небывалого доселе подъема. Сформировалась традиция египтософии или изучения воображаемого Египта, рассматриваемого в качестве источника всей эзотерической премудрости и вневременной идеи, слабо связанной с исторической реальностью.

    Вероятно, в 1796 году, осенью при необъяснимом почти точном совпадении с началом правления Павла I, в конце восточной анфилады на месте прежних Столовой и Буфета, за зеркальной дверью была устроена новая, наиболее тайная часть Кабинета графа A.C. Строгонова. Про эту дверь сохранился анекдот, приводимый Н.М. Колмаковым: «Рассказывают, что однажды, позвав своих друзей на обед, он вдруг объявил им, что повар его неизвестно куда исчез, оставив его и гостей без обеда; последние спешили уходить, как вдруг незаметно раскрылась широкая зеркальная дверь, и изумленным гостям представился вид роскошнейшего обеденного стола».[24] На самом деле перед дверью уже довольно продолжительное время стояла скульптура Амура (об ее трактовках упоминалось в главе 7), самая древняя интерпретация смысла изваяния, вероятно, подразумевалась Строгоновым.



    Посмертный портрет графа A.C. Строгонова работы А. Варнека. Изображен в костюме кавалера ордена Андрея Первозванного. За спиной — статуя Юпитера-Амона из Физического кабинета (надпись на ее постаменте «ARS ÆGIPTIACA PETROPOLI RENATA. MDCCCX» — Искусство египетское в Петербурге возобновлено. 1880). На столе с ляпис-лазурью из Картинной галереи, рядом с кавалерской шапкой, гранитная ваза, под ним копия Укротителя коня Кусту. В окне — Казанский собор как главный результат жизненного пути


    Тема любви сама по себе мало интересовала графа Александра Сергеевича. Амур, поставленный среди картин, призывал к созерцательной тишине — вокруг скульптуры располагался особый отдел аллегорий в живописи. Когда позади Амура появилась алхимическая лаборатория, придав двери функцию преграды, жест его правой руки можно рассматривать как указание на тайну. Можно предположить, что подобные опыты происходили в отдаленной части дома и ранее, прежде чем принадлежность хозяина к масонству обозначалась столь материально.

    Десятилетием ранее, в 1785 году, Екатерина II издала пьесу «Обманщик», впервые представленную в Эрмитажном театре 4 января 1786 года. В ней к Самблину (Строгонову) приходит человек с фамилией Калифалкжерстон, образованной императрицей, вероятно, в результате впечатлений от фамилий двух англичан на службе Екатерины II: контр-адмирала Дж. Элфистона и Джона Роджерсона (в России его называли Иоганн Джон Самуил Рогерсон или Иван Самойлович Рожерсон, 1741–1843), шотландского доктора императрицы, а также восточного слова «калиф», которое, вероятно, должно было усилить впечатление шарлатанства. Калифалкжерстон убаюкивает бдительность Самблина демонстрацией своих необыкновенных магнетических способностей и обещает поправить его финансовое положение путем изготовления золота и алмазов.

    После трех месяцев непосредственного кипения котел с золотом неожиданно лопается. Не потерявший самообладания Калифалкжерстон просит Самблина достать крупные алмазы для кипечения во втором котле. В противном случае, по его мнению, катастрофа повторится. Не без внутреннего сопротивления хозяин дома отдает злоумышленнику новые драгоценности, но и они не спасают положения. Исчезает и второй источник богатства.

    В пьесе «Обольщенной», впервые поставленной на сцене Эрмитажного театра 2 февраля 1786 года, главный герой — алхимик, ему дана фамилия Радотов (от французского глагола radoter — болтать). Действие начинается с того, что супруга высказывает опасения относительно его вменяемости, ибо во время последнего недомогания тот: «Уверить <…> старался, что болезнь есть благое самое состояние». Кроме того, странность Радотова состоит в уклонении «от того, что нам кажется хорошо, весело, приятно; равномерно и от людей и дел».

    Отвечая на вопрос о том, как именно это происходит, госпожа Радотова говорит: «Углубясь в мыслях сидит на стуле, перед ним на столе лежит раскрытая книга, читает ли он или нет, того я не знаю; но когда я вхожу, он меня не слышит и не видит, и нахожу его обыкновенно глаза утупя, на одном месте недвижим, точно аки написан на картине». Следом за этим она объясняет, как это произошло: «С тех пор как последний раз был в отпуску привез человека, с которым, запершись, сидит долго и приводят других людей, коих имена и состояние мало кому известны. Одеты они дурно, говорят языком не вразумительным, лицом бледны…». Императрица описывает заседание масонской ложи в доме Радотова следующим образом: «Мы вошли в горницу, где посредством огня производят будто сокровища бесценные». На печи, как и в предыдущей пьесе, стояли три горшка: «Один с золотом, другой с каменьями, а третий с исцелительным составом для всех вообще болезней». В последнем горшке был «философский камень».

    В основе всех металлов лежат два принципа — Ртуть (философская Ртуть) и Сера (философская Сера). Ртуть является принципом металличности, Сера — принципом горючести. Следует подчеркнуть, что философская Ртуть и философская Сера не тождественны ртути и сере как конкретным веществам. Обычные ртуть и сера представляют собой своего рода свидетельства существования философских Ртути и Серы как «принципов», причем «принципов» скорее духовных, нежели материальных. «Принципы» алхимической теории предполагают, что действие высоких температур (метод огня) есть наилучший метод для упрощения состава тела.

    Алхимики следовали натуре, где сухие испарения, конденсируясь в недрах Земли, дают Серу, мокрые — Ртуть. Затем под действием теплоты два «принципа» соединяются, образуя семь известных металлов — золото, серебро, ртуть, свинец, медь, олово и железо. Золото — совершенный металл — образуется, только если вполне чистые Сера и Ртуть взяты в наиболее благоприятных соотношениях. В земле образование золота и других металлов происходит постепенно и медленно. Алхимики считали, «созревание» золота можно ускорить с помощью некоего «медикамента» или «эликсира», который приводит к изменению соотношения Ртути и Серы в металлах и к превращению последних в золото и серебро.



    Изображение Амона С. Суханов составил из двух частей сердобольского гранита



    Так английский художник Дж. Райт представил комнату алхимика. Мрачные «готические своды». Свет чуть проникает сквозь витраж. Все внимание концентрируется на реторте


    Поскольку плотность золота больше плотности ртути, считалось, что эликсир должен быть очень плотной субстанцией. Позднее в Европе эликсир получил название «философский камень». Собственно, философский камень — начало всех начал, мифическое вещество, способное дать своему обладателю бессмертие, вечную молодость и знания. Но не эти его свойства, в первую очередь, привлекали алхимиков. Главное, что делало этот камень таким желанным — это его легендарная способность превращать любой металл в золото. Желая высмеять своего оппонента, Екатерина II намеренно исказила алхимический процесс.

    Хотя перед нами художественные произведения, мы, без сомнения, имеем портрет графа Александра Сергеевича. Друживший в молодости с Чуди и Сан Северо он с течением времени не остепенился, явно был алхимиком сам и, кроме того, окружил себя «подозрительными» и случайными людьми. Доступ в его дом, как в 1760-е годы, оставался чрезвычайно легким. Кабинет графа был уже сформирован, хотя еще не получил архитектурного оформления. Его часто обманывали, и он постоянно имел проблемы с кредиторами. Наконец, Строгонов находился в постоянном диалоге с Екатериной II. Та, во-первых, не верила в искренность своего поданного, а во-вторых, не признавала как благотворных намерений масонов, так и алхимии. Однако вернемся к дому A.C. Строгонова.



    Вид на Библиотеку (Большую библиотеку) невского дома от Физического кабинета. Фото 1865 г., когда Спящего Геркулеса Бачо Бандинелли уже преместили в Картинную галерею


    Существовали две части одного помещения. Первая часть, или преддверие, отводилось библиотеке, или Большой библиотеке, поскольку впоследствии появилась Малая — в южном корпусе. Высокие шкафы (не исключено) прислонили к зеркалам, оставленным от прежней отделки. Странные рамы, показанные на планах, судя по всему, предназначались для витражей, часто «сопровождавших» книжные сокровища. Наполнение зала впервые кратко описал голландский путешественник И. Меерман, он посетил Строгонова в декабре 1797 года. Сказав о бесценных французских и английских книгах, он упомянул мраморного «Спящего Геркулеса», приписав его авторство со слов владельца — Микеланджело. В настоящее время его автором считается Бачо Бандинелли, менее знаменитый скульптор итальянского Возрождения.

    Далее находился Физический кабинет с камином, первое упоминание о котором встречается также у Меермана. Он пишет, что кабинет декорирован в египетском и этрусском стиле. По другим источникам, в частности, по проекту Воронихина, мы знаем, что свод поддерживали мужские и женские фигуры египтян. Их присутствие обозначало плодородную силу огня, который выращивал из спермотозоида гомункула. Тут же находилась реторта.

    При входе в зал стояли две колонны с капителями из цветов лотосов. Они символизировали Геркулесовы столбы — конец света в масштабах строгоновского владения, а также Яхина и Боаза, что описаны в Библии как принадлежность Соломонова храма и всегда изображались или ставились в масонской ложе, которая была моделью древней постройки.

    Боаз и Яхин — два медных, латунных или бронзовых дверных столба, стоящие в притворе Храма Соломона — Первого Храма в Иерусалиме. Боаз, стоявший слева (северная колонна), символизировал разрушение, первозданный Хаос. Яхин, находившийся справа (южная колонна), — знак упорядоченности. Плетенная корзина стояла на каждой капители, украшенной лилями.



    Опыт архитектурной реконструкции Физического кабинета, предпринятый совместно с художником И. Несветайло на основании проекта А. Воронихина 1796 г. и сохранившихся элементов отделки


    В зале было два окна. Одно из них, восточное, было обращено на свободное место за храмом Рождества Богородицы, где уже строился Казанский собор. Просматривался он из Физического кабинета или нет — мы не знаем, но это подразумевалось. Второе окно, западное, смотрело во двор. Был или не был устроен садик, о котором писал А.Н. Воронихин 23 августа 1793 года, также не совсем ясно. Концепция алхимической анфилады как будто предусматривала вид природы как оппозицию виду собора. Замысел с пользой использовать большое пространство, невидимое из большинства парадных комнат и недоступное взору любопытных из-за внушительных ворот, появился сразу после отказа от почетного двора, и с этим решением связано, судя по всему, появление новой Парадной лестницы, входа с Невского проспекта и садика. Если сад появился в 1793 году, то, возможно, тогда же Воронихин устроил и новый вход. Когда хозяева перестали принимать гостей во дворе, у западного фасада задумали возвести деревянную пристройку, которая появилась только в 1833 году. В 1840-е годы в центре двора устроили голубятню. В год на кормление птиц выделялось 105 рублей 20 копеек.

    Достоверно известно, что в 1908 году во дворе разбили садик, желая компенсировать утрату большого и знаменитого Строгоновского сада на Выборгской стороне Петербурга.

    Как и в других случаях, Физический кабинет совершенствовался, причем самим Воронихиным. С течением времени он поставил за камином любопытную герму, представляющую Юпитера-Амона. Это было составленное из отдельных фрагментов гранитное изваяние с надписью на пьедестале «ARS ÆGIPTIACA PETROPOLI RENATA. MDCCCX» — «Дух (искусство) Египта в Петербурге возобновлен. 1810». Таким образом датировалась работа Самсона Суханова, вероятно, поставившая точку в 15-летнем оформлении интерьера. Созданием Физического кабинета Александр Сергеевич завершил, и это было логично, формирование музея, превратив свой дом в подобие средневекового замка. Строго говоря, Кабинет начинался в храме Кибелы, но очевидно, что тема собора «звучит» уже в зале для картин Гюбера Робера. Начинаясь у живописного изображения собора св. Петра, она заканчивалась видом реального храма. Столь же логично, на мой взгляд, начать этот «алхимический» путь в Большом зале от плафона Дж. Валериани. В таком случае жизненная коллизия Строгонова выявляется в его доме весьма явственно. Это — путь к храму. Мысль Александра Сергеевича относительно статуса дома развивалась разнонаправленно. Как собиратель, он хотел видеть как можно больше зрителей своих сокровищ. Как владелец лаборатории, он хотел ограничить доступ в свой мир.

    Как рассказывалось выше, первоначально владельцы Строгоновского дома предполагали отделать в стиле барокко весь дом, который мог рассматриваться в качестве совершенного при четырех зданиях вокруг двора. Однако до создания Большого зала в северном корпусе и сооружения там церкви дело так и не дошло. По этой причине Большой зал апартаментов Александра оказался главным в доме. Одна из осей здания, проходящая через него, ведет к храму в соседнем квартале, который превратился в конечном итоге в великолепный и важнейший для Санкт-Петербурга собор иконы Казанской Божией Матери.

    Идея строительства храма подчинила себе замысел дома, который надо понимать как путь к храму. Как было показано в начале книги, подобное понимание жилища являлось традицией рода. Новым было лишь движение через собрания Кабинета произведений человека и природы (натуры, как говорили в XVIII веке).


    Глава 11
    Казанский собор

    Несмотря на свое негативное отношение к быстрому строительству, в статусе наследника престола, именно великий князь Павел Петрович, став наконец императором, продемонстрировал классический пример подобной стройки при сооружении Михайловского замка. Колоссальное сооружение воздвигнули всего за четыре года. Имея исключительно прочные стены, оно не относится к числу плохо построенных зданий, но его отделку все же не завершили в соответствии с замыслом. Это общая проблема домов, особенно болезненная для общественных сооружений: их следует завершать ранее, чем поменяются вкусы заказчика.

    Правда, причина спешки Павла I состояла не в желании наслаждаться собственной резиденцией, отвергнув Зимний дворец Франческо Растрелли, начатый при императрице Елизавете и завершенный при отце императоре Петре III. Дело в политике: прежнее здание не отражало взглядов монарха на необходимый образ дворца императора, претендовавшего на большее значение в Европе, чем его предшественники. Рассудительный и сомневающийся русский зодчий Василий Баженов, который выстраивал образ замка в начале 1790-х годов и потому претендовал на место архитектора, был отодвинут в сторону. По наметкам самого монарха стройку завершил энергичный итальянец Винченцо Бренна, он умел работать быстро и в точности исполнять волю сиятельного заказчика, какой бы странной она не являлась.

    Примерно такие же сроки — три года — монарх отводил на сооружение Казанского собора на Невском проспекте. В данном случае отвергался Исаакиевский собор, его строительство не успела завершить мать монарха — императрица Екатерина II, правившая долго — целых тридцать четыре года. Проект Антонио Ринальди (пятикупольный храм с колокольней) начали исполнять в 1768 году, на шестом году ее правления. Тогда архитектору было 60 лет или около того. К моменту смерти Северной Минервы — 1796 год — собор был доведен только до карниза. Зодчий скончался двумя годами ранее — в 1794 году. Следовало одновременно решить две большие задачи: что-то сделать с Исаакиевским собором и построить Казанский собор.

    Выполняя желание монарха, Винченцо Бренна с первой частью задачи справился быстро, уменьшив размеры верхней части здания и главного купола. Поскольку мрамор, заготовленный для облицовки верхней части Исаакиевского собора, был передан на строительство резиденции Павла I — Михайловского замка, собор достраивали с использованием кирпича. От возведения четырех малых куполов отказались. Подобное странное «полурешение» лишь откладывало решение проблемы. Очень скоро Исаакиевский стали перестраивать.

    Вторая задача состояла в возведении храма Казанской Божией Матери, и, надо думать, Бренна был готов заняться этим проектом.



    Казанский собор. Вид с юго-запада



    Казанская шапка


    Однако рядом находился дом графа Александра Сергеевича, а он рассматривал строительство церкви как дело престижа семьи и имел собственные взгляды на проект. Еще в 1773 году граф Строгонов заказал Гюберу Роберу картину с видом храма Св. Петра. Судя по всему, еще тогда, после появления сына на свет, он решил быть достойным предков, соорудивших несколько великолепных храмов, в том числе храм Рождества Богородицы в Нижнем Новгороде и Благовещенский собор в Сольвычегодске. Однако потребовалось изрядное время, чтобы проект состоялся.

    Модель Джакомо Кваренги, работавшего над проектом храма в середине 1780-х годов, не сохранилась, но известно его любопытное письмо от 1 марта 1785 года. В нем архитектор перечислил проекты, к которым, как он считал, «будет приступлено вскоре». Среди них — «Церковь Казанской Божией Матери, у которой будет двадцать две колонны гранитные из цельных кусков, по диаметру и высоте равные таковым в портике Ротонды (т. е. Пантеона. — С.К.)».[25] Никакие другие детали неизвестны, но не может быть сомнений в том, что именно Пантеон в виде православного храма должен был появиться на Невском проспекте. Нет оснований утверждать, что этот проект инспирировался Строгоновым, но не знать о нем он не мог. Однако его страстное желание строить не имело шансов на реализацию.



    Интерьер собора. Центральный неф ведет к иконостасу, устроенному по проекту К. Тона


    Дело, вероятно, даже не в том, что, кроме «учености» и странной семейной жизни, Александр Сергеевич имел склонность к алхимии, и этот «недостаток» имел большое значение в глазах «Семирамиды Севера». Гораздо важнее то, что Пантеон как архитектурная идея не интересовал Екатерину II как политика, бросавшего взгляды почти исключительно на юг, а святого Петра если она и желала видеть, то в Екатеринославле.

    Реализация проекта «собора Св. Петра в России» оказалась возможной только при императоре Павле. Кажется, Строгонову не требовалось играть на известных противоречиях между сыном и матерью, отодвинувшей его от престола. Вероятно, было вполне достаточно совпадения мыслей по поводу архитектурного замысла. В 1782 году, еще будучи великим князем, Павел Петрович выразил желание иметь в России нечто подобное римскому собору Св. Петра.

    Во время заграничного путешествия наследник российского престола писал московскому митрополиту Платону: «Вы в письме своем много чести делаете, сравнивая мои упражнения с Кировыми. Они ни славою, ни важностию не могут с оными быть сравнены; но со стороны добрых намерений могут на Кировы походить когда-нибудь».[26] Имеется в виду персидский царь Кир Великий или Старший, который восстановил Иерусалимский храм. Именно этот герой, как я предположил выше, был представлен Дж. Валериани в плафоне Большого зала Строгоновского дома.

    Посетив Рим в 1782 году, великий князь Павел Петрович сообщал своему корреспонденту: «И мы здесь, хотя сутки остались и спешим в Неаполь, уже остатки трудов великих людей видели с восхищением и с чувством поощрения к уподоблению себя, происходящим от заключения, что и мы такие же люди, то для чего же и другим таковым не быть? Церковь Св. Петра такова, что желательно бы было, чтоб друг мой архиепископ Московский в таковой в Москве служил».[27]

    Итак, в первый момент будущий монарх не имел конкретного места для задуманного сооружения, и потребовались усилия, в том числе и графа Александра Сергеевича, чтобы идея «нового Ватикана» окончательно сложилась. Император Павел претендовал на первенство в христианском мире, атакованном в тот момент Наполеоном. Монарх, давший укрытие Мальтийскому ордену, был готов приютить и папу римского. Для этого ему был необходим, причем быстро, собор Св. Петра или, по крайней мере, его подобие.

    Не может не привлечь внимания удивительное топографическое совпадение между положением Казанского собора и Михайловского замка с одной стороны, и собора Св. Петра и Замка Св. Ангела Михаила в Риме, с другой. Итальянская резиденция была первоначально мавзолеем императоров, а затем превратилась в убежище для пап, они и дали ему название. Следует также видеть совпадение планов двух замков, особенно заметное в начальный период проектирования российского дворца. Замок Св. Ангела имеет четыре бастиона, названные в честь евангелистов. Один из планов русского замка 1780-х годов также имел башни по углам.

    В дальнейшем от башен отказались, но зрительная связь с храмом осталась и она вновь отсылает к Риму, ибо от юго-западного угла римского замка улица ведет прямо ко входу в собор Св. Петра (существует и особый ход в Ватикан по стене). Таким образом, желание Павла I пригласить папу римского в город Св. Петра или самому стать главой объединенной церкви, было подкреплено строительством храма, которое 22 ноября 1800 года возглавил граф A.C. Строгонов. Он стал первоприсутствующим в Комиссии по построению храма Казанской Божией Матери. Закономерно предположить, что именно Александр Сергеевич мог инициировать комбинацию «Казанский вместо Исаакиевского», нанесшую удар по имиджу монарха.

    Несмотря на очевидный талант Бренна как «менеджера» и проведенный «конкурс», который выиграл Чарльз Камерон (22 октября 1800 г. ему было поручено составление проекта), при выборе архитектора все же остановились на Андрее Воронихине, хотя к тому времени он еще не успел достаточным образом проявить свои способности. Храм должен был строить россиянин. Так думал Строгонов, и ему удалось убедить в своей правоте монарха. 14 ноября проект поручается его зодчему. В тот момент сам Александр Сергеевич уже почти старик, чья карьера неожиданно пошла вверх.



    Исполненный Самсоном Сухановым фрагмент убранства царского места Казанского собора



    Не ограничиваясь усилиями по строительству, граф Александр Сергеевич пожелал подарить «своему храму» потир


    В 1798 году, накануне распада Священной Римской империи и, возможно, по этой причине, Александр Сергеевич получил от императора Павла I титул российского графа. Тогда же, после смерти И.И. Шувалова, Строгонов стал обер-камергером императорского двора. В январе 1800 года он был назначен президентом Академии художеств, сменив на этом посту француза О. Шуазель-Гуфье.

    Граф Строгонов оказался идеальным главой учреждения, располагая значительным влиянием, средствами и обеспечивая художников заказами не только частными, но и казенными. По его настоянию в Устав был включен следующий пункт: «Все государственные места, имеющие в ведении своем публичные здания, гражданские и священные, заимствуют советы Академии и препоручают строение и украшение их художникам, воспитанным в Академии, предпочтительно пред иностранцами, имеющими равное достоинство».

    Это было исполнением мысли В.И. Баженова, высказанной в докладе «Примечания о Императорской Академии художеств», в котором, в частности, говорилось: «Академия могла бы приращать более сама художников и добрых сограждан в отечестве нашем, особливо если бы одобрением Монаршим вошло в обычай отдавать казенные работы российским художникам под присмотром академическим, а не иностранцам, отнимающим у Россиян не только хлеб, но и самой случай показать свое усердие и искусство».[28] Назначение Воронихина кажется логичным для «национальной партии». Вопросом дискуссии являются национальные черты в самом сооружении.



    «Античный фрагмент» собора, одновременно триумфальная арка и звонница


    Приведу любопытный фрагмент описания храма, составленный, вероятно, самим автором: «Сверх карниза прорезанной 16 круглыми окнами зубчатый аттик, также выходящий из оного овальный свод с крестом на вершине одним видом своим долженствует, елико возможно, представить образ древней великокняжеской короны российской».[29] Составив первоначальной проекты в виде «Св. Петра» и «Св. Павла», в конечном итоге Воронихин остановился на идее «русского купола», правда, не совсем ясно, на какой именно образец ориентировался архитектор.

    На первых проектах купол имеет подобие шапки Мономаха. Впоследствии он стал более вытянутым и начал более походить на так называемую «Казанскую шапку». Даже в процессе быстрого строительства храма художественный идеал успел смениться. Актуальным стал русский стиль, в его зачаточном состоянии он представлен в проекте Храма Христа Спасителя Воронихина от 1813 года.

    Строгоновский зодчий приложил немало стараний для осуществления проекта. К числу его удач принадлежит не столько коллонада, сколько устройство крытых проездов. Они имеют прямой пролет и тем самым, а также «окнами» призваны напоминать гигантский недостроенный античный дом. Есть и прямой аналог — арка Аргентариев, которая является составной частью римской церкви раннего христианства Сан-Джорджо ин Велабро.

    Эта церковь, посвященная Георгию Каппадокийскому, изначально была основана в античном Риме посреди греческого квартала.[30] При возведении проездов Воронихин выдержал противодействие И. Старова. Для этого понадобилось даже устройство особой модели и ссылка на высочайшую волю.

    Подобный образ находим в доме Строгоновых на Невском проспекте.



    Парадная лестница дома Строгоновых создает образ дома, построенного на руинах античного храма


    Парадная лестница Воронихина появилась там на месте великолепного, украшенного лепкой и золотом творения Франческо Растрелли не позднее 1805 года, когда ее упоминает Т. Реймерс в своем сочинении об Академии художеств. Каждому любителю искусств должен запомниться один из самых необычных и смелых примеров решения лестниц в европейской архитектуре: марши поставлены на четыре дорических колонны, одна из которых ушла в землю, стены покрыты рустом. Все было просто и величественно.

    К сожалению, первоначальный замысел архитектора нам неизвестен во всей полноте (интерьер был перестроен, а проект его не сохранился), но даже в современном своем состоянии строгая и монументальная лестница Строгоновского дома производит неизгладимое впечатление на посетителей. Это — «говорящая Руина», старящая здание, у которого, впрочем, к тому времени уже было достаточно «рассказов». Следует напомнить, что в Картинной галерее стояла статуя «Минервы, восстанавливающей искусства на руинах античности» (так она именовалась), и этот замысел совпадал с замыслом интерьера лестницы.

    Именно в этот момент ворота «замка», построенного бароном Сергеем Григорьевичем, открылись. Подтачиваемый гостеприимством Александра Сергеевича дом давно уже изменил свои строгие порядки. Теперь, «прочитав» фасад Растрелли, Воронихин использовал правый ризалит невского фасада (под Столовой) для устройства нового входа во дворец. Приказав убрать колонну и растесать своды, он устроил новый вестибюль, декорированный элементами дорического ордера. Войти в него можно было непосредственно с Невского проспекта. Влияние Англии, пешие прогулки императора Александра I, участие молодого хозяина в деятельности Негласного комитета — все эти обстоятельства повлияли на принятие решения. Двор, правда, пострадал. Потеряв былое значение, он утратил и стилистическое единство после внедрения классицистического фасада восточного корпуса. Тем не менее был создан умозрительный ансамбль, объединяющий храм и дом в единое неразрывное целое, при том что собор одновременно подразумевался как часть ансамбля Михайловского замка. Такой сложный замысел родился в умах императора Павла I и графа A.C. Строгонова.


    Глава 12
    Московская квартира

    Сосуществование двух столиц в истории европейских городов не является уникальным. Достаточно вспомнить Краков и Варшаву, в которую в XVIII веке переселились польские аристократы. В XVIII–XIX веках Москва находилась на положении запасной столицы России, являясь местом пребывания опальных вельмож. Наиболее значительные из них (Воронцовы, Шереметевы) считали необходимым «держать» там дома, успешно маневрируя своей недвижимостью в целях придворного успеха.

    Примерно в 1760-е годы, после смерти первых баронов, мы видим, казалось бы, признаки того, что Строгоновы решили самоустраниться из Москвы. Хотя барон Сергей Григорьевич успешно воспользовался домом в древней столице в 1752–1754 годах, а его сын почти «эмигрировал» туда в 1765 году, вроде бы укрепившись уже в Петербурге, Строгоновы склонялись, видимо, к мысли о том, что более нет нужды поддерживать старинные дома, которые поглощают значительные средства. Здание на Мясницкой улице стало владением графа П.И. Шувалова, в Китайском доме (доме в Китай-городе) разместился одноименный воспитательный дом. Княгиня Варвара Шаховская, урожденная баронесса Строгонова и наследница барона Александра Григорьевича, продала семейное владение на Швивой горке в 1769 году. Однако в скором времени Москва все же понадобилась Строгоновым, в частности графу Александру Сергеевичу после весьма скандального разрыва со второй женой Екатериной Петровной, урожденной княжной Трубецкой.

    После возвращения из Парижа в 1779 году жена Александра Сергеевича увлеклась фаворитом своей августейшей тезки И.Н. Корсаковым и, после того, как эта страсть открылась, последовала за ним в Москву. Корсаков был «поставлен» Г.А. Потемкиным, сохранившим после отставки «должность главного визиря», в июне 1778 года, когда чета Строгоновых находилась в Париже. В отличие от других любовников, Корсаков не пользовался симпатией императрицы постоянно, даже на протяжении своего 16-месячного фавора. В октябре 1779 года, накануне прибытия Строгоновых в Петербург, он был отставлен окончательно, после того как открылся его подлинный (или инспирированный Потемкиным) роман с графиней П.А. Брюс. Вскоре после этого Иван Николаевич Корсаков признался в любви к другой Екатерине — графине Екатерине Петровне Строгоновой.



    В. Эриксен. Портрет Корсакова в его бытность фаворитом



    И.Б. Лампи-ст. Портрет Е.П. Строгоновой. Несмотря на то что в тот период она фактически стала «Корсаковой», живописец исполнил и парный портрет графа (см. с. 469). Вероятно, не слишком многие были осведомлены об истинных отношениях в семье


    Следует особо подчеркнуть, что развода Строгоновых не последовало, но любовники отправились в Москву, причем с ними отбыла графиня Софья Александровна. В Париже у графа Александра Сергеевича родились сын (1772) и дочь (1778). Младенца назвали Павлом, очевидно, в честь наследника престола, дочь — Софьей, почитая, скорее всего, императрицу, которая до принятия православия именовалась Софией-Доротеей-Амалией. Софья Строгонова получила домашнее воспитание и не менее двадцати лет провела в древней столице, с матерью. Здесь ее портретировала французская художница Виже-Лебрен, таким образом оплатив свое проживание в доме графини Екатерины Петровны, не уточняя в «Записках» его местоположения. Строение никто не занимал в течение семи лет и, желая его пригодным для пребывания (дело было зимой), Виже-Лебрен приказала «пожарче топить все печи». Это закончилось печально, но не трагично: однажды ночью француженке пришлось искать себе новое пристанище, после того как огонь одной из печей повредил портрет фельдмаршала Н.И. Салтыкова, а распространившийся дым вынудил обитательницу уехать.[31]

    Считается, что дом Строгоновой у Тверской заставы, неподалеку от Строгоновского переулка, был куплен графом Александром Сергеевичем у князей Друцких только в 1799 году. Соседнее строение, стоявшее на другой стороне проезда к стене Белого города, принадлежало Римскому-Корсакову, он приобрел его у Белозерских. К нынешнему Тверскому бульвару оба здания были обращены торцами с пятью осями каждый. В 1782 году стены Белого города разобрали. Еще четырнадцать лет спустя, в 1796 году разбили бульвар. Все новые дома с тех пор, естественно, возводились фасадом к бульвару, и старые на их фоне выглядели несколько несуразно.



    План владений Корсакова и Строгоновой на Тверском бульваре



    Дом Строгоновой на Тверском бульваре


    По этой причине было решено облагородить объединенное владение, которое постепенно стало представлять собой ансамбль из пары двухэтажных домов, соединенных пониженным корпусом-галереей с двумя проездами. В некоторой степени схема напоминала дом Строгоновых в Петербурге до переделки его Растрелли. Вместе с корпусами северного (покои Корсакова) и южного (здесь жила Строгонова) домов, а также флигелями по Большому Гнездниковскому переулку, центральный корпус заполнил бывший проезд, образовав два внутренних двора. Еще два двора были в самих домах, и в целом сложился исключительно живописный городок, фасадом покрывавший четверть четной стороны Тверского бульвара.

    Торец северного дома был акцентирован мезонином, центр которого занимала лоджия с эффектным архивольтом окна. Линия окон иногда прерывалась одиночными или спаренными пилястрами с ионическими капителями. Южный дом имел треугольный фронтон, поддерживаемый восемью пилястрами. Кроме того, центральная часть дома имел протяженный балкон, верхняя часть стены над окнами традиционно для ампира украшали лепные композиции. Считается, что работы велись под руководством Осипа Бове. Он же причастен к перестройке храма Святого Николая Чудотворца на Яузе (1-й Котельнический переулок, № 8, о нем говорится ниже).



    Строгоновский храм в Котельниках после перестройки в XIX в. Вдали видна верхняя часть одной из сталинских высоток


    Брак Анны, старшей дочери барона Александра Григорьевича Строгонова и князя Михаила Михайловича Голицына младшего, владельцев Кузьминок, принес десятерых детей. В 1820-х годах два сына Сергей и Михаил старший (1759–1815), а также баронесса Варвара Александровна, сестра Анны, и графиня Софья Владимировна Строгонова объединили усилия для восстановления строгоновской церкви в Котельниках, где были похоронены именитый человек Григорий Дмитриевич и его супруга Мария Яковлевна. И так обветшавше к началу века здание храма к тому же пострадало от московского пожара 1812 года. Архитектор Осип Бове, ориентируясь на прекрасное место, спроектировал огромное здание, но городские власти не дали разрешение на строительство, и позже здесь возвели более скромный храм.

    Построенное здание развернуто вдоль переулка. Придел преподобных Зосимы и Савватия Соловецких обращен внутрь квартала. Цокольная часть под трапезной и колокольней повышена из-за перепада рельефа местности. Архитектурный облик традиционен для московского храма эпохи ампира — над четвериком основного объема ротонда с полуциркульными окнами, разделенными пилястрами.

    Интересны три скульптурных рельефа над северным портиком: «Вход в Иерусалим», «Поклонение волхвов», «Избиение младенцев». 24 августа 1824 года в торжественной обстановке храм освятил митрополит Московский Филарет (Дроздов) — человек, близкий семье Строгоновых много лет.

    В то время на северо-западной окраине города, в имении Братцево, доживал свой век И.Н. Корсаков, связавший себя на 35 лет с графиней Е.П. Строгоновой.

    25 октября 1778 года, заканчивая парижское турне, граф A.C. Строгонов, словно предвидя будущее своей семейной жизни, или испытывая сентиментальные чувства, или просто по случаю приобрел селение при впадении речки Братовки в реку Сходню. Возможно, он бывал здесь в детские годы. Селение находилось поблизости от так называемой «сходненской чаши» — гигантской впадины глубиной 40 метров. Братцево — как называлась деревня — впервые упоминается в анналах под 1608 годом в связи со стоянкой «тушинского вора» — Лжедмитрия II.

    В 1672 году очередной владелец села Богдан Хитрово построил храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Год спустя иконы для него написали мастера Оружейной палаты. С конца XVII века Братцевым владел Кирилл Алексеевич Нарышкин, тесть барона Сергея Григорьевича Строгонова. Затем оно перешло к детям Нарышкина — Семену, Авдотье и Наталье, соответственно брату и сестрам матери Александра Сергеевича.

    Благодаря восхитительному местоположению («на горе огромный луг перед домом, отлого спускающийся к реке») и названию усадьба давала повод для зависти и шуток: «Жалею, что не могу сказать: это — братцево» (Булгаков А.Я., 1825). Неизвестно какую будущность предусматривал граф Александр Сергеевич этому московскому имению, но оно оказалось весьма кстати после переезда в Москву графини Екатерины Петровны.

    Богатство Строгоновых позволяло им достаточно легко решать конфликты семейной жизни, не снижая уровня комфорта и не оглашая своих тайн.


    Глава 13
    Свое, не братцево

    В первой половине 1790-х годов на краю высокого обрыва в Братцево был поставлен дом — компактная реплика виллы Палладио, его бельведер, многочисленные окна и веранды позволяли любоваться открывающимися великолепными далями, сравнимыми только лишь с тосканскими.

    Небольшой двухэтажный квадратный в плане дом завершался куполом, перекрывающим центральный круглый зал, рядом с которым есть еще несколько залов.

    Западный, обращенный к парку, и восточный, в сторону города, фасады (трудно решить, какой из них главный) имеют небольшие ризалиты, завершенные фронтонами, вынос которых продолжен балкончиками, опирающимися на пары ионических колонн. Терраса западного фасада является смотровой площадкой, она манит зрителя сразу же после входа в дом. Вытянутый зал первого этажа, перекрытый коробовым сводом, расположен по оси застекленных дверей, так что через них дом «просвечивает» насквозь.

    Очевидно, летом, когда двери открываются, зал нижнего этажа приобретал значение вестибюля. Таким образом, композиция дома Строгоновых в Братцеве близка даче на Выборгской стороне в Петербурге.

    Автором дома часто называют Андрея Воронихина. Это предположение кажется мне справедливым, прежде всего, потому, что главный в интерьере круглый зал с колоннами и маленькой лестницей на хоры удивительно напоминает Минеральный кабинет в петербургском дворце Строгоновых.

    Выше сохранившегося дома находился другой, по всей видимости, хозяйственного назначения (это здание и сейчас стоит в перестроенном виде на краю парка). Наконец, третья на той же оси постройка находилась на самой вершине холма. Парк своими террасами живописно спускался к долине реки, где находились мельница и прачечная. Около дороги к церкви стояла любопытная виноградная оранжерея с фигурой Вакха на коньке. Эти сооружения не дошли до наших дней, в отличие от ротонды, бывшей прежде храмом Екатерины II (как следует из надписи на рисунке Александра Кузнецова). В центре павильона стояла колоссальная, по описанию современника, мраморная статуя императрицы. Она находилась в Братцеве до лета 1824 года, когда 23 июня у владельца внезапно родилась идея на следующий день заложить памятник «Северной Минерве» в своем московском саду. Новый храм был окончательно готов к Александрову дню — к 30 августа, тогда его при особой иллюминации демонстрировали гостям.



    Дом Корсакова-Строгоновой в Братцеве


    Итак, постройки и, прежде всего, ротонда позволяют отнести время возведения сооружения к первой половине 1790-х годов. Исходя из логики художественной биографии А.Н. Воронихина и истории семьи Строгоновых, они были созданы, вероятнее всего, в 1793 году 12 июля того года архитектор писал заказчику из Москвы: «Отлас голубой я отъискал, но не отдают менее как по 1 руб. 20 коп., а ту малиновую для занавес в предспалну по 1 руб. 20 коп., о чем надеюсь получить от вас решительное приказание».[32]



    План второго этажа



    Фрагмент отделки наиболее оригинального купольного зала — еще одна интерпретация Пантеона



    Фрагмент отделки первого этажа дачи


    Графиня Е.П. Строгонова скончалась в 1815 году и ее похоронили в Спасо-Андрониковом монастыре.



    Портик дачи на Яузе


    Поблизости сохранился Строгоновский проезд, указывающий на то, что здесь располагалась дача площадью примерно в 6 десятин.

    Дом представлял собой протяженный корпус, поставленный торцом к высокому берегу Яузы. Шестиколонный портик композитного ордера в центре, а также портики тосканского ордера на крыльях обращены в сторону монастыря. Внутри еще сохранилась парадная анфилада комнат, кое-где уцелели старые печи, лепнина и двери.

    Постройку приписывают P.P. Казакову. Этот зодчий был связан со Строгоновыми семейно и территориально. С 1774 года он для князя М.М. Голицына, женатого на баронессе А.Г. Строгоновой, перестраивал усадебный дом и конюшни в Кузьминках, а с 1785 года P.P. Казаков возводил звонницу Спасо-Андроникова монастыря (закончена в 1799 г.). Рядом со звонницей, в одном с ней стиле, построен особняк со службами «именитого человека» городского головы Петра Хрящева.

    В 1793–1796 годах неподалеку отсюда Казаков возвел дом Строгоновых. С востока к нему, вероятно, вела липовая аллея, от которой остались лишь отдельные деревья. Планировка старого парка была пейзажной, ныне от парка сохранилось очень мало деревьев. На плане 1817 года у северной границы участка изображено существующее поныне здание. Ближе к берегу Яузы — пруд, и у южной границы какие-то постройки, вероятно, хозяйственного назначения.



    Храм Екатерины II в Братцеве


    В 1828 году владельцами усадьбы стали купцы Алексеевы, они построили здесь текстильную фабрику.

    Не полагая обязательно углубляться в историю Братцева, расскажу о его дальнейшей судьбе.

    Корсаков был охотник устраивать праздники в Братцеве. По сообщению А.Я. Булгакова, они всегда проходили там по воскресеньям. Один такой «обыкновенный воскресный праздник» 23 августа 1825 года он описал: «Фейерверк очень хорош. Кончилось все взятием крепости турецкой, построенной на берегу пруда, со множеством полумесяцев. На пруду являлись два брандера греческих (надобно думать. — С. К), кои начали кидать бомбы и ядра прямехонько в крепость, и наконец оную зажгли и взорвали, а там и сами (для полноты зрелища. — С.К.) взлетели на воздух, обратясь в бураки. Очень было хорошо. После сели мы в вист, а прочие начали танцевать и петь. Я уехал до ужина, думал было в клуб, но вместо того повернул оглобли домой».[33]



    Храм в Братцеве


    После смерти И.Н. Корсакова (1831) село унаследовал его сын Василий (1784 или 1786–1847), получивший отчество Николаевич и фамилию Ладомирский. Н.М. Колмаков писал по этому поводу: «Кажется, славянский Бог любви Ладо играл не маловажную роль в присвоении ему такой фамилии. Впоследствии Ладомирский сопричислен был к дворянам и получил от Корсакова большие имения в Черниговской губернии: м. Семеновка — Новозыбковского уезда и Гремяч — Новгородсеверского… В средине 1840-х годов Ладомирский сначала был дворянином Московской губернии, а потом состоял долгое время в должности черниговского губернского предводителя дворянства, имел трех сыновей: Василия, Николая и Петра, и двух дочерей, из коих одна, Зинаида, вышла замуж за князя Д.М. Голицына, а другая, София, — за графа A.A. Апраксина». Два последних брака показывают, что Ладомирские признавались светом и оказались связаны браком с родственниками Строгоновых, которые продолжали пользоваться усадьбой. Так, в 1841 году в Братцеве жил граф С.Г. Строгонов, сломавший ногу во время скачек по холмистым окрестностям и не расстававшийся впредь с палкой (ему удалось заполучить портрет Екатерины Петровны кисти И.Б. Лампи старшего). О том же свидетельствует брак Варвары Николаевны (1785–1840), супруги И.Д. Нарышкина и матери той самой Зинаиды, которая стала Юсуповой, затем и графиней де Шово.

    В 1847 году владение перешло на некоторое время к П.А. Кологривову, второму мужу княжны П.Ю. Трубецкой, в первом браке княгини Гагариной. Считается, что именно она представлена A.C. Грибоедовым в образе Татьяны Юрьевны в «Горе от ума». Почему так произошло? Дело в том, что В.Н. Ладомирский, давшей имя Софья дочери, был женат на Софье (княжне С.Ф. Гагариной (1794–1855)), которая после смерти мужа (похороненного здесь же, при храме) и передала Братцево своему отчиму Кологривову. В 1852 году оно вернулось к ней, а после смерти (1858) досталось сыну, П.В. Ладомирскому, который, в свою очередь, уступил имение сестре, к тому времени графине С.В. Апраксиной (и Софья Федоровна, и Петр Васильевич были похоронены при Покровском храме поблизости от места упокоения И.Н. Корсакова). Вероятно, благодаря Софье Федоровне в 1860 году в старинной усадьбе провел несколько дней Н.М. Колмаков, которого именно это место побудило двадцать семь лет спустя издать знаменитое сочинение «Дом и фамилия Строгоновых. 1752–1887». К тому моменту Братцево перешло к одной из многочисленных ветвей князей Щербатовых.

    Колмаков назвал владелицей усадьбы в 1887 году княгиню Софью (третья дама с таким именем в этой истории!) Александровну Щербатову, урожденную графиню Апраксину. Ее мать, П.Б. Четвертинская (1825–1899), супруга князя С.А. Щербатова (1804–1872), приходилась племянницей С.Ф. Ладомирской, урожденной княжне Гагариной. Надо думать, что Софья вторая завещала Братцево после смерти (последовавшей в 1880 году) Софье третьей, дочери своей двоюродной сестры Прасковьи.

    Мужем Софьи Александровны стал князь Н.С. Щербатов (1853–1929), известный музейщик и археолог. Как и С.К. Нарышкин, он занимал должность егермейстера императорского двора. Щербатов оказался среди создателей Исторического музея. В декабре 1884 году он вступил в должность товарища Председателя Строительной комиссии создаваемого собрания, а в 1887–1908 годах занимал должность чиновника особых поручений при Августейшем Председателе музея. Под его наблюдением в этот период производились работы по внутренней отделке и оформлению Владимирского, Киевского, Новгородского, Суздальского залов. 23 февраля 1909 году князь Щербатов был назначен на должность Товарища Председателя музея. Тогда же он предпринял раскопки двух славянских курганных групп XI–XIII веков на берегу реки Химки, поблизости от Братцева.

    Музей — «Московский публичный и Румянцевский» — в 1910 году возглавил и князь В.Д. Голицын, внук В.Н. Ладомирского. Так дали себя знать художественные наклонности Корсакова и Строгоновой. Хотя у Щербатовых был сын Эммануил, получить исторический дом в наследство ему не пришлось. В 1918 году бывший усадебный дом Строгоновых был предоставлен для отдыха членам Реввоенсовета. Затем он служил жилым домом рабочих-строителей, пока в 1924 году не был передан Всесоюзному институту ботаники и прикладных культур. В 1925 году здесь открылась Братцевская опытная станция новых культур. В 1936 году усадебный дом был весьма тактично расширен A.B. Варшавером для Главсевморпути. Архитектор пристроил зданию флигели, пытаясь, и довольно успешно, следовать логике мастеров XVIII века, которым довольно часто приходилось переходить от компактной к расширенной форме загородного дома. Здесь стали отдыхать полярники. После войны здание передали пансионату союза театральных деятелей.


    Глава 14
    Дома на набережной

    Пожалуй, не следовало бы вовсе останавливаться в этой книге на второй, баронской, линии Строгоновых, но катастрофа 1817 года, унесшая последнего представителя графской линии, обязывает меня подробнее рассказать о «бедных родственниках». Спасение графской линии, с точки зрения сохранения титула и остатков вотчины, представлялось возможным только в соединении с родственниками, что и состоялось в 1818 году после женитьбы барона Сергия Григорьевича Строгонова на графине Наталье Павловне Строгоновой. (Сергия — не опечатка, так звали его в семействе, но далее я буду именовать его Сергеем.) Здание на Невском проспекте также, казалось, было спасено. По условиям императорского акта о нераздельном имении 1817 года, Строгоновы не имели права его продавать.

    С берегов Невы вернемся к пермским владениям Строгоновых. Поселение Купрос упоминается в письменных источниках с 1579 года, оно находится в Пермском крае при впадении реки Купроска в Иньву, правый приток реки Камы. С 1700 года погост Купрос принадлежал Строгоновым и по разделу вотчины перешел к барону Николаю Григорьевичу. С 1790 до 1860-х годов здесь находился конный завод, где выращивали лошадей персидско-обвинской породы. Кроме конюшен здесь были, естественно, жилые и хозяйственные постройки, а также храм. В 1930 году служба в храме прекратилась, и он начал постепенно разрушаться. Ныне сохранились лишь кирпичные дом управляющего и контора (также приписываются Т. Тудвасеву, крепостному архитектору Строгоновых).

    Однако дом на Невском проспекте претерпел серьезные изменения, поскольку отец Сергея Григорьевича, он сам, и его потомки не испытывали трепетного отношения ни к зданию у Полицейского моста, ни к понятию родового дома в целом, поскольку таковым не обладали. Стремление графа Александра Сергеевича главенствовать в семье и изменить родственников на свой лад оказались неудачными. Вначале внезапно от последствий ранений на Русско-турецкой войне скончался барон Александр Николаевич, что заставило его сына Григория прервать поездку по Европе (1789 г.). Затем последний продал дом, «сочиненный» ему А.Н. Воронихиным.

    Барон Николай Григорьевич Строгонов умер в 1758 году, последним из трех сыновей именитого человека Григория Дмитриевича. Это был человек, обремененный большой семьей. Много детей имели и его внук Григорий, и правнуки. У Николая Григорьевича было три дочери и три сына, которые, получив наследство, подорвали материальную мощь этой ветви рода Строгоновых. Старшая дочь Мария вышла замуж наиболее удачно — за обер-гофмейстера графа М.К. Скавронского (к этому роду принадлежала императрица Екатерина I). Правда, именно это обстоятельство помешало графу Александру Сергеевичу при разводе.



    Деревянный Свято-Николаевский храм в селе Купрос (1647 г., перестройки 1768 и 1827 гг., Трефил Тудвасев)


    Барон Григорий Николаевич (1731–1777) был болезненным и почти не появлялся в обществе. Двум другим братьям, Сергею и Александру, в момент смерти родителя исполнилось, соответственно, двадцать и восемнадцать лет. В 1761–1763 годах все трое, разделив отцовское хозяйство, получили каждый по 12 варниц и примерно по восемь тысяч душ мужского пола. Кроме того, Григорию, женившемуся на княжне А.Б. Голицыной (1735-18??), достался Чермозский завод; Сергею, супругу П.Г. Будаковой, вскоре скончавшейся незаконной дочери императрицы Елизаветы Петровны и А. Разумовского, — Пожевской (Пожвинский) завод; а наиболее жизнеспособный Александр, избравший в спутницы жизни Е.А. Загряжскую (1745–1831), получил Таманский и Кыновский заводы. Граф Александр Сергеевич, их двоюродный брат, владел таким же имуществом в одиночку!

    Все четверо Строгоновых — два Александра, Сергей и Николай — принадлежали к «золотой молодежи», некоторые подробности из их жизни иногда попадали на страницы «Санкт-Петербургских ведомостей». В 1765 году газета писала: «В воскресенье, 20 ноября, был маскарад в доме графа К.Г. Разумовского, где Конного полку секунд-ротмистр барон Александр Николаевич Строгонов обронил с руки перстень бриллиантовый, в средине большой, осыпанный вокруг полукаратными каменьями, ценою в 2500 рублей». В том же Конном полку служил и Сергей Николаевич.

    И среди этих живших на Миллионной улице повес, Александр Сергеевич Строгонов, которому самому в середине 1760-х годов едва исполнилось тридцать, встал во главе рода.

    Главенствовал он вначале только по причине большого богатства и титула, приобретенного усилиями отца. Со временем, благодаря путешествиям и образованию, граф превзошел братьев широтой кругозора.



    Барон А.Н. Строгонов. Портрет работы Д. Левицкого. 1780 г. В такой манере живописец представлял аристократов «второго ряда»


    В 1779 году барон Александр Николаевич Строгонов приобрел двухэтажный дом на Английской набережной, построенный для графа А.И. Остермана архитектором П.Е. Еропкиным, «Модернизацию» купленного дома поручили А.Н. Воронихину. Барон избрал военную карьеру и отличился на Русско-турецкой войне 1787–1791 годов, был ранен и, судя по всему, последствия ранений стали причиной его ранней смерти. Племянник Александра Николаевича, сын М.И. Долгорукова и А.Н. Строгоновой, известный литератор XVIII века И.М. Долгоруков, сообщал о нем: «Барон Строгонов одарен был от природы наружностью самой привлекательной… он… был один из прекраснейших мужчин в столице».[34]

    Истинность этого высказывания подтверждает портрет работы Дмитрия Левицкого 1780-х годов. Дополнительно писатель сообщал о бароне: «Он имел сердце чувствительное, душу возвышенную и разум основательный. Будучи богат и уже с молоду в значительных чинах, он ни мало сими преимуществами не гордился, жил хорошо, без роскоши и скупого расчета. Слабое здоровье подвергало его частым болезням, а сие положение тяготило добрую его душу… Многие пенсионы людям бедным свидетельствовали, сколько он охотно помогал ближним. До войны он был не охотник, но дело всякое умел и начать, и кончить. Часто бывал обижен в знаках отличия… он без ропота переносил сии унижения придворные».

    Действительно, Строгонов получил столь невысоко ценимого придворными «Святого Станислава» и именно с ним был изображен Д.Г. Левицким, уже находясь в генеральском звании. Затем, после обретения «Белого Орла», художнику пришлось «исправить» портрет. Наконец, достойны воспроизведения последние строки Долгорукова, посвященные Александру Николаевичу: «По… не громким, но всегда похвальным деяниям, можно ли ему отказать в титле добродетельнейшего мужа». Следует добавить, что барон оказался едва ли не самым предприимчивым из всех внуков именитого человека Григория Дмитриевича. Имея много проблем с унаследованным Таманским заводом, он в 1783 и в 1787 годах основал на Урале в честь дочерей еще два — соответственно их именам: «Елизавето-Нердвинский и Екатерино-Сюзвенский».



    Фрагмент панорамы Английской набережной И.-Х. Майера показывает воронихинский фасад дома барона Г.А. Строгонова



    Барон Г.А. Строгонов на портрете Э. Виже-Лебрен


    В 1789 году дом на Английской набережной достался барону Григорию Александровичу, который, как уже отмечалось, ради вступления в права наследства прервал образовательную поездку по Европе и вернулся в Россию. Созданный Воронихиным дом представлял собой трехэтажное здание, имевшее 4-колонный портик, поддерживавший балкон и завершавшийся ступенчатым аттиком. Как уже указывалось, интерьеры не сохранились. Что можно узнать из планов?

    Как и все участки на Английской набережной, владение Строгонова своей хозяйственной частью выходило на Галерную улицу. Все важнейшие помещения были сгруппированы вокруг Парадной лестницы. Некоторые из них, например зимний сад и расположенный над ним зал для танцев, выходили окнами в квадратный внутренний двор. Из танцевального зала три двери вели в большую столовую, находившуюся в правом крыле. В левом крыле находилась парадная спальня, соединявшаяся внутренней лестницей с первым этажом, где находились лакейские комнаты.

    Еще несколько парадных помещений располагалось вдоль главного фасада — малая столовая, гостиные и оригинальный музейный зал, состоявший из двух разных частей. В первой, выходившей окнами на Неву, размещались картины, во второй была ротонда, предназначенная для скульптур. В ней архитектор устроил верхнюю галерею, ее поддерживали 8 колонн. Свет падал сверху, как в храме Дружбы Чарлза Камерона в Павловске. Таким образом Александр Сергеевич хотел дать возможность барону Григорию, которого он усыновил, следовать пути европейского вельможи — коллекционера и мецената.

    Из затеи президента Академии художеств ничего не вышло. В 1800 году Григорий Александрович продал свой дом на Английской набережной родственнице графине Лаваль, урожденной княгине Белосельской-Белозерской. Отправляясь послом в Испанию, Строгонов в 1804 году сдал в аренду предпринимателю A.A. Кнауфу металлургические заводы, причем условия аренды напоминали те, что были приняты двоюродным братом его отца четвертью века ранее.




    Планы 1-го и 2-го этажей английского дома барона Григория Александровича


    В качестве арендной платы купец обязывался нести все расходы по содержанию заводов, исполнять повинности и вносить банковские платежи и страховые взносы (с общей суммы 571 229 рублей) за заложенные во Вспомогательном банке и застрахованные в Англии Елизавето-Нердвинский и Екатерино-Сюзвенский заводы.

    Следовательно, вся возможная прибыль шла Кнауфу, он не делился ею с владельцем, как это обычно бывает при аренде. Но по условиям контракта после его заключения купец предоставил графу беспроцентную ссуду в 252 тысячи рублей, которую барон обязался возвращать по частям с 1810 по 1816 годы, причем выплаты за последние два года (около 105 тысяч рублей) засчитывались в счет уплаты долга Вспомогательному банку. Очевидно, что нуждавшийся в деньгах барон согласился на аренду именно с целью получения этого займа: в результате у него сразу появлялось четверть миллиона рублей и он освобождался от ежегодных платежей по залогам.[35]

    Только в этом случае барон Григорий Александрович поступил так же, как граф Александр Сергеевич. Он стал известным дипломатом времен Александра I, блестяще проявил себя в Мадриде и Константинополе, но пренебрегал учебой детей, домом как родовым очагом и, главное, что огорчало дядю, не интересовался искусством и литературой. Бог наградил этого Строгонова двумя дочерьми и в 1793–1801 годах пятью (!) сыновьями, два из которых — Сергей (1794) и Александр (1795) — герои этой книги. Однако Григорий Александрович не был примерным семьянином, вступив в Мадриде в период отрочества четырех старших сыновей, в связь с графиней Жулианой Марией Луизой Каролиной д’Ега, супругой португальского посланника, графиней Строгоновой с 1826 года.

    Меценат Александр Сергеевич Строгонов мог быть доволен тем, что его путем, в известной мере, шел другой племянник и полный тезка. Для графини Лаваль здание на Английской набережной реконструировал архитектор Т. де Томон, одновременно в 1805 году он спроектировал дом барона Александра Сергеевича Строгонова на соседней Дворцовой набережной. Этот Александр являлся сыном барона Сергея Николаевича от второго брака с Натальей Михайловной, урожденной княжной Белосельской и, таким образом, приходился племянником барону Григорию Александровичу и внучатым племянником графу Александру Сергеевичу.

    По воспоминаниям современника, полный тезка президента Академии художеств был «весьма не глуп, и добр, и мил, и умел хорошо воспользоваться данным ему аристократическим тогдашним воспитанием; вместе с тем был он весьма деликатного сложения, чрезвычайно женоподобен, и от того в обществе получил прозвание барончика».[36] Личную жизнь этого представителя рода омрачила трагедия. В 1800 году он женился на княжне Софье Александровне Урусовой, та скончалась от родовой горячки 26 апреля 1801 года. Несчастная новорожденная дочь Вера к ужасу Александра Сергеевича и родителей Софьи прожила всего тринадцать дней (20 апреля — 3 мая), безутешные родные заказали скульптору М.И. Козловскому монумент для кладбища Александро-Невской лавры. (Его описание см. в главе 12 третьей части.)

    В доме на Дворцовой набережной Александр Сергеевич-второй основал литературный салон, претенциозно именовавшийся «Академией». Сам хозяин сочинял на французском языке. В 1808 году в Женеве были опубликованы два тома его «Lettres а see amis» («Письма к друзьям»). Гостями салона на Дворцовой набережной бывали многие российские литераторы и французские эмигранты: А.Л. Пушкин, князь И. Долгорукий, Ю.А. Нелединский-Мелецкий и, наконец, граф Ксавье де Местр. Последний, женатый на Софье Ивановне Загряжской, сохранил отношения с родственной семьей Строгоновых[37] на долгие годы. Некоторое представление о салоне дает стихотворение одного из членов «Академии» княжны Зинаиды Белосельской (1789–1862), в замужестве княгини Волконской, она была дочерью князя Александра Михайловича Белосельского и, таким образом, приходилась племянницей баронессе Н.М. Строгоновой, урожденной княжне Белосельской, дочери М. Белосельского.

    В последующие годы княгиня Зинаида Волконская прославилась своим поощрением искусства. В молодости она составила стихотворное послание «К президенту Строгоновской Академии»:

    Наш президент виной тому,
    Что в Академии уму
    И сердцу все даны свободы.
    Благословите эти своды!
    «Вот перед вами ряд картин» —
    Сказал он как-то нам. «Взгляните
    На этот мавзолей иль там — на вид картин…
    Себе сюжет по вкусу изберите,
    И каждый пусть затем, благославясь,
    Расскажет повесть нам иль сказки сложит вязь,
    Но только чтоб от них мы не заснули стоя!»
    Так он изрек, и мы сдались ему без боя.
    Один на кресло влез и смотрит на пейзаж,
    Другой марину взять готов на абордаж,
    Сусловьем, чтоб сосед держал его подмышку,
    Напоминая нам ту самую Мартышку,
    Которой в басне раз Крысенок был в заслон.
    А третий сам не свой: ему весь мир не сладок,
    Не по нутру ему порядок,
    Когда строчить пером обязан даже он.
    Лишь я, покорная, отбросила сомненья,
    И, потирая лоб, обшариваю зал,
    Чтоб где-нибудь мой взор избрал
    Предмет, который навеял вдохновенье;
    Как вдруг внимание остановил портрет, —
    И вот уж я горю: сюжета лучше нет!
    И опустив глаза смиренно пред народом,
    Как в проповеди поп перед приходом,
    Трикратно кашлянув, чтоб дело шло верней,
    Отважно занялась я одою своей:
    «Пою тебя, герой в кафтане голубом,
    Тебя, кого Лебрён рисует п о л у б о г о м! (выделение мое. — С.К.)
    Все верно выражено: сердце и черты,
    И даже милый дар сквозит в портрете строгом, —
    Радушье, полное ума и теплоты,
    С которыми, как Стерн, сбираешь ты цветы.
    И более того: мне видно даже рвенье,
    С каким ты матери приносишь утешенье,
    Успешней времени слезу стирая ей.
    О, много есть еще в наружности твоей,
    Но скромность пощадим и предпочтем молчанье;
    Ни звука! Кончено сказанье!..
    Сказанье? Вовсе нет! Правдивый лишь рассказ;
    В нем истина царит, — в этом заверяю вас!
    Сказать: вот добрый сын, вот верный друг средь света,
    Вот тот, кто с ласковостью слил свободный дух, —
    То значило б назвать пред вами вслух
    Модель портрета».[38]

    Я могу назвать модель. Художница Э. Виже-Лебрен изобразила барона A.C. Строгонова. Таким образом, в начале XIX века в Петербурге существовала не одна, а две строгоновских Академии: одна императорская, другая частная. К сожалению, основатель второй из них был тяжело болен и не имел детей. Никаких следов его дома не сохранилось.



    Барон А.С. Строгонов, племянник графа А.С. Строгонова


    Важнейшей составляющей частью строгоновского «бренда» был граф Александр Сергеевич, он приложил большие усилия для наследования семейного художественного мира, иногда — при помощи А.Н. Воронихина. В некоторой степени первым и самостоятельным прототипом дома на Невском проспекте, с точки зрения содержимого здания, стало владение барона Александра Сергеевича на Дворцовой набережной.


    Глава 15
    Столовая для строгоновской кулебяки

    Интерьер Парадной столовой крайне важен для дома, поскольку подчас именно там происходят главные события. Выше говорилось, что первоначально роль Столовой в доме на Невском проспекте исполняла, вероятно, Зеркальная галерея, расположенная в северо-западном углу здания, противоложном тому месту, где тогда находилась кухня. Именно там, надо думать, граф Александр Строгонов встречал женевских гостей в 1768 году. Не исключено, что кушания проделывали слишком длинный путь к столу господ и их гостей. Возможно, это обстоятельство показалось неудобным, и в 1791 году А.Н. Воронихин устроил Столовую и Буфетную в конце восточного корпуса, в непосредственной близости от кухни.

    Зал, располагаясь за зеркальной дверью Картинной галереи, являлся некоторое время заключительным аккордом «ритуала осмотра картин». Чтобы попасть в нее, гости графа должны были проделать большой путь от Парадной лестницы через весь Кабинет (музей), наслаждаясь зрелищем сокровищ владельца. Возможно, в тот период интерьер представлял собой своеобразный триклиний, где три ниши выше панелей украшались зеркалами. Стены были расписаны растительными орнаментами, вновь заставлявшими вспомнить Ч. Камерона, в частности, его Зеленую столовую для Екатерининского дворца в Царском Селе.

    С 1796 года здесь прекратили устраивать пиры, так как появилась необходимость в создании комплекса Библиотеки — Физического кабинета в тайной части дома. Кроме того, вероятно, появились опасения по поводу сохранности многочисленных вещей, и гостей предпочли не допускать далеко от Парадной лестницы, новая версия которой появилась вскоре.

    Еще в 1794 году А.Н. Воронихин отделал другой зал для обедов, причем вторая и большая по размеру Парадная столовая, или Угловой зал, заменивший Зеркальную галерею Растрелли, стал, благодаря огромным зеркалам, с одной стороны местом воспоминаний о балетной карьере владельца, а с другой служил местом для театральных постановок. Граф Александр Сергеевич, коллекционер и меценат, менее всего известен современным читателям как любитель лицедейства. По крайней мере, он не обладает славой графа Н.П. Шереметева, построившего дом в Останкино вокруг театра, или князей Юсуповых, еще одних страстных поклонников Мельпомены. Тем не менее сохранилось множество сведений о поездках графа «в маскарад», концертах и постановках в его доме, об участии в придворных балетах эпохи императрицы Елизаветы Петровны, наконец о его искусном подражании манерам и голосу императрицы Екатерины.



    Сопроводив перспективный вид Парадной столовой (1794 г.) надписью «Сиятельнейшей госпоже», остроумный Воронихин сочинил визуальный образ обращения, поместив в центре акварели кавалера с почтением обращающегося к даме


    Огромные зеркала, которые научились делать на Петербургской зеркальной фабрике, А.Н. Воронихин поместил на южной стене. Сам император Павел, как сообщает его биограф Август Коцебу, поместил одно такое же в своем Тронном зале. Кроме того, архитектор окружил зеркалами и двери, благодаря чему эффект растекающегося пространства еще больше усилился. В скором времени Столовая стала местом знаменитых воскресных обедов Строгонова, когда после утренней службы в Казанском соборе здесь собирались любители искусства и просто любители вкусно поесть, фальшиво или искренне предвкушая знакомство с картинами владельца. В период наполеоновских войн Столовая стала местом «патриотических демонстраций» владельца.

    Слово «Отечество» часто употреблялось в начале XIX столетия. Строительство Казанского собора сопровождалось интересом ко всему национальному. Граф Александр Сергеевич вместе с племянником Григорием, который, как указывалось выше, избрал дипломатическую карьеру, и сыном Павлом при любом удобном случае единодушно демонстрировали свое неудовольствие дружбой императора с Наполеоном. Об одном из таких эпизодов, ставших легендой из жизни столицы, рассказал Н.И. Греч: «В начале 1809 года, в пребывание в Петербурге прусского короля и королевы, все знатнейшие государственные и придворные особы давали великолепные балы в честь знаменитых гостей. <…> В числе первых лиц двора был граф Александр Сергеевич Строгонов <…> удалявшийся от всякого соприкосновения с Коленкуром (Луи, французским послом. — С.К.). На бале у Нарышкина (Л.А. — С.К.) Александр сказал старику: „Ты дашь бал и не будешь дурачиться. Понимаешь!“ Граф безмолвно поклонился, это значило: пригласить и Коленкура».



    Проект двойного кресла, сочиненный Персье и Фонтеном для графа Строгонова


    О таком удивительном факте неподчинения монарху поведал своим читателям Н.И. Греч, судя по его мемуарам, он был весьма осведомлен о внутренней жизни Строгоновского дома в начале XIX века. Следует сказать, что в 1804 году Коленкур участвовал в убийстве герцога Ангиенского, потомка дома Конде. Местр в своем письме кавалеру де Росси от 19 января 1809 году писал: «Тесно связан я <…> с наиглавнейшими противниками французской партии, часто бываю у графа Строгонова, и его невестки, у княгини Голицыной, у матери сей последней, у графа Григория Орлова (Владимировича (1777–1826), племянника екатерининского фаворита. — С.К.). Семейства сии окончательно сбросили маску и даже не принимают французского посла».[39] Как рассказывает Ф.Ф. Вигель, во время проезда Александра I и Фридриха-Вильгельма III по улицам российской столицы французский посол «пожал плечами и злобно улыбнулся. Это видел народ, и, если бы не был удерживаем страхом, закидал бы его грязью и камнями».[40]

    Н.И. Греч продолжил свой рассказ о событиях 1809 года в Строгоновском доме сообщением о предосудительном поведении французского посла: «Бал закончился ужином. В одном конце залы накрыт был круглый стол на девять кувертов, по числу царственных особ, удостоивших бал своим посещением».

    Этот стол представлял собой поистине грандиозное сооружение диаметром почти полтора метра, украшенное четырьмя гермами, помещенными в основание, изящными колонками, опирающимися на львов и вазой с кентавром. Столешницу исполнили из малахита.



    Стол для Строгонова, спроектированный французскими законодателями архитектурной моды Персье и Фонтеном


    Вернемся к тексту Греча: «От этого круглого стола тянулись два длинные стола для верноподданных и прочих. Перед самым окончанием танцев Коленкур вошел в столовую, увидел распоряжение, по которому он исключался из общества царских особ, и решился захватить свое место наглостью. Он стал у круглого стола и взялся за стул. Входят гости. Александр в первой паре вел королеву, взглянул, увидел Коленкура, догадался и сказал королеве: „Сегодня позвольте мне не садиться возле Вас. Уже и так мне нет покою от моей жены. Буду ходить вокруг стола и ухаживать за всеми“. Королева стала, смеючись, возражать. Императрица Елизавета Алексеевна, поняв мысль государя, начала играть роль ревнивой жены. Государь не садился и был до крайности любезен со всеми, и особенно с Коленкуром, который согнал его с места и потом жестоко поплатился за свою наглость».

    В заключение своего рассказа мемуарист не отказал себе в удовольствии сообщить читателям об унижении, которое Коленкур испытал в год вхождения русских войск во Францию. 19 марта 1814 года он безуспешно добивался приема и приезжал к воротам замка Бонди, где остановился российский император после взятия Парижа. Греч рассматривал это событие как расплату за былую надменность посланника.[41] В своем рассказе он ссылается на сведения Ф.И. Ласковского (1780? — после 1819) — выпускника Горного кадетского корпуса, тот с 1797 года служил экзекутором и переводчиком в Берг-коллегии, с 1800 по 1803 год по рекомендации К. Леберехта преподавал минералогию и служил переводчиком в Академии художеств, а с 1803 года исполнял обязанности секретаря Александра Сергеевича.

    В 1810 году, после смерти А.Ф. Бестужева, Ласковский назначается правителем канцелярии графа. В 1807–1811 годах одновременно являлся помощником хранителя в Депо манускриптов Императорской публичной библиотеки. Другие сотрудники библиотеки, в частности Н.И. Гнедич и И.А. Крылов, были постоянными посетителями дома на Невском. Последний из упомянутых являлся большим поклонником Столовой, создав в ней даже собственный культ.



    Парадная столовая после реставрации 1995–2003 гг.


    14 марта 1811 года, еще при жизни графа Александра Сергеевича, графиня С.В. Строгонова посетила первое публичное заседание «Беседы любителей русского слова» — литературного общества, душой которого был поклонник русской старины адмирал A.C. Шишков. Он выступил на том собрании с речью, немедленно превратившей графиню в его почитательницу. Доказательством тому ее послание: «Когда сначала увидела я лежащую перед вами тетрадь, которая показалась мне велика, то подумала, что вы чтением своим наскучите; но когда слушала его, то сожалела, что оно так коротко, и с радостью желала бы еще два часа слушать».[42] С другой стороны, Шишков был сам заинтересован во влиятельных слушателях, и слушательницах также.

    «Гвоздем программы» заседания стала басня «Огородник и философ», блестяще прочитанная И.А. Крыловым (1769–1844).

    Иван Андреевич — сын капитана, в молодости служил мелким чиновником, испытывал нужду (некоторое время подобно Г.Р. Державину увлекался карточной игрой), но стремился участвовать в литературной жизни. Новый период наступил в 1805 году, когда, после знакомства с И.И. Дмитриевым, Иван Андреевич начал переводить басни. Как он позднее признавался Строгоновой, похвала в одном из журналов приохотила его к дальнейшему творчеству. В 1806 году Крылов напечатал сборник собственных сочинений и, благодаря высмеиванию галломании в своих комедиях, например в «Уроке дочкам» (1807 г.), вошел в кружок А.Н. Оленина. Алексей Николаевич устроил Крылова вначале на Монетный двор (1808–1810), на котором сам некогда служил, а затем, в 1812 году, в Публичную библиотеку, где Иван Андреевич стал сослужившем Гнедича. Сам Оленин в тот момент занимал пост директора, став преемником графа A.C. Строгонова. К тому времени сочинения Крылова вошли в моду, и он немедленно, как некогда Д.И. Фонвизин, стал приглашаться в аристократические дома для чтения своих произведений, которые были своеобразными манифестами русского языка. Посещал он и С.В. Строгонову.

    О происходившем в Петербурге после памятного заседания 14 марта 1811 года рассказал и сам адмирал A.C. Шишков: «Многие присутствовавшие на ней госпожи почувствовали, что непохвально свой язык презирать и многих прекрасных на нем сочинений не читать и не знать. На другой день после одного из собраний беседы, приезжаю я к графине Строгоновой и в первый раз нахожу у ней Крылова, читающего басни свои посреди окружающих его слушателей и слушательниц».[43] Затем Шишков с удовольствием рассказал о барьере, возникшем между россиянами и иностранцами, жившими в городе: «…приезжает к ней (Софье Владимировне. — С.К.) сардинский посланник граф Местр. После короткого ему приветствия, чтение продолжается по-прежнему. Он помедлил несколько и, видя, что все слушают и никто им не занимается, обратился ко мне и сказал по-французски: „Я вижу нечто новое, никогда прежде не бывалое — читают по-русски, — язык, которого я не разумею и редко слышу, чтобы в знатных домах на нем говорили. Нечего мне делать здесь. Прощайте!“»[44]

    Возможно, еще до войны 1812 года, а особенно после нее, графиня Софья Владимировна вместо греческих вечеров, прославивших некогда дачу свекра, устраивала русские обеды, главным участником которых был Иван Андреевич, быстро превратившийся в невозмутимого простодушно-лукавого наблюдателя жизни, ленивца и обжору — «дедушку Крылова», героя многочисленных анекдотов. Один из них приводился Н.М. Колмаковым, он, будучи юристом по образованию и воспитателем детей по положению у Строгоновых, взял на себя обязанности летописца дома на Невском: «В тот день, когда он заявлял о своем приходе, весь обеденный стол заготовлялся в русском духе: щи, каша, пироги, кулебяка и все прочее, что Русью пахло. Притом все присутствующие должны были говорить по-русски, в противном случае назначалось взыскание».[45]

    Способ подачи пищи был очень зависим от политических пристрастий хозяев дома. Статус дома на Невском в период наполеоновских войн кажется идеально подходящим для рождения загадочного бефстрогонов (тем не менее речь о блюде пойдет только во второй части книги). Во втором десятилетии XIX века после смерти графа Александра Сергеевича в 1811 году и графа Павла Александровича в 1817 году и установления нераздельного владения стала очевидна необходимость в новом Строгоновском доме, его действительно создадут в «настоящей России» на реке Тосна в усадьбе Марьино. Согласно указа императора Александра I от 11 августа 1817 года, владельцем майората Строгоновых, куда вошел и дом на Невском, назначалась графиня Софья Владимировна. Более подробно об этом будет рассказано в главах о Марьино, в этом месте отметим появление «охранной грамоты» Строгоновского дома.


    Глава 16
    Романтическая смерть

    Брак в аристократическом обществе — предмет тщательного обдумывания, ибо он помогает решить статусные и финансовые проблемы. Мы видели выше, как барон Сергей Григорьевич, умело женив сына Александра на графине А.М. Воронцовой и построив молодоженам подобающий дом, добился превращения своей ветви в графскую. Решив династические проблемы при помощи Натальи и Аглаиды, превратившихся в «машины по производству графов Строгоновых и князей Голицыных» (на двоих у них было 11 детей), графиня Софья Владимировна и стоявшая за ней мать — княгиня Наталья Петровна, должны были, кажется, ослабить внимание к судьбам младших дочерей — Елизаветы и Ольги. Однако этого не произошло, что привело к обратному результату — пятну на репутации безупречных аристократов при замужестве Ольги, которая в своем воображении превратила дедовскую эллинистическую дачу в средневековый замок. Прологом ее истории является «романтическая смерть» отца.

    10 июня 1817 года граф Павел Александрович скончался на корабле близ Копенгагена. К северу от города на самом краю мыса, выступающего прямо в пролив Эресунн (Зунд), стоит огромный замок Кронборг, который прославился благодаря двум легендарным персонажам. Первый из них — Гамлет, принц датский, герой пьесы Вильяма Шекспира (1564–1616). Действие ее разворачивается именно в Кронборге, хотя автор именует его Эльсинор — так по-английски звучит название небольшого городка Хельсингёр, расположенного у стен замка. Второй легендарный герой — Хольгер Датчанин, один из 12 паладинов императора Карла Великого (742–814). Подобно английскому королю Артуру, Хольгер не умер, а, согласно преданию, спит, но восстанет в час самых трудных испытаний, чтобы защитить свою родину. И вот именно здесь скончался российский граф, который очень мало бывал дома в последние пятнадцать лет жизни, предпочитая дворцовой жизни бивуачный быт.

    Следование корпоративным правилам поведения, стремление захватить лидерство в дворянской среде и широкие меценатские жесты потребовали от графа A.C. Строгонова таких расходов, которые не покрывались даже его исключительными доходами от соляного и металлургического дела. Расширить свой «бизнес», находясь в столице и не имея «кредита» при дворе, он не смог. В результате «неумеренного меценатства» Строгонов разорился, оставив после себя долг в 3 миллионов рублей. Этот представитель семьи, унаследовавший в 1756 году не менее 3 миллионов десятин земли и не менее 30 000 душ, пытался заниматься хозяйством только в юные годы. Рано или поздно это должно было сказаться. Обнаруженные документы позволяют утверждать, что финансовое положение графа, оказавшееся в плохом состоянии в 1770-е и 1780-е годы, стало угрожающим к 1790-м годам. 17 ноября 1794 года Строгонов был вынужден впервые заложить дом за 40 000 рублей некоему И.И. Отто. Прибегая затем с 1798 года к услугам Заемного банка и фонда Воспитательного дома, граф оказался должен им к 1809 году 1 163 922 рубля, за которые заложил 23 635 душ. Дальнейшие заимствования оказались невозможны без одобрения императора Александра I. К нему и обратился его прежний сотрудник по Негласному комитету граф П.А. Строгонов, прибывший 11 июня 1809 года на побывку с театра военных действий.

    14 июля 1809 года Александр I подписал указ Государственному казначею Ф.А. Голубцову: «Снисходя на всеподданейшее прошение и желая доставить им графам Строгоновым надежный способ к лучшему устройству имения и расплате с партикулярными долгами… перевести долг на Государственное Казначейство». В сентябре 1811 года старый граф скончался. В апреле 1812 года было узаконено то, что фактически произошло уже давно. Граф Павел Александрович передал жене доверенность платить за него в казенные места долги, а равно получать следующие ему казенные суммы. Долг семьи на тот момент составлял 14 278 рублей золотом, 144 530 рублей серебром и 1 044 925 рублей ассигнациями, причем деньги выдавались под залог крестьян. Строгоновым дали рассрочку до 1825 года. Вскоре Павлу Александровичу пришлось прибегнуть к новому займу.

    Наладить хозяйство было возможно только при постоянном внимании к делу. Строгонов прекрасно это осознавал, но продолжал откладывать деловые занятия, обратившись к ним лишь тогда, когда почти растратил жизненные силы. Сохранилась записка, содержащая мысли Строгонова по этому предмету. Граф считал продажу промыслов невыгодной и даже невозможной, поскольку правительственная инспекция займет много времени. С другой стороны, по его мнению, «имение, в промыслах состоящее, в обороте наличных денег преимуществует пред всяким другим, чему многие случаи служили доказательством… и чтоб не продавать сего имения немаловажным убеждением должно служить и то, что есть жалованные грамоты, изъясняющие заслуги предков наших и привилегии им дарованные. С потерею сего имения, в основание оным служившееся, изчезнут или, можно сказать, что трехсотлетнее достояние одним почерком пера обратиться в ничто». Сам граф, конечно, предполагал сделать некоторые шаги, хотя в наибольшей степени рассчитывал на своего управляющего.

    Далее он в своей записке писал: «Показав, таким образом, ничтожность намерения о продаже промыслов соляных, должен показать о способах предлагаемых к устройству дел до интересу моего касающихся и по мнению моему следующие: по воспоследовании Высочайшей воли на показанное письмо занять в казне потребную на заплату партикулярных долгов сумму; избавиться тем от несравненно отяготительных в сравнение с казенными процентов, а дабы доход со всего имения был достаточен к ежегодной заплате следующих в казну сумм и содержанию дома по обоим половинам нужно умножить доходы без отягощения крестьян, от других угодий в обилии по тому именно имеющихся чего и ожидать должно от дознанной опытности и усердия к нам главного над имением управителя. А в противном случае я должен буду оставить службу, и всем собою пожертвовать для жизни экономической, хотя сие к истинному моему прискорбию послужит, если бы сего избежать было невозможно». Такая жертва в намерения графа не входила. К тому же Павел Александрович в тот момент не мог даже написать письмо министру финансов. За него это сделал управляющий Сергей Игнатьев, который 16 апреля сообщал Д.А. Гурьеву, что граф «по причине слабости своей не может прочесть и пяти строк». Простудившись в шведскую войну 1809 года, граф Строгонов затем долго лечился. Взяв с собой единственного сына Александра на войну с Наполеоном, где тот погиб, он заработал чахотку, сгубившую его за четыре года.

    20 апреля 1817 года принимается положительное решение о займе. Два месяца спустя граф скончался.

    Современник нарисовал нам эту сцену: «Как я предполагал и как предсказывали медики, он умер в море через два дня после оставления Копенгагена, где он расстался с графиней и князем Дмитрием Голицыным. Он потребовал, чтобы они вернулись в Россию для заботы о семьях, сказав, что чувствует себя все хуже и что их присутствие не может принести ему какой-либо пользы. Консилиум врачей в Копенгагене дал заключение, что он не сможет прожить более двух-трех дней. Графиня Строгонова, впрочем, должна была увидеть его еще раз в Эльсиноре на следующий день. Но, прибыв в назначенное место, она увидела, что фрегат прошел мимо, не остановившись. Таково было желание умирающего. На следующий день он скончался или, лучше сказать, угас, как пламя, от общего истощения сил, еще сохранявшихся в нем, ибо до последнего момента он говорил по-английски с врачом, по-французски с племянником бароном Строгоновым (Александром Григорьевичем. — С.К.) и по-русски со слугой».[46] Другие подробности можно узнать из моей книги «Не хуже Томона».

    Невозможно утверждать, что граф Павел Александрович написал сценарий своей смерти. Тем не менее это была красивая «романтическая смерть». Разумеется, не она, а прежняя «романтическая жизнь» Строгонова, никогда не желавшего обременять себя хозяйством, стала причиной семейных проблем и «банального брака» старшей дочери. В уважение заслуг Строгоновых, а также принимая во внимание поставку графами столь стратегического товара, которым являлась соль, Александр I издал упоминавшийся выше указ, в преамбуле его говорилось: «Уважая отличное усердие Графа Строгонова, особенную к Нам его преданность, ревность и услуги, оказанные им и предками его Российскому престолу, и, находя, что главное сие имение, производящее немаловажную выварку соли и обеспечивающее тем значительную часть народного продовольствия Империи Российской, долженствует для лучшего и удобнейшего управления и для принесения вящей общественной пользы сохраняться неприкосновенно и нераздельно во владении одного лица».

    В документе, помимо пермской вотчины, упоминались как совокупно закрепленные за родом Строгоновых два каменных дома в Петербурге «с движимым имением» и на аналогичном основании мыза Мандурова, со строениями и землей, на Выборгской стороне. Остается неясным, какой городской дом был вторым. Так или иначе, хотя описи и не существует, актом 1817 года, весьма своеобразным, «романтическим», завещанием графа Павла Александровича государственный статус и «охранную грамоту» получило художественное наследие его отца графа Александра Сергеевича. Это было особенно важно для коллекций графа или Кабинета, как говорили в XVIII веке. В данном случае знаменитой коллекции, основой которой были картины и минералы, ничего не грозило, по крайней мере, так казалось в 1817 году.

    Кроме того, указом решалась проблема наследства трех младших дочерей графини Софьи Владимировны — Аглаиды, Елизаветы и Ольги. Каждой из них доставалось, правда, не по три, а по два миллиона рублей, что также, впрочем, было весьма значительной суммой. Они должны были выплачиваться из доходов нераздельного имения, пожизненным распорядителем которого стала графиня Софья Владимировна. Наталья, ее старшая дочь, объявлялась наследницей. Поскольку ее муж получал титул графа Строгонова, его кандидатура была исключительно важна.

    Находясь еще под впечатлением от смерти мужа, первым делом Софья тщательно обдумала брак Натальи — первый из четырех союзов, который ей предстояло «сочинить», причем сочинить немедленно, ибо в 1817 году девушке уже исполнился 21 год. Употребленное слово — «сочинить» — кажется странным в этом контексте, но все же я использую его для того, чтобы показать меру влияния графини на существо дела и подозрения об искусственном характере союза.

    Уже в августе 1817 года все было решено. В самом начале 1818 года, вероятно, 6 февраля, Наталья стала супругой Сергея Григорьевича — третьего из пяти сыновей барона Григория Александровича, своего четырехюродного брата. Он родился 8 ноября 1794 года, будучи таким образом на полтора года старше Натальи. Скорее всего, брак между родственниками принципиально был задуман графом Павлом Александровичем, правда, он взял с собой в «роковое плавание» второго сына троюродного брата — барона Александра Григорьевича. Возрастная дистанция между братьями была незначительной — чуть больше года, но Александр, родившийся у Сергея, становился Александром Сергеевичем. Не в этом ли мистическом следовании магии имени истинная причина перемены, произведенной графиней Софьей Владимировной? Под «роковым плаванием» разумеется поход фрегата «Святой Патрикий», на котором граф Павел Александрович отправился для поправки здоровья в Португалию. Думается, что события нанесли душевную рану обоим братьям — один оказался незадачливым претендентом на титул, а другой вынужден был подчиниться необходимости.

    Графини Ольге Строгоновой нравился граф П.К. Ферзен, большой любитель искусства, в частности поклонник творчества К.П. Брюллова. В 1825 году по заказу Ферзена живописец исполнил две «готические» картины «Пифферари перед образом Мадонны» и «Вечерня (Римская часовня)» в соответствующих «готических» рамах. Позже он подарил графине Софье Владимировне бронзовые ширмы с цветными стеклами, что можно расценивать как своего рода благодарность теще. Но ему отказала княгиня Наталья Петровна, не желавшая признавать своим родственником небогатого шведского дворянина.

    И тогда крестник «романтического императора» Павла I и штаб-ротмистр Кавалергардского полка похитил свою возлюбленную. Небольшая «готическая пьеса» была разыграна на глазах удивленно-восхищенного Петербурга в 1829 году, затмив события Русско-турецкой войны. Следовало позабыть, хотя бы на время, об имидже клана Строгоновых-Голицыных как образца добродетели. Бессмертным происшествие стало благодаря «Метели» Пушкина, которому это произведение едва ли добавило поклонников среди обитателей Марьино, в частности, и в целом в аристократической среде, оказавшейся враждебной к нему в 1837 году.

    Самоустранение от занятий хозяйством вместе с династическим кризисом привело Строгоновых к сложнейшей семейной ситуации, из которой невозможно было выйти без потерь. В 1817 году создается нераздельное имение, одновременно начались поиски его наследника и переживания по поводу супругов многочисленных дочерей Павла Александровича. Решив достаточно благополучно три задачи, графиня Софья Владимировна, вдова героя, споткнулась на последней, когда следовало выдать замуж Ольгу.


    Глава 17
    Дом, из которого следует бежать?

    «Вчера было происшествие в строгоновской семье. Графиню Ольгу увезли ночи. Все спали; князя Василия (B.C. Голицын, муж гр. А.П. Строгоновой. — С.К.) разбудили, но что было делать, где искать? Он приехал ко мне очень рано советоваться, что делать. Делать нечего: надо простить, так и говорить перестанут. Догадывались, что увез ее кавалергардский граф Ферзен, и не ошиблись. Когда графиня Софья Владимировна встала и о сем узнала, несмотря на горе, удивление и скорбь свою, поступила как умная женщина и добрая мать. Написала к дочери: прощаю, благословляю и ожидаю. Тем дело и кончилось. Они уже были обвенчаны», — писал петербургский почт-директор К.Я. Булгаков брату в Москву, кратко излагая сюжет и приписывая себе лавры Соломона — мудреца, нашедшего выход из затруднительной ситуации.

    Однако дело не кончилось, несмотря на существование и второго, на этот раз, увы, официального письма Строгоновой, направленного родственнику — командиру Кавалергардского полка С.Ф. Апраксину 3-му. Как уже говорилось, Екатерина, сестра Софьи, была женой С.С. Апраксина. Оно также содержало согласие на брак, но было датировано днем ранее похищения. Во-первых, впереди еще предстояло наказание императора, а тот пребывал на турецкой войне. Во-вторых, говорили много, причем говорить начали еще весной, поскольку, как это обычно бывает, похищение было тайным только для отдельных членов семьи Строгоновых-Голицыных, возможно, только для княгини Натальи Петровны (письмо А.Я. Булгакова брату от 13 декабря года допускает такую возможность). Большая часть светского Петербурга его ожидала, предвкушая пощечину тщеславным гордецам.

    Отказ Ферзену сподвигнул эрудированную и экзальтированную Ольгу прибегнуть к иному, «романтическому», способу добиться желаемой цели. На несколько часов она представила дедовский дом на Черной речке средневековым замком, а своего возлюбленного сказочным рыцарем на белом коне, внезапно ворвавшимся в ее мир, чтобы увезти с собой. Практика похищения невест с последующей насильственной женитьбой до настоящего времени распространена в столь экзотических регионах, как Кавказ, Средняя Азия и Африка. Несомненная выгода похищения невесты для жениха заключается в том, что в этом случае ему не приходится платить родителям невесты выкуп.

    Обычно влюбленный со своими друзьями или друзья жениха без него самого похищают невесту и привозят в дом жениха. Там родственники жениха стараются успокоить похищенную девушку и уговорить ее выйти замуж за своего похитителя. Однако иногда и на этих территориях похищение невесты происходит со всеобщего согласия как обряд, позволяющий обойти некоторые другие традиционные запреты. Например, если младшая сестра по традиции не может выйти замуж раньше, чем старшая, то родители не могут дать благословение на брак, и поэтому младшую сестру «похищают». Через некоторое время молодые приходят к отцу невесты просить прощения, но он их «проклинает» и «изгоняет», но с рождением первенца — «прощает».

    «Случай Ольги Строгоновой» находит аналог в разрешении подобной ситуации у татар. В старину девушки, желающие выйти замуж за любимого человека, а не за того, за кого желают ее выдать родители, сами договаривались с любимым человеком о похищении. Через несколько дней после похищения молодые шли к родителям невесты за родительским благословением. Родителям невесты приходилось признавать этот брак.

    Не следует думать, что история Ольги Строгоновой необыкновенна для дворянства России. Всего за четыре года до этого происшествия обе столицы взбудоражил конфликт богатого и знатного флигель-адъютанта Владимира Дмитриевича Новосильцева (тщеславные родственники почитали «первой партией России») и «каких-то» Черновых. Предметом конфликта был союз Новосильцева с Екатериной Пахомовной Черновой, имевшей «низкое отчество», хотя отнюдь не крестьянки.

    Все началось летом 1824 года с взаимной любви, помолвки, назначения дня венчания, где-то за пределами Петербурга, а затем и свадьбы в столице, но и с опасением предполагаемого мужа от реакции родственников, в частности — деда графа В.Г. Орлова (1743–1831), брата екатерининского фаворита. Считая, совершенно справедливо, но опережая время, что согласие родителей дело второстепенное, Новосильцев отложил его получение до последнего момента, но, к своему ужасу, неожиданной поддержки не получил. Затем он сам остыл, одумался и навсегда потерял благосклонность света, ведь все с большим вниманием следили за развитием матримониальной истории социального характера, которой никто не подразумевал. После отъезда в Москву под предлогом проведать больного отца, а на самом деле по вызову матери Екатерины Владимировны, урожденной Орловой, и после своего отказного письма к несостоявшейся невесте Новосильцев получил вызов от К.П. Чернова, старшего брата Екатерины, и угрозу последующих поединков, в случае неудачи, с другими братьями (их было пятеро).

    История стала известна, разбиралась московским губернатором (князем Д.В. Голицыным, дядей Ольги Строгоновой), полицией и церковью. Казалось, выход был найден — уничтожение письма, женитьба и согласие родителей, — но он не удовлетворил общественность, та заметила искусственность примирения и устами А.Я. Булгакова вынесла свой вердикт: «Этот оборот никому не нравится и послужит многим дурным примером для народа. Союз, который должен решать вопрос о счастии нашей жизни, не устраивается с мечом в руке; надобно всеобщее согласие, благословление родителей».[47] Действительно, бескровного разрешения ситуации, кажется, уже не существовало: слишком много людей уже знало о вызове и устранить впечатление того, что Новосильцев женится под дулом пистолета, оказалось невозможно. Для сохранения лица он вытребовал отсрочку в шесть месяцев, но несостоявшиеся родственники уже поссорились ранее. Весьма справедливо, по моему мнению, подозревается, что особенно остро чувствовавший настроение современников и увлеченный политикой поэт К.Ф. Рылеев, двоюродный брат Черновых, оказался пружиной конфликта, который в марте 1825 года, казалось, вновь уладил князь Д.В. Голицын.



    На этой и следующей картинке «готические развалины» Строгоновской дачи, пробудившие средневековые грезы графини Ольги. Акварель Е. Есакова


    Наступило лето, но Е.В. Новосильцева, мать единственного сына в семье, продолжала роковую борьбу. Теперь она решила запугивать отца жениха, который, по словам А.Я. Булгакова, в Москве был «частный пристав» (впоследствии в годы Отечественной войны 1812 г. дослужился до звания генерал-майора). 10 сентября дуэль все же произошла, в парке Лесного института Санкт-Петербурга. В результате жестоких условий поединка она закончилась смертью обоих противников. Секундантом К.П. Чернова, офицера гвардейского Семеновского полка и члена Северного тайного общества, был К.Ф. Рылеев, собравший на поединок «группу поддержки» и вдохновивший кузена на следующие предсмертные строки: «Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».[48]

    Долгая и мучительная смерть окончательно превратила Константина в мученика, причем для нескольких поколений революционеров, а его похороны вылились в первую российскую общественную демонстрацию. Над могилой В. Кюхельбекер прочитал стихотворение-манифест мелкого и среднего дворянства «На смерть Чернова»: «Клянемся честью и Черновым / Вражда и брань временщикам, / Царя трепещущим рабам, / Тиранам, нас угнесть готовым!». Кроме слов ненависти и признания Константина образцом, поэт высказал, что будет в дальнейшем: «На наших дев, на наших жен / Дерзнешь ли вновь, любимец счастья, / Взор бросить, полный сладострастья, — / Падешь, перуном поражен». Через два с половиной месяца произошло выступление декабристов, а еще через двенадцать лет было написано стихотворение М.Ю. Лермонтова «На смерть поэта», оно справедливо сопоставляется исследователями с сочинением Кюхельбекера.



    Руинный мост на Строгоновской даче. Акварель Е. Есакова


    Известно, что в 1830 году A.C. Пушкин ездил к дальним родственникам В.Д. Новосильцева за подробностями дуэли и не исключено, что под впечателением их рассказов сочинил строки о дуэли Онегина и Ленского.

    Другое важное обстоятельство, которое следует здесь привести, — относящаяся к 1820 году история замужества графини Аглаиды Павловны Строгоновой, старшей сестры Ольги. Ее мужем стал Василий Сергеевич Голицын. Хотя он был и князь, с древней родословной, но все же не надеялся на счастье породниться с «большими боярами» вследствие своей бедности, а равно из-за обесценивания своего титула. Выражение «о больших боярах» принадлежит его родственнику К.Я. Булгакову, брат которого Александр при обсуждении события выразился еще более красочно «Голицыных столько на свете, что можно ими вымостить Невский проспект». Разрешение княгини Натальи Петровны было получено не вследствие «поведения» или «добрых правил» Василия — эти качества, конечно, интересовали графиню Софью Владимировну, чьи имущественные дела зять действительно вскоре поправил[49] — по моему мнению, «старуху Вольдемар» подкупила, прежде всего, его принадлежность к Голицыным, которых она сама, урожденная Чернышева, высоко ценила (об этом будет рассказано в главах о Марьино).

    В 1820 году 12-летняя Ольга должна была осознать роль бабушки в своей судьбе. После истории года, которая в известной степени затмила ужасы петербургского наводнения ноября 1824 года, она должна была сделать вывод о том, что только решительность (в данном случае венчание любой ценой) поможет взломать такую «крепость», как княгиня Наталья Петровна.



    На акварели К. Брюллова О. Строгонова, едущая на ослике


    Есть все основания полагать, что петербургский свет и, следовательно, графиня Софья Владимировна были осведомлены не только о романе Ольги Строгоновой и Павла Ферзена, но и способе его разрешения, по крайней мере, за целый месяц до развязки. В письме к мужу от 29 мая 1829 года графиня С.А. Бобринская писала: «Роман Ферзена идет большими шагами к похищению и кончится прощением родственников (les parents), а потом <…> „чистым листом“ для виновницы. Базиль предложил себя для этой экспедиции. Девица сама этого пожелала. Она хочет быть похищенной; он не возражает, отъезд семьи в Калугу будет сигналом. Надеюсь, Господь мне простит, не говоря уже о Базиле, что наш дом предназначен для этого бурного (orageux) медового месяца».[50]

    Базиль — Василий Алексеевич Бобринский, брат мужа Софьи Александровны, служил в том же лейб-гвардии Гусарском полку, что и ротмистр П.Д. Соломирский (1801–1861), который стал третьим соучастником самого скандального события петербургского светского сезона не только 1829 года, но и, вероятно, всей «романтической эпохи». В том же звании были и другие участники: А.П. Ланской (1800–1844), из Кавалергардского полка, и Александр Иванович Бреверн, из лейб-гвардии Конного полка.

    Ланской и Соломирский были только свидетелями на венчании. Роль Бреверна — непосредственное участие в побеге — выясняется из дневника A.A. Олениной. 22 августа она записала: «Карьера Ольги Строгоновой кончена. Проявив всю возможную ветреность по отношению к графу Ферзену (худшему представителю этого типа), после тайной переписки и таких же встреч, она приняла решение и заставила (курсив мой. — С.К.) себя похитить 1-го числа июля месяца. Уже довольно давно решилась она на этот беспримерный шаг. Каждый раз, катаясь верхом вместе с сестрами, она пускалась в быстрый галоп и бросала на землю записку, которую подбирал этот господин.

    И вот отъезд в Городню решен. Она пишет ему записку, где говорится: „Женитьба или смерть“. Скоро все готово для отъезда в деревню. Вечером она притворяется, что у нее болит голова, выглядит нездоровой и взволнованной, просит разрешения удалиться, выходит в сад. Там ожидает её Бреверн, один из сообщников, сопровождает[51] на Черную речку, и они садятся на паром. Выходя, поскольку они очень спешили, Бреверн бросает Ольгу прямо с борта в экипаж, где уже оказывается Ферзен. Они отбывают в Тайцы, там ожидают свидетели: Соломирский-старший и Ланской. Священник согласился венчать лишь с тем условием, что ему заплатят пять тысяч рублей и обеспечат тысячу в год. Обвенчали их только к 5 утра, после чего они отправились в Тайцы, где их ожидала модистка, чтобы прислуживать Ольге. В это время в доме Строгановых горничная, войдя в комнату Ольги и не найдя ее там, сообщила эту новость графине. Бедная мать! Так раскрылся побег. Мать её простила, но Ферзены вернулись только вечером. Ольга решила ехать с мужем на маневры. Ай да баба!..»[52]

    В российском обществе первых десятилетий XIX века безраздельно задавали тон такие особы, как княгиня Наталья Петровна Голицына, урожденная Чернышева и Екатерина Владимировна Новосильцева, урожденная Орлова, продолжали царить средневековые порядки, которые регламентировали браки и приветствовали дуэли как способы решения вопросов чести. Кроме того, следует обратить внимание на острые конфликты между высшей и остальной частью дворянства, возникавшие в моменты заключения неравных браков.

    Хотя происхождение, к примеру, самих Орловых, потомков прощенного стрельца, и Строгоновых, в недавнем прошлом солепромышленников, не являлось безупречным, их фамилии к 1820-м годам превратились в то, что можно определить как «аристократический бренд» — несмотря на сомнительность финансового положения, по крайней мере Строгоновых, породниться с ними являлось честью. Как ни странно, особая «ценность» этого рода диктовалась учреждением в 1817 году нераздельного имения, которое не только гарантировало всем дочерям графа Павла Александровича большое приданое, но и подтверждало национальную значимость фамилии.


    Глава 18
    Влюбленный Владимир — Не Новосильцев и не Ферзен

    Путь влюбленных к месту венчания был длинным. В то время как Строгоновская дача находится к северу от Петербурга, обряд и первые часы после замужества молодожены провели далеко за южной окраиной города, в бывших владениях А.Г. Демидова (1737–1803). Именно он построил и усадьбу Тайцы, давшую название близлежащему поселению в десяти километрах от Гатчины, и храм Св. Александра Невского в деревне Александровке, в котором прошло венчание. Будущие Ферзены отправились именно туда, для того чтобы на следующий день Павел успел на учения полка, проходившие, по традиции, в Красном Селе. Александровка находилась от него всего в семи верстах (14 км). Расстояние от Строгоновской дачи до Александровки было куда более значительным — примерно 35 километров.

    От каменного храма в настоящее время остались лишь развалины, способные привлечь любителей истории. Возведен в 1790–1794 годах, в 1901–1906 годах перестроен, но в годы советской власти разрушен.

    Именно сопротивление родственников, надеявшихся увезти Ольгу подальше от Петербурга в Калужскую губернию — в Городню, «только раздувало пожар ее страсти, толкая на безрассудный поступок». Свидетельством тому сообщение датского посланника графа Отто Бломе своему министру внутренних дел графу Шиммельману в письме от 26 июля 1829 г.: «Позволю себе, Граф, известить Вас о случившемся в обществе происшествии, которое произвело сенсацию, ибо касается высокопоставленных лиц. Бурная страсть [une passion orageuse], вспыхнувшая в сердце младшей дочери графини Строгоновой к молодому Ферзену, офицеру кавалергардов, и сопротивление, которое этот союз встретил со стороны родственников [les parents], заставило гр. Ольгу решиться на отчаянный шаг и дать себя увезти».[53]

    Император Николай I, будто давая время «зрителям» насладиться пьесой, вернулся в столицу только 11 июля. Он прибыл с турецкой войны, начавшейся еще в 1828 году и до летней кампании 1829 года проходившей малоудачной для России. Затем Европа увидела успехи русского оружия, в частности 18 (30) июня русские войска овладели Силистрией — крепостью в Болгарии на правом берегу Дуная. Но даже это событие не смогло затмить происшествия, которое поистине стало всеобщим достоянием. Это подтверждается обеспокоенностью сестер Ольги.



    Княгиня А.П. Голицына, урожденная графиня Строгонова



    Графиня О. П. Ферзен, урожденная графиня Строгонова


    Аглаида писала Елизавете: «В городе ужасный скандал, так что взятие Силистрии не произвело почти никакого впечатления. Протасов говорил мне, что на днях встретил кн. Михаила Голицына, который сказал: „Слыхали главную новость?“ Протасов отвечал: „Да, взятие Силистрии“. На это князь Мишель сказал: „Силистрия-то, конечно, но есть новости поважнее — похищение графини Ольги“. Это ужасно, что должна переживать бедная матушка».[54] В обществе события воспринимались как наказание. Княгиня Е.Н. Любомирская писала брату, графу А.Н. Толстому: «Представь себе, что это произошло в семье Вольдемар, „кузины Господа Бога“, как ее именовал покойный Федор (кн. Ф.С. Голицын. — С.К.). Это было немыслимо, неслыханно, неожиданно, печально, ужасно. Многие говорят, что это пощечина, нанесенная этому семейству Провидением за тщеславие».[55]

    Как и в 1825 году, скандал был раздут средствами литературы. В 1830 году Пушкин, знакомый судя по всему с П.К. Ферзеном, написал рассказ «Метель», включенный в состав повестей Белкина. Сюжет таков. Владимир Николаевич, бедный армейский прапорщик, уговорил свою возлюбленную Марию Гавриловну, воспитанную на французской литературе и склонной к «романическому воображению», убежать из дома и тайно обвенчаться с ней в церкви. Таким образом, герой решает преодолеть препятствие в виде родителей предмета своего обожания, которые, разумеется, не в восторге от выбора единственной дочери. Заключительным пунктом плана дерзкого офицера было после венчания броситься к ногам родителей в надежде на скорое прощение.



    Х.К. Крюгер написал живописный портрет «Бурмина» — графа П. Ферзена


    В назначенную ночь Мария, написав письмо подруге и родителям, отправляется, несмотря на сильный ветер и снегопад, в условленное место на присланной офицером тройке. Сам Владимир, подкупив священника соседней деревни и найдя свидетелей в лице отставного корнета, землемера и шестнадцатилетнего улана, поехал на венчание в маленьких санях. Метель сбила его с дороги и в результате он прибыл к дверям храма только на рассвете. Они оказались закрыты… Мария же благополучно вернулась домой. Хотя на следующий день она заболела и «две недели находилась у края гроба», никто не узнал о побеге. Нелепое обстоятельство расстроило свадьбу, хотя родители невесты, в отличие от неожиданно прозревшего Владимира, согласились на нее.

    Как читатель узнает только в финале, венчание в «романтическую ночь» все же состоялось, но в качестве жениха на нем присутствовал другой офицер, который роковой метелью был загнан в неведомое место. Привлеченный красотой девушки, он решился на богохульную шутку и встал перед аналоем вместо Владимира. В темном храме он остался неузнанным вплоть до финального поцелуя, но сбежал сразу после него. Таким образом, разлучившись, в отличие от Ферзена, с невестой всего на несколько часов, пушкинский Владимир потерял ее навечно.

    Дом Марии Пушкин называет замком, видимо, для полноты романтического ощущения. Подобные события не могут происходить в банальном доме. С другой стороны, не она ищет мезальянса, она на него соглашается. Замок — принадлежность человека высшего общества.

    Марья Гавриловна — графиня Ольга Павловна Строгонова. Прасковья Петровна — графиня Софья Владимировна Строгонова. Прототип Владимира Николаевича Бурмина бедный и не достаточно знатный граф П.К. Ферзен. Фраза в «Метели» о том, что идея побега, «разумеется, пришла в голову молодому человеку, и весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны», ироническая инверсия, поскольку, как мы знаем, все было наооброт — Ольга придумала способ решения проблемы, который одобрил ее избранник. Фраза: «Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто» указывает на знакомство автора с контекстом. Ему было известно тщательное планирование Строгоновой.

    Монарх «примерно наказал» виновников. Друзей Ферзена перевели из гвардии в армейские полки, а его — в Свеаборгский гарнизонный батальон. Ольга последовала за мужем. Вскоре всех наказанных возвратили в гвардию, в частности Павла — в Кирасирский полк. С июля 1831 года он вновь ротмистр Кавалергардского полка, в его рядах он участвовал в польском походе. За храбрость при штурме Варшавы награжден орденом Св. Владимира IV степени с бантом. В 1836 году уволен от службы по болезни в чине полковника. В ноябре того же года был определен чиновником по особым поручениям при Министерстве императорского двора с причислением к Кабинету Его Императорского Величества. Гнев монарха, вероятно, скоро прошел, потому что тот сам обожал романтические поступки, и средневековое поведение Ферзена и его товарищей, возможно, не очень осуждал. У Ольги Павловны родились три ребенка: граф Павел Павлович (1830), графиня София Павловна (1832) и граф Мануил Павлович (1834). Она рано умерла — уже в 1837 году и, вероятно, многие в Петербурге восприняли ее кончину как божью кару.

    Одной из главных свидетельниц событий была Д.Ф. Фикельмон, жена австрийского посла. Она приехала в Санкт-Петербург 30 июня 1829 года, буквально накануне, и поселилась недалеко от дачи Строгоновых на Черной речке, в доме С.С. Ланского как будто заняв место в зрительном зале, причем на лучшем месте. Двухэтажный дом в 11 окон по фасаду с выдающейся вперед полукруглой центральной частью в 5 окон находился на левой стороне Черной речки и граничил с дачей Миллера, которую в 1833 году нанял Пушкин. Другая, большая по занимаемой площади, усадьба Ланских находилась ближе к Выборгской дороге. Д.Ф. Фикельмон писала: «…в обществе немного покричали, но скоро об этом перестанут думать и увозить будут всех, кто захочет!»[56] Однако, надо думать, происшествие в доме Строгоновых все же представляло собой уникальное явление для аристократического круга. С одной стороны, оно случилось по причине особого характера Ольги, оказавшейся способной поднять бунт против матери. В этом, вероятно, сказалась особенность романтической эпохи, подвигавшей личность самостоятельно определять свою будущность. С другой стороны, Софья Владимировна, оказавшись в экстраординарной ситуации главы нераздельного имения, уже «привыкла» по-мужски решать судьбы дочерей. Она вмешалась в судьбу Ольги по инерции, хотя столь важного значения личность ее мужа для судеб строгоновского достояния не имела (в отличие от ситуации Натальи и в меньшей степени — Аглаиды).

    Читала ли «Повести Белкина» графиня Софья Владимировна? Бесспорно, читала, как и другие пушкинские произведения. 5 марта 1835 года она написала дочери Елизавете: «…Я хочу тебе сказать два слова о моем чтении, не перечисляя всего, что я прочла, — это было бы длинно <…> Вышли прекрасные работы на русском языке; не говорю тебе о них; то, что я скажу, не представит никакого интереса для тебя: ведь ты их не знаешь. Могу еще добавить к этому, что Пушкин выпустил только что „Историю Пугачева“; по-моему, это плохо; написано с наивной простотой (simplicité niaise), безо всяких размышлений. Говорят, это модный род сочинений, и то, что мне кажется наивным, расценивается как превосходное (sublime). Вчера у меня обедали Крылов и Жуковский; первый, кажется, моего мнения, но, как писатель, он щадит собрата; другой же откровенно восхищается этим простодушием».[57]



    В этом портрете графини Софьи Владимировны трудно узнать даму с гораздо более известного изображения Монье


    Продиктованы ли эти слова обидой на «Метель» или книга действительно не понравилась графине? Очевидно, что конфликт Пушкина со Строгоновыми, который не может быть рассмотрен на этих страницах (о нем сказано в книге «Устройство вдовы»), сопоставим с оппозицией Рылеева к Новосильцевым-Орловым, и потому мы можем говорить об устойчивом явлении, которое изжило себя только к концу XIX века, когда князь С.А. Щербатов, родственник Строгоновых, женился на крестьянке. Образно говоря, это был конфликт обитателей chateau, понятие которого теперь приобрело ироничный характер, с жителями hotel, с одной стороны. С другой — без рассмотрения внутриклассового противоречия, можно говорить о желании представителей высшего общества обходиться без средневековых условностей. Тогда мы должны проложить путь от похищения Ольги к роману великой княгини Марии Николаевны и графа Г.А. Строгонова.


    Глава 19
    Замок Елизаветы

    В конечном итоге Строгоновы умом, вкусом и средствами светлейшей княгини Елизаветы Павловны, урожденной графини Строгоновой, выстроили все же настоящий замок, который, наверное, был бы лучшей декорацией для похищения Ольги, чем эллинистическая вилла деда. Но в данном случае стиль дома, возведенного в 1837–1843 годах, был полностью определен историей жизни и любви Елизаветы, которая возвела монумент памяти мужа. Супругом третьей дочери Софьи в 1827 году стал светлейший князь Иван Дмитриевич Салтыков, штаб-ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка. Военная карьера была предопределена для внука фельдмаршала (светлейшего князя Николая Ивановича), хотя здоровьем Иван не отличался. Он был старшим сыном слепого от рождения Дмитрия Николаевича Салтыкова и рано умершей Анны Николаевны Леонтьевой. В том же лейб-гвардии Гусарском полку служили Петр и Владимир. Алексей, четвертый сын, был путешественником и художником. Талантом рисовальщика обладал и Иван. Следует добавить, что его родители принадлежали к числу меломанов.

    Роман был скоротечным. Уже в 1829 году, спустя два года после венчания, после обнаружения «расстройства груди», Иван Дмитриевич вышел в отставку. Воспитатель младших братьев, на следующий год, после рождения сына, он написал любопытное завещание. Указав, что все наличные деньги в личном бюро есть общая собственность всех братьев Салтыковых, приказал часть суммы отдать своему служителю и другу А.Ф. Добролюбову. Ивану Дмитриевичу оставалось жить два года.

    Сохранилось несколько предсвадебных писем 1827 года Ивана к «дорогой Elisabeth», как он называл свою возлюбленную, именуя самого себя «счастливым женихом» и постоянно делая реверансы в сторону Maman и Grand Maman, под которыми он имел в виду соответственно графиню Софью Владимировну и княгиню Наталью Петровну. Сестры Елизаветы деятельно участвовали: Аглаида (Аделаида) служила «почтовым ящиком», Ольга, которой самой вскоре понадобилась защита, — заступалась. 20 июня Салтыков писал из села Капорского, близ Красного Села: «К счастью, я вернулся на свой пост, дорогая Elisabeth, так что никто не усомнился, где я был, и все сделали вид, что верят в мою болезнь. Мы каждый день заняты, и трудно получить увольнение в Петербург. Я нахожусь в деревне по соседству с Красным Селом, веду растительный образ жизни, как и раньше, но более скучный. Весь день с товарищами, не находя более в общении с ними того удовольствия, что было ранее. Я вновь стал скучен без Вас, моя печальная и очаровательная подруга, моя Elisabeth, без Вас, кто оживил мое существование, кто дал мне изведать счастье, на которое я никогда не надеялся. С чувством отвращения думаю о времени, когда я Вас не знал, мне кажется теперь, что невозможно было жить так, как я жил.

    Когда я Вас снова увижу? Месяц — это очень долго. Я не смог получить о Вас никаких вестей, это естественно, но мучительно. На днях я увижу Вашу сестру Адель, которая мне расскажет, по крайней мере, о Вас.

    Передайте, прошу Вас, мое глубокое и искреннее уважение a Maman et a Grand Maman и Вашему дяде князю. Вскоре я смогу сам назвать их этими именами, и я действительно буду покорным сыном той, которая сочла меня трудиться вместе с ней для Вашего счастья. Мне буден очень приятно оправдать ее надежды. Поцелуйте Ольгу. Попросите ее от меня всегда вступаться за меня перед Вами, как это она сделала, когда я у Вас был в первый раз».[58] Таким образом, Салтыков страдал в тех же местах, где через два года завершится драма Ферзена.



    Дом Салтыковых на Строгоновской даче



    Крыло замка Генриха VIII (Хэмптонкурта) послужило прототипом для П.С. Садовникова


    В сентябре состоялась помолвка. 10 октября Иван Дмитриевич сообщал «…Я приехал в Петербург только вчера, т. к. было семейное собрание в Царском Селе: я, Владимир и Алексей. Сейчас я собираюсь быть в разъезде целый день и сделать так, чтобы ни в коем случае не стать причиной несчастной задержки, которая нам угрожает. Прощай, дорогой ангел, чувствуй себя хорошо и люби меня так же, как я тебя люблю. Я не желаю большего, т. к. я благоразумен и желаю лишь возможного». Возможно, последней фразой Салтыков своеобразным образом присягал на верность строгоновскому семейству, символом веры которого было наставление графа A.C. Строгонова сыну Павлу.

    Самую важную часть из него, в частности, цитировал графу П.А. Строгонову его друг А. Чичерин: «Своим последним письмом вы доказали, что можно добиться всего, что хочешь (простое и прекрасное изречение вашего покойного деда). И поверьте мне: если вы скажете себе, что во что бы то ни стало хотите сделать что-то, и ваше желание будет достаточно сильно, — вы добьетесь успеха, несмотря на все препятствия».[59] Чичерин не совсем точно привел фрагмент послания графа Александра Сергеевича. Там есть такие строки: «Будь уверен, сын мой, что, когда желаешь только того, что достижимо, достигнешь всего, чего пожелаешь». То есть существовало важное дополнение: не просто желать, а желать того, что достижимо.

    Иван Дмитриевич увлекался коллекционированием доспехов и оружия. 2 декабря 1832 года брат Петр писал ему в Москву: «Я сделал приобретение. Помнишь ли ты мое богатое турецкое седло с огромным черпаком, которое я давным-давно купил в Москве <…> и которое у меня всегда стояло в стеклянном шкапу? <…> Точно такое седло я недавно купил здесь, с той только разницею, что все серебро на нем белое вызолоченное, а чепрак и орчаг вместо малинового бархата покрыт розовым глазетом… Вместе еще достал я без седел два прибора с чепраками, также блестками вышитыми, но гораздо меньшего размера, один желтый тафтяной, а другой розовый… Еще я к тебе отправил две ноги и две перчатки рыцарские, которые ты, конечно, уже получил… Я выдумал для люстров и для стенных канделябров сделать хрустальные поддонники… из разноцветного стекла, зеленые и красные, граненые, которые весьма хорошо при свечках будут блестеть… Дорого стоят готические стекла… В горнице два окошка. В каждом два нижние стекла будут украшены кругом разноцветными простыми стеклами, посреди которых будут вставлено по одной только картинке готической, таким почти манером, как у тебя в кабинете; только у тебя рамка прозрачная, а у меня будет вставлены цветные стекла».[60] Готическими стеклами называли витражи, они были наиболее ценимым атрибутом замков, возводимых в России 1820-1840-х годов.

    Вскоре князь скончался. Он был похоронен на Лазаревском кладбище неподалеку от усыпальницы. Скромная плита окружена решеткой изящного готического рисунка с опущенными вниз факелами.

    Елизавета собирала акварели — в полной мере изящное женское собирательство. На выставку частных собраний 1861 года, организованную ее племянником графом П.С. Строгоновым (о предприятии еще будет сказано), светлейшая княгиня отправила произведения сразу нескольких западных мастеров, в том числе С. Корроди. Одна из принадлежащих Салтыковой акварелей К.П. Брюллова связана с памятью о Пушкине.

    25 января 1837 года художник А.Н. Мокрицкий, ученик Брюллова, записал следующий эпизод посещения мастерской Пушкиным и В.А. Жуковским: «Весело было смотреть, как они любовались и восхищались его дивными акварельными рисунками, но когда он показал им недавно оконченный рисунок „Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне“, то восторг их выразился криком и смехом <…> Пушкин не мог расстаться с этим рисунком, хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище; но рисунок принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может отдать, обещал нарисовать ему другой…» Этого не произошло, потому что через четыре дня произошла самая знаменитая в российской истории дуэль.

    К.П. Брюллов был также автором небольшого акварельного и большого парадного портрета Елизаветы, написанного маслом. На первом, исполненном «великим Карлом» в начале 1835 года, светлейшая княгиня представлена в черном, траурном платье на открытой террасе на фоне итальянских далей.



    Светлейшая княгиня Е.П. Салтыкова в трауре по мужу. Возможно, Италия — лучшее место для утешения


    Итак, в 1837 году Петр Садовников, в отдаленной западной части дачи графини Строгоновой начал строительство «замка Салтыковой». Несмотря на инициированный его петергофским Коттеджем готический стиль, император Николай I не одобрял подобных фасадов в столице, запретив, в частности, Огюсту Монферрану избрать его для собственного дома на Мойке. По этой причине дом появился на Строгоновской даче. Зависимый от прототипа, он в то же время выдает архитектора, не сумевшего полностью освободиться от канонов классической архитектуры. Так, в отличие от императорского Коттеджа, где Адам Менелас спроектировал четыре равнозначных фасада, мы отчетливо видим главный фасад, ориентированный на ворота из пудожского камня, и дорогу, разделившую Строгоновский сад на две части. Ворота представляют две соединенные решеткой четырехугольные тюдоровские же башни с зубцами и четырьмя бойницами.

    Главный восточный фасад, как и в Петергофе, имеет три части и абсолютно симметричен. Центр его подчеркнут открытым тамбуром с зубцами и тюдоровской аркой, выложенной из красного кирпича. Другие элементы также заимствованы из английской архитектуры времени Тюдоров, в частности дворца в Хэмптонкурте. Тамбур здания фланкируют две деревянные многоярусные «башни», начинающиеся на уровне второго этажа и чуть напоминающие входы в замки, но более похожие на каминные трубы. Оригинальность композиции Садовникова состоит в постановке башен на колонны, вытесанные из известняка. Башни глухие в нижней части, но два верхних яруса имеют стекла, которые первоначально, возможно, были цветные. Они завершаются крошечными куполами со шпилем. Основание оформлено щитами, мотив которых подхвачен межэтажным поясом.

    Несколько других башенок вместе с контрфорсами оформляют углы других фасадов. Этот прием затем аккуратно применен на всех фасадах.

    Между башнями и над тамбуром эркер второго этажа. Вся центральная композиция завершается треугольным фронтоном, также напоминающим Коттедж. Два подобных фронтона, чуть меньшие над боковыми частями фасада. Внизу, на первом этаже — большие окна, разделенные на три части. На втором этаже сдвоенные окна. Между ними также оригинальный элемент: неглубокая филенка имитирует стрельчатую арки, над которой щит.



    Вид гостиной дома Е.П. Салтыковой. Слева над камином — оружие из коллекции покойного мужа


    Южный фасад более живописен. Его правая часть выступает вперед. В центре устроен еще один вход в замок под навесом. В левой части прямоугольный эркер первого этажа служит основанием для балкона с навесом.

    Восточный фасад наиболее прост. Мы вновь видим эркер второго этажа под треугольным фронтоном.

    Светлейшая княгиня имела достаточное представление о возможностях Петра Садовникова в области интерьера по материнскому кабинету в Марьино. Вероятно, она была недовольна той работой и в 1840 году для отделки интерьеров своего замка пригласила Гаральда Боссе, обладавшего целым рядом преимуществ перед своим коллегой. Он происходил из прибалтийских немцев, был моложе Садовникова (родился в 1812 г.), который никогда не был за границей и подлинной готики не видел, учился в Германии (Дармштаде), а в 1839 году получил звание академика Императорской российской академии художеств.

    В последующие годы Гаральд Боссе принял участие в перестройке множества домов Строгоновых и их родственников, многие из работ перешли ему по «наследству» от П.С. Садовникова. Так, в частности, в 1846–1848 годах для светлейшей княгини Елизаветы Павловны он отделал интерьеры в стиле второго барокко на Большой Морской ул., 51 (начат 1845–1846 гг. С. Пономаревым и П.С. Садовниковым, фасад в стиле неоренессанса), и немедленно после этого, в том же 1848 году, перестроил особняк графа П.К. Ферзена, появившийся благодаря стараниям П.С. Садовникова на Английской наб., 48. Кроме того, Боссе отделал Белый зал в салтыковском доме на Дворцовой наб., 4 (1843 г.), в перестройке которого также участвовал П.С. Садовников.

    28 декабря 1843 года управляющий Е.И. Бушуев писал светлейшей княгине: «С обойщиком Лизерс постараюсь расплатиться при первой возможности. После отбытия Вашего за границу, он представил два счета… на 30 404 рубля, употребленные на мебель и драпри для дачи, и на выписку из Франции материй, для городской Вашей квартиры, в доме матушки». Кто был автором и где располагались комнаты — одна из многочисленных загадок дома на Невском проспекте. Можно только предполагать, что они находились в новой части южного корпуса, едва построенном П.С. Садовниковым (об этом рассказывается в следующей главе).



    «Готическая» могила князя И.Д. Салтыкова у подножия захоронения его супруги в русском стиле


    К тому времени, 1843 году, Боссе завершил устройство интерьеров замка на Строгоновской даче, в них использовалось много материи. В гостиной, расположенной справа от парадного входа, ткани использовались, вероятно, для оформления верхней части стен, нижнюю декорировали дубовыми панелями (ими же оформлялись оконные проемы). Центральным украшением и здесь, и в других залах служили камины. В Гостиной над камином, как показывает рисунок Л. Премацци 1847 года, размещалось оружие, собранное светлейшим князем Иваном Дмитриевичем. Потолок, разделенный на квадраты с лепным рисунком, имитировал потолки английских замков эпохи Ренессанса.

    В 1868 году, после кончины Салтыковой, тела супругов воссоединились на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, а души на небе. Могила Елизаветы Павловны оказалась над могилой Ивана Дмитриевича. Дом чудом пережил XX век, испытав грубое соседство станции метро и исполнив роль особняка в фильме про Шерлока Холмса.


    Глава 20
    Слепок с готического фасада

    Замки с «чужими» средневековыми фасадами и интерьерами, украсив первый этап увлечения историзмом в архитектуре столицы, после пожара императорского Зимнего дворца 1837 года отошли в тень перед барокко, принесенным гением Растрелли. В 1840-х годах Санкт-Петербург начал «воспроизводить себя» при новом поколении «умных зодчих», теперь они стали равноправными партнерами заказчиков, а в некоторых случаях даже ими руководили. К их числу принадлежали работавшие для Строгоновых Гаральд Боссе и Ипполит Монигетти, а также Андрей Штакеншнейдер. Именно он, кандидат в строгоновские зодчие, вслед за восстановлением жилища монарха скопировал фасад дома на Невском при реконструкции дворца, находящегося в аналогичной градостроительной ситуации на углу нечетной стороны Невского проспекта и реки Фонтанки справа за мостом.

    Едва ли имели значение родственные отношения, связывающие владельцев дома, князей Белосельских-Белозерских, со Строгоновыми. По странному стечению обстоятельств, по крайней мере, на первый взгляд, необыкновенный проект осуществлялся непосредственно после кончины графини Софьи Владимировны, с именем которой связана консервация художественного наследия графа Александра Сергеевича.

    Граф Сергей Григорьевич, пришедший на смену в качестве главы нераздельного имения, придерживался совсем иных идеалов, чем его предшественники. И несмотря на то что «замок» у Полицейского моста должен быть остаться в роду, ему угрожало не только забвение, но и перестройка: как уже упоминалось, в статьях акта 1817 года ничего не говорилось о неприкосновенности интерьеров и фасадов здания. Таким образом, работа Штакеншнейдера представляется своеобразным музеефицирующим «слепком» и, быть может, преждевременной, но фиксацией признаков завершения эпохи аристократических владений, которую фактом тиражирования предлагается продлить.

    «Клонировав» дом графа Александра Сергеевича, Строгоновы пытались вселить в его наследника дух выдающегося человека. Повторяя фасад невского дома Штакеншнейдер, как будто желал перенести во вновь создаваемый дом ауру коллекционирования и меценатства. Если смотреть шире, то мы имеем дело с новым выражением «тоски по золотому веку». В данном случае эпоха императрицы Елизаветы Петровны еще до наступления Серебряного века стала ассоциироваться с веком искусства и всеобщего коллекционирования.

    Хотя эти два здания довольно часто путают, что, видимо, является высшей оценкой деятельности архитектора, они все же серьезным образом отличаются друг от друга. Каждый из домов представляет собой трехэтажное строение с использованием ордерной системы. Однако трактовка их весьма различается. В Строгоновском доме довольно значительный первый этаж, доставшийся Ф. Растрелли от М. Земцова, служит основой для парадной части, состоящей из объединенных гигантским ордером второго и третьего этажей.



    Малый фасад дворца князей Белосельских-Белозерских


    При этом первый этаж «не согласен» со своей вспомогательной ролью и нарядными сандриками окон претендует на парадность. В целом, Строгоновский дом на Невском претендует на статут дворца Растрелли, таковым по сути не являясь, главным образом по причине ординарного положения среди домов квартала. Парадный двор, как рассказывалось выше, несколько спасал ситуацию, удовлетворяя честолюбие владельцев.

    Не так у А. Штакеншнейдера, дом Белосельских-Белозерских не претендует на экстраординарный статус. Крайне незначительный цокольный этаж, доставшийся зодчему от Тома де Томона, или Ф.И. Демерцова (обоих мастеров называют в качестве строителей здания здесь на рубеже XVIII и XIX вв.), вполне «согласен» со своей второстепенной ролью. Вместе с первым этажом он служит основой для единственного и высокого парадного этажа, тому отведена половина высоты здания. Отсутствие сандриков на окнах первого этажа подчеркивает их вспомогательное положение. Довольно большая часть стены оставлена свободной, что неприемлемо для подлинного барокко, к стилистике которого со всеми оговорками принадлежал Строгоновский дом.



    Проект А. Штакеншнейдера игнорирует прежнюю форму здания


    Три круглых чердачных окна здания необарокко вписаны в лучковый фронтон над большими грузными аттиками обоих фасадов. Количество осей в здании XIX века на речном фасаде много меньше — 12 вместо 17, но именно пять из них, как и у Растрелли, подчеркнуты. Балкон поддерживают атланты. Именно этот фрагмент фасада в наибольшей степени отсылает к Строгоновскому дому, более того, «реставрирует» его, ибо «старик» в тот момент атлантов уже утратил.

    Значительное отличие между двумя зданиями состоит в большом внимании Штакеншнейдера к крайней оси, на границе с соседним владением, подчеркнутой не только двумя колоннами, но и пилястрами и большим полукруглым окном. Здесь сделан служебный вход, который именно на этом месте существовал и у творения Растрелли. Интересно, насколько глубоко последователь изучил шедевр предшественника? Из-за такого решения речной фасад дворца Белосельских-Белозерских в натуре ассиметричен. Замысел автора проясняется при рассмотрении проекта. На нем хорошо видно, что оформленный аналогично двумя колоннами, атлантами и треугольным фронтоном угол здания, воспринимался Штакеншнейдером как недостающая часть речного фасада! Фасад дома на Невском живет своим счетом. Лишь одна пилястра задействована на два поля: она и оформляет угол и формирует ритм окон фасада на Невский. Скошенный угол достался мастеру также от прежнего строения.

    Фасад дворца Белосельских-Белозерских, обращенный на Невский проспект, далек от большого фасада дома Строгоновых. Не имея прохода во двор, и это главное отличие от прототипа, к которому я еще вернусь, он располагает двумя входами, оформленными так же как на речном фасаде. Они устроены симметрично относительно центральной оси и в тех местах, где Растрелли сделал два ризалита и один из них, правый, впоследствии Воронихин использовал для входа. Так же как в Строгоновском доме правый вход позволяет попасть на центральную лестницу дворца Белосельских-Белозерских. В данном случае она оформлена в характере фасада и ведет в две анфилады парадных комнат, в стиле необарокко, сохранившихся частично.



    Фасад на Невский проспект «двойника» Строгоновского дома


    На парадном этаже невского фасада А. Штакеншнейдер, стремясь к симметрии, выделил пять главных осей. Играя, как и Растрелли, на простенках, зодчий XIX века сделал на втором этаже пять больших окон вместо прежних десяти маленьких, которые остались на первом этаже. Над центральной частью нависает аттик.

    При отсутствии высокой крыши, которая есть на проектном чертеже, дом XIX века имеет балюстраду с вазами.

    Цвет стен дворца Белосельских-Белозерских соответствует первоначальной окраске растреллиевского здания. Открытие сделал П.С. Садовников во время работ по завершению ансамбля дома у Полицейского моста, когда несколько раньше, в 1842 году, сами Строгоновы достроили этот дом в стиле Растрелли. Тогда, в частности, окончательно сформировался южный корпус. Его задумывал еще А.Н. Воронихин. П.С. Садовников, которому была поручена реставрация всего фасада и перестройка южного корпуса, оформил его так, что он стал соответствовать возведенным раньше зданиям, прежде всего, по высоте и регулярности, а также в оформлении окон второго и третьего этажей. Центральная часть с 11 осями выделена ризалитом. Здесь окна оформлены масками львов в раковинах, в то время как для двух осей слева и трех справа женские головки взяты из нарядных наличников антикамер («приемных»).



    Пожар Зимнего дворца породил «второе барокко» в Петербурге


    Чуть позже «барочные одежды» примерил и восточный корпус, оставшийся двухэтажным. Несмотря на это обстоятельство, можно сказать, что курдонер был возрожден. Был ли восстановлен замковый характер дома? Да, номинально он вернулся. Хотя, разумеется, парадные церемонии в нем не проводились, но внутренние порядки после смерти графа Александра Сергеевича и его наследницы графини Софьи Владимировны стали уже не столь демократическими.

    Надо полагать, что Строгоновы, как и весь Петербург, увлеклись необарокко после 1837 года, когда грандиозный пожар уничтожил императорский Зимний дворец. Тому предшествовало несколько эпох. Амбиции женатого на родственнице императрицы барона Сергея Строгонова потребовали в свое время пышного фасада, который и создал для заказчика Ф. Растрелли, в 1753–1754 годах расширивший и надстроивший здание М. Земцова. Последующим владельцам фасад должен был казаться вульгарным, особенно во времена классицизма. В тот момент его немного «упростило» время, погубившее скульптурную декорацию. Андрей Воронихин в 1790-х годах перекрасил фасад в господствующий цвет охры и, уничтожив курдонер, устроил вход с Невского проспекта.

    Наивысшая степень угрозы нависла над фасадом на рубеже 1810-1820-х годов, когда беспощадный последователь ампира Росси уже составил план перестройки фасада в своем излюбленном стиле. И вот почти столетие спустя после создания подлинное творение середины XVIII века стало предметом гордости, знаком принадлежности к старой аристократии, свидетельствовало о великом прошлом. Наиболее ярко эти настроения выражены В.А. Жуковским в его сочинении «Пожар Зимнего дворца», написанном в январе 1838 года.

    «Зимний дворец, как здание, как царское жилище, может быть, не имел подобного в целой Европе… Суровым величием, своею архитектурой, изображал он могущественный народ, столь недавно вступивший в среду образованных наций, но еще сохранивший свой первобытный, некогда дикий образ; а внутренним своим великолепием напоминал о той неисчерпаемой жизни, которая кипит во внутренности России… Быть может, взыскательный вкус, рассматривая его по частям, мог оскорбиться и некоторою нестройностью их состава, и пестротою обветшалых украшений, и мелкостью бесчисленных колонн, и множеством колоссальных статуй, стоявших на этой массе как лес на скале огромной; но целое здание представляло какую-то разительную, гигантскую стройность», — писал В.А. Жуковский.

    Именно в стиле Растрелли мощь Российской империи приобрела адекватное выражение. Далее поэт продолжал: «Зимний дворец был для нас представителем всего отечественного, русского, нашего… В отношении историческом Зимний дворец был то же для новой нашей истории, что Кремль для нашей истории древней… Отсюда истекли все те законы и те политические изменения, кои в последнее восьмидесятилетие возвеличили, образовали, утвердили Россию и приготовили для нее великое будущее… Но сие великолепное царское жилище, ныне представляющее одни обгорелые развалины, скоро возобновится в новом блеске. Опять в великий день Светлого праздника будем, по старому обычаю, собираться на поздравление царя в той великолепной дворцовой церкви. Опять будем видеть русского царя, встречающего Новый год в светлых чартогах своих вместе с своим народом».[61]

    С тех пор и началась мода на барокко. И хотя дворец Белосельских-Белозерских представляет собой наиболее выразительное сооружение необарокко в Петербурге, Строгоновы смогли среагировать на новую моду быстрее других вследствие обладания подлинным образцом стиля — самым старым фасадом на Невском проспекте. П. Садовникову помогло несколько обстоятельств, например унифицированные маски львов и подлинный цвет, обнаруженный при их снятии для копирования. Он был использован при расколеровке обоих зданий.

    Проектирование велось в 1840–1841 годах, строительство в 1846–1848 годах, причем заказчик князь Э.А. Белозерский-Белосельский умер в 1846 году С восхищением отмечая, что «и теперь еще по завещанию его многие семейства получают пенсион», П.А. Плетнев писал тремя годами ранее о доме графа Александра Сергеевича и его наследниках: «Когда ныне посетите вы в С.-Петербурге этот исторический дом, где каждая картина, каждая статуя невольно перенесет воображение ваше в эпоху минувшего, столь блестящего и утешительного для души, вас встретит в нем посреди не нарушаемой тишины одинокое существо, которое, с верою предавшись Провидению, живет не столько в настоящем, сколько в прошедшем.

    Это графиня Софья Владимировна Строгонова…, обращающая в подражание знаменитому свекру своему все избытки достояния на распространение общеполезных знаний между разными классами сограждан. Кроме супруга и сына, судьба у нее отняла еще и дочь (имеется в виду Ольга, умершая в 1837 г. — С.К.)…Таким образом, душою своею более принадлежа другому миру, она здесь напоминает о себе обществу только своими благотворениями да тремя дочерьми, которых ум и добрые качества увековечивают в молодом поколении память незабвенного их деда».[62]

    «Душою своею более принадлежа другому миру». Эти слова, написанные за два года до смерти Строгоновой, теперь кажутся пророческими. Жара и лесные пожары — тяжелые испытание для любого человека, как все мы убедились летом 2010 года. Такие обстоятельства особенно тягостны для того, кто всю свою жизнь посвятил дереву, к их числу относится графиня Софья Владимиронва. 1842–1843-е годы оказались в России чрезвычайно жаркими. Через несколько лет после кончины графини Софьи Владимировны «Санкт-Петербургские ведомости», не описывая конкретных событий, писали о четырех пожарных случаях, нанесших такой серьезный урон хозяйству нераздельного имения, что его владелица даже отказалась содержать школу, которая всегда оставалась для нее главным детищем, но никогда не приносила дохода.

    К концу правления графини С.В. Строгоновой на имении оставалось 2 496 729 руб. 44 коп. серебром долга.[63] При этом «Санкт-Петербургские ведомости» скрупулезно подсчитали расходы на школы: «В течение двадцатилетнего существования сих школ… употреблено на них 1 037 000 р. ассигнациями наличными деньгами; кроме того, в распоряжении школ было около 400 десятин пахотной и луговой земли, доход с коих в 20 лет мог простираться до 40 000 р. ассигнациями, а помещение С.-Петербургской школы по стоимости найма в течение того же времени обошлось в 140 000 р. ассигнациями, и, наконец, на обеих школах накопилось долгов до 130 000 р. ассигнациями, так что все содержание школ в продолжение 20 лет стоило Графине Строгоновой до 1 347 000 р. ассигнациями, или 348 857 р. серебром, т. е. по 19 242 р. серебром в год». Мог ли быть написан лучший некролог благотворительнице, которую остановила только стихия огня?!

    Нам известно о пожарах в Марьино в 1826 и 1831 годах. И, по крайней мере, во второй раз, сопровождаясь холерой и революциями в Европе, они также стали причиной кризиса. Школу закрыли в 1844 году после того, как летом 1842 года выгорели Пермь и Усолье и 22 июля почти все село Ильинское. Ровно год спустя в 1843 году сгорела деревянная дача графини Софьи Владимировны на Выборгской стороне, построенная А. Воронихиным в 1796 году. Остальные несчастные случаи неизвестны (не исключено, что один из них произошел в Марьине), но и упомянутых достаточно, для того чтобы понять отчаяние графини, расставшейся со своим главным детищем.

    Смерть графини в 1845 году послужила «сигналом» для ее наследников для прекращения строительной деятельности, которая навсегда замерла в Марьино и на десять лет остановилась в Петербурге в доме на Невском. Первый удар архитектору П.С. Садовникову, почти тридцать лет воплощавшему планы Софьи, нанесла первая владелица особого марьинского майората княгиня Аглаида Павловна Голицына, урожденная графиня Строгонова. Она приказала: «Все предложенные и начатые уже по воле покойной Графини постройки новых зданий как то: Столовую, конный двор и прочая приостановить».[64] Одновременно зодчего рассчитал граф Сергей Григорьевич, муж Натальи Павловны.

    К 1840-м годам, апофеозу правления императора Николая I, дом Строгоновых на Невском, полвека тому назад представлявший собой архаику, стал образцом для подражания. В Санкт-Петербурге появилось большое число повторений более или менее близких к оригиналу, причем не только Штакеншнейдера, но и других архитекторов. Одной из первых новых построек в стиле барокко, ставшего имперским стилем в России, были собственная дача великого князя Александра Николаевича, наследника престола. Трудно сказать, отвечало ли это его художественному идеалу, но явно соотносилось с политическими задачами царствования, которому было суждено восстанавливать блеск империи после поражения в Крымской войне, ставшей Аустерлицем его поколения.

    В династии Строгоновых на 1840-е годы пришелся кризис, связанный с окончанием длительного правления Софьи Владимировны, она, назначив себя руководительницей майората, как могла «тянула время» — сохраняла наследие боготворимого графа Александра Сергеевича-старшего, давая возможность возмужать и подготовиться к деятельности представителю нового поколения — графу Александру Сергеевичу-младшему (второй «строгоновский матриархат»). Прибывший на похороны графини император назначил его флигель-адъютантом. Монарх хотел приблизить к трону наследника крупнейшей российской вотчины. Хотя майорат переходил к графине Наталье Павловне, возможно, государю казалось, что время «правления» молодого офицера не за горами. К тому времени, после строительства дворца Белосельских-Белозерских, дом династии Строгоновых на Невском превратился в неофициальный бренд.


    Часть II
    КАК ТРУДНО БАРОНУ СТАТЬ ГРАФОМ



    Глава 1
    Дом на Сергиевской

    К середине XIX века елизаветинское время приобрело ореол «золотого века». Правнуки графа Александра Сергеевича не отказались бы жить в доме на Невском. Но там не было места даже его внучкам, изредка навещавшим сокровища знаменитого предка. Дедовское наследие позволило графу Павлу Сергеевичу создать новый дом, в чем-то превосходивший, по своей архитектуре и изысканности, но не по величине, старинное здание на Невском, золото которого несколько потускнело за столетие, минувшее с момента его строительства.

    Павел Сергеевич Строгонов (1823–1911) в 1857 году, получив в наследство от деда графа Григория Александровича участок, расположенный в аристократической части Санкт-Петербурга, недалеко от Летнего сада, тогда же начал постройку, или перестройку, существовавшего здесь здания. Шестью годами ранее, в 1851 году, граф Павел Сергеевич женился на Анне Дмитриевне Бутурлиной. К середине десятилетия он уже обладал известным числом произведений искусства, которые и задумал изящно, со вкусом разместить в собственном владении.

    Архитектурное сочинение в соответствии с духом времени было переполнено тонкими ассоциациями и цитатами. Основной двухэтажный объем располагался, как и в доме на Невском проспекте, глаголем, то есть выходил сразу на две улицы — Сергиевскую и Моховую. Его фасад в стиле Людовика XV, выкрашенный одним тоном, отсылал знатока к Полицейскому мосту, к строению графа Александра Сергеевича. Претензии правнука на его наследие кажутся обоснованными в отличие от «поползновений» тещи — Е.М. Бутурлиной, матери Анны Дмитриевны. Именно для нее на другой стороне Сергиевской улицы архитектор Гаральд Боссе, в 1840-х работавший для Строгоновых, в том же 1857 году начал строить дом не только в том же стиле, но еще с более «точными цитатами» из дома на Невском.

    Можно полагать, что в ситуации острого соперничества зодчих, приглашенный графом Павлом Сергеевичем архитектор Ипполит Монигетти, выпусник основанной его отцом Рисовальной школы, был принужден остаться в тени в прямом и переносном смысле, ибо дом Бутурлиной занимал более выгодное в градостроительном отношении место в перспективе Моховой улицы, находясь на четной, солнечной, стороне Сергиевской. Правда, над углом дома «скромного зятя» возвышался купол, придавший зданию торжественный французский вид, которым он чуть-чуть напоминал примененное к другой архитектурной ситуации здание Академии художеств, построенное Жаном-Батистом Валлен-Деламотом там же в Петербурге, на Васильевском острове. Кстати, на фотографии Дж. Бианки видно, что в конечном итоге купол несколько отличался, причем в худшую сторону от того, что был задуман архитектором и показан на акварели Жюля Мейблюма. Как мы увидим впоследствии, для намека на Академию художеств имелись веские основания — граф Павел Сергеевич, один из ведущих художественных деятелей XIX века, энергично пошел по стопам знаменитого прадеда.



    Портрет графа и графини Строгоновых сделал не живописец, а фотограф


    Игра в подражание весьма характерна для времени правления императора Александра II, при всеобщем увлечении созданием живых картин: группы любителей, переодевшись в соответствующие наряды, представляли тот или иной живописный шедевр. Как рассказывалось выше, историзм в архитектуре начался с копирования фасадов. С течением времени зодчие нового поколения научились творчески перерабатывать вновь обнаруженные образцы старины, и они теряли свой блеск перед изысканными шедеврами XIX века. И. Монигетти прославился постройкой в Царском Селе дачи княгини Зинаиды Юсуповой, воспроизводившей заново растреллиевский Эрмитаж близлежащего елизаветинского парка. По этой причине у нас есть основания думать, что и дом для графа Павла Сергеевича навеял конкретный образец (или образцы).

    Здание на Сергиевской, 11, без сомнения выросло из впечатлений от путешествия графа Павла Сергеевича с отцом по Италии 1839-1840-х годов, подобно тому, как внутреннее убранство дома на Невском обязано своим рождением поездке своего главного владельца — графа Александра Сергеевича — по Европе в 1771–1779 годах. О «большом путешествии» семьи графа Сергея Григорьевича будет рассказано ниже, а пока обратимся к основным вехам биографии его сына. Перед началом художественной деятельности, пик которой приходится на 1850-1870-е годы и связан с работой Общества поощрения художников, граф Павел Сергеевич прошел курс юридических наук в Московском университете, по окончании его поступил в Министерство иностранных дел и был послан в Рим третьим секретарем посольства.



    Вид дома П.С. Строгонова со стороны Моховой улицы. Акварель Ж. Мейблюма


    С 1847 по 1862 годы, с небольшими перерывами, граф находился в Вечном городе, где, познакомившись с Карлом Брюлловым, начал составлять свою замечательную коллекцию живописи. Одним из первых его приобретений стала «Демонстрация 1848 года в Риме» «великого Карла». Однако русских мастеров Строгонова все же интересовали западноевропейские живописцы. Для приобретения картин он часто посещал Францию и Голландию. Пример графа Александра Сергеевича всегда стоял перед Павлом, и он задумал некое продолжение большой академической коллекции дома на Невском. Главной целью нового собирательства стали ранние итальянцы. Их произведения не были представлены в собрании Строгоновых, но высоко ценились в XIX веке в рамках интереса к средним векам.

    Выше уже говорилось, что дом Павла Сергеевича стоял глаголем. В целом это была маленькая усадьба, состоявшая из нескольких построек. Вход в дом и въезд во двор, перегороженный чугунными воротами, были устроены со стороны Сергиевской улицы. Здесь же главная часть дома соединялась переходом над воротами с так называемым лицевым флигелем в полтора этажа. Внизу здания находились хозяйственные помещения, а наверху ряд комнат. Во дворе Монигетти расположил четырехэтажное служебное здание с конюшнями, а также помещениями для служителей и сторожей.

    Сердцем главного здания маленького ансамбля являлась смотревшая окнами во двор Столовая, оформленная в стиле фламандского барокко. Отделанный деревом камин украшала латинская надпись «Nectimeo necspero». Этот девиз располагался на кольце, принадлежавшем другому графу Павлу Строгонову — Павлу Александровичу, умершему в 1817 году на фрегате «Патрикий». Давая подобное имя своему второму сыну, граф Сергей Григорьевич хотел, вероятно, видеть его воином или государственным деятелем. Однако в данном случае магия слова не сработала. У Павла-второго оказалось больше склонности с личностью графа Александра Сергеевича.



    Забавный волк на Парадной лестнице дома держит картуш с вензелем Павла Сергеевича


    В Столовую вели четыре двери, связывавшие ее с гостиными, внутренними комнатами и Парадной лестницей, на которой стоял исполненный итальянским скульптором Виченцо Вела (1822–1891) мраморный волк, держащий картуш владельца, — оригинальная особенность дома. Вела, уроженец Швейцарии, сначала работал в качестве каменотеса при реставрации Миланского собора, в 1847 году он отправился в Рим, где мог познакомиться с Павлом Сергеевичем. Скульптор участвовал в 1848 году в войне за освобождение Италии, по окончании боевых действий жил и работал в Турине. За первым трудом, статуей «Спартак», принесшей ему премию на Парижской выставке 1855 года, последовали другие произведения, замечательные по своей жизненности и сильной передаче чувств. Такими являются, например, «Плачущая Гармония», исполненная для памятника композитору Доницетти. Композиция «Умирающий Наполеон» имела оглушительный успех на Всемирной выставке в Париже в 1867 году.

    Поднявшись по Парадной лестнице Сергиевского дома, гости попадали в небольшую приемную, а затем в зал Гюбера Робера, вновь отсылающий нас в век минувший. Граф Павел Сергеевич предпочел раннего «рокального» Робера — пять овальных композиций, часть из которых находилась над дверями в виде десюдепортов, а другая располагалась на стене. У графа Александра Сергеевича была подобная серия, но затем он с ней расстался, заказав те огромные картины, что теперь украшают Белый зал Зимнего дворца, а ранее составляли содержание зала в доме на Невском.

    Купольный зал, оформленный в стиле Людовика XV, являлся главной гостиной дома. Центром его был pate — особой формы диван вокруг комнатных растений.

    Окна Зеленой гостиной были обращены на Моховую улицу. «Как в архитектурном отношении, так и по декоративному своему впечатлению, гостиная эта принадлежит к самым изящным в Петербурге. Здесь архитектор действительно отличился — постройка гостиной во всех ее частях и мельчайших деталях исполнена по шаблонам и рисункам, сделанным г. Монигетти в натуральную величину каждого предмета; прирожденный вкус художника и любовь к делу работали здесь заодно. Стены обиты одноцветной обюссонской тканью мутно-зеленоватого цвета, какой встречается на листьях ветлы или оливы. Двери из черного дерева, камин, обложенный порфиром различного цвета. Представьте, что все это служит только фоном или подставкой обширной коллекции художественных предметов.



    Зеленая гостиная с „головой Микеланджело“


    Столы, комоды и этажерки покрыты чашами, кубками и китайскими химерами, выточенными из горного хрусталя, нефрита или агата — древними китайскими вазами, редкими по форме или краскам миниатюрами, часами и табакерками всех возможных типов и стилей, флаконами, медальонами и стеклянными сосудами рубинового цвета, обделанными в золото, серебро и бронзу, чеканенную с ювелирной точностью, множеством предметов из кости, дерева, японского лака и т. д. и т. д.». Эти строки были написаны в 1875 году известным писателем, знатоком искусств и коллекционером Дмитрием Васильевичем Григоровичем (1822–1900), который, как мы увидим впоследствии, обладал также талантом рисовальщика.

    В начале 1860-х годов писатель приехал в столицу «искать места, которое не мешало бы… продолжать литературные занятия». С.А. Гедеонов, сын бывшего директора императорских театров и директор Эрмитажа, пообещал просителю место секретаря музея, но поставил условие: соискатель «должен был сделать описание всех отделений Эрмитажа в такой форме, чтоб оно могло служить руководством для посетителей». Такую работу Григорович с блеском исполнил, найдя для себя новую стезю. В 1864 году он сочинил «Прогулку по Эрмитажу». На следующий год в свет вышло и другое издание писателя «Новые приобретения Эрмитажа. „Мадонна“ Люнардо да Винчи. „Суд Аполлона над Мараем“ Корреджио».

    Поскольку желаемого места писатель не получил (Гедеонов отдал его какому-то своему родственнику), в 1864 году Дмитрий Васильевич оказался на посту секретаря Общества поощрения художников. Он оставался на нем в течение двадцати лет, блестяще проявив свои организаторские способности. Судя по всему, важнейшую роль в назначении Григоровича сыграло покровительство графа Павла Сергеевича, которому писатель однажды признался: «С тех пор как я познакомился с Вами, я часто и совершенно невольно обращался к Вам мысленно, каждый раз, как получал какое-нибудь сладкое художественное наслаждение. Это делалось очень просто, само собою, в уверенности в искреннею и горячую любовь Вашу к предмету художества — столь мне близкому и дорогому».[65] Одна из следующих глав будет посвящена сотрудничеству Строгонова и Григоровича в ОПХ. В очередной раз продолжим знакомство с домом, следуя тексту писателя и рассматривая попутно акварели Жюля Мейблюма и фотографии Джованни Бианки.

    Не унаследовав дом прадеда и получив только имя его сына, граф Павел Сергеевич попытался создать нечто достойное невскому дому рода, дать начало новой меценатской ветви Строгоновых. Трудно заподозрить его в прямом копировании (лишь салон Гюбера Робера смотрится цитатой), получился новый, соответствующий духу времени, вариант.


    Глава 2
    Собрания

    Собрания графа Павла Сергеевича были вписаны в исключительные по красоте интерьеры. В настоящее время они подобны потрепанным декорациям долго гастролировавшего театра. Столетием ранее, когда предметы и люди находились на своих местах, все было гармонично, давало наслаждение глазу и пищу для ума. Как все устроилось (и как все можно было бы восстановить при известных условиях), мы можем понять только благодаря заботе владельца о фиксации видов фасадов и самых значительных залов замечательного памятника.

    Можно предположить, что феномен здания на Сергиевской стал результатом уникального сотрудничества давным-давно знакомых друг другу просвещенного заказчика-коллекционера, архитектора и писателя. На долю Д.В. Григоровича выпало сочинение некоего «мифа дома». Ведь именно он сообщил читателям «Пчелы», что «по мере того как собрание росло и предметы умножались, приходила мысль об устройстве дома для их помещения, дом устроился в виду расположения в нем купленных вещей… каждой вещи предназначался заранее уютный угол, каждая стена и окно выводились с целью выгодной установки и освещения. И вещи и дом вяжутся, следовательно, в одно неразрывное целое, представляют одну живописную гармоническую картину».[66] «Предметы искусства приобретались лично настоящим владельцем и каждая вещь занимала в доме свое строго определенное место», — писал Григорович в другом месте.[67] По моим сведениям, дело обстояло не совсем так (значительная часть живописи пробреталась позже), но сказано красиво и убедительно.

    Многие живописцы XIX века были литераторами, а некоторые сочинения писателей представляют собой «полотна», набросанные словами.

    Большое место в описанном Григоровичем «Доме коллекционера» занимали характеристики отдельных вещей, в частности скульптуры Фавна, которая находилась в упомянутой Зеленой гостиной и принадлежала к числу главных сокровищ дома. Длительный путь к дому на Сергиевской и связь с именем Микеланджело вызвал к жизни патетический пассаж Григоровича: «Что нам в этом фавне, как мифе древности?

    Он не возбуждает даже нашего любопытства! Но творческая сила художника вызвала его из мрамора, вдохнула в него жизнь, поставила его перед нами, — и чужое сделалось вдруг и понятным, и сочувственным». В настоящее время произведение, украшающее Государственный Эрмитаж, приписывается Бачо Бандинелли.



    Вид кабинета Д. П. Бутурлина



    Фавн Бандинелли


    До 1849 года скульптура принадлежала историку Д.П. Бутурлину (1790–1849), отцу жены Павла Сергеевича. Она показана на картине с видом его кабинета, написанном A.A. Зеленским два года спустя после смерти историка (Государственная Третьяковская галерея). Фигура владельца вписана в интерьер. Работа Бандинелли стоит на почетном месте на фоне красной драпировки под портретом императора Александра I. В собрании Тамбовской областной картинной галереи хранится небольшая копия с картины Зеленского, написанная маслом на картоне и без изображения Бутурлина. Это обстоятельство ввело в заблуждение искусствоведов, и долгое время картина считалась изображением кабинета Строгонова. Публикация в 2005 году иллюстрированного каталога живописи Третьяковской галереи первой половины XIX века позволила понять истинное положение вещей. Осталось сказать, что Бутурлин завещал шедевр своей теще A.A. Камбурлей (1783–1864). И лишь после ее кончины «Фавн» перешел к внучке Анне Дмитриевне, к тому времени супруге графа Павла Сергеевича. Мейблюм поспешил запечатлеть «Микеланджело» в интерьере страстного коллекционера.

    В доме находилось большое число фарфоровых ваз, среди них особенно выделялась стоявшая в Столовой и относившаяся к XV столетию китайская «Vasea Elephant blanc».

    По горлу ее украшали горизонтальные углубленные пояски, с рельефными изображениями облаков — символические знаки достоинства высших гражданских должностей. Если восточные коллекции находили себе место в петербургских домах достаточно редко, то фламандским и голландским собраниями Строгонов соотечественников явно не удивил.

    Со времен Петра Великого сотни картин из западных стран находились в императорском и частных собраниях. Но и в этом разделе был свой шедевр — «Исповедник» Рубенса. «Полные улыбающиеся губы монаха, отражающие доброту и склонность к материальным благам жизни и юмору, взгляд умный и тонкий, но без лукавства, — все это показывает сродство между обоими лицами, то есть между художником и его моделью», — писал Григорович.

    Покинем теперь парадный этаж, где было относительно мало произведений искусства, и направимся на первый, например в Библиотеку.



    Ваза белого слона — самая знаменитая ваза дома графа Павла Сергеевича


    Здесь находились две картины, особенно поразившие графа Павла Сергеевича во время поездки с отцом в Италию. Одна из них — «Снятие с креста» Чима да Канельяно, происходившая из собственности монастыря кармелитов в Венеции, другая — шедевр Джан Франческо Майнери «Несение креста», увиденный юным Строгоновым в галерее Марескальки в Болонье уже на обратном пути в Россию. Возможно, были и другие сильные впечатления от творчества итальянских мастеров, и попытки завладеть другими шедеврами, но только два указанных полотна граф приобрел в собственность в 1850-е годы.

    Где-то здесь, в Библиотеке, хранились рисунки самого графа Павла и его сестры графини Софьи, относящиеся к тому самому «великому путешествию Строгоновых в Италию» 1839-1840-х годов, рассказ о котором был уже обещан.

    В Риме с мыслью о развитии дарования детей отец, граф Сергей Григорьевич, нанял для занятий уже знаменитого в ту пору акварелиста Соломона Корроди. Полностью важный фрагмент воспоминаний Ф.И. Буслаева — гувернера многочисленных детей Строгонова — выглядит следующим образом: «Щедро одаренная умственными и нравственными качествами, она умела соединить в себе поистине творческое дарование с технической способностью в тщательной отделке подробностей.

    Когда в Риме училась она ландшафтной живописи у знаменитого в то время Корроди вместе со своим братом Павлом Сергеевичем, который был старше двумя годами, далеко опережала его в старательной обработке подробностей, между тем как он ограничивался бойкими мазками кисти, долженствовавшими означать его гениальность».

    Из текста может сложиться впечатление, что речь о живописи, но Корроди был акварелистом. Неделя — небольшой срок для занятий. Затем Строгоновы вновь вернулись в Рим. Теперь уже на больший срок, возможно, тогда начали учиться (или возобновили свои занятия). Весь этот промежуток между визитами в Вечный город они рисовали.



    Средства семьи позволили графу П. Строгонову исполнить детскую мечту — завладеть картиной Чимы да Канельяно


    В 1930 году в Русский музей из Строгоновского дворца поступило 132 рисунка, подавляющее большинство которых представляет виды Южной Италии, сделанные в 1839-1840-х годах и исполненные карандашом (на лицевой стороне или обороте почти каждого листа надписи на французском языке определяют сюжет, на некоторых также стоит дата). Все произведения, которые, без сомнения, попали в дом на Невском из сергиевского дома, были записаны в инвентарь музея как работы неизвестного художника, хотя на некоторых из них стоят инициалы «Р. S.». Рисунки собраны в папки, на двух из которых упомянут Павел Строгонов. Воспоминания Ф.И. Буслаева дают возможность понять, что «рисовальщиками» были оба — брат и сестра, — а также объяснить, почему рисунки оказались затем в доме на Сергиевской.

    Свидетельство гувернера показывает, что помимо рисовального, Софья имела также литературный талант, сочинив неизданный и не найденный пока роман о русской барышне, которая скончалась при родах второго ребенка. Та же судьба ждала ее саму после свадьбы с графом И.П. Толстым. Этот брак, по мнению Ф.И. Буслаева, должен расцениваться как нелепость, некий компромисс отца с родственниками. Приведу еще один фрагмент его бесценных воспоминаний:

    «В семействе графа Сергия Григорьевича всегда наблюдался самый строгий этикет, самое безупречное приличие. Поутру он выходил из своей спальни в соседний с нею кабинет, уже одетый в военный сюртук и пил кофей, сопровождая его курением сигары. Дочери его не смели приходить в комнаты, занимаемые их братьями, и поэтому, разумеется, не видели их в дезабилье. Сыновья графа, меняя с годами детскую курточку на фраки, должны были являться к обеду не иначе как в этом парадном костюме. Тот же этикет соблюдали и мы с гувернером Тромпеллером. Теперь вы поймете, какой эффект произвели на нас всех грубый цинизм и бесцеремонное — скажу — халатное обращение графа Толстого с его женой, будто намеренно выставляемое им напоказ перед всеми нами. Не смогу забыть одного осеннего вечера, когда после обеда все мы по заведенному обычаю из столовой перешли в биллиардную комнату.



    Графиня Софья Сергеевна Строгонова — вторая выдающаяся женщина из этого рода с таким именем, ранее неизвестный гений художественной семьи


    Граф Сергий Григорьевич с кем-то играл на биллиарде, из нас кто следил за игрой, кто втихомолку разговаривал с соседом. У окна сидел граф Иван Петрович Толстой рядом с Софьей Сергеевной, вдруг он охватил ее обеими руками, посадил к себе на колени и, крепко обнявши, стал целовать, начиная от щек и горла до самой груди. Все присутствующие были мгновенно поражены таким неслыханным и не вообразимым позорищем и в смущении стремглав бросились в разные стороны. Когда я выходил за дверь, то услышал кем-то произнесенное слово „Негодяй!“».

    Обвиненная в измене мужем графиня Софья Сергеевна скончалась 13 февраля 1852 года через двенадцать дней после рождения дочери Натальи. Граф Сергий Григорьевич забрал ее и маленького внука Петра к себе, зятю позволял лишь навещать их.

    Акварели сестры аккуратно сохранил граф Павел Сергеевич.

    В восьмиугольном зале первого этажа дома на Сергиевской выставлялся хорошо известный знатокам портрет Петра Великого в круге. Для графа Павла Сергеевича холст представлял собой еще одно произведение из дома на Невском, важное для него, осмелюсь предположить, не столько по художественным, сколько по идеологическим причинам. Кроме того, это одно из самых загадочных произведений русского искусства XVIII века. До сих пор даже исследователям почти неизвестно, что полотно, которое достаточно долго приписывали А. Никитину, происходит из Англии, и это обстоятельство, возможно, станет еще одним важным аргументом противников такой атрибуции.



    Портрет Петра в круге — семейная реликвия рода Строгоновых


    7/19 октября 1807 года протоиерей при церкви русской миссии в Лондоне Яков Смирнов отправил письмо П.А. Строганову. «Николай Михайлович Лонгинов писал ко мне… что ваше Сиятельство очень желали бы иметь портрет Петра Великого, который изволили видеть in my drawing Room, ибо он де вам показался очень хорошим. Ваше замечание, конечно, справедливо. Многие здешние знатоки весьма оной хвалили, сказывая, что оной неотменно должен быть оригинал и хорошаго живописца, и деньги мне за оной даже предлагали. Но тогда я надеялся еще очень долго жить, а затем и хотелось всегда иметь перед собою сего беспримерного Государя. Теперь же я уклоняюсь уже к старости; затем хотя и не могу сказать, чтобы я расставался с сим портретом без сожаления, но… ему нигде нельзя быть лучше как в собрании вашем, и я весьма рад буду, если оной и в вашем драгоценном собрании признан будет хорошим…»

    В следующем письме от 6/18 января 1808 года Смирнов выражает удовлетворение, что посылка с портретом дошла до П. Строгонова, и беспокоится лишь, в благополучном ли состоянии портрет, «ибо мне весьма желательно, чтобы он был в России и в толь прекраснейшем собрании… Он того стоит, ибо лучших портретов либо мало, либо может быть и вовсе нет».[68] Перевезя в свой дом портрет, который так нравился его предку и тезке, граф Павел Сергеевич подтвердил верность заветам основателя империи. Сам его дом представлял попытку вернуть золотое время, возродил на некоторое время идеал графа Александра Сергеевича-первого — использование достижений других цивилизаций для прогресса собственного Отечества, что вполне соотносилось с западническим духом реформ императора Александра II, своеобразным манифестом, в честь которых был дом на Сергиевской. Как свидетельствует князь В.П. Мещерский, зимой 1861–1862-х годов Петербург увидел блестящие балы Паниных, княгини Кочубей (вероятно, Елизаветы Васильевны, композитора-дилетанта), Э.Д. Нарышкина, С.С. Бибиковой, графа Павла Строгонова.



    Библиотека графа. Помимо книг здесь хранились многочисленные произведения искусства. В частности, в правом углу видна картина Ш. Лебрена «Снятие с креста», в центре правой стены триптих С. дель Пьомбо, под ним — скульптура А. де Росси «Папа Клемент XI»


    Следуя своему замыслу, Строгонов параллельно с возведением дома увеличивал собрание — оно начало формироваться одновременно с идеей собственного и обязательно «художественного» дома. В свою очередь, коллекции дали возможность графу Павлу Сергеевичу творить — создавать интересные художественные проекты, в частности, он стал устроителем выставки художественных произведений из частных коллекций, устроенной в стенах Академии художеств в 1861 году. Строгонов не только сам представил множество произведений, но и привлек на нее в качестве экспонентов всех своих родственников, располагавших произведениями искусства. Затем тридцать шесть лет подобная выставка не устраивалась, лишь в 1897 году была открыта в доме на Невском.


    Глава 3
    Второй «В» семьи Строгоновых

    Андрей Воронихин прославил дом на Невском проспекте. Важным персонажем дома на Сергиевской и временным жителем других домов графа Павла Сергеевича был живописец Федор Васильев, как будто вышедший из повести Дмитрия Григоровича «Неудача», причем следует отметить, что сюжет вымышленный и сюжет реальный спорят между собой в остроте драматизма. В своем произведении писатель поведал о горькой судьбе талантливого, но бедного художника, лишенного покровителей. Читатель встречает Григория Петровича Андреева, так зовут главного героя, при покупке эстампа, с изображением одной из мадонн Рафаэля. Комната художника — обиталище человека, интересующегося только искусством и не думающего о быте.

    Интерьер со знанием дела описал Григорович: «Прежде всего бросался в глаза ветхий письменный стол, на котором молодой жилец сосредоточил, казалось, всю свою роскошь. Тут помещались самые красивые книжки; голубая стеклянная вазочка для перьев и костлявая гипсовая анатомия со вздернутую к верху рукою, возвышались на ящике стародавнего фасона из карельской березы, — подарок, или, скорее, наследие какой-нибудь провинциальной прабабушки. Над ними висело несколько древних эстампов, тщательно наклеенных на папку; подле гипсовая маска Венеры, освещенная сбоку, четко вырезывалась на темной, закопченной стене.

    Стол был покрыт тетрадками и бумагами, испещренными головками, фигурками, и иногда и целыми эскизами, ловко набросанными карандашом. По всему видно было, что стол этот любили и холили, что тут-то преимущественно занимались и работали. Полуразвалившееся кресло, обтянутое красноватой, набивной байкой, показавшей местами мочалку, примыкали к столу. Далее, вправо, лепился кривой комод с прорехами, вместо замочных скважин; на нем чайник, стаканы, тарелки, прикрытые толстым деревенским полотенцем. Тут же на гвоздиках висела старая шинель и две-три принадлежности гардероба, закутанные разодранною простынею. Три разнокалиберных стула довершали мебель. Но комнату более всего оживляли этюды с известных античных голов и фигуры, рисованные с натуры итальянским карандашом. Все три стены были усеяны ими; на каждом из этих рисунков, прикрепленных мякотью или воском, виднелся еще внизу красный нумер, свидетельствовавший об их академическом происхождении».

    В таверне на Васильевском острове, посещавшейся преимущественно студентами Академии художеств, Григорий Петрович познакомился с профессиональными художниками. Большая часть их принадлежала к «незаконным детям наших муз», как выразился Григорович. Привлеченные успехом Карла Брюллова они были склонны к внешним эффектам поведения, но мало занимались собственно искусством. Им автором противопоставлен серьезный и талантливый Петровский, от взгляда которого не ускользнул рисунок нового знакомого — «опрокинутое дупло, перепутанное косматыми травами, несколько кустов позади и клочок бурного неба».

    Вероятно, именно такой образ привлек внимание Григоровича.

    Становится очевидно, что юный талант превосходит натурные штудии академистов. Но откуда взялся этот талант?



    И.Н. Крамской. Живописный портрет Ф.А. Васильева в «стиле фотографии»


    Автор, пытаясь объяснить загадку, ссылается на уроки сестры Григория, та некогда «жила у графини», ездила за границу и приобщилась к прекрасному. Ей знакомы имена Лессинга, Роже де Пиля, Катремер де Кенси, Зульцера, Лересса, Ватле и Альгоротти, этот перечень очерчивает для нас круг чтения поклонника муз середины XIX столетия. Андреев же получает приглашение посетить мастерскую Петровского. Начинающему художнику этот визит необходим для того, чтобы показать остальные свои рисунки. Ради этого великого дня чиновник впервые в жизни без уважительной причины пропустил службу.

    Зарабатывает Андреев 500 рублей в год, из них пятую часть он посылает домой семье. Горько звучат в его устах слова: «Судьба твоя зависит от какой-нибудь тысячи рублей в год». И все же художник не захотел оставить место, хотя ему предлагалось переехать в мастерскую и писать портреты. Причина — Катя, возлюбленная героя. После долгих уговоров художник согласился на компромисс между службой и искусством — посещение вечерних рисовальных классов с 5 до 7 вечера. Но не нашлось тридцати рублей для получения билета. Их вручил художнику в конце концов сотоварищ. Григорий упорно занимался, пропустив даже несколько дней должность и получив в качестве награды первые нумера на ежемесячных экзаменах академии. Увлекшись искусством всерьез, он вскоре потерял и Катю, которую постоянно ревновал, и должность, и квартиру.

    Переехав к Петровскому, как истинный художник, Андреев много работал по его примеру, писал портреты для заработка, посылал деньги семье. Перешел из гипсового класса в натурный. По словам осведомленного Григоровича, «переход этот составляет чуть ли не главную эпоху в жизни художника. Тут уже карандаш сменяется кистью, бумага — полотном, раскрывается обольстительный мир цветов и красок, — и природа — гордая, недоступная красавица для робкого и незрелого художника, — тронутая наконец настойчивым, упорным преследованием, протягивает ему в первый раз свою руку».



    Ф.А. Бронников. Больной художник


    Григорий Петрович оказался близок к получению медали, но сестра прислала письмо с сообщением о потери отцом места и о своем непременном желании выйти замуж за обеспеченного старика, готового поддерживать родителей и сестер. Наш герой воспротивился такой жертве и решился вернуться домой. Однако прежде чем он собрался это сделать, сестра вышла замуж. Оставшись в Петербурге, живописец получил от Академии серебряную медаль, а также пособие и программу. К тому времени Катя, уставшая ждать его успехов, ушла к золотопромышленнику. Но в отличие от читателя, Андреев этой ужасной новости не узнал, ибо ему все же пришлось вернуться в родной город. Муж сестры обманул ее и не стал содержать родственников, которые нашли Григорию место на почте и потребовали возвращения.

    Заключительные страницы рассказа описывают бытие Андреева в уездном городе. В уста некоего друга Петровского, посетившего неудавшегося живописца, Григорович вложил отчаянную пустоту нового бытия прежнего художника, особенно заметную при сравнении с его столичной комнатой: «Мы вошли в крошечную, душную комнатку, с кривым потолком, усеянным дочерна мухами.

    Ободранный диван, два стула и над ними пыльная ландкарта лепились криво и косо вдоль стен грязно-молочного цвета. От всего этого за версту пахло нищетою. Между простенками болтались на гвоздиках холстяные мешочки, вероятно, с сушившимися семенами. На подоконнике лежала крошечная подушка, с пришпиленною к ней ситцевой наволочкой. Медный наперсток, игольник и ножницы показывали, что комната не совсем принадлежала Андрееву».

    Резкий контраст с бедным, но счастливым обиталищем, что имел Григорий в Петербурге.



    А. Ахенбах. Пейзаж с ручьем


    Монолог бывшего художника, который в залог своего таланта сохранил рисунки, происходит на кладбище возле могилы сестры. Он признает, что его судьба разрушилась от того, что у него не было тысячи рублей. Его посетитель, давая отчет Петровскому, писал: «Он еще ничего не знает о существовании „Общества поощрения художников“. Я… втайне благословил благородное учреждение, осенившее благодетельным крылом своим наших молодых художников! Да… теперь уже, вероятно, никого из нас не постигнет жалкая участь нашего бедного Андреева». Эти строки представляют собой рекламу ОПХ, которое к моменту издания повести Дмитрия Васильевича существовало уже более четверти века (и, следовательно, действовало в момент присутствия Андреева в Петербурге). Возможно, Григорович желал найти поддержку в нем.

    После смерти графини Софьи Владимировны в 1845 году довольно долгое время никто из Строгоновых в Общество не входил. Только в 1858 году граф Григорий Александрович, возлюбленный и будущий муж великой княгини Марии Николаевны, вступил в действительные члены. В декабре 1860 года его избрали в Комитет, который руководил деятельностью ОПХ (в Комитет входило девять человек, работавших по три года).

    На следующий год примеру родственника последовал вернувшийся из-за границы с коллекцией и построивший «идеальный дом собирателя» граф Павел Сергеевич. Он пользовался хорошей репутацией. Много позже художник А.П. Боголюбов писал И.Н. Крамскому по поводу проекта создания Общества русских художников: «…чтобы быть без представительства, нельзя, то это верно, — пусть будет у нас тот же великий князь Владимир Александрович покровителем Общества, но не Исеев[69] президентом из-за его спины, а честный человек вроде гр. Строгонова (Павла)…»[70]



    А. Калам. Пейзаж с дубами


    И потому уже в 1862 году граф Павел Сергеевич также стал членом Комитета, работа которого немедленно изменилась. Комитет определил более не иметь пансионеров и кандидатов в них, а все свободные денежные средства Общества исключительно употреблять на заказы отличных художественных произведений русских художников. Постоянное содержание с тех пор предоставлялось только в виде особого исключения «тем из молодых людей, которые заявляют несомненные дарования; причем продолжение содержания должно быть тесно связано с успехами, и в случае не оправдывающегося ожидания, содержание должно быть прекращено». Единовременные денежные выдачи ограничивались исключительно пособиями «в уважении каких-либо особенных несчастных случаев». Эти три условия должны были дать возможность «ободрять и поощрять художников, трудившихся всю жизнь для достижения достоинств, нужных истинному художнику».[71]

    Мысли, высказанные в Отчете ОПХ за 1862 год, весьма напоминают тезисы статьи Григоровича о поощрении, которая датирована тем же временем. Возможно, после инициированного Строгоновым же избрания Дмитрия Васильевича на пост секретаря ОПХ, граф Павел Сергеевич начал активно действовать и привлек в организацию своих родственников. В 1864 году граф Строгонов учредил две премии. Одна награда, в 600 рублей, полагалась художнику за лучшую жанровую картину из русского быта, а вторая, в 400 рублей, присуждалась за лучший ландшафт, взятый из русской природы. Граф, пожертвовав средства на три года, хотел привлечь внимание живописцев к национальному быту и к родной природе. Премии присуждались и в 1865, и в 1866 годах. Однако, особый интерес к ним возник у петербургской публики в 1867 году, когда в соревновании дебютировал «ландшафтный живописец» Федор Васильев.



    А.Г. Горавский. Вечерний пейзаж


    «Гениальный мальчик» (выражение И.Е. Репина) родился в 1850 году, то есть на следующий год после того, как Григорович написал свою повесть «Неудача». Он был незаконнорожденным: родители художника обвенчались после его появления на свет. Федор всячески скрывал свое происхождение, что позволяло современникам фантазировать на этот предмет. Возможно, уже с десяти лет[72] Васильев начал посещать вечерние классы Рисовальной школы ОПХ. Ее курировал Григорович, он, вероятно, уже в тот период приметил способного ребенка.[73]

    В 1865 году в качестве преподавателя в Школе оказался пейзажист А.Г. Горавский, почитатель А. Ахенбаха и А. Калама. Для знакомства с их произведениями Васильев посещал оказавшееся в Академии собрание кн. A.A. Кушелева-Безбородко — «кушелевку», она стала его школой (в 1868 г. коллекция в полном составе представлялась на Постоянной художественной выставке ОПХ). Возможно, тогда же он узнал и о коллекции графа П.С. Строгонова, в ней также имелись произведения Калама. Впрочем, можно сказать, что граф находил «внутреннее душевное настроение» в пейзажах и других мастеров — Рембрандта, Рейсдаля и Э. ван дер Вельде. Произведения их кисти выделял Григорович в собрании своего патрона.



    Ф. Васильев. «Возвращение стада»


    В 1866 году Васильев познакомился с Иваном Ивановичем Шишкиным, тот ухаживал за Евгенией, сестрой Федора. Приближавшийся к своей славе пейзажист только-только вернулся из-за границы. 1862-1865-е годы он провел в Германии и Швейцарии, прилежно усвоив приемы дюссельдорфской школы. В 1867 году Васильев — выпускник Рисовальной школы, и Иван Иванович вместе ездили на остров Валаам, который можно назвать «русским Барбизоном». Именно там Шишкин писал в конце 1850-х годов этюды для программы на золотую медаль Академии художеств. Судя по всему, тогда же Григорович представил Васильева Строгонову и осенью граф приобрел один из этюдов художника («На острове Валаам. Камни»). На обороте небольшого произведения, находящегося ныне в ГРМ, есть надпись: «Этюдъ Феодора Александровича Васильева прюбретенъ на Выставке Общества поощрешя Художествъ въ 1867 году по инвентарному списку для аукциона Гр. Строганова № 486». Сведения об аукционе не обнаружены.

    Федор провел с Шишкиным лето 1868 года. Осенью на конкурсе ОПХ начинающий мастер получил первую премию за картину «Возвращение стада», вторую — А.К. Саврасов. В тот год награда имела особое значение, ибо ее учредил великий князь Александр Александрович, недавно ставший наследником престола. Желая поддержать блестящую идею графа П.С. Строгонова, он пожертвовал средства на конкурс еще на три года — 1868, 1869 и 1870. Музейных образцов и уроков Шишкина (он, кстати, в тот год был включен в число экспертов) оказалось достаточно для угадывания Васильевым «современной манеры», предполагавшей, прежде всего, по примеру литературы, строгое следование натуре.

    Протекцию Строгонова также не следует сбрасывать со счетов, ибо не эксперты, как обычно, а члены Комитета в тот год решали судьбу премий (граф Павел Сергеевич оставался в их числе до начала 1880-х гг.). По их мнению, искомой награды никто из конкурсантов не заслуживал, но они все же решили рискнуть и поддержать Васильева, что отражало намерение Григоровича: «Создать талант невозможно, но уловить момент его первого проблеска, выйти к нему навстречу и быть всегда готовым поддерживать его в период его развития — вот цель, которую избрало себе Общество и которую постоянно будет преследовать».[74]

    Обнаружив человека, чья сущность совпадала с их представлениями об идеальном мастере времени, Строгоновы не жалели затем средств для его поддержки. Так, Федор Васильев многократно получал необыкновенные знаки внимания от графа Павла Сергеевича. В 1868 году он, единственный из всех живописцев, стал действительным членом ОПХ. Нет сомнения, что взносы, весьма значительные, за него платил граф, вероятно, желая таким образом поднять социальный престиж своего воспитанника. Устав позволял принимать в члены ОПХ любого человека, которого Общество считало достойным видеть в своих рядах. Высокая протекция и отсутствие сведений о частной жизни мецената, что следует признать драматичным, порождали нелепые слухи.

    Среди немногочисленных отзывов современников о Васильеве, прежде всего, следует привести слова Ильи Репина из книги «Далекое близкое»: «Мне думается, что такую живую, кипучую натуру, при прекрасном сложении, имел разве Пушкин. Звонкий голос, заразительный смех, чарующее остроумие с тонкой насмешечкой до дерзости завоевывали всех своих молодым веселым интересом к жизни: к этому счастливцу всех тянуло, и сам он зорко и быстро схватывал все явления кругом, и люди, появляющиеся на сцену, сейчас же становились его клавишами, и он мигом вплетал их в свою житейскую комедию и играл ими, громко шутя».

    И чуть ниже: «Случайно, кое-как образованный, он казался и по терминологии, и по манерам не ниже любого лицеиста; не зная языков, он умел кстати вклеить французское, латинское или смешное немецкое словечко; не имея у себя дома музыкального инструмента, он мог разбирать с листа ноты, кое-что аккомпанировать и даже сыграть „Quasi una fantasia“ Бетховена».[75] Именно Репин оказался автором легенды о дворянском происхождении Васильева, ибо в своих воспоминаниях перенес на бумагу слова Ивана Крамского: «И он везде как принят! Вот у графа Строгонова, например. Весь дом графа убежден, что он какой-то близкий родственник графу, чуть не его сын-любимец».[76]

    Новая история о «Строгонове-отце» крайне интересна как параллель к взаимоотношениям графа Александра Сергеевича и художника, затем архитектора Андрея Воронихина. Отсутствие наследника нанесло сокрушительный удар по планам графа Павла Сергеевича относительно дома. Его дальнейшее совершенствование казалось бессмысленным. С момента потери надежды на появление детей Строгонов сосредоточил свои усилия, в том числе и финансовые, на развитии ОПХ по примеру европейских учреждений, и на воспитании Федора Васильева.


    Глава 4
    Деревни графа Павла Строгонова

    В 1869 году Иван Шишкин женился на Евгении Васильевой, сестре живописца. С того же года взаимоотношения новоиспеченных родственников чуть-чуть изменились. Отныне они, несмотря на большую возрастную разницу (почти двадцать лет), соперничали за право считаться первым русским пейзажистом, причем ареной для соревнования стал конкурс ОПХ. В марте Шишкин ревниво писал Е.Э. Дюккеру (1841–1916): «Васильев получил первую премию на конкурсе, и его Общество отправляет в Дюссельдорф, на 3 или 4 года. А нынешнее лето его берет с собой граф Строгонов в Крым и на Кавказ, а осенью он поедет в Дюссельдорф».[77]

    Европейская школа была обычным делом для карьеры русского художника. И Пучинов, и Воронихин прошли ее при помощи Строгоновых. Поездка Васильева не состоялась. Федор не поехал за границу, возможно, из-за одержимости идеей вновь выиграть конкурс, полотно для которого нельзя было написать в Германии. Не исключено, что по той же причине была отложена его поездка на юг России, имевший прекрасные, но все же «нерусские пейзажи». К тому же большое и отрицательное впечатление на Васильева могли произвести рассказы Шишкина, на чужбине тосковавшего по родине. Кроме того, именно это обстоятельство, возможно, было самым главным, Федор не желал оставить семью. Ее единственным кормильцем он стал после смерти отца в 1865 году.

    В июле-августе 1869 года Васильев жил в имении Строгонова Знаменском (Кориан) близ Тамбова. Там он оказался в окружении не только природы, но картин, по каким-то причинам не нашедших своего места в доме на Сергиевской. В большинстве своем с глаз долой были отправлены те холсты, атрибуция которых оказалась преждевременной. Как справедливо отметил Э. Липгарт: «Знатоком нельзя сделаться вдруг, и многие неудачные покупки… подверглись впоследствии опале и были сосланы в деревни».[78] В Тамбовской областной картинной галерее в настоящее время хранится шестьдесят семь картин западноевропейских мастеров, поступивших туда из имения

    Знаменское (Кориан). Среди них есть и шедевры, как, например, «Мадонна с младенцем» Яна ван Скореля, определенная, правда, в качестве шедевра голландского живописца Ю.А. Кузнецовым только в 1958 году, а ранее считавшаяся работой неизвестного итальянского художника XV века.



    Современный вид главного дома в имении графа П.С. Строгонова Знаменское (Кориан)


    Имение ранее принадлежало Ксавье де Местру и досталось Строгонову от отца. Там был устроен конный завод и перестроен дом. Согласно отчету Академии художеств за 1859–1860 годы, проект хозяйского дома в форме английского коттеджа составил архитектор М.А. Макаров. Сведений о том, что именно он контролировал постройку, нет. На фотографиях мы видим одноэтажный дом, несколько напоминающий крымские павильоны. Центральный вход в здание имел мезонин на пять осей и навес на столбах. Весь «готицизм» в проекте сводился к использованию стрельчатых переплетов окон.

    М.А. Макаров стал следующим после Г. Боссе и И. Монигетти архитектором семьи Строгоновых, поскольку в 1860-е годы перестраивал для графа Александра Сергеевича, брата Павла, имение Волышово в Псковской губернии и, возможно, участовал в отделке дома на Невском.

    Васильев находился в Знаменском на положении почетного гостя. Он получил в распоряжение экипаж, позволявший плодотворно работать. Федор писал матери: «С графом и графинею в самых хороших отношениях (слова Григоровича сбываются): они очень добры и предупредительны, так что и ожидать нельзя было… Мы часто ездим по окрестностям, в степь, в лес, на пчельник, а один я езжу на бланкарде (род линейки, распространенный по всей Тамбовской губернии) на паре заводских, которая к моим услугам <…> Выедешь в степь — чудо! Рожь без границ, гречиха и просо, пчелы с пасеки, журавли да цапли со всех сторон плавают в воздухе, а под ногами бежит ровная степная дорога с густыми полосами цветов по бокам. Воздух, особенно утром, дышит ароматами (без преувеличения), так что чувствуешь, как он входит в легкие. Изна и Карьян, обтекающие село, образуют озерки и острова, а берега обросли такими густыми и высокими камышами, что человека на лошади закрывают.



    Датированная 1530–1531 гг. „Мадонна“ Скореля — наиболее значительная из „сосланных“ в Знаменское картин



    К.П. Брюллов. Портрет графа П.С. Строгонова


    Озерки и широкие места Изны населяют судаки, лещи и колоссальные окуни. Иногда мы ездим на отличной шлюбке по Изне и Карьяну и видим бурливые полосы на поверхности воды, по которым видно присутствие сома — кита здешнего».[79]

    Другое послание позволяет понять режим дня Васильева: «… встаю в 8 или 7 часов и отправляюсь рисовать — это только и можно утром (из-за жары, о которой сказано ниже. — С.К.), — или иду писать этюд. Часов в 12 я пью чай (утром — молоко), и до обеда что-нибудь делаю. Обедаем мы в 3 часа, так что в 4 и половине пятого мы выходим на балкон пить кофе и курить. Потом я опять куда-нибудь иду или еду, один или с ними, но работать в это время уже решительно нельзя, потому что и в рубашке пот градом бежит. Часов от 7 до 8, я пишу этюд, который продолжается у меня уже целый месяц (имеется в виду „Вечер“, ставший собственностью графа. Ныне в Тамбовской художественной галерее. — С.К.). В 9 часов — ужин. После ужина я играю с графом или графинею на биллиарде, или читаем вслух, а нет — так просто разговариваем… В 11 часов я пью чай у себя, в 12 и в половине 12 ложусь спать… Иногда же, часа в 3 ночи, я выезжаю на охоту в степь. Кругом без конца степь, солнце чуть начинает освещать далекие тучки, и я, с ружьем и собакой, пробираюсь по нивам, или в высокой степной траве подкармливаю стрепетов или дроф. Тут для меня все ново, все обольстительно».[80]

    Нет сомнения, что именно в Знаменском Васильев полюбил болото, ставшее одним из главных объектов его творчества.

    В этом месте следует напомнить, что у Строгоновых не было собственных детей и потому, глядя на Федора, они испытывали родительские чувства.



    Ф. Васильев. «Вечер»


    В первый день осени 1869 года художник и его меценат оставили Знаменское и отправились в имение Хотень Харьковской губернии, принадлежавшее графине Анне Дмитриевне (досталось от родителей) и располагавшееся в 25 километрах от города Сумы. В тот момент там еще стоял великолепный дом, поставленный Джакомо Кваренги. С начала XVIII века имение по грамоте царя Петра I стало принадлежать полковнику А.Г. Кондратьеву, чья правнучка Анна Андреевна вышла замуж за М.И. Камбурлея. Именно он — вначале Курский, а затем Волынский генерал-губернатор построил обширный дом.

    Здание имело два ризалита, оформленных балконами. Выдвинутый вперед центральный портик имел шесть колонн коринфского ордера. В тимпане фронтона помещался герб владельца. Такой же портик имелся и со стороны садового фасада. Внутри — вестибюль и великолепная Парадная лестница, Большой зал, способный вместить не одну сотню гостей, с хорами для оркестра, несколько гостиных, украшенных декоративной живописью. В ансамбль резиденции Камбурлея входили также два флигеля и оранжерея. Дочь Михаила Ивановича Камбурлея и Анны Андреевны Кондратьевой передала Хотень своей дочери Анне Дмитриевне, ставшей супругой графа П.С. Строгонова, владельца старинного дома на пятьдесят лет.



    Хотень


    Путь в Хотень для художника и его мецената оказался причудливым. Он пролегал через древнюю российскую столицу, и граф решил показать Васильеву город. Федор сообщал матери: «В Москву я приехал и живу, конечно, на счет графа. Можете расчесть, чего это стоит. Мы сейчас только что вернулись, он возил меня осматривать Москву».[81] 14 сентября 1869 года Федор писал домой: «Я благополучно доехал до Хотеня и каждый день прихожу в восторг от прекрасных деревьев <…> Если бы Вы видели, что здесь за деревья! Дубы — целый лес — по три и по четыре обхвата, тополи своими верхушками теряются в небе».[82] Рисунки живописца этого периода напоминают опыты самого Строгонова конца 1830-х годов. Проживая на вилле в Piano-di-Sorrento летом-осенью 1839 года, Павел рисовал оливковые и фиговые деревья, кипарисы, ивы, тополя, каштаны и дубы. Любопытны строки из письма Васильева матери от 28 сентября 1869 года: «Если нужно денег, обратитесь к Дмитрию Васильевичу Григоровичу… Граф обещал достать мне в Академии студию. Как только приеду в Петербург, сейчас начну писать две картины: одну на конкурс, другую графу».[83]

    Ноябрь — традиционное время конкурса ОПХ, но в 1869 году в положенные сроки он не состоялся. Из-за его близости по сроку к состязанию Академии (сентябрь) главное годовое событие учреждения решили перенести на март. Весной 1870 года первую премию получил И.И. Шишкин, Васильев удостоился второй — за картину «Песчаная пустыня». В марте 1871 года вторая награда оказалась у А.К. Саврасова (1830–1897), а Федор Александрович удостоился первой премии за картину «Оттепель» — может быть, свое высшее творческое достижение.



    Ф. Васильев. «Оттепель»


    Полотно купил известный коллекционер П.М. Третьяков, а для великого князя Александра Александровича автор быстро сделал повторение. В 1872 году оно было послано на Всемирную выставку в Лондон, где получило очень хорошую прессу. Васильев узнал об этом в Крыму, где лихорадочно готовился к новому состязанию. Простудившись на катке, живописец в конце мая 1871 года все же вновь уехал на этюды в полюбившуюся ему Хотень. Однако 18 июля он был вынужден отправиться еще дальше на юг — в Крым — для лечения открывшейся чахотки. Сообщая Крамскому, который был приглашен живописцем в имение Строгонова как в свое собственное (!), о резиденции императрицы, как конечной точке своего путешествия, Васильев мог иметь в виду только «Ливадию». Хотя Иван Николаевич не застал младшего друга в Хотени, он провел там несколько плодотворных недель, завершая картину «Русалки». Некоторое время спустя Крамской прибыл в Крым, где сделал портрет Васильева.

    Судя по всему, план графа Павла Сергеевича заключался в представлении молодого таланта двору. Императрица Мария Александровна, страдавшая от той же болезни, действительно знала о Федоре и даже приобрела пару его произведений, но он жил в Ялте, а общение происходило через великого князя Владимира Александровича. Его влияния оказалось достаточно для решения судьбы живописца, и потому того представили высокому заказчику в октябре 1871 года. Васильеву сразу предложили приобрести у него уже начатую картину «Горе и море». Однако новые мотивы с трудом давались юному мастеру, и потому лишь в августе следующего года он завершил полотно (оно явно не принадлежит к числу его удач). В то время Федор все еще жил воспоминаниями о Знаменском и Хотени, пытаясь перенести на холст уже выношенные мысли. Именно с такой картиной живописец хотел победить на исключительно важном для него конкурсе ОПХ 1872 года.



    Ф. Васильев. «Мокрый луг»


    1 января 1872 года Крамской писал Васильеву: «Недавно я виделся со Строгоновым… говорили о Вас, и, сколько можно судить, Вам будет предложена поездка за границу, куда Вы желаете, — словом, все как будто обстоит хорошо».[84] Но путешествие живописца обусловливалось победой на конкурсе, правда, в этом его покровители не сомневались. Кроме того, первая премия за пейзаж составляла теперь тысячу рублей вместо четырехсот, благодаря пожертвованию С.Г. Строгонова средств на следующие три года (любопытно, что отец Павла Сергеевича, кстати, формально не принадлежавший к ОПХ, как будто включившись в состязание между Васильевым и Шишкиным, за жанр назначил пятьсот рублей вместо шестисот).

    Как писал сам живописец, «1000 рублей — штука хорошая, а потому Клодт и Саврасов не пожалеют труда заработать ее».[85]

    Напомню, что в повести Григоровича 1849 года художник Андреев мечтает именно о такой сумме. Кстати, именно в 1872 году вышло второе издание этого сочинения, его название автор переменил на «Неудавшаяся жизнь».

    Итак, победа была необходима Васильеву по разным соображениям. Однако она досталась картине «Мачтовый лес в Вятской губернии». Ее автором был Шишкин, изобразивший с особым блеском родные места. Крамской писал об Иване Ивановиче в Крым: «…написал вещь очень хорошую до такой степени, что… до сих пор еще не сделал ничего равного настоящему… лучшей вещи он не писал».[86] Несмотря на слухи о двух первых премиях, полотно Васильева «Мокрый луг» удостоилось только второй. Ее денежное выражение — все те же 200 рублей — было, конечно, несправедливо малым, ибо достоинства полотна протеже Строгонова являлись не столь далекими от шедевра Шишкина, сколь велика разница между 1000 и 200 рублями. Хотя с лета 1872 года Васильев получал по 100 рублей ежемесячно от ОПХ, это была лишь ссуда, которую следовало вернуть. Решающий, как оказалось, конкурс предстоял в следующем году. Мало кто предполагал, что на кону стояла жизнь. Однако постепенно события скручивались в зловещий клубок.

    Важное место в «истории Васильева» принадлежит августу 1872 года. Сдав «Горы и море», седьмого числа он взялся написать к Рождеству великому князю Владимиру Александровичу за 2000 рублей четыре картины с видами Ливадии для ширм, проект которых составил И. Монигетти. Художник был крайне заинтересован в новом высоком покровителе, поскольку от того, как уже говорилось, зависела его судьба: получив звание классного художника, он покинул бы мещанское сословие и связанные с этим опасности (например, призыв в армию). Паспорт Васильева был потерян, как он считал, Григоровичем, а аналогичный документ от Академии просрочен. Без него живописец не имел возможности покинуть Ялту. К сожалению, Федор не мог сосредоточиться на полотне. Он думал о конкурсе и 11 августа писал мужу сестры полусерьезно: «Вы, небось, опять такую штуку выдвинете, что опасно мне и рассчитывать писать».[87]

    30 августа Васильев сообщил сестре: «Для того чтобы Иван Иванович налег как следует, то передай ему, что я со своей стороны употреблю все старание на то, чтобы на конкурс что-нибудь действительно порядочное… Если Иван Иванович считает меня конкурентом несколько опасным — то пусть примет к сведению. Да во всяком случае нужно ему постараться если не ради денег, то ради первого места, которое он легко может занимать в небольшой семье пейзажистов, занимать его всегда, а не только тогда, когда он захочет. Это мое крайнее убеждение и дружеское пожелание».[88]

    Затем наступила апатия. Занимаясь без особого успеха ширмами, Васильев даже потерял надежду участвовать в соревновании ОПХ. 15 сентября в письме от Григоровича живописец узнал, что конкурс назначен на 15 декабря, то есть много раньше привычного уже марта. И он понял, что на сей раз не успеет… В этот решающий момент живописец очень нуждался в поддержке, в том числе и от Строгоновых. Но граф Павел Сергеевич и другие представители семьи были обескуражены и опечалены смертью 7 октября графини Натальи Павловны, прекрасной матери и образцовой жены. Великий князь, в отличие от Строгонова, не оказывал Васильеву должного содействия.

    Живописец, в частности, должен был самостоятельно нанимать экипаж для поиска нужных видов и создания этюдов.

    Правда, здесь следует сказать, что великий князь Владимир Александрович, сын императрицы, сам был еще весьма молодым человеком — он был всего на три года старше художника.



    Портрет графини А.Д. Строгоновой работы И. Венингера


    Не удавалось завершить Васильеву и ширмы. При содействии Крамского живописец октября вместо них начал создавать вид на Ялту из дачи «Эреклик», строившейся для императрицы А.И. Резановым в 1872–1873 годах в северной части Ливадии. Именно там императрица Мария Александровна полюбила уединяться, зная о романе мужа с княжной Е.М. Долгорукой. Васильев завершил полотно к Рождеству и тут же узнал, что конкурс состоится все же в обычные сроки, то есть 1 марта 1873 года. Эта новость несколько смягчила творческую и коммерческую неудачу работы для великого князя (вместо ожидавшихся двух тысяч Васильев получил только восемьсот, выданных ему на основании сравнения со стоимостью работ А.П. Боголюбова). Собрав последние силы, Федор Александрович написал в течение двух месяцев, для посылки в Петербург, полотно «Южный берег Крыма в зимнее время» — шедевр, получивший первую премию (вторую — В.Д. Орловский, 1842–1914).

    Затем Васильев вновь взялся за «проклятые ширмы», которые доделать ему не было суждено. Его силы окончательно подорвало соревнование. Более Васильев не работал. Некоторое время он думал, что в августе отправится за границу — ОПХ решило ссужать ему 150 рублей в месяц под будущие картины, не ограничивая в маршруте и сроках. Григорович оставался верен своему принципу отказа от «пустой благотворительности», который критиковался Васильевым. Он однажды довольно резко написал своему благотворителю: «Я — это лотерейный билет, по которому Общество проиграть может скорее, чем выиграть, и вот почему: если я — билет пустой, то Общество проиграет и материальную, и нравственную сторону в этом деле; если же я — билет с нумером, то Общество выиграет только в нравственном отношении».[89]

    Федор Александрович прекрасно понимал необходимость завершения художественного образования. Достаточно привести строки одного из его посланий П.М. Третьякову: «Я никогда не мог учиться, ибо на ученье нужны деньги, т. е. не собственно на ученье, а на жизнь в это время. Так как я готовых денег не имел, а напротив имел вместо них семейство… то и принужден был работать, отложив надежду совершенствоваться на лучшее время… Постоянно работая для денег, я не мог заметно продвигаться вперед, не мог совершенствовать свою технику, в обширном значении этого слова.

    Я не мог работать над чем-нибудь до тех пор, пока останусь доволен; я должен был работать только до того времени, пока были у меня деньги: вышли деньги — нужно кончать картину. Словом, если я не исписался, даже наоборот, постоянно беру какую-нибудь премию, то этим я обязан не себе, а таланту. Но иметь талант — еще очень мало. Нужно при одном таланте иметь другой — талант правильно и в лучшую сторону развиваться. Я уверен, что имею и этот другой талант, но <.. > обстоятельства сильнее человека… Положим, я добьюсь своей цели даже и при таких обстоятельствах, но это будет гораздо позже… (остановить меня может только единственная вещь — болезнь и смерть)».[90]

    К сожалению, именно это и произошло. По мнению друзей мастера, его погубило именно самопожертвование ради семьи (матери и брата), которое осуждал Григорович в повести «Неудавшаяся жизнь». 24 сентября 1873 года Васильев скончался, не успев преодолеть все свои творческие, финансовые, социальные проблемы. В таланте живописца, краткая жизнь которого сложилась трагически, современники не сомневались. Приняв участие в пяти конкурсах ОПХ, он победил в трех из них (два остались за И.И. Шишкиным). К радости Григоровича все свои 124 произведения живописец завещал Обществу. Некоторые из них послали на Всемирную выставку в Вену.

    Выставленные в декабре 1873 года для продажи в России полотна мастера были куплены, разумеется, еще ранее. Так, Крамской писал Третьякову о том, что интересовавшая его картина приобретена Монигетти и, кроме того, добавил: «Остаются альбомы да несколько рисунков, но и те, кажется, берет Строгонов, а один из альбомов пойдет в Академию».[91] Известно, что из десяти альбомов два оставила себе императрица, забрав их себе еще в Ялте. Доход, полученный Григоровичем, составил более шести тысяч рублей, что почти в шесть раз превышало долг покойного организации.

    Знаменское стало для графа Павла Сергеевича не только спасением от пыли и шума большого города и местом для ссылки лишних картин. Это был дом, где он мог вместе с женой предаваться горестным раздумьям об одинокой старости. Ф.А. Васильев, бедный художник, воплощал в какой-то степени его мечту об одаренном сыне.


    Глава 5
    Наследник

    Графа Александр Сергеевич, полный тезка президента Академии художеств, являлся наследником графа Сергея Григорьевича. Уместно было бы использование приставки второй или младший, у Юсуповых в семействе именовались, к примеру так: Николай Борисович-старший (1751–1830) и Николай Борисович-младший (1827–1891), но Строгоновы такого именования не ввели, и мне придется его использовать только в скобках. Помимо московского университета граф Александр Сергеевич (второй) учился в Крейцшуле в Дрездене — одном из старейших учебных заведений Германии (оно принадлежало к евангелической Крейцкирхе и в тот момент располагалось поблизости от нее).

    C. Строгонов начал службу в 1840 году после поездки в Италию, причем, как и впоследствии брат Григорий, поступил унтер-офицером (т. е. подпрапорщиком) в Гренадерский Фанагорийский полк под командованием князя A.A. Суворова, внука генералиссимуса. К 1841 году Строгонов стал уже прапорщиком. Затем оказался на Кавказе. Много событий произошло в его жизни в 1845 году: графа контузило, пострадала левая рука, он получил шпагу «За храбрость», его назначили флигель-адъютантом императора Николая I и, наконец, перевели в лейб-гвардии Преображенский полк подпоручиком. Смены полков и перемещения связаны с любовными историями Александра, доставившего много хлопот отцу.

    Уже в Италии за наследником огромного состояния началась настоящая охота отцов хорошеньких дочерей и самих девушек. Она длилась долго, имела множество комических эпизодов, но в конечном итоге закончилась трагедией. В Неаполе некий министр Брокетти мечтал выдать свою дочь за русского богатея. Роман начался и даже развивался, но финал его оказался анекдотическим, ибо отец послал письмо в Россию на имя графа Александра Строгонова. Оно и попало к графу Александру Строгонову, но не к сыну Сергея Григорьевича, а к графу Александру Григорьевичу, исполнявшему в ту пору обязанности министра внутренних дел.

    Курьез разбил надежды племянника, если таковые и существовали, и незадачливого неаполитанца. Другая подобная история произошла с первым полковым командиром Строгонова князем A.A. Суворовым, строившим, по Ф. Буслаеву, планы относительно Александра и своей сестры Варвары (1803–1885), действительно овдовевшей в 1835 году, но бывшей на 15 лет старше «жениха».

    Самому графу нравилась Елена Львовна Боде, сестра известного археолога-строителя «русской усадьбы» М.Л. Боде-Колычева и будущая жена А.И. Баратынского (1813–1890), но союз с идеологически родственной Строгоновым семьей предотвратил властный гувернер, посмевший объяснить девушке, что Александр ее не достоин. Все это были легкие платонические полуроманы. Иного рода сложились отношения графа Александра Сергеевича с замужней дамой — Марией Петровной Валуевой, урожденной Вяземской, дочерью поэта и супругой П. А. Валуева, в то время скромного чиновника особых поручений при рижском губернаторе, а впоследствии известного государственного деятеля эпохи императора Александра II. Петр Александрович, с которого, как считается, A.C. Пушкин списал своего Петра Гринева, вел себя «умно».



    Большая гостиная на фотографии Дж. Бианки


    П.А. Валуев был прекрасно осведомлен о чувствах супруги, но, выигрывая у ее рыцаря крупные суммы в пикет и, вероятно, не желая ссориться с его влиятельным отцом, не препятствовал роману. Однако о нем все же стало известно графу Сергею Григорьевичу и именно потому Александра перевели на Кавказ.

    За время отсутствия наследнику подобрали партию — княжну Татьяну, дочь боевого генерала (и охотника) князя Дмитрия Васильчикова.

    По замечанию графа С.Д. Шереметева, невеста была квинтэссенцией всего наитончайшего. Мемуарист писал: «У нее было много приятелей и поклонников… Я уже застал ее пожилою, но танцующею в виде исключения с присными… Статная и большого роста, она казалась выточенною из блестящей стали… Она оберегала всю жизнь свое достоинство, и жизнь свою повела по заученному… уроку. Она принадлежала к числу металлических женщин».[92]



    Знаменитый портрет Энгра 1856 г., изображающий мадам Муатеье, интересен для нас не жестом и не композицией, а тканью платья — тем самым лионским шелком, что использовался в Большой гостиной дома Строгоновых на Невском проспекте


    Ф.И. Буслаев доверился сведениям, согласно которым Мария Валуева накануне венчания графа Строгонова и княжны Васильчиковой, не желая видеть своего возлюбленного с другой женщиной на придворном балу, куда рвался муж, отравилась. На самом деле она действительно умерла довольно скоро после женитьбы Александра Сергеевича, произошло это в 1849 году, а расстроившая ее свадьба имела место 3 ноября 1846 года. Петр Александрович, ставший со временем не только министром, но графом и даже председателем Совета министров, обладал литературным талантом. Он описал события своей молодости в романе «Лорин».

    Вероятно, только на рубеже 1850-х и 1860-х годов графине Татьяне Дмитриевне отделали апартаменты в юго-западной части дома на Невском. Возможно, это связано с окончательным и во многом вынужденным возвращением графа Сергея Григорьевича в столицу. Указанные апартаменты демонстрируют нам эклектический вкус владельцев. Любопытен в связи с этим фрагмент воспоминаний Ф.И. Буслаева о мечтаниях своих и грезах графа Александра Сергеевича: «Иногда мы вдвоем просиживали целые вечера, мечтая о том, как бы мы устроили в России дворцы и виллы в роде римских, флорентийских и генуэзских и какими бы картинами и статуями их украсили, взяв все эти сокровища из галерей, музеев Западной Европы. При этом ставилось необходимым условием, чтобы эти картины и статуи были немногочисленны и располагались по жилым комнатам, а не в особых залах, назначаемых для публичных галерей и музеев.

    И вот мы начинали собирать перед собою Аполлона Бельведерского, Лакоона из Ватикана, знаменитый бюст Юноны из римской виллы Людовика, Умирающего гладиатора из Капитолийского музея, Точильщика и Венеру Медицейскую из Флорентийской трибуны, пьяного Фавна из Мюнхена и т. д., а из картин: Сикстинскую мадонну Рафаэля и Святую ночь Корреджио из Дрездена, Св. Цецилию Рафаэля из Болоньи, лежащую на постели Венеру Тициана и его же Данаю во Флорентийской трибуне, Фарнарину Рафаэля и Беатрису Ченчи Гвидо Рени в римском дворце Барбарини и т. д. Мы не забыли также захватить себе и драгоценные изделия Бенвенуто Челлини, как, например, две громадные серебряные вазы в генуэзском дворце Дурацци, столовую посуду из флорентийского дворца Питти и многое другое». Эти мечтания, определяющие вкус графа, сопровождались курением гаванских сигар.



    Скульптурный портрет графини Т.Д. Строгоновой, исполненный в Италии П. Тенерани


    Показалось бы странным, если бы граф Александр Сергеевич Строгонов не оказался коллекционером. И он им был. Начав с собирания римских монет, граф в дальнейшем сосредоточил свое внимание только на западноевропейских монетах средних веков и нового времени. Строгонов, который «вообще много тратил», израсходовал 1 миллион рублей на 60 000 экземпляров. Его наставником в собирательстве и, по опасному совместительству, поставщиком монет был Бернгард (Борис Васильевич) Кене (1817–1866), он заодно являлся и кредитором графа, но имел плохую репутацию как ученый и как продавец подделок. Миллионный долг сына заплатил граф Сергей Григорьевич.

    В 1846 году в Петербурге на квартире у Я. Рейхеля образовалось Санкт-Петербургское Археолого-нумизматическое общество. Среди 22 основателей наряду с хозяином, Кене и Строгоновым, были сын министра просвещения A.C. Уваров, Ф.А. Жиль, библиотекарь Его Величества и директор музея антиков Императорского Эрмитажа надворный советник В.Е. Келер.

    В том же году президентом общества стал герцог Максимилиан Лейхтенбергский, супруг великой княгини Марии Николаевны, и с тех пор заседания переместились в Мариинский дворец. Между прочим, Строгонов являлся туда, где вскоре поселился его двоюродный брат граф Григорий Александрович, второй муж дочери императора. Общество имело три отделения: русской и славянской археологии, восточное, а также древней и западной, которое и возглавил, правда, на короткое время граф Александр Сергеевич.

    Первым управляющим был принц Александр Гессенский, но в декабре 1851 года, вызвав неудовольство императора своим романом с фрейлиной цесаревны (об этом еще будет сказано ниже), он отправился за границу и с тех пор Строгонов считался временным заместителем. Правда, уже в январе 1853 года он отказался от своего поста из-за болезни.



    «Пьяный Фавн» из Мюнхена — один из предметов мечтаний графа Александра Сергеевича


    Граф участвовал в Венгерской кампании 1848 года, за отличия в боях получил звание штабс-капитана, но затем, подорвав здоровье на войне, нуждался в лечении. В 1852 году он отправился для этой цели в Голландию, после чего провел пять месяцев в Риме. В апреле 1853 года отпуск был продлен. Из него граф Александр Сергевич вернулся в 1854 году. Три года спустя, в 1857 году, ему пришлось окончательно оставить службу по болезни. (Александру Сергеевичу оставалось жить семь лет, он скончался в 1864 г.). С тех пор на первое место среди его увлечений вышла охота, что сказалось роковым образом на судьбе рода. Но отложим до поры рассказ об охоте, для того чтобы рассказать о трех загадочных комнатах дома на Невском, оформленных, вероятно, для графини Татьяны Дмитриевны.

    Наиболее эффектным интерьером в новом духе оказалась значительно расширенная и серьезным образом обновленная Большая гостиная, где одна и та же материя — белый с букетами шелк — использовалась на стенах, при обивке мебели и при драпировке окон и дверей. Три важных и великолепных элемента прежней отделки сохранились — люстра, камин и двери. Все они изготавливались, вероятнее всего, по рисункам А. Воронихина. На восточной стене, против окон, висел главный, посмертный портрет графа Александра Сергеевича (старшего) кисти А. Варнека с Казанским собором на фоне. Так, без сомнения, демонстрировалось уважение к кумиру, образцу для подражания.



    Вензель в картушах карнизов


    Вензель в картушах карнизов Большой гостиной можно прочитать как «TS» — Tatyana Strogonoff.

    Зодчий сделал новый потолок, и именно он, прежде всего, указывает на его принадлежность к середине XIX века. На одном из панно можно видеть женскую фигуру, рождающуюся из аканта, который перекликается с фризом и отсылает к десюдепорту Малой гостиной. В то же время присутствует дробный рисунок. Архитектор установил резные золоченные ламбрекены, разместил трехчастное зеркало, оно кажется нелогичной частью убранства при рассмотрении зала вне анфилады. Задумавшись, понимаешь, что оно создает вслед за стилистической зрительную связь между Большим залом, отделанным в эпоху Растрелли, и новыми интерьерами. Этот прием дает ощущение барокко быть может больше, чем резьба.

    В зеркале отражались двери Большого зала. Диваны вдоль восточной стены кушетки, кресла в стиле Людовика XVI и тонетовские стулья, вошедшие в моду в 1840-е годы, занимали всю площадь обширного помещения. Скульпура и многочисленные растения дополняли убранство. На консоли стояли две группы играющих путти. Точно над Большой гостиной, судя по всему, тогда же был отделан «апартамент», при некоторой игре воображения он представляется крошечной квартиркой, состоящей из прихожей и нескольких комнат — одна, самая большая по площади, имела два окна и печку. По соседству располагается вторая комната, меньшая, с одним окном. Еще три маленьких комнаты примыкают к фасадной стене. Все имеют характерную архитектурную деталь — падугу, она не встречается во дворце более нигде. Шестое, темное, помещение, добавляющее необходимые до ста квадратных метров Большой гостиной, имеет связь с внутренней лестницей. Если допустить, что условной хозяйкой салонов парадного этажа была графиня Татьяна Дмитриевна, то владельцем этого апартамента можно представить графа Александра Сергеевича.

    На фотографиях Большой гостиной и других комнат апартаментов, заказанных графом Павлом Сергеевичем у Джованни Бианки в 1865 году, можно увидеть подлинную мебель XVIII века, купленную некогда графом Александром Сергеевичем, настенные часы золоченой бронзы в стиле рококо работы Франсуа Виже. Здесь же многочисленные фарфоровые группы, расставленные вдоль стен. В Кабинете графини для работы предназначалось бюро времени «классического рококо». Бюро и угловой шкафчик украшены вазочками. Над кушеткой, предназначенной для отдыха, висели часы. А вот паркет Большой гостиной был исполнен на фабрике Мансбаха. Он, как и паркет Арабесковой, принадлежит к числу типовых, что было новинкой при оформлении аристократических домов и более характерно для домов буржуазии, для которой и работал М.А. Макаров. Другая любопытная деталь — парадность комнат снижалась по мере удаления от главной анфилады подобно развитию доходного дома вглубь участка. Так, две другие комнаты Татьяны Дмитриевны имели эффектные, но не оригинальные камины из белого мрамора, которые можно обнаружить в других дворцах того времени, например Юсуповском на Мойке, Знаменке великого князя…

    Вторая, «по классу отделки», Проходная гостиная появилась на месте Греческой комнаты, ее рельефы оказались закрыты фанерными щитами. Здесь находились особый мебельный гарнитур и фарфор. Дополняла убранство ткани с бордюром на стенах и бронзовая люстра. Прежний Большой кабинет графини Софьи Владимировны также заново отделали. Стены помещения, судя по всему сохранившего свою функцию, драпировали темно-синей тканью, возможно, под цвет стены в соседнем Малом кабинете. Ткань золотистого цвета архитектор использовал для еще одного, уже третьего по счету, гарнитура. Значительная часть помещения отделялась от основного пространства декоративной стеной. Вероятно, за ней находилась ванна.

    В 1865–1866 годах М.А. Макаров построил для Т.Д. Строгоновой часовню в Лигово.

    Как уже отмечалось, все три интерьера невского дома были сфотографированы Дж. Бианки по заказу графа Павла Сергеевича в 1865 году, то есть на следующий год после смерти графа Александра Сергеевича. Типологически они соответствуют творчеству М.А. Макарова, другие обстоятельства (работа в Знаменском и Волышово) также, казалось, подтверждают возможность приглашения Строгоновыми именно этого архитектора, но прямых доказательств его авторства не существует. Не найдены вообще какие-либо чертежи Макарова для Строгоновых. Таким образом, пока не установлено, кто сочинил заключительное звено в цепи интерьеров барокко — классицизм — необарокко, начатое Франческо Растрелли и продолженное Андреем Воронихиным. Важно констатировать, что апартаменты упрочили культ графа Александра Сергеевича в невском доме.


    Глава 6
    Человек-крепость

    Мы Уже имеем представление о двух сыновьях графа Сергея Григорьевича, но о нем самом еще речь не шла. Между тем не вызывает сомнения то, что именно этот человек, бесспорно, был наиболее значительной фигурой среди всех Строгоновых XIX века. И не только потому, что родившись в 1795 году, он всего восемнадцати лет не дотянул до начала XX века. Глава большой патриархальной семьи и «собиратель» семейного богатства, с течением лет вельможа приобретал все большее влияние на монархов, он жил при четырех императорах — при трех Александрах и Николае I. Студенты Московского университета, чьим куратором он был в 1835–1847 годах, называли Строгонова просто «граф». В это короткое слово они вкладывали то достоинство, с которым их начальник нес титул, полученный в результате женитьбы на дальней родственнице.

    Напомню, что закон о нераздельном имении 1817 года назначал будущим распорядителем и наследником графского титула Строгоновых человека, женившегося на Наталье — старшей дочери Павла Александровича, умершего героя. Хотя в последний путь Павла Александровича сопровождал граф Александр Григорьевич, мужем Натальи стал его младший брат Сергей. Свадьба, соединившая две ветви рода, состоялась в 1818 году. Но только сорок лет спустя, к шестидесяти годам, после смерти властной тещи (1845) и влиятельного отца (1857), он занял первое место в своем роду, которому приучили приносить жертвы, что ожесточило его характер.

    В момент, когда Сергей узнал о своей судьбе, ему исполнилось 22 года. Это был уже сформировавшийся человек. Не буду утомлять описанием его блестящей военной карьеры — таковые складывались у многих в постнаполеоновскую эпоху. Важнее обратить внимание на другое обстоятельство: отсутствие должного воспитания как приемника огромных материальных и духовных наследий и, как следствие, узкий кругозор. Добавим сюда же крайне поверхностное образование в Институте путей сообщения, прерванное из-за Отечественной войны, и мы получим человека, силой вырванного из своей среды и поставленного исполнять миссию, к которой он был не готов. Но он был готов яростно защищать достоинство аристократа и титул, которым дорожил превыше всего.

    Война, судя по всему, настроила Строгонова с опаской относится к Западу, хотя он был не прочь что-то позаимствовать из его установлений. Задумываясь об Александре Сергеевиче (старшем), Сергей Григорьевич не видел в знаменитом родственнике идеала и не разделял его, так сказать, художественных вкусов. Проникнутое верой искусство до Рафаэля его интересовало гораздо больше, нежели искусство академических последователей гения. Подойдя избирательно к доставшемуся наследию, он обратил внимание на развитие национальной художественной школы (не считая правильным лишь на этом сосредоточиться) и археологии.



    Сергей Григорьевич в зрелые годы



    Образец ученической работы в Строгоновской рисовальной школе. Чертил ученик III класса С. Пищальников


    Годы, проведенные в статусе великовозрастного наследника, приучили графа к терпению и отсутствию постоянного места жительства. Во-первых, он был военный. Во-вторых, Строгонов не любил современной архитектуры. Он почитал древнее искусство, отрицательно относился к новому, появившемуся в России с началом XVIII века, и к самому Петербургу. Граф оказался равнодушен к гражданскому строительству, но был ярым поборником возведения храмов, при сооружении и украшении которых он страстно желал использовать старые русские, в том числе и семейные образцы. С этой миссией связана значительная часть его жизни, а также попечительская, коллекционерская, археологическая и изыскательская деятельности, венцом которых стала реставрация Дмитриевского собора во Владимире, написание книги о нем и участие в работе Комиссии по построению храма Христа Спасителя. Другим и первым по времени его проектом была Рисовальная школа в Москве, с ее описания мы и начнем более обстоятельное знакомство с графом Сергеем Григорьевичем.

    29 апреля 1824 года, спустя месяц после открытия его тещей Школы горных наук, Строгонов написал письмо министру духовных дел и народного просвещения князю А.Н. Голицыну, в котором содержались следующие важные слова: «Так как в виду моей военной карьеры деятельность моя значительно сокращается в мирное время, то я полагал бы, что, желая каким-нибудь способом использовать свой досуг и свои средства для блага моей родины, я выполняю также свой долг, так как быть полезным есть обязанность, налагаемая на человека при рождении. Но в виду того, что при уклонении с обычного пути, намеченного определенным призванием или деятельностью, и выбор средств становится труднее, также как возрастает ответственность и за будущие результаты, — то я полагал, что одного пожелания добра недостаточно и что, прежде всего, необходимо изучить те элементы, которые могли бы сделать его наиболее продуктивным для общества».[93]

    Граф хотел видеть в своем заведении три класса рисования.



    Храм Св. Евпла на Мясницкой улице


    В первом считал необходимым преподавать начала практической геометрии, черчение перспективы, рисование машин и архитектуры, во втором — рисование фигур и животных, в третьем — рисование цветов и орнаментов. Цель состояла в том, чтобы «ремесленников, подмастерьев, мальчиков и детей бедных родителей (свободного и крепостного состояния) без всякой со стороны их платы, обучить начальным правилам практической геометрии, архитектуры и разным родам рисования, относящимся к механическим искусствам, и чрез то доставить им средства самим собой, не прибегая к посторонней помощи, производить главные свои ремесла с большею удобностию и совершенством». Имея в виду будущих учеников, Сергей Григорьевич писал: «Им будут предоставлены модели с натуры, выбранные из наилучших образцов промышленности, и мало-помалу дана будет возможность создать род хранилища, который послужит колыбелью музея искусств и ремесел».[94]

    Строгонов предполагал разместить «в части наиболее населенной ремесленниками в удобном доме, где распределение комнат делает основатель». Для открытия арендовалось строение на Мясницкой улице, 13, принадлежавшее князьям Салтыковым в приходе храма Св. Евпла (участок под № 9), то есть неподалеку от того места, где некогда жил полный тезка основателя барон Сергей Григорьевич Строгонов (ему принадлежал дом под № 24).

    B дальнейшем предполагалось иметь собственное здание. Началось все не очень удачно. Вместо ожидавшихся 360 человек в Рисовальную школу по отношению к искусствам и ремеслам графа С.Г. Строгонова пришло в десять раз меньше учащихся.



    Писатель Д.В. Григорович


    Несмотря на малое число воспитанников, 15 сентября 1827 года состоялись первые публичные испытания в новом учебном заведении в присутствии князя Д.В. Голицына, известного коллекционера и мецената князя Н.Б. Юсупова и графини С.В. Строгоновой, «благоволившей изъявить живое участие, утешительное для учащих и обучаемых в благодетельном предприятии ее зятя».

    По мнению корреспондента «Московского вестника», написавшего отчет об этом событии, «ученики весьма удовлетворительно отвечали на все вопросы из геометрии и в присутствии многих зрителей нарисовали на доске, руководствуясь одним глазомером, несколько фигур отличных правильностью и соразмерностью частей. Рисование в продолжении полутора лет достигло в сем заведении до невероятного совершенства. Ученики, не умевшие провести прямой линии, теперь без помощи употребительных орудий могут нарисовать длины назначенной, начертить правильный круг и показать центр оного и наконец из нескольких линий определенной величины составить правильную и красивую фигуру.

    Посетителям показаны были, кроме очевидных опытов искусства на доске, чертежи учеников отличной отделки». Далее журналист писал: «Кто не знает, что с усовершенствованием искусств и ремесел сопряжены все удобства и приятности нашей жизни? Кто не знает, что наши ремесленники еще слишком нуждаются в умственном познании своего дела, развивающем способность изобретательную, в любви к порядку и чистоте, без коих не могут процветать художества?».[95]

    Среди учеников оказались будущие знаменитости. Так, уже знакомый нам Д.В. Григорович в 1832–1835 годах учился в пансионе, организованной госпожой Шарлоттой Монигетти — владелицей модного магазина на Петровке, при котором находилось «воспитательное учреждение». В нем, помимо троих сыновей учредителей, находилось еще шесть человек, четверо из них были французы. Все предприятие затевалось ради старшего сына мадам Монигетти — Ипполита, его готовили к поступлению в Академию художеств.

    Много лет спустя Григорович рассказывал о художественном образовании: «Два раза в неделю нас всех гурьбою водили в Строгоновское училище рисования. Из всех нас я особенно отличался. В первый же год я сделал такие успехи, что директор школы… обратил на меня внимание. Упоминаю об этом с тем, чтобы указать на прирожденную мою склонность к художеству; она выказалась сама собою, без всякой подготовки, выказалась инстинктивно в такое время, когда остальные способности не думали еще пробуждаться. Кто знает, если б тогда уловили во мне эту склонность и дали ей надлежащее направление, из меня, может быть, вышел бы порядочный художник».[96] Ипполит, который также посещал «Строгоновку» с 1829 года, закончил ее первым учеником с похвалой.

    К рубежу 1830-х и 1840-х годов число учащихся достигло 165 человек. Из них вместо денежного награждения, раздаваемого прежде посещающим школу, более половины платили заведению по 50 рублей ассигнациями в год за учебные пособия. Многие фабрики около Москвы и лучшие в Шуе и Иванове ситцевые и набивные заведения имели рисовальщиков, воспитанных в Школе Сергея Григорьевича. Многократно увеличилось собрание пособий и оригиналов. В 1839 году в Санкт-Петербурге по инициативе К.Х. Рейссига в одном из флигелей Биржи открылась Рисовальная школа «для распространения между фабрикантами и ремесленниками необходимого для них искусства рисования, черчения и лепки». Она содержалась на средства Министерства финансов. Строгонов воспринял этот факт как сигнал для передачи собственного заведения государству. Прежде рассказа о втором, храмовом, проекте графа Сергея Григорьевича, приведу давно обещанный рассказ о важнейшем путешествии Строгоновых в Италию.

    Не связанный, подобно троюродному брату Павлу, обязательствами по поводу родового дома (правда, Павел вскоре после вступления в права наследования заболел и умер), граф Сергей Григорьевич располагал свободными средствами, которые он направил на устройство учебного заведения. На мой взгляд, отсутствие дома отрицательно сказалось на развитии семьи. На протяжении 18 лет ежегодные расходы графа на школу составляли от 15 до 20 тысяч рублей. В целом он потратил на проект до 400 тысяч рублей и потому мог с гордостью писать министру финансов: «Не ставя себе в подвиг подобное пожертвование, я почитаю себя счастливым, что благоприятные обстоятельства дозволили мне участвовать в близком сердцу моему деле народного образования».[97] С 1844 года учебное заведение, получившее государственный статус, носило название «2-ая Рисовальная школа, учрежденная гр. С. Г. Строгоновым». Первый номер получило бывшее мещанское отделение при Архитектурном училище, выведенное из Дворцового ведомства. С этого момента «академические периоды» в жизни «Строгоновки» чередовались с «прикладными эпохами», когда учреждение возвращалось на тот путь, ради которого и было открыто.


    Глава 7
    Паломничество в Италию

    Граф Сергей Григорьевич Строгонов и ранее бывал в Италии (в 1822 г. и, возможно, в 1833 и 1836), но в 1839 году, после окончания старшим сыном Александром университета, он совершил главное паломничество: отправился в благословенную страну вместе со всей семьей, даже решив пропустить важную для него церемонию закладки храма Христа Спасителя, назначенную на 10 сентября. Сопровождал графа неоднократно упоминавшийся выше ровесник Александра, Федор Иванович Буслаев (1818–1897), который писал: «Над умами и сердцами господствовал тогда мечтательный романтизм с безотчетным верованием во все возможное и невозможное, с выспренними полетами в неведомые, таинственные области, с религиозным поклонением искусству для искусства. Обетованною землею для восторженных душ была тогда Италия <…> неистощимо богатая и могущественная в художественных памятниках своего прошедшего, — будто необъятное кладбище всемирных гигантов, сооружавших некогда столпотворение европейской цивилизации».[98]

    Эти слова, написанные в 1890-е годы, показывают силу притяжения Италии, но лишь единицы могли позволить себе поехать в обетованную землю, да еще так по-королевски роскошно, как Строгоновы. Сам Буслаев на долгие годы (фактически на сорок лет) оказался связан с работодателями. Его воспоминания, опубликованные и не опубликованные, — основной, а касательно интимной жизни графа Александра Сергеевича и графини Софьи Сергеевны — единственный источник сведений. Приглашение Буслаева соответствовало общему направлению устранения галлицизмов в речи, владения русским языком. Он писал, что Сергий Григорьевич до конца жизни писал на родном языке с ошибками.

    В первых числах августа 1839 года в Дрездене встретились прибывшая из Карлсбада графиня Наталья Павловна с сыновьями Павлом (16 лет), Григорием (10 лет) и Николаем (3 года), а также дочерьми Софьей (15 лет) и Елизаветой (13 лет), с одной стороны, и глава семейства граф Сергей Григорьевич — с другой. Позже к ним присоединился Александр Сергеевич, 21-летний старший сын, и они отправились в путь. Ехали крайне медленно, передвигаясь на трех каретах и коляске. Движение начиналось в девять часов утра, около двух часов дня останавливались для обеда, а затем в 16 часов отправлялись в гостиницу, которую отыскивал особый курьер.

    Миновав Хемниц, Нюрнберг и Мюнхен, Строгоновы достигли Инсбрука. Именно этот живописный город, расположенный в горах, судя по всему, разбудил творческое воображение Павла, и он зарисовал здесь несколько видов.

    Первый рисунок графа, сделанный сепией, датируется 19 сентября и представляет дом в Тироле. На следующий день он изобразил городскую площадь в Инсбруке и вид за гостиницей. Брал ли он уроки в училище отца — неизвестно, но очевидно, что, как и Софья, имел склонность к рисованию.

    Сам граф Сергей Григорьевич возбуждал в своих попутчиках интерес к окружающему миру. В своих воспоминаниях Буслаев рассказал эпизод о том, как он был оторван от чтения следующим возгласом: «И не стыдно вам быть таким педантом! Уткнули нос в своего Куглера. Бросьте его и обернитесь назад.



    Ф.И. Буслаев


    Смотрите повсюду кругом вот на эти необъятные страницы великой книги, которую теперь перед нами раскрывает сама божественная природа».[99] Кстати, это единственное указание на сентиментальность самого Строгонова, который, по всем другим источникам, представляется строгим педантом. Для подготовки к поездке Буслаев получил недавно опубликованную «Историю живописи» («Handbuch der Malerei von Constantin d. Gr. bis auf de neuere Zeit». Berlin, 1837), принадлежащую перу немецкого искусствоведа и поэта Франца Куглера (1808–1858). Именно он впервые рассказал своим современникам о мастерах, работавших до Леонардо.

    Следующий рисунок Павла датируется 13 октября и представляет монастырь близ Болоньи. В этот город путешественники прибыли через Верону и Мантую.

    В Мантуе Строгоновы прожили один день в гостинице «Leon d’Oro» («Золой лев»). В государственном архиве города сохранилась книга постояльцев, где сохранилась запись «Son Excellenza dconte Serg Stroganoff con sua famiglia».[100] В Болонье они «намеревались остаться не более трех дней». Но пробыли там целый месяц из-за болезни Елизаветы, причем жили в той самой гостинице, где ранее останавливался великий князь Александр Николаевич. Далее через Модену, Сиену, Флоренцию и Рим путешественники достигли Неаполя — конечную точку поездки. Всего по два-три дня Строгановы оставались в городах северной и центральной Италии. Исключение было сделано только для Флоренции и Рима, где они провели по неделе.

    «По пути в Неаполь, в разных городах, где мы останавливались на более или менее короткие сроки, мне приходилось довольствоваться для изучения истории искусства только беглым обозрением ее главных периодов по отдельным школам и по стилям, а из подробностей — только самыми крупными и особенно выдающимися, и то по указаниям графа Сергия Григорьевича, — каковы, например, древнейшие произведения итальянской живописи XIII века… из таких драгоценностей назову вам две запрестольные иконы. Одну в сиенском соборе, с изображением страстей Господних в отдельных четырехугольниках, старинного живописца Дуччио ди-Буонинсенья, а другую — во Флоренции, в одной из капелл церкви Maria Novella, с изображением Богоматери с младенцем Иисусом Христом, писанную знаменитым Чимабуэ», — сообщал Буслаев.[101]



    Пилат умывает руки. Фрагмент оборотной стороны «Маэсты» Дуччо для Сиенского собора



    Первая, вероятно, личная книга графа Г.С. Строгонова, ставшая его собственностью в возврасте 10 лет


    Павел в этот период рисунков почти не делал (или они не дошли до нас). Сохранились только два вида местечек на берегу озера Больсена в Лацио: Badecefani (30 октября), Monte-Fiascone (31 октября), а также изображение Витербо, сделанное 1 ноября.

    Граф Григорий Сергеевич, в возрасте десяти лет, купил в Радифокани, деревушке, расположенной вблизи дороги из Сиены в Больцену, медаль. Так зародилась еще одна строгоновская коллекция, в которой впоследствии было, пожалуй, все, что только можно собирать человеку с художественным вкусом. Чуть раньше, еще по дороге в Италию, мальчик приобрел или получил в подарок едва изданную книгу Дж. Вату (Vatout) о Версале. На титуле тома, обнаруженного в фондах Российской национальной библиотеки C.B. Королевым, было сделано чернилами несколько надписей, в частности «С-te Grégoire Strogonoff», «Mardi 6 Juine 1839» и еще раз «Mardi» — вторник, чтобы не забыть тот достопамятный день, когда начала формироваться выдающаяся библиотека.



    Рим


    В Неаполе Строгоновы пробыли полгода — до последних чисел апреля 1840 года. Затем Сергей Григорьевич, проводив старшего сына на военную службу, отправился в Салерно специально для того, чтобы посмотреть знаменитый Пестумский храм. Буслаева он отпустил в Рим, поскольку следующую зиму планировалось провести в Ницце или Южной Франции. Учитель писал 4 (16) мая: «Есть на земле счастье! Возвышеннее и блаженнее того, какое я вкушал сегодня, не могу себе и представить! Я опять в Риме. Город городов, столица столиц, город, освященный и историей, и искусствами, и судьбою, и религиею!..

    Вдали на конце горизонта открылась темноватая полоса, которою раскинулся вдали Рим: здания сливались в одну сплошную массу, и только один Св. Петр своим куполом возносился над этой полосой, подобно вещей голове сказочного исполина, лежащей на костях всемирного побоища народов, и высоко рисовался по синему небу; все исчезало в пространстве и сливалось с землею, от которой величаво поднимался купол велико храма храмов. Так верою возносится человеческая душа над сутолокою житейских забот».[102] 19 (31) мая прошло трогательное прощание россиянина с вечным городом: «Как подумаю, что, может быть, последний раз в жизни пишу в Риме, сердце так и обливается кровию и жмется с невыразимою тоскою!.. Как сумасшедший, как страстный любовник, прощался я сегодня с Св. Петром…»[103]



    Площадь Испании и испанская лестница


    В середине мая путешественники переехали на остров Искию, где провели июнь и июль. Графиня Софья, в меньшей степени Павел, продолжали рисовать. 28 июля путешественники «перебрались», как выражался Буслаев, на Соррентские берега. Сергей Григорьевич уехал в Москву, решив, к великой радости своего секретаря, напоследок, что следующей зимой семья отправится все же в Рим. 1 августа перебрались на виллу в Piano di Sorrento, расположенную немного к северу. В последующие два месяца Павел и Софья Строгоновы зарисовали множество видов. В частности, Павел рисовал оливковые и фиговые деревья, кипарисы, ивы, тополя, каштаны и дубы, окружавшие во множестве виллу.

    В Рим путешественники отправились в начале октября 1840 года. После прибытия и до конца апреля 1841 года, то есть целых полгода, они жили в доме под названием Casa Dies. Он находился на Capo-le-case поблизости от Тринита дей Монти, причем окна выходили на via Gregoriana храм Святого Петра. Ф.И. Буслаев писал 13 ноября: «Чем бы ни пожертвовал я прежде, чтобы взглянуть хоть минуту на зрелище, которым теперь я могу ежедневно любоваться с балконов перед моими окнами. Рим широко расстилается по равнине и потом легко поднимается к холмам Ватикана и Яникула, на которых дворцы и виллы, подобно цветкам, там и сям возникают, разноцветные, из густой зелени. О, как прекрасна эта часть города поутру, освещаемая розовыми лучами только что проснувшегося солнышка! А Великий Святой Петр весь, кажется, облит неземным светом вышних сил, ликуя в радостном розовом сиянии, от которого тем ярче выступают по нежному утреннему небосклону его прекрасные формы. Сейчас насладился я таким зрелищем; иду на балкон взглянуть еще раз!»[104]

    Заслуживают внимания все подробности: «К северу, направо от нас, минуты в две-три дойдешь до площади с церковью Trinita-di-Monte и с великолепною мраморною лестницею, спускающеюся уступами площадок на Испанскую площадь (Plazza-di-Spagna), а от той церкви тотчас же начинается городское гулянье на Monte Pincio по тенистым аллеям и лужайкам, обрамленным изгородью душистых петаспарумов и олив; кое-где высоко подымаются голенастые пальмы со своими развесистыми, длинными ветвями в виде перьев. К югу, налево от нас, по via Sistina, минут через пять будешь у дворца Барберини, с площадью того же названия, на которой стоит капуцинский монастырь. А если спуститься по нашей площадке, т. е. к западу, то тут же направо будет вам знаменитая пропаганда с институтом всесветных миссионеров, а налево через несколько домов… очутишься на небольшой площади, которая вся занята громадным фонтаном Треви».[105]

    Возможно, именно во время этой поездки граф Строгонов приобрел такие знаменитые свои картины, как «Благовещение» Боттичелли, «Богоматерь» Перуджино, «Св. Людовика», считавшегося произведением Леонардо да Винчи, а также датируемые 1500 годом четыре створки алтаря Сандро Боттичелли, на которых представлены Дева Мария, Архангел Гавриил, Св. Иероним и Св. Доминик. Предполагается, что все четыре картины могут быть идентифицированы со створками, заказанными художнику Франческо дель Пульезе, чтобы закрывать «Страшный суд» фра Анджелико. Факт приобретения подтверждается восторженными словами крепостного художника А.К. Кривощекова, видевшего их в строгоновском собрании в 1844 году.

    В Школе горнозаводских, земледельческих и лесных наук графини С.В. Строгоновой (о ней будет сказано в IV части книги) находили приют крепостные крестьяне, имевшие талант к рисованию. Они занимались с профессорами Академии художеств и готовились стать церковными живописцами. Иногда им разрешалось посещать дом на Невском, и А.К. Кривощеков, один из таких художников, совершил в 1844 году подобный визит вместе со своим наставником, профессиональным и даже известным художником Я.Ф. Капковым (1816–1854). Тот сам был прежде крепостным князя М.С. Воронцова, в 1832 году при содействии Общества поощрения художников поступил в Академию художеств. Спустя десять лет получил малую золотую медаль и в момент описываемых событий готовился к написанию картины на большую подобную награду, открывавшую дорогу к заграничной поездке.

    А.К. Кривощеков писал брату на родину: «Просто не могу описать тебе мое восхищение, которое и по сей час не покидает меня, как вспомню про картины в доме Ее Сиятельства Графини… Я. Ф. достал в Академии разрешение как живописец, что надо бы ему осмотреть картину Рубенса, Бронзино, Рембрандта и прочих. В прошлое воскресенье мы отправились… и в конторе на разрешение нам поставили печать, и вот мы вдвоем да еще графский камерный служитель хорошо походили по всему графскому дому… Тинторетто, портрет старика в темных тонах, выделяется лицо, седая борода, живо смотрит. Даже не веришь, что рука человека могла выписать жалкой кистью столь живые глаза… Рядом здесь же висели ландшафты и, хотя они написаны изрядно, но мы с Капковым смотрели больше на итальянских мастеров, потому что портретами теперь занимаемся… Св. Людовик да Винчи написан хорошо, но глядит он не по-святому, имеет нарядную одежду и правая рука засунута за пазуху, она совсем как живая; не понравились мне его мелке кудельки, точно овчина… Богоматерь Перуджино очень хороша, я даже прослезился, потому что лицо это напомнило мне нашу покойную маменьку. Царство ей небесное; ты помнишь, как она всегда так грустно смотрела; а младенец зря толстый и лицо у него бессмысленное. Мы с Я. Ф. долго стояли перед Благовещением работы итальянского живописца Боттичелли…

    По мне, так у Богоматери рот кривоват маленько, зато ручки у нее и у ангела, который, кстати похож на девушку, такие ручки, что хочется поцеловать, — каждая тенька на своем месте и кажется нельзя передвинуть ее ни влево, ни вправо, ни на волосок. Ножки у ангела босые, тоже — девичьи, самых совершенных форм, а Богоматерь в сапожках. Одежды сделаны, конечно, неповторяемо… Эту за большие деньги купил Его Сиятельство граф Сергей Григорьевич… И выпало мне на счастье не одним, а целыми двумя глазами поглядеть на то, что другие век свой не глянут. А поглядишь, и смотришь — научился, чувствуешь прилив сил к работе. Благодарение Создателю, что привел меня к живописному делу».[106]

    Э. Липгарт приписывал ценную покупку влиянию сочинений Алексиса-Франсуа Рио (1797–1874), что «были продиктованы пылкой и увлекающей верой, которая распространила тогда свое благотворное влияние на целое поколение».[107]

    Действительно, книга «De la poésie chrétienne dans son principe dans sa matière et dans ses formes» («Поэзия христианства как принцип материи и формы»), задуманная как первый том обширного издания «Art chrétien» («Христианское искусство») была издана в 1836 году, то есть накануне путешествия Строгоновых в Италию и весьма вероятно могла его хотя бы отчасти инициировать.[108]

    Подведем итоги. Осенью 1839 года дети графа Сергия Григорьевича проехали от австрийской границы до Неаполя, в окрестностях которого провели время на Искии и Соренто, затем осенью 1840 года вернулись в Рим, где на этот раз провели полгода, весной 1841 года они вновь поехали в Неаполь и, наконец, осенью того же года во второй раз пересекли Италию с юга на север.

    Можно утверждать, что полугодовое пребывание возле Испанской лестницы для 17-летнего Павла и 11-летнего Григория, будущих выдающихся собирателей, уже подготовленных Южной Италией, стало главным впечатлением жизни. Мы видели это уже относительно Павла. В скором времени последует рассказ о Григории. Путешествие вдохнуло новую жизнь в невский дом, хотя бы отчасти, и создало два новых строгоновских дома, один из которых — на Сергиевской улице уже описан.


    Глава 8
    Древнерусский проект

    Когда в марте 1845 года умерла С.В. Строгонова, ее дочь Наталья, жена Сергея Григорьевича, вступила в права наследования согласно акту о нераздельном имении, составленном ее отцом в 1817 году. Возникла забавная, но не уникальная юридическая ситуация: муж жил в доме, принадлежащем жене. Ее подтверждением является конверт письма, посланного, судя по печати, кем-то из Строгоновых, 10 мая 1860 года, из Веретеи (одно село с таким названием располагается в Ярославской губернии, другое — в Смоленской).

    Послание адресовано «Его сиятельству господину генерал-адъютанту генералу от кавалерии члену Государственного совета графу Сергию Григорьевичу Строгонову». Курьезом являются самые нижние строки: «В Санкт-Петербурге в доме Графини Натальи Павловны Строгоновой по Невскому проспекту у Полицейского моста». Согласно акта о нераздельном имении жена господина графа являлась владелицей нераздельного имения и входившего в него дома. Хотя Сергей Григорьевич добился указа о собственном управлении, конверт доказывает, что собственницей дома оставалась Наталья Павловна.

    В данном случае фактически всеми делами управлял муж и, страдая в силу характера от странного положения дел, добился указа императора Николая I, согласно которому, передав несколько ранее в ведение государства Рисовальную школу, Сергей Григорьевич пожелал потратить излишки средств на иной проект, описания которого не сохранилось.

    Можно предположить на основе поступков Строгонова, что суть его составляло возрождение иконописной традиции. Прежде всего, Сергей Григорьевич решил вернуть себе хотя бы часть тех из 1350 сольвычегодских икон, которые в 1822 году, после пожара, покинули Благовещенский собор. В 1826 году в беспоповском скиту Николая Папулина Строгонов видел некоторые из них, но не имел тогда возможности их заполучить. В 1840-х годах в Москве насчитывалось уже более ста частных иконных собраний, где находились произведения строгоновской школы. Они высоко ценились. Д.А. Ровинский в «Обозрении иконописания в России до конца XVII века», изданном в 1846 году, восторгался строгоновскими иконами, считая их высшим достижением русского искусства за все века его существования.



    Конверт письма С.Г. Строгонову, найденный на чердаке невского дома в конце 1980-х годов


    Именно тогда Строгонову, благодаря дружбе с московским митрополитом Филаретом, представился случай заполучить родовые шедевры и себе. Ф.И. Буслаев писал в своих воспоминаниях: «В царствование императора Николая Павловича строго преследовались раскольники. Между прочим, дано было приказание полицейским чинам отобрать раскольничьи иконы из молелен в их домах и скитах, а потом как запрещенный товар доставлять в назначенные на этот предмет склады. Граф узнал, что в сарае одного из московских монастырей свален целый обоз этой конфискованной контрабанды, и отправился к митрополиту Филарету с просьбой, чтобы он разрешил ему отобрать из этого склада, что окажется пригодным для его собрания старинных икон. Филарет удивился, какой может быть прок в этом хламе, который он уже обрек на дрова и подтопку монахам того монастыря, но соблаговолил уступить просьбе графа и позволил ему распоряжаться в монастырском сарае сколько угодно».[109]


    В 1846 году по Высочайшему повелению уничтожили молельные при раскольничьей богадельне купца H.A. Папулина. В октябре того же года иконы оттуда поступили в кладовые Ипатьевского монастыря в Костроме. В марте 1847 года граф Сергей Григорьевич обратился к обер-прокурору Святейшего синода Филарету с просьбой о передаче ему конфискованного собрания «как памятников христианского благочиния его предков». Согласно воле императора, 231 икону передали в полное распоряжение графа. 22 декабря его поверенный их получил и переслал в ящиках в Москву. Таким образом, во владении Строгонова оказались иконы местного и пядничного рядов иконостаса Благовещенского собора в Сольвычегодске.

    Казалось, это было только коллекционирование, но Сергей Григорьевич хотел устроить в пермском имении среди поселений, принадлежащих расколу, два храма, где появление старинных образов имело бы сильное влияние. Немедленно после вступления в права майората граф запретил пользоваться «новыми иконами». Он писал: «.. Дано было от меня общее приказание переменить существующую живопись и стараться заменить худо сделанные образа писанными в совершенно старинном вкусе».[110] Существует и более твердое указание на этот счет: «Пока я и Наталья Павловна будем живы — не ставить иконы в иконостасах, ни церквях образов академического письма… держаться старого древнего иконописания».[111]

    В 1851 году С.Г. Строгонов, уже обладавший собранием икон, сам отправился в далекое Ильинское. Это был первый за сто лет вояж представителя семейства в свои владения. Находясь в вотчине, граф оставил для передачи Л. Дощенникову рисунок иконостаса для Добрянской церкви, построенной годом раньше С.И. Туневым, прежним помощником П.С. Садовникова в Марьине.

    Дозволение на строительство первого деревянного храма в заводском поселке выдал Варфоломей, епископ Вятский и Пермский. Его грамота была послана управителю Федору Ваулину в июне 1768 года. Освящение храма, точнее придела Николая Чудотворца, состоялось 12 января 1769 года, а полностью церковь достроили только в 1778 году, после возвращения Добрянки во владение графу A.C. Строгонову из 6-летней аренды у Лазаревых. В 1831 году, при графине С.В. Строгоновой, храм сгорел. По сведениям П.И. Сюзева, пожар начался «в последний день масленицы в 9 часов вечера». В тот день «после вечерни, сторож запер церковь и ушел домой, а поэтому когда заметили пожар, то не только попасть в церковь, чтоб тушить огонь и спасать утварь, но и на колокольню попасть не было возможности, чтобы ударить тревогу». Положение усугубилось тем, что в помещении под храмом хранились различные канцелярские (да и не только) принадлежности: писчая бумага, краски, свечи, масло, сало, холст, сукно и проч. Спасти церковь в таких условиях и при недостаточных средствах пожаротушения было невозможно. Она сгорела до основания вместе со всем имуществом.

    Ровно через год после этой трагедии, 1 марта 1832 года, в Добрянку пришло разрешение из Пермской духовной консистории на строительство нового, на этот раз каменного храма: «С тем, дабы оно производилось без всякого отступления [от] плана и (…) под надзором Архитектора или другого опытного и свидетельствованного в Архитектурном искусстве человека, который бы и грунт земли под церковное здание избрал самый прочный». Таким человеком стал известный строгановский специалист в области заводского строительства архитектор С.И. Тунев. Он являлся приверженцем лаконичных форм в архитектуре и спроектировал храм достаточно аскетичный, без архитектурных излишеств, в стиле позднего классицизма.

    Но само церковное здание к моменту смерти «матушки графини» было построено лишь «немногим повыше окон».



    Центральная часть Добрянки с храмом во имя Рождества Пресвятой Богородицы


    В общей сложности стройка растянулась на 20 лет. «Вашему Сиятельству имею счастье покорнейше донести: каменный храм, основанный в Добрянском заводе во имя Рождества Пресвятой Богородицы, в нынешнем 1852 году по соизволению Вашего Сиятельства постройкою совершенно закончен и украшен всем в подобающем боголепии», — сообщал в Петербург в письме от 8 октября 1852 года управляющий Пермским нераздельным имением В.А. Волегов. Чин освящения состоялся 25 сентября и его приурочили к 100-летию основания Добрянского завода, к именинам заводовладельца и дню Ангела «Ея Сиятельства графини Натальи Павловны». По традиции в такой «радостный по духовному торжеству» день всем мастеровым завода преподносилось бесплатное угощение.

    Годом ранее, в 1851 году, по распоряжению графа Сергея Григорьевича в Добрянку выслали ценные «фамильные» иконы, в том числе образа Преображения Господня и Божией Матери. Ценнейшим подарком стало Евангелие 1606 года издания. Как писал Василий Волегов, «иконостас нового Добрянского храма, устроенный по предначертанию Вашего Сиятельства, своею простотой и особенно святыми иконами, Вашим Сиятельством из Москвы присланными, глубоко поразил чувством благоговения весь народ в многочисленности собравшийся в Добрянке к дню освящения храма». Строением иконостаса занимался Дощенников, которому было предложено искать старые образцы и дать владельцу в том полный отчет. Художник сделал подробное описание «старинных икон, замечательных по древности и хорошему письму» в старинных городах и заводах Пермской губернии.

    По итогам его работы Волегов отправил рапорт: «В прошедшем сентябре месяце, при отбытии из с. Ильинского, Ваше Сиятельство изволили выдать мне рисунок иконостаса, назначенного для новой Добрянской церкви, с приказанием в особой записке, чтобы он прислал в Москву к Вашему Сиятельству, подробное описание икон, которые Ваше Сиятельство предполагаете заказать ему для двух верхних рядов и царских дверей. В этом описании Дощенников должен был объяснить: из каких церквей он возьмет для руководства образцы для означенных икон и в каком положении будут изображения святых.



    „Игра в шахматы“ — пример творчества И. Дощенникова


    В первом ряду в верху назначаются пророки, а во втором апостолы. Над царскими вратами — большой образ Коронования Божией Матери, а над ним — Господа Вседержителя. Немедленно по возвращении моем из Ильинска в Усолье, копия с записки и рисунок Вашего Сиятельства переданы Дощенникову при моем предписании. Дощенников, во исполнение такового соизволения Вашего Сиятельства, сделал несколько поездок в разные места, где есть старинные церкви и где предполагал он найти иконы старинного письма.

    Собрав таким образом необходимые сведения, Дощенников составил и подал мне на сих днях представляемое при сем описание виденных им старинных икон, замечательных по древности и хорошему письму, могущих быть образцами для приготовления икон в новый иконостас Добрянской церкви. При чем Дощенников на словах объяснил, что иконы Коронование Божьей Матери старинного письма, отыскать еще не успел, и потому считает нужным съездить для того в город Чердынь и в другие места. А потом, когда последует от Вашего Сиятельства решительное повеление о том, какие именно иконы должно будет готовить для Добрянской церкви, признает нужным побывать в Добрянском заводе и самому смерить, сколь возможно вернее, все места, назначенные для икон и по ним заготовить доски из хорошего и сухого дерева.



    Запечатленный С.М. Прокудиным-Горским Кыновский завод показывает пример устройства строгоновского производства


    Дощенников говорил мне еще, что виденные Вашим Сиятельством в бытность в Усолье две иконы, скопированные им с древних: Святые Софии Премудрости Божией и Смоленские Божия Матери им кончены еще в прошедшем октябре и до сих пор остаются у него потому что ни он, ни управляющий… не имеют приказания Вашего Сиятельства о назначении им места.13 февраля 1851 Усолье».[112]

    В «Описании икон, замечательных по древности и хорошему письму, находящихся в разных церквах Соликамского уезда, могущих быть образцами для приготовления икон в новый иконостас Добрянской церкви», говорится, что художник нашел в Веретейской церкви из села Орла-городка иконы Св. Евангелистов кисти Максимова, его же образа «Иверской Божией Матери» и «Спасителя Нерукотворенного», писанные по обещанию Анны Иоанновны и ее сына Григория Дмитриевича Строгонова около 1675 года, и образ «Господа Вседержителя» его же работы. В селе Ятвинском в Николаевской церкви найдены два больших образа «Пресвятые Богородицы о Тебе радуется» и «Святой Живоначальной Троицы» вложения М.Я. Строгонова, его жены Марии и детей Ивана и Максима Максимовичей.

    Известно предписание Сергея Григорьевича от 1852 года главной конторе Ильинского заменить все старые иконостасы на новые, потому что «большая часть иконостасов в церквях нераздельного имения не соответствует назначению и потеряло характер, издавна принятый православною церковью».[113] Надо думать, что иконы, полученные Строгоновым в 1847 году, попали в храмы, ибо в собственном доме он оставил незначительное количество. После смерти Натальи Павловны часть икон была пожертвована в ОПХ и Духовную семинарию.

    И после смерти графини Софьи Владимировны граф С.Г. Строгонов не озаботился строительством собственного дома, который, в соответствии с его идеалами, наверное, мог быть сравним с домом Боде-Колычева в Лукине. Чисто теоретически возрождения мог ожидать дом в Сольвычегодске, к сожалению, — слишком далекий от центральной России. В 1840-е годы Строгонов считал более важным делом восстановление благочестия старых и устройство новых храмов в вотчине.


    Глава 9
    Сановный скиталец

    Сын дипломата, который легко расстался с родовым гнездом, и ревностный служака впоследствии, до последних минут жизни граф Сергей Григорьевич был всегда готов к перемене места жительства. Апартаменты его, по крайней мере, те, о которых мы знаем, если и не были «походной палаткой», отличались крайней строгостью и простотой. Обвенчавшись в Москве, Строгонов и в зрелые годы тяготел к древней столице. С другой стороны, хотя его Рисовальная школа работала там с 1826 года, у меня нет уверенности в том, что граф поселился в Москве ранее 1835 года, когда его назначили куратором университета. Император Николай I ценил испытанных в боях военных, и два раза Сергей Григорьевич получал важные посты в Риге и Минске, проводя там по 1–2 годам.

    Как уже сообщалось, в 1835 году С.Г. Строгонова назначили куратором университета. Поселился он на Знаменке. Потом, уже после грандиозного путешествия в Италию, семья перебралась в дом Паниных на углу Никитской и Шереметевского переулка (впоследствии здание по наследству перешло во владение князя Н.П. Мещерского, попечителя московского учебного округа). До конца николаевского правления лето Строгоновы проводили в Кунцеве — на юго-запад от Москвы. Это было хорошее место для археолога, ибо оно — древнее. К тому же, здесь, в Кунцеве, жил И.Е. Забелин, ему Строгонов впоследствии нашел место младшего члена в Императорской археологической комиссии и поручил столь успешную раскопку скифских курганов.

    Именно в старой столице граф составил коллекцию икон XVI–XVII веков, о которой говорилось выше. В конце 1850-х годах реликвии прибыли в Петербург и были размещены на третьем этаже северного корпуса дома на Невском, дату вселения туда Строгонов как будто намеренно оттягивал. И даже поселившись у Полицейского моста, «он стоял там на одной ноге». В 1859 году Сергей Григорьевич назначается воспитателем великого князя Николая Александровича, сына императора Александра II. Только тогда граф, которому уже была за шестьдесят, окончательно определился с местожительством, оказавшись в столице и в доме на Невском, где он теперь проведет почти четверть века и там скончается. Создавая собственный мир в доме предков, граф поступил оригинально: из трех проходных комнат, позволявших, минуя анфиладу, попадать в Картинную галерею, он предусмотрел два кабинета — Большой и Малый. К ним была присоединена гостиная, так называемая Арабесковая галерея.

    Не имея собственного архитектора (после смерти графини Софьи Владимировны в 1845 году он уволил П.С. Садовникова), граф, как мне представляется, удовлетворился работой того же мастера, который занимался гораздо более роскошными интерьерами невестки. На мой взгляд, автору интерьера Большой гостиной следует приписать и создание интерьеров Большого и Малого кабинетов графа С.Г. Строгонова. Малый исполнял, вероятно, роль секретарской комнаты. Этот же зодчий отделал оригинальную гостиную между салоном Гюбера Робера и Минеральным кабинетом, которую теперь принято называть Арабесковой галереей.



    А.К. Саврасов изобразил древнее городище в Кунцево, именовавшееся чертовым местом


    Стены «комнаты гротесков», все архитектурное убранство которой сводилось к каминам, карнизам и паркету фабрики Мансбаха, практически полностью покрыты живописными копиями фресок Рафаэля, которыми многие увлекались в XVIII веке (в том числе и граф A.C. Строгонов). Он продал украшенные гротесками пилястры великой княгине Марии Федоровне, супруге великого князя Павла Петровича, и они были использованы в Пилястровом кабинете. В результате возникла легенда о том, что панно хранились в доме на Невском со времен графа-президента Академии художеств и впоследствии были смонтированы для завершения ансамбля Кабинета наподобие кабинета Екатериной Великой в Зимнем дворце. Более того, автором панно называется тот же X. Унтербергер. Доказательств тому нет. А вот факт интереса графа Сергея Григорьевича к подобной живописи подтверждается его письмом Ф.И. Буслаеву в 1843 году: «Третьего [дня] был я в Академии художеств и наслаждался приобретенными копиями ватиканских фресок. Стоит из-за одного этого приехать в Петербург».[114]

    В 1859 году Строгонов назначается президентом вновь созданной Императорской археологической комиссии, для ее заседаний он предоставил две комнаты в доме на Невском. Трудно было найти в России человека более увлеченного раскопками. К тому же Сергей Григорьевич обладал первой в мире коллекцией позднеантичных и восточных средневековых серебряных сосудов, состоявшей из 29 предметов, которые хранились в витринах Картинной галереи. Ядро составили иранские чаши, изготовленные при династии Сасанидов (III–VII вв.). Серебряные изделия, попавшие к собирателям, были найдены в кладах, скрытых в густых прикамских лесах с VI по XIV века местными финно-угорскими охотниками на пушных зверей. Серебро и сталь привозили к ним среднеазиатские и, может быть, иранские купцы, а с X века — торговцы из Волжской Булгарии в обмен на меха. Охотники клали на серебряные блюда жертвенное мясо или использовали их как «лица» языческих идолов. Древнерусские князья брали дань с народов Прикамья этим привозным серебром.



    Кабинет графа Сергея Григорьевича в доме на Невском проспекте являлся местом хранения самых дорогих картин и вещей, а также нумизматической коллекции


    С.Г. Строгонов писал управляющему Ф.А. Волегову: «Так как батюшка мой совсем не занимается археологией и потому не имеет в таких вещах никакой нужды, я же — страстный охотник, то прошу Вас на будущее время извещать прямо меня о всех подобных находках, и не только о серебряных, но и о медных вещах, в особенности с изображением „чудских богов“: ибо и медные вещи, смотря по значению их, могут быть мною ценимы не ниже серебряных. Также прошу Вас уведомлять о нахождении старинных вещей и присылать рисунки оных даже в таких случаях, если такие вещи будут открыты не в имении батюшки, а в других соседственных местах и посторонними людьми, от коих я мог бы оные приобретать».[115] В 1864 году коллекция Волегова перешла к А.Е. Теплоухову, который докладывал 14 июля 1868 года Строгонову: «На левом берегу речки Ломоватовки, на старой пашне найден при пахании небольшой медный сосуд изящной работы <…> на дне которого 4 серебряные старинные монеты. С этих вещей я имею честь представить Вашему Сиятельству рисунок».[116] В 1878 году был найден знаменитый «Калгановский клад». И.В. Плотников, житель деревни Мальцево, во время пахоты нашел согдийский (Согд (Согдиана) — историческая область в Средней Азии, в бассейне рек Зеравшан и Кашкадарья, один из древних центров цивилизации. В середине I тысячелетия до н. э. территория одноименного государства) кувшин с изображением крылатого верблюда X века, пять блюд (три византийских 613–630 годов, два сасанидских VII века) и 10 шейных гривен. Церковный староста Кувинской церкви считал, что клад является собственностью общины и предполагал использовать 19 фунтов серебра для изготовления окладов икон. Однако Сергей Григорьевич купил найденные вещи для своей коллекции за 600 рублей. Среди них было блюдо со сценой царской охоты на тигра.



    Арабесковая гостиная — так в настоящее время именуется зал, примыкающий к Большому кабинету графа Сергея Григорьевича, декорированной копиями гротесков одного из ватиканских коридоров


    Большой кабинет описал Ф.И. Буслаев: «Это была очень длинная комната с окнами только по одну сторону; промежутки между окнами и вся противоположная стена заняты шкафами в рост человека с книгами на полках и с разными редкостями в выдвижных ящиках. Тут же находилась и драгоценная коллекция греческих, римских и византийских монет, золотых и серебряных, а частию и медных, наиболее редкостных… На шкафах стояли разные художественные предметы из металла и мрамора. По стенам над шкапами и в других местах были развешаны картины старинной итальянской и голландской живописи, преимущественно XV века».[117] Фотография Дж. Бианки 1865 года показывает, что здесь находились полотна русских мастеров — Василия Шебуева и Александра Иванова. Впоследствии, как свидетельствует картина А. Колюччи, на восточной стене их заменили портреты предков кисти Ж.-Л. Монье. Северная стена, против окон, была отдана большим фотографиям, в частности «Виду Римского форума». Под ними и на шкафах стояли многочисленные статуэтки. Центральное место отводилось самой известной из них «Аполлону Боэдемосу» (это изделие немецкие ученые разоблачили как подделку XIX в.), но это отдельная увлекательная история.

    На оборотной стороне картины «Игрок в мяч», на подрамнике, сохранилась бумажная наклейка с итальянским текстом: «Портрет знаменитого игрока в мяч Доменико Марини, названного Массимо (величайший), написанный русским Карлом Брюлловым во время его пребывания в Риме в год 1829. Художник подарил его Массимо, который сохранял его дома, сначала в Сачиле, затем в Тревизо, вплоть до сентября 1835 года. В каковое время пишущий это Микеланжело Гвиланди из Болоньи купил его у самого Марини, при посредстве своего друга и соотечественника Людовика Липпарини из Венеции. Выше названный портрет прибыл в Болонью 28 мая 1836 года… выпущен из таможни 30 июня того же года».

    Архитектура интерьера выглядела крайне просто: никакого украшения потолка, скромная бронзовая люстра на четыре лампы, простейший карниз, стены оклеенные тканью Невской бумагопрядильной мануфактуры и покрашенные в модный тогда темно-вишневый цвет, над окнами — золоченые карнизы простого рисунка с драпировками под цвет стен. Единственным украшением был невысокий камин серо-фиолетового коргонского порфира, сделанный на Колыванской шлифовальной фабрике, пожалованный С.Г. Строгонову в сентябре 1862 года и поставленный на южной стене между окнами. Позже для него изготовили герб графа из флорентийской мозаики.

    Надо полагать, что 1862 год может быть принят за примерную дату окончания отделки всех новых апартаментов этого времени, запечатленных в альбоме Дж. Бианки по заказу графа П.С. Строгонова, то есть на парадном этаже трех апартаментов графа Сергея Григорьевича и трех комнат графини Татьяны Дмитриевны. Сопоставление деталей, в частности элементов карниза Большой гостиной и Большого кабинета графа, как будто бы указывают на одну руку, то есть М.А. Макарова, как я предположил выше. Впрочем, у Строгоновых работали и другие мастера. Так, в 1863 году их средний дом, сооруженный П.С. Садовниковым, надстроил архитектор К. Лоренцен для устройства ателье фотографа Андрея (Генриха) Ивановича Деньера (1820–1892), о чем будет подробно рассказано в следующей главе.

    Северо-восточная часть Строгоновского дома стала своего рода штаб-квартирой «монархического лагеря» весной 1881 года, когда после убийства императора Александра II страна находилась на перепутье, выбирая между медленным движением к парламентаризму, к которому склонялся покойный император, и укреплением монархизма, в сторону которого его направляли граф Сергей Григорьевич и его высокопоставленный ученик К.П. Победоносцев. Сюда же приходил князь В.П. Мещерский, также имевший репутацию противника реформ. Сведения о событиях тех месяцев без упоминания, впрочем, залов, записал С.А. Строгонов, внук археолога, который всецело разделял мнение деда. Много лет спустя он получил своеобразное подтверждение своей правоты непосредственно в доме на Невском.

    Суровый человек, вояка до мозга костей, отягощенный семейными проблемами (лишь часть их была обозначена выше), которые только усугубляли его суровость, — таковым выглядит граф Сергей Григорьевич во второй половине своей долгой жизни. Не разделявший или почти не разделявший художественных увлечений предков, он не пожалел средств для апартаментов жены сына, но для себя ограничился едва ли не спартанскими условиями жизни, как будто создав плацдарм на вражеской территории. Недальновидное и смиренное принятие положения своей ветви как второстепенной, уступающей богатым и знатным графам Строгоновым (которое остается на совести барона и лишь впоследствии графа Григория Александровича) повлекло соответствующее воспитание Сергея Григорьевича — он не получил хорошего образования и не сформировал широкого кругозора. И хотя при женитьбе он приобрел титул графа, ни он, ни его отец так и не поднялись по сути на следующую иерархическую ступень.


    Глава 10
    Деньер и Буре

    Два доходных дома Строгоновых — средний (Невский пр., 19, приобретен в 1821 г.) и малый (№ 23, 1838 г.) дали приют нескольким торговым «брендам», они, в свою очередь, принесли дополнительную известность своим арендодателям.

    По мнению знатоков, из всех фотографов-портретистов России второй половины XIX века именно Генрих Деньер, получивший приют в среднем Строгоновском доме, более других в своих работах приблизился к Искусству. Между прочим он учился в Академии художеств, окончил ее в 1849 году с дипломом живописца. Очень скоро увлечение Г. Деньера новой техникой привело к тому, что в 1851 году в Петербургском Пассаже открылось «Дагерротипное заведение художника Деньера». Впрочем, название было не совсем точным, ибо непосредственно дагерротипией Генрих занимался мало. Он быстро освоил процесс мокроколлодионной фотографии.

    На долю Деньера выпало решение очень трудной задачи — добиться признания светописи в кругу самых, казалось, непримиримых противников новоявленной соперницы классических искусств — своих товарищей и недавних учителей. Профессора Академии художеств резко отзывались о фотографии и не признавали ее даже в качестве подспорья для живописцев. Академик Ф.А. Бруни, например, отказывался даже позировать фотографам. Однако во многом именно благодаря усилиям Деньера отношение к новому искусству с годами стало меняться к лучшему, его ателье стали посещать живописцы и графики.

    В методе дагеротипии использовалось серебро, которое относилось к числу дорогих металлов. К тому же время экспонирования было слишком продолжительным. В 1851 году англичанин Фредерик Скотт Арчер придумал покрывать стеклянные фотопластинки вначале коллодионной эмульсией, а затем — азотнокислым серебром. В результате оказалось возможным снимать подвижные объекты (сократив время экспозиции до нескольких секунд), а негатив стал «схватывать» больше деталей. Хотя пластинки нужно было обрабатывать в мокром состоянии и снимать вне лаборатории оказалось невозможно, открытие Арчера значительно удешевило процесс фотопечати, впервые сделав фотографирование широко доступным.

    В 1863 году Генрих (Андрей) Деньер обосновался на адресу Невский пр., 19. Под карнизом дома со временем появилась вывеска на русском и французском языках «Г. Деньеръ. Фотографъ Их Императорских Величеств». Выше нее и над боковыми частями фасада среднего Строгоновского дома, который сменил классицистические «одежды» на историзм, Лоренцен устроил полуэтажи. Именно между ними расположился павильон Г. Деньера. Возможно, некоторое содействие появлению фотографа в строгоновских владениях оказал граф П.С. Строгонов, он принадлежал к еще немногочисленному в тот момент кругу аристократов-поклонников нового вида искусства (правда, правомочность такого определения еще предстояло доказать). В 1840-е годы граф заказал свой и жены портреты, исполненные в новой технике. В дальнейшем П.С. Строгонов весьма сблизился с другим фотомастером, выходцем из Швейцарии Джованни Бианки.



    И. Крамской. Живописный портрет А.И. Деньера


    Вероятно, дела Деньера в строгоновском доме шли успешно, ибо в следующем 1864 году тот же К. Лоренцен над боковыми помещениями 4-го полуэтажа возвел дополнительные павильоны. Существовало, правда, одно условие. Власти предписывали уничтожить надстройки и застройку 4-го этажа дома Строгоновых в случае ликвидации фотографического заведения. Кстати, Лоренцен работал и в доме светлейшей княгини Е.П. Салтыковой на Дворцовой набережной.

    Павильоны бывшего ателье Деньера сохранялись до середины прошлого века. Давнее предписание власти относительно дома № 19 оказалось исполненным в 1951 году, когда бывший средний Строгоновский дом архитектор Г.И. Иванов перестроил в четырехэтажное здание с псевдоклассицистическим фасадом.

    В 1865 году Деньер издал двенадцать «Альбомов фотографических портретов». Подписка принималась «в С.-Петербурге в фотографии Деньера, что на Невском проспекте, в доме графини Строгановой, против Большой Конюшенной».

    В чем был секрет успеха? Очевидно, что преимуществом Генриха Деньера были, полученные в Академии знания и безупречный вкус. Надо сказать, что он не терпел грубой ретуши, применявшейся в других ателье, а поручал ретуширование художникам, в том числе знаменитому в будущем живописцу-портретисту И.Н. Крамскому, тот нашел заказы и в соседнем большом доме Строгоновых, копируя старинные картины для графа Сергея Григорьевича.

    Деньер один из первых в России занялся репродукционированием живописных картин. Не исключено, что он сам как художник разбирался в современных направлениях в живописи. Ведь именно в эту пору, в 1863 году, группа выпускников, которым отказали в выборе свободной темы для конкурсной работы, покинула Академию художеств и во главе с И. Крамским объединилась в «Петербургскую артель художников». Молодая русская светопись развивалась рядом с передовой реалистической живописью.

    Ценя А. Деньера как портретиста, некоторые живописцы пользовались его снимками. Широко известен был фотопортрет Тараса Шевченко в шубе с меховыми отворотами и в барашковой шапке работы А. Деньера. Именно с него И. Крамской написал живописное изображение для галереи П.М. Третьякова. Некоторые другие работы этого художника явно отражали влияние фотографий, в частности портрет Ф.А. Васильева, про которого уже много говорилось выше. С другой стороны, по мнению специалистов, в фотопортрете И. Крамского Деньер достиг большего сходства, чем иные живописцы, писавшие Ивана Николаевича, момент рассказать про которого уже наступил.



    Вероятно, на этом портрете работы К. Маковского (1865 г.) изображен граф Н.С. Строгонов


    Начну с того, что часть Сиверской — знаменитого дачного места в окрестностях Петербурга, южнее вокзала за Оредежем, носит название Строгонова моста. Ведет туда Крамское шоссе. Как уже говорилось, Иван Николаевич начинал работать у Деньера. Художники вносили оживление в работу фотографических мастерских: обсуждали формы композиции, вспоминая при этом опыт живописных портретов, интересовались поисками освещения при съемке. Имел место и обратный процесс. Так, занимаясь ретушью, И. Крамской близко познакомился с возможностями передачи светотенью формы лица, тканей, костюмов, деталей обстановки. В скором времени он копировал полотна в Картинной галерее главного Строгоновского дома, а затем начал собственную творческую деятельность как живописец. Последние (и очень сложные) годы жизни и творчества живописца связаны с прекрасными местами на Оредеже.

    Здесь у Строгонова моста он построил себе дачу и мастерскую, где его навещали коллеги-живописцы, члены Общества художников-передвижников: В.И. Суриков, И.Е. Репин, В.Д. Поленов, H.A. Ярошенко и многие другие. И.Н. Крамской любил сиверскую природу, лично участвовал в посадке деревьев. Живя в Сиверской, Крамской продолжал писать, главным образом, портреты русских деятелей литературы и искусства, друзей и близких ему людей. Заслуживают большого внимания акварель «Сиверская. Река Оредеж», живописный этюд «Сиверская» (оба 1883 г.), неоконченная картина «Выздоравливающая», где на фоне террасы и сада изображены жена и дочь художника.

    Мост через реку Оредеж всегда был важен для Сиверской, ибо через него проходит шоссейная дорога, связывающая станцию Сиверская с населенными пунктами, расположенными юго-восточнее поселка и, в частности, с имением (впоследствием поселком) Дружная Горка. Своим названием имение обязано владельцу усадьбы «Орлино» графу Николаю Сергеевичу Строгонову. Младший сын графа Сергия Григорьевича, камер-юнкер, надворный советник, чиновник по особым поручениям при Министерстве внутренних дел и, наконец, действительный статский советник в должности шталмейстера Высочайшего двора жил в Петербурге в собственном доме на Моховой улице, 36.

    Довольно рано, в возрасте тридцати лет, умерла его жена Софья Илларионовна, урожденная княжна Васильчикова (1841–1871), дочь генерал-лейтенанта, Киевского, Волынского и Подольского генерал-губернатора князя И.И. Васильчикова (1805–1862) и внучка Иллариона Васильевича (1776–1847), владельца имения Выбити в Новгородской губернии, оно еще будет упоминаться. Детей в этом браке не было. И.В. Васильчиков владел также имением Орлино на берегу одноименного озера, купленное им после смерти A.C. Протасовой (1745–1826), знаменитой камер-фрейлины Екатерины II. В 1862 году имение перешло в совместное владение к Софье Илларионовне, ее сестре княжне Вере Илларионовне, в замужестве Мейендорф, и к брату Сергею Илларионовичу.



    Церковь села Орлино


    В конце 1860-х годов граф Николай Сергеевич организовал в Орлино школу.

    В 1871 году после кончины жены Николая Сергеевича становится единоличным владельцем имения, посвятив оставшиеся годы жизни благотворительности. Для постройки дома и служб граф пригласил архитектора Е.Ф. Гросса. Работы, очевидно, завершились к 1873 году, когда, по примеру брата Павла, Николай пригласил фотографа все зафиксировать. Станция прошедшей неподалеку (в трех с половиной километрах) железной дороги на Варшаву получила название «Строганово». Когда во время смертельной болезни графа Сергея Григорьевича весной 1882 года наступило кратковременное облегчение, считалось допустимым отвести его в имение сына, под которым, вероятно, имелось в виду Орлино.

    Название «Строганов мост» впервые упоминается в документах в 1880 году в связи с возведением (заменой) очередного моста через Оредеж. Оплату за работу артелей плотников Дмитрия Моисеева и Архипа Иванова произвел граф Н.С. Строгонов. Таким образом, вслед за Одессой (о ней речь пойдет ниже) в Петербургской губернии появилась переправа, названная в честь солепромышленников. Вскоре после того как крестьяне соседней деревни Большево возвели здесь множество дач, появился отдельный дачный район Сиверской под названием «Строганов мост». Непосредственно у самой переправы, на живописном правом берегу Оредежа, располагалась усадьба И.Н. Крамского. Господский дом, где впоследствии находилась школа, сгорел при пожаре в 1944 году.



    «Строгонов мост» через Оредеж


    Малый дом Строгоновых стал составной частью усадьбы в 1838 году. После перестройки дома тем же П.С. Садовниковым едва ли не первым арендатором в 1839 году стал часовой салон «Павелъ Буре», оставшийся по адресу Невский пр., 23, навсегда. Не исключено, что с протекцией его владельцу Павлу Эдуарду (Павлу Карловичу) способствовала будущая родственница — великая княгиня Мария Николаевна. По ходатайству ее сыновей, герцогов Лейхтенбергских — их Императорских Высочеств князей Евгения и Сергея Максимилиановичей — в 1876 году Павлу Леопольду Буре присвоили звание потомственного почетного гражданина «за добросовестное и усердное, с сохранением казенного интереса исполнение с 1839 года принятых обязательств по Двору в Бозе почивающей великой княгини Марии Николаевны и по Сергиевской даче». В 1880 году часовщик стал оценщиком при Кабинете императора, что дало право на размещение государственного герба на витрине. В 1899 году фирма удостоилась звания Поставщика Императорского двора.



    Фотоателье Г. Деньера в среднем Строгоновском доме



    Проект К. Лоренцена по устройству ателье Деньера в среднем Строгоновском доме. Вариант 1863 г.


    Поставщиком двора была также табачная фирма «Саатчи и Мангуби», основанная в 1868 году, она имела производство на 4-й Рождественской улице и впоследствии обзавелась магазином на первом этаже среднего Строгоновского дома. Купец Бабакай Бабович Саатчи (1832–?) вел совместное дело с Давидом Бераховичем Мангуби (1841–1900), по национальности караимом, всего два года. Но фирма просуществовала еще около тридцати лет, и Мангуби сохранил в названии и фамилию своего компаньона.



    Малый дом Строгоновых. Невский пр., 23


    В 1895 году в Петербурге она получила звание поставщика Двора Его Императорского Величества. В 1898 году хозяин фирмы учредил Товарищество (тогда же Высочайше утвержденное) с основным капиталом в один миллион рублей. На фабрике к тому времени работали около тысячи человек. Саатчи и Мангуби одними из первых стали размещать рекламу под потолками конки — изображение усатого турка, курящего самые популярные папиросы фирмы: «Султан» и «Люкс № 87». В 1913 году предприятие приобрела фирма «А.Н. Богданов и Ко».

    В 1905 году здание было значительно увеличено стараниями архитектора Д. Шагина. Его надстроили вровень с магазином Мертенса, возведенного М. Лялевичем, который тонко прочувствовал градостроительную ситуацию. Он вывел ордер своего здания на один уровень с главным домом Строгоновых, а верхний этаж трактовал как надстройку. У Шагина получился безордерный фасад вровень с Мертенсом. Соседство с меньшим по высоте домом причта Казанского собора позволило устроить брандмауэр, благодаря чрезвычайной выгодности своего положения он вошел в историю рекламного дела. Над ним в 1912 году установили первую в Петербурге электрическую световую рекламу, ее экран составляли 1760 ламп по 10 ватт каждая.

    Революция 1917 года изгнала фирму из России, но ее имя сохранилось при учреждении «Государственной фабрики часов П. Буре». Однако главные производственные мощности остались в Швейцарии. Для того чтобы часы были узнаваемы потребителями во всем мире, логотип изменили с кириллицы на латиницу — «Paul Buhre». В 2004 году марка вернулась в Россию усилиями «Торгового дома по возрождению традиций часовщика Павла Карловича Буре». Все это время часовая мастерская находилась по прежнему адресу. Ее название сохранялось и употреблялось жителями города, а вот о принадлежности дома Строгоновым все забыли.


    Глава 11
    Роман на Исаакиевской площади

    Граф Александр Григорьевич едва ли был счастлив в семейной жизни, хотя имел несколько детей.

    Григорий, один из его сыновей, стал знаменит благодаря роману с великой княгиней Марией Николаевной, старшей дочерью императора Николая I. Поверенная в личные тайны дочери государя, фрейлина А.Ф. Тютчева писала: «… Не без неприятного изумления можно было открыть в ней, наряду с блестящим умом и чрезвычайным художественным вкусом, глупый и вульгарный цинизм. Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее скорее проявлялся в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к графу Строгонову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Максимилиана Лейхтенбергского».[118]

    Первый супруг великой княгини скончался в ноябре 1852 года в возрасте 45 лет. Спустя два года она заключила тайный брак с 30-летним адъютантом военного министра, графом Григорием Строгоновым. Начало романа относится, вероятно, к концу 1840-х годов. Позднее придворные сплетники уверяли, что князь Георгий Максимилианович Романовский, 6-й герцог Лейхтенбергский, родившийся в феврале 1852 года, поразительно походил на Григория Строгонова.

    Помолвка 24-летней дочери российского монарха и сына Евгения Богарне относится к 1838 году. В июле 1839 года они поженились.

    Спустя три года для молодых построили летнюю резиденцию Сергиевку, расположенную между Петергофом и Ораниенбаумом. Это была созданная архитектором Андреем Штакеншнейдером псевдоэллинистическая вилла, первым ее повторением на приневской земле стала Строгоновская дача. В 1845 году тот же зодчий закончил перестройку бывшей школы прапорщиков на Исаакиевской площади в самый представительный великокняжеский (Мариинский) дворец Санкт-Петербурга.

    Наиболее известной частью интерьера дворца, слишком громоздкого для частного владения, является Ротонда, увенчанная 17-метровым световым куполом. К этому грандиозному залу примыкала не менее эффектная Квадратная, или Помпейская, зала, также освещавшаяся дневным светом.



    Мариинский дворец


    Три пары дверей вели оттуда в Зимний сад, имевший три уровня. На нижнем располагался Фонтан слез высотой 8 метров. К востоку от Квадратной залы находился Концертный, или Бальный, зал. Следует упомянуть также Помпейский коридор и Библиотеку по соседству с овальной Столовой. Личные аппартаменты владелицы — Приемная, Кабинет, Будуар, Спальня (к ней примыкали Уборная и Ванная). Они располагались к западу от Квадратной залы и были отделаны главным образом в стиле флорентийского ренессанса.

    Пройдет время и Мария Николаевна переедет в Италию.

    Будуар обладал наиболее оригинальным интерьером, вызвавшим бурные восторги современников. Писатель Н. Кукольник писал для газеты «Иллюстрация»: «В этом будуаре а la Pompadour не хочется заводить спора; тут так хорошо, так весело, так роскошно. Что тут составляет ткань или главное, решить трудно; но так же изящна резная работа, ярко вызолоченная; там же штоф блистает своей шелковистою роскошью; так же разбросаны картины в роде Ватто. Эта ослепительная смесь изящной мелочи, которая сама себя умножает до бесконечности». Сравнивала ли великая княгиня себя с фавориткой французского короля? Чувственные наслаждения составляли важную часть ее жизни.



    Этот портрет графа Григория Александровича французский художник Д. Раффе сделал 26 ноября 1858 г. на вилле Сан-Донато, которая тогда принадлежала еще А.Н. Демидову


    С.М. Соловьев писал о графе Григории Александровиче: «Очень похожий на мать, не имел в себе ничего строгоновского: живой, болтун, шумиха, крепко пуст с кадетским образованием (закончил Пажеский корпус); красив, строен, но глаза ужасные, свинцовые, большие».[119] С.Д. Шереметев подтверждал: «Это был человек очень способный, умный, энергичный, обладавший необыкновенным даром и уменьем себя держать и необычайным искусством обернуться в сложном своем положении: поправить дело было невозможно, и ему оставалось только примириться с тягостным для него положением и установиться среди многочисленной семьи Великой Княгини, что и достиг он в совершенстве… В нем мало было строгоновского, с большими черными усами, у него был орлиный взгляд, густой и звучный голос, он был в зрелых годах ловок и статен, и когда он танцовал мазурку, то это было загляденье… Его богатая натура требовала широкой, кипучей деятельности, а ему всю жизнь представлялась одна придворная служба, которая не могла его удовлетворить, которую он знал насквозь, со всеми ее темными и неприглядными сторонами».[120] Наконец, живописные и графические портреты также показывают, что этот Строгонов пошел в Кочубеев.

    Итак, Амур их соединил, но не в его силах было сделать великую княгиню и графа супругами. Упомянутая выше фрейлина А.Ф. Тютчева в таких выражениях писала об экстраординарном событии в русской истории: «Этот брак подвергал ее настоящей опасности, если бы он стал известен ее отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своем самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать графа Строгонова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь.

    К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку».[121]



    Загородный дом великой княгини Марии Николаевны в Сергиевке


    Это не были пустые слова, ибо в самом конце 1851 года из Петербурга после лишения жалования выслали принца Александра Гессенского, родного брата цесаревны, и Юлию Гауке, ее фрейлину. Причиной стала открывшаяся связь. И все же помолвка Строгонова и великой княгини состоялась летом 1854 года в Гостилицах, в имении Т.Б. Потемкиной. Венчание произошло осенью того же года, в домовой церкви дворца великой княгини Марии Николаевны. Вскоре в феврале 1855 года император Николай I скончался. Казалось, главное препятствие было устранено, но необычную пару ждали новые испытания. Императрица Александра Федоровна, опасавшаяся появления в России невестки в лице Юлии Гауке, отнюдь не желала нового скандала. Более того, вдова монарха сделала придворным жесткое заявление: «Я думала, что со смертью императора я испытала горе в его самой горькой форме; теперь я знаю, что может быть горе еще более жестокое — это быть обманутою своими детьми».[122] Граф Александр Григорьевич Строгонов также не пришел в восторг от брачного союза.

    Как рассказывал П.В. Родзянко, со слов самого графа, «были предприняты все возможные меры, чтобы разлучить влюбленных, но ничто не помогло. Император и императрица решили смириться, и императрица послала за старым Строгоновым. „Мой муж и я, — объявила она, — убеждены, что это глубокое и серьезное чувство, и мы намерены дать разрешение на свадьбу. Не будьте так жестоки к Вашему сыну. Пусть молодые люди будут счастливы“. „Государыня, — ответил прадедушка, — если это приказ, то я дам мое согласие, поскольку я должен повиноваться приказам моих государей, но в ином случае — никогда“. „Oh, ne faites pas tant de tragique (О, не доводите дела до трагедии)“, — воскликнула императрица. Но старик был непреклонен. Пока сам император не отдал ему приказ, он не изменил своего мнения. Брак свершился.

    „По мне, так уж лучше бы он выбрал кухарку, — только и заметил по этому поводу старый граф, — Строгановы рождены, чтобы служить России и дому Романовых, а не жениться на великих княгинях“. Затем он навсегда покинул Петербург и обосновался в Одессе. Ничто не могло вернуть его назад».



    Один из портретов великой княгини Марии Николаевны


    Безусловно, перед нами семейная легенда, ибо в 1855 году, когда Александр Григорьевич переехал в Одессу, проблема была отложена, но не решена. Новый император Александр II назначил шурина полковником, командиром батальона в Малороссии. Вскоре, 13 ноября 1855 года, А.Ф. Тютчева записала в свой дневник: «Говорят, что Строгонов объявил, что никогда не вернется в Петербург, если его положение не будет оформлено, что ему надоело видаться со своей женой по спартанской манере».[123]

    В январе 1856 года графа вызвали в столицу. В феврале в Мариинском дворце в присутствии монарха и знати состоялась премьера спектакля по пьесе В.А. Соллогуба «Чиновник», написанной по заказу великой княгини. Аристократка (ее роль исполняла знаменитая актриса Вера Самойлова) пленилась «простым чиновником» (писатель Болеслав Маркевич). Не сразу, но в сентябре того же года Александр II, возвратившись в столицу после коронации, признал морганатический брак и, следовательно, сочинение достигло своей цели.

    Признание сопровождалось целым рядом условий. Брак должен был «оставаться без гласности». Для ее соблюдения Марии Николаевне приписывалось на время родов удаляться из столицы и других мест пребывания императорской семьи. Граф Григорий Строгонов мог жить в Мариинском дворце и Сергиевке, но только как придворный великой княгини. В качестве супруга ему запрещалось появляться не только при дворе и в публичных местах, но и даже «при свидетелях». «Прогулки с великою княгинею запросто» Григорий Александрович мог «дозволять себе» только в садике при Мариинском дворце и в Сергиевке, где был для него построен специальный домик. Крайне необычные, оригинальные условия брака.

    Когда великая княгиня была на четвертом месяце беременности (ноябрь 1856 г.) пара сняла в Женеве у племянниц герцогини де Клермон-Тоннер виллу Бокаж (Bocage),[124] с живописным парком. Дом был маловат. Для одиннадцати человек, не считая прислуги, места едва хватало. Здесь жили: великая княгиня Мария с мужем, шестеро детей от первого брака, две гувернантки дочерей, Александра и Елизавета Толстые, а также К.Г. Ребиндер, воспитатель сыновей великой княгини. Двенадцатый постоялец в скором времени появился на свет.

    На этой вилле в апреле — июне 1857 года несколько раз бывал 28-летний «глупый мальчуган», как он сам себя называл — Лев Николаевич Толстой, путешествовавший по Западной Европе. На берега озера Леман писателя привело желание повидать двух своих родственниц, графинь Александру Андреевну (1817–1904) и Елизавету Андреевну (1812–1867) Толстых. Первая из них была фрейлиной великой княгини и гувернанткой Марии Максимилиановны, старшей дочери великой княгини. Елизавета же занималась воспитанием младшей дочери, Евгении Максимилиановны.

    Обе сестры — незамужние и приходились Толстому тетками (это были двоюродные сестры отца Толстого, Николая Ильича, то есть дочери одного из братьев деда Льва Николаевича, Андрея Андреевича Толстого). Во Франции это называется «tantes à la mode de Bretagne» («тетки в бретонском стиле»). Общий их предок — прадед Льва Николаевича, Андрей Иванович Толстой (1721–1803), прозванный «Андрей большое гнездо» за свое многочисленное потомство (за 25 лет у него родилось 23 ребенка).

    Несмотря на визит писателя, мы имеем мало сведений о вилле. Он записал в дневнике «Bocage — прелесть» и этим определением ограничился. Единственное упоминание о встрече с графом Григорием Александровичем датировано 11 апреля, днем спустя после первого визита Льва на Бокаж: «Вечером зашел Строгонов, упорно рассказывал про свои отношения».[125] Толстого более интересовала Александра, роман с которой, правда, у него так и не состоялся.

    В мае 1857 года на вилле Бокаж у Строгоновых родился мальчик — граф Строгонов, названный Григорием, судя по всему, в честь прадеда, скончавшегося четырьмя месяцами ранее в весьма преклонном возрасте — ему исполнилось 86. Младенцу долголетие, увы, не передалось. В июле семья отправилась в Люцерну, где наш «источник информации» — Лев Толстой — вновь встретил Александру. Прожив некоторое время в отеле «Швейцерхоф», великая княгиня и ее спутники затем отправились в Рим. Здесь в январе 1859 года Григорий-младший умер, прожив таким образом менее двух лет. Он похоронен на кладбище Тестаччо.

    В период этих скитаний парные изображения супругов нарисовал 26 ноября 1858 года французский художник Дени Раффе. Одно из них, представляющее графа Григория Александровича, хранится в настоящее время в Русском музее.

    В январе 1861 года появилась на свет графиня Елена Григорьевна Строгонова, ее местом рождения обычно указывается Петербург, но, учитывая вышеперечисленные условия существования семейства, больше оснований полагать, что это произошло на итальянской вилле Кварто близ Флоренции, о которой будет рассказано в следующей главе.

    Начиная с середины XIX века, члены императорской семьи стали восставать против строгой регламентации их жизни. Даже столь близкие к монарху люди как Мария, дочь императора Николая, не желали следовать традиции. Уже к ее первому браку с французским герцогом отрицательно отнеслись и в России, и за границей. Второе бракосочетание ей вообще пришлось скрывать, причем стены Мариинского дворца и виллы Сергиевки не могли утаить семейные секреты.


    Глава 12
    Квартовское затворничество

    Свадьба графа Григория Александровича Строгонова и великой княгини Марии Николаевны состоялась только в 1862 году,[126] в связи с тем, вероятно, что должно было пройти положенное время траура после смерти императрицы Александры Федоровны, последовавшей в 1860 году Супруги довольно редко бывали в России, хотя в 1868 году архитектор Ипполит Монигетти заново отделал Кабинет, Будуар и Столовую владелицы в Мариинском дворце. Вскоре после долгожданной церемонии супруги поселились на купленной в 1861 году во Флоренции вилле Куарто (Quarto), ранее принадлежавшей Анатолию Демидову, князю Сан-Донато.

    Под Петербургом была Сергиевка, но понятно, что нет нужды имитировать Италию, если можно там жить. «Поселились» — сказано не совсем точно. По словам Ф.И. Буслаева, граф Григорий Александрович «не был способен к оседлому местопребыванию и потому посещал виллу наездом, проживая со своею супругою недели две, много месяц и потом пропадал месяца на два. Как опытный прельститель женских сердец, он хорошо знал, что для скрепления и освежения любовных симпатий и радостей необходимо более или менее краткие перемычки, определяемые взаимным согласием любящей парочки. Потому Григорий Александрович являлся в Кварто всегда невзначай нежданно-негаданно. И тогда по всей вилле начинался переполох.

    Дети должны были забросить свои книги, перестав учиться, великая княгиня должна бросить все свои занятия, и личные свои, и светские и ничем другим не интересоваться, кроме своего мужа, и любоваться на него, сколько ей угодно. На вилле начинался целый ряд празднеств и увеселений с музыкой и фейерверками, катаниями по окрестностям и разными оригинальными потешными выдумками. Нельзя себе вообразить более счастливого семейного счастья, чем то, каким наслаждались великая княгиня Мария Николаевна и граф Григорий Александрович Строгонов: они жили как говорится душа в душу».

    По сведениям А.Е. Степанова, камердинера великой княгини, супруги проводили на вилле только темный период года. Он свидетельствовал: «Двенадцать последних зим своей прекрасной жизни Она провела под солнечным небом Италии… Уединенная (сравнительно с официальной обстановкой в России) жизнь Ея в Аппенинах, вполне оправдывалась Ея понятным желанием отдохнуть или даже совсем удалиться от ненавистных Ей и давно для Ней постылых условий большого света… Она сама додумалась, что есть кое-что более лучшее в жизни и что есть более серьезные требования для ума и сердца; до этого внутреннего возвышенного преобразования, — Ей по собственному Ее выражению: „Не доставало времени сосредоточить свои мысли…“».[127] Мария Николаевна умерла в феврале 1876 года. Следовательно, период этих счастливых зим падает на 1864–1875 годы. Вероятно, некоторое время заняла перестройка дома.



    Вилла Кварто



    Ворота виллы Кварто


    Дух искусства царил в итальянском особняке. «У нее была непреодолимая страсть приобретать», — сообщал А.П. Боголюбов, изведывавший гостеприимство своего приятеля графа Григория Александровича и ее супруги в Виши в 1870 году.[128] Степанов: «Замечательно в Ней было пристрастье к старинным вещам и в этом деле Она… относилась к предмету с полным пониманием знатока-любителя; как Она радовалась каждой находке, имеющей исторический интерес или художественную ценность… в чужих городах неузнаваемая толпою и выйдя из экипажа еще далеко до назначенного места — целые часы блуждала по светлым магазинам или в мрачных переулках Рима. Флоренции, Венеции ect. по антикварным убогим лавчонкам, отыскивая подходящее своим желаниям и, возвращаясь домой, часто сама привозила с усильем держа пред коленами какой-нибудь тяжелый барельеф из мрамора или terra-cotta, причем приветливо объясняла свой труд артистическим желанием иметь сейчас же у себя дома достойную вещь..»[129]

    Барон Николай Врангель, составивший книгу о коллекции великой княгини, назвал несколько путей добывания вещей.

    На площади Санта Мария Новелла во Флоренции «против церкви под лоджией» антиквар Гальярди держал лавочку, и великая княгиня с увлечением покупала у него картины, скульптуру и мебель, устраивая заново свой дом. Другим постоянным поставщиком ее был английский портретист Спенсе, так сказать, светский антиквар. Третьим источником приобретения великой княгини сделался местный флорентийский живописец Трикка, доставивший немало превосходных вещей высокопоставленной собирательнице. Кроме того, великая княгиня постоянно ездила в Париж, и всякий раз привозила оттуда превосходные картины голландской школы. Коллекционировала Мария Николаевна под руководством Карла Эдуарда фон Липгарта (1807–1891), наиболее интересной персоны ее круга, крупнейшего знатока итальянской живописи, консультировавшего также Павла и Григория Строгоновых.



    Г.Г. Гагарин на портрете художника Р.В. Боброва. 1867 г.


    Среди других постоянных посетителей новой строгоновской академии следует назвать графа М.М. Фредро (1820-?), чиновника особых поручений, сопровождавшего мужа Марии Николаевны, С.И. Донаурова (1839–1897), композитора-дилетанта, поэта и любителя искусства, художника П.В. Жуковского, князя Г.Г. Гагарина, Франца Ленбаха (1836–1904), знаменитого немецкого портретиста, работавшего в Италии в духе старых мастеров в 1858–1870 годах. Граф Фредро соревновался с Донауровым в остроумных и смешных куплетах. Липгарт и князь Гагарин читали вслух. Жуковский и Эдуард Липгарт, сын искусствоведа, рисовали портреты.[130]

    Г.Г. Гагарин был близок великой княгине, прежде всего, в связи с делами по Академии художеств. Одновременно с ОПХ она возглавила ее после смерти первого мужа герцога Максимилиана Мекленбургского, тот стоял во главе учебного заведения в 1843–1852 годах. Гагарин, инициатор «византийского обновления русского искусства», учредитель иконописного класса и древнехристианского музея, в 1855 году был назначен состоять при великой княгине Марии Николаевне. В 1859 году князь, один из создателей нового Устава, стал вице-президентом академии, оставаясь на этой должности до 1872 года. В 1856–1860 годах, в качества образца, по его проекту перестроили домовую церковь Мариинского дворца, освященную во имя Св. Николая. Сам Григорий Григорьевич расписал стены фресками и, кроме того, устроил новый иконостас в византийском стиле.



    Э. Штоклер написал акварель с видом одного из залов на вилле Кварто


    Карл Липгарт переехал во Флоренцию в 1862 году, чтобы поправить слабое здоровье своего сына Эрнеста, живописца. Тот давал уроки живописи Сергею, сыну великой княгини от первого брака, и одновременно сам начал серьезно заниматься живописью в частной академии и у жившего в это время во Флоренции художника Франца Ленбаха. Мария Николаевна оказывала покровительство начинающему художнику, следила за его успехами, помогая заказами и рекомендациями. Для нее он выполнил свое первое монументальное произведение «Ариадна и Бахус». Вскоре состоялось знакомство Карла Липгарта и великой княгини Марии Николаевны, во многом повлиявшее в дальнейшем на жизнь искусствоведа. «Для отца это была дружба до гроба, скажу больше, лейтмотив всей его жизни», — вспоминал Эрнест Карлович.[131] Отец и сын стали постоянными участниками вечеров на вилле Кварто во Флоренции, бывали и в летней резиденции Марии Николаевны — Сергиевке, под Петергофом, гостили у нее в Лондоне.

    Липгарту-старшему целые страницы своих воспоминаний посвятил А.Е. Степанов. Следует принять во внимание, что написаны они после смерти Марии Николаевны: «…Необходимо сказать несколько слов о почтенном старце-философе, честном человеке и друге Ее Karl Ernst Freiherr Liphart. Он еще жив и в эту минуту зарытый книгами и своими рукописями, он, вероятно, доискивается знать — не было ли у Рубенса еще одной, третьей, жены и что, по его мнению, должно бы влиять на искусство эпохи. И с этой целью он даже в состоянии отправиться в Антверпен (из Рима) для необходимых ему справок в тамошнем архиве — я невежественно грешу против мудреца, — не умея более удачно выразить всю его добросовестность и терпение в различных ученых изысканиях по области истории искусств. Его собственные, никогда не собранные и никогда неизданные, труды составили бы огромные томы и были бы драгоценны по их учено-критическому изложению истории искусств. Вероятно к нему относится классическое: „Ему легче отыскать и знать все сокровенное на небе и под землей, нежели запомнить и сразу найти улицу и дом, где проживает“. Он живет единственно для науки, — остальное не касающееся его предмета — ему неинтересно… Рассеянность его и забывчивость были — где касалось материальной стороны жизни — поразительны Он был в состоянии забывать обедать и никогда не помнил где положил шляпу или палку».

    И далее: «Вот этот-то человек как раз к Ней явился тогда, когда для Нее была необходима его ученая помощь — и они сразу поняли друг друга. Их духовное родство, Wahlverwandschaft, было как нельзя более кстати; он систематически развивал Ее идеальное стремленье к изящному и помогал Ей своим опытным критическим взглядом. Не менее того, в последние годы Ее жизни он почти один был в состоянии разгонять скуку Квартовского добровольного затворничества. Целые дни они вместе спорили и обсуждали разные ученые вопросы, занимаясь постоянно рукоделием. Она в то же время с удовольствием развлекалась и его легким чтением. Начиная с более трудного разбора Шекспира, Гете, Voltarie или J.J. Rousseau и разных исторических хроник и мемуаров — он читал Ей всегда любезных Heyse, Spielhagen, Marlitt, Auerbach ect. Отрадно было видеть этого достойного старца, когда в необходимых местах чтения он давал, не стесняясь Ее просвещенным присутствием, свободу своим чувствам: то вдруг он вскакивал и кричал старчески-грозным голосом или увлекательно хохотал.

    Или же когда декламировал признание в молодой любви — забавно в тоже время вертя взад и вперед свою шелковую скуфью на голове. Сидел же у Ней постоянно одетый в старенькое серое пальто с переброшенной на спине шерстяной шалью. Случалось, что в самых патетических местах страстного монолога в Гамлете или Отелле — вдруг появлялись обычные друзья-гости и тогда он, складывая свои очки и ученые пожитки, всегда добродушно ворчал во всеуслышанье… И неловко-почтительно раскланиваясь Высокой Хозяйке и гостям, с добросердитым выраженьем в глазах уходил честный упрямый старик в свою ученую комнату, где снова работал до тех пор, пока внезапно не оставался в потемках от выгоревшей лампы».[132]

    Камердинер перечисляет замечательные «собрания акварелей, миньятюр, майолик, мозаик, бронз, гобеленов, гравюр, табакерок, Севрск., Саксонск., Венек, и Императорский Русский фарфоры — вазы, чаши, урны, саркофаги и столы (по 40 000 р.) из Сибирск. или Уральского порфира, орлеца, нефрита, из разноцветной яшмы, lapis — Lazulis или малахита?! и еще та громада причудливого фарфора Китая, Японии, Голландии — где теперь эта чудная, драгоценная библиотека?! Люстры, часы, картины, мраморы, драгоценные мебли в трех дворцах, бриллианты, изумруды, жемчуг, рубины, золото и серебро на пять миллионов рублей с… > Ни у кого подобного ничего не было!!! Это все в полном виде могла только иметь лишь одна только любимейшая гордая дочь гордого Царя!»[133] Вааген в своей знаменитой книге указал всего несколько произведений из собрания великой княгини: Перуджино, Сурбарана, ван Дейка и Греза. Немецкий историк также упомянул Сергиевку, где видел картины Рейсдаля, Дольчи и Гюйсманса.

    На выставку художественных предметов из частных коллекций 1861 года, организованную новоявленным родственником графом П.С. Строгоновым, великая княгиня Мария Николаевна послала произведения Рафаэля («Пробуждение Христа младенца»), Ф. Франчиа, Л. де Моралеса, Ж.-Б. Греза (три картины). Ей также принадлежало одно из полотен К.П. Брюллова, а также картины современных западных художников Ф. фон Каульбаха, X. Лейса, Э. Галле, А. Калама.

    Как показал каталог этой же выставки, граф Григорий Александрович имел собственное собрание, в которое, в частности, входило полотно Риделя «Девушка, смотрящая из окошка». Два других произведения приписывались кисти ван Мюйдена («Посещение сельского пастора» и «Мать, приготовляющаяся мыть ребенка»). В собственности графа находилась также скульптура А. Россетти «Стыдливый амур».

    В 1870-е годы Мариинский дворец стал местом хранения замечательных собраний ОПХ.

    Сочинение А.Е. Степанова дополняет рассуждение о том влиянии, которое оказывала супруга Строгонова на придворное общество: «Светские дамы перенимали нарасхват Ее гениальный вкус и, конечно, не успевая в этом, — более или менее удачно подражали оригиналу элегантности, ни одна из них не умела одеваться, как Она, так своеобразно и мало заимствовано… Как умела она придавать значение даже незначительному предмету, живописно умея его поставить в привлекательном свете. Ее дворцовые комнаты служили для всех образцом классического вкуса и легкости стиля: всякая мебель или вещь были поставлены относительно к другим как нельзя более лучше; художественная расстановка везде гармонировала в своих цветах, характере или узорах; по целым часам и иногда и несколько дней видоизменяя обстановку, Она наконец достигала того идеала совершенства или того ей необходимого nés plus ultra в отделке и как художник оставалась довольна своим удачным созданием… Как и все красивое, она также любила и цветы и, будто жалея даже срезанные цветы, всегда приказывала развязывать букеты, — туго и уродливо сжатые ради формы или симметрии… — Весной и летом Ее царственные покои постоянно благоухали ландышами или полевыми васильками (Ее любимый цвет, расставленными везде и повсюду, и окрестные поселяны, зная Ее страсть к этим цветам, снабжали более чем было надобно Ее комнаты; скромные незабудки и душистые фиалки пользовались также ее расположением. Но как Она гордилась розами своего сада в Quatro и которые действительно поражали эстетическое воображение своим громадным количеством или разновидностью. Первейший Италианский король „il re Galante Uomo“ во время своих ежегодных визитов всякий раз был обязан дожидаться свидания настолько лишнего времени, насколько Ей требовалось отыскать в саду пышную палевую розу и, приколов ее к поясу черного бархатного платья, лишь только тогда Она грациозно выходила на встречу рыцарственному своему гостю-королю и окончательно уже очаровывала любезностью и умом этого странного потомка Савойского дома…»[134]



    В петербургских коллекционерских кругах известна картина со наклейкой «ГРАФЪ ГРИГОРIЙ АЛЕКСАНДРОВИЧЬ СТРОГОNOB» (через «о» и именно с таким написанием буквы «н») и номером из третьей сотни, доказывающая факт собрания и указывающая на его значительность


    Смертью А.Н. Оленина в 1843 году закончился тот период в истории Императорской Академии художеств, когда ее возглавляли более или менее высокопоставленные частные лица, стремившиеся стать меценатами. С той поры заведение возглавляли члены императорской семьи: вначале, в течение 10 лет — зять Николая I, затем на протяжении четверти столетия — его вдова и дочь монарха великая княгиня Мария Николаевна. Если о браке с придворным не могло быть и речи, то отдать бразды правления важным учреждением император все же решился. Состояние искусств определяло тогда нравственный облик общества. Строгоновы, в известной мере, рассматривали наступившую эпоху как возвращение собственного влияния на саму Академию, и на тесно связанное с ней Общество поощрения художеств.

    Желая скрыть от назойливых историографов ее мезальянс, великая княгиня Мария Николаевна была вынуждена большое количество времени проводить за границей — на вилле Кварто, где ее частная жизнь принадлежала лишь ей.


    Глава 13
    Дом для ОПХ

    На рубеже 1860-1870-х годов после выстрела Дмитрия Каракозова в императора Александра II, оказавшего сильное впечатление на все российское общество, а также на почве мучительной бездетности, которой не помогали приношения Богу, граф Павел Сергеевич изменился. Он прекратил коллекционирование, сблизился с религиозным писателем А.Н. Муравьевым. Привечал он и К.П. Победоносцева, протеже и постоянного посетителя своего батюшки. Большое внимание стал уделять он богословским вопросам и благотворительности, что, безусловно, поощрялась отцом, так граф Павел Сергеевич находился среди основателей созданного в 1869 году в Петербурге Сергиевского православного братства.

    От него и супруги ежегодно поступали членские взносы, а также единовременные денежные пожертвования для приюта малолетних мальчиков. Всего за 1869–1894 годы Строгоновы потратили на братство 30 000 рублей.[135] Павел Сергеевич также жертвовал средства Тамбовскому женскому епархиальному училищу, почетным блюстителем которого по хозяйственной части его утвердили в 1881 году. К 1904 году граф перечислил этой организации более 100 000 рублей, и в 1890 году за вклад в благотворительность был награжден орденом Св. Станислава I степени.[136]

    Кстати, Павел Сергеевич располагал в Тамбове владением примерно пятнадцать на пятнадцать саженей на Христорождественской, 6 (название по близлежащему храму), в «трех минутах ходьбы» от угла Базарной и Дворянской улиц (последняя — главная в городе). Одноэтажный в три окна деревянный на каменном подвале дом имел шесть комнат. Одна половина их принадлежала графу, другая — управляющему. Во дворе к зданию примыкал флигель в две комнаты, предназначенный для дворника. Имелись также конюшни. Таким образом, думается, есть основания полагать, что во второй половине жизни граф П.С. Строгонов эволюционировал в сторону приоритетов, исповедуемых Сергеем Григорьевичем. Его петербургский дом начал меняться.

    Складень-ковчег для части животворящего древа, устроенного графом П.С. Строгоновым его супругой Анной Дмитриевной 23 марта 1863 года и пожертвованный ими в Троице-Сергиеву лавру Устройство ковчега можно связать с бездетностью пары, вклад — с захоронением ее на кладбище лавры в 1907–1911 годах.[137]



    Складень-ковчег


    В 1878 году графиня Анна Дмитриевна Строгонова, не имея возможности из-за болезни посещать приходскую церковь, получила разрешение императора Александра II на создание домового храма Спаса Нерукотворного образа. Оформленный по проекту архитектора Максимилиана Месмахера, он расположился на месте прежнего разрыва между основным зданием и лицевым флигелем здания и был освящен в 1884 году. П.В. Родзянко вспоминал: «В отличие от английских детей того времени, часами просиживавших на унылых проповедях, мы ждали воскресных походов в церковь. Византийское великолепие русских храмов и восхитительное церковное пение были источником сильных впечатлений, даруемых религией; превыше всего Бог ассоциировался с силой, красотой и гармонией. Западные рождественские мистерии в сравнении с этим казались излишне помпезными.

    Томные католические мадонны, кроткие пухлые и розовощекие святые младенцы Рафаэля никогда не будили наше воображение. Бог нашего детства был Богом Отцом — сверхчеловеком, прекрасным и сияющим. Его голос — голос грома, отдающийся эхом в глубоко волнующих душу хоровых произведениях, басовые голоса — смесь бархата и стали, которая могла зародиться только в России. Как правило, мы отправлялись в строгоновскую церковь на Моховой, где пение тщательно подобранного хора было превосходным». Месмахер понадобился Строгоновым и при строительстве здания ОПХ.

    В 1869 году, после провала России на Всемирной художественно-промышленной выставке в Париже, император постановил ежегодно выделять три тысячи рублей на музей при Обществе и такую же сумму на улучшение находившейся при ней Рисовальной школы. Тогда же, в Отчете ОПХ за 1868 год, была представлена программа из пяти пунктов:

    — внести в методу усовершенствования, как в западных государствах;

    — устроить при школе музеум по всем отраслям художества в его применении к предметам изящного промышленного производства;

    — устроить при школе несколько мастерских с целью применения рисунка к технике производства;

    — учредить небольшую библиотеку, составленную исключительно из лучших рисунков по части орнаментации всех веков и стилей;

    — открыть постоянную выставку, где бы круглый год ставились на продажу и на выставку предметы всех отраслей изящного промышленного производства, исполненные на местных фабриках и в мастерских, и также работы учеников школы.

    Это и есть «план 1869 года», главная проблема для осуществления которого состояла в получении «казенного помещения» для соединения всех отделений ОПХ. В тот момент Комитет заседал в музее Румянцевского дома, в одном из флигелей Биржи помещалось 550 учеников Рисовальной школы, а постоянная выставка находилась на Невском проспекте в доме Голландской церкви.

    Забегая вперед, следует сказать, что временно место для музея предоставила великая княгиня Мария Николаевна в собственном доме (Мариинском дворце).

    В 1869 году было решено, что все члены Комитета, в том числе граф Павел Сергеевич Строгонов, останутся на своих местах до готовности проекта дома ОПХ. Для сбора средств организовали выставку портретов замечательных русских деятелей XVII и XVIII столетий. Она работала шесть месяцев в 1870 году, принесла ОПХ убыток в 310 рублей 67 копеек, но собрала материалы для изучения отечественной истории. (А.М. Лушев издал фотоальбом, не потерявший своего научного значения до настоящего времени.) Тем не менее, формирование собрания успешно началось.

    Александр II приобрел на Мануфактурной выставке в 1870 году в Соляном городке образцы изящной промышленности с тем, чтобы они послужили началом русскому отделу. Императрица со своей стороны прислала лучшие экземпляры изделий стеклянного завода. Учитывая коллекцию предметов прикладного искусства В.Л. Нарышкина, поднесенную императору и пожалованную ОПХ, с августа 1870 до 1 января 1871 года было собрано 1029 предметов. В 1871, 1872, 1873 и 1874 годах Д.В. Григорович, секретарь Общества, отправлялся за границу для пополнения фондов московского и петербургского музеев. Одновременно он, как некогда Ф. Ф. Львов, знакомился с опытом преподавания рисования в Австрии, Германии и Франции.

    На заседании действительных членов ОПХ, состоявшемся 14 марта 1871 года, установили правило, согласно которому учредителями музея избирались лица, внесшие при основании музея пожертвования на его устройство в размере не менее 1000 рублей. Ими становились также те, кто пожертвует такую же сумму в течение первых трех лет существования музея, пока временно изданные правила не войдут окончательно в Устав общества,[138] а также все члены Комитета в 1869–1871 годах. На этом заседании избрали и утвердили учредителями художественно-промышленного музея графов Павла и Григория Сергеевичей Строгоновых.

    В 1872 году, отмеченным особым дарением графа С.Г. Строгонова,[139] был создан Совет музея. Согласно правилам, в него вошли три члена Комитета Общества и три человека из числа учредителей музея. Из Комитета в него попали П.С. Строгонов и Д.В. Григорович, из числа учредителей — Г.С. Строгонов. В 1873 году изготовили шкафы и все предметы распределили по четырнадцати отделам: история всех стилей ваяния и орнаментации, гончарное производство, резное дело, ткацкое и вышивное дело, мебель, стекло, хрусталь, мозаика, эмалевое дело, золотых и серебряных дел мастерство, ювелирное дело, переплетное дело, декоративное искусство. Правда, располагались экспонаты пока еще в Мариинском дворце.

    В 1875 году поездка Григоровича была отменена, поскольку пространство во дворце великой княгини, а также при Постоянной выставке оказалось переполнено. Не состоялись покупки и в 1876–1878 годах.



    Здание Общества поощрения художников вскоре после строительства


    В начале 1876 года учреждение потеряло своего председателя — скончалась великая княгиня Мария Николаевна. А.Е. Степанов писал: «…Помню как теперь тот зимний декабрьский вечер (1875 г., за 2 месяца до кончины) в столице — те морозные сумерки, когда из-за громады Исаакия прорезывалось западное розоватое небо, обдавая своим светлым мраком роскошную приемную комнату Ея дворца. Она — бывшая четвертая грация каталась в креслах, делая полукруги около „Трех граций“ Кановы. „Подвези меня как можно ближе к окну“, — сказала она и долго вглядывалась в сверкающую звездами ночь: уж не прощалась ли еще тогда Она с жизнью?! Тяжелое предчувствие близкой кончины не приковывало ли Ее угасающий последний взор на те места, где Она в былое время блистала молодостью и красотой? Не пробудились ли в Ней золотые грезы давно промчавшейся молодости, и к которой Она до конца своих дней относилась с уважением. А быть могло Она тогда только пожелала насмотреться из окна на того величавого всадника Ее могучего отца и чьей гордою любимицей Она осталась до конца».[140]

    Верный слуга великой княгини, сожалея о числе некрологов, ничего не знал о церемонии в ОПХ. В мемориальной речи Григорович именно великой княгине приписал внимание к ремеслу, идею введения художественного образования в Рисовальной школе, а также создание музея художественных образцов, библиотеки и практических мастерских.

    Граф Григорий Александрович пережил супругу ровно на два года. Он умер 6 февраля 1878 года. «Ненормальная жизнь, претивший ему мишурный блеск обстановки и недостаток настоящей деятельности развили в нем тот недостаток, который погубил многих русских даровитых людей: он доводил себя до полного истощения и преждевременно скончался от рака в желудке.



    Здание Общества со стороны Мойки


    Его смерть оплакали близкие и друзья, но был ли он при жизни оценен по достоинству?» — писал С.Д. Шереметев.[141]

    Мариинский дворец сыновья великой княгини от первого брака продали уже в 1884 году. В здании разместился Государственный совет. Сергиевка стала их нераздельным владением. Вилла Кварто досталась Е.Г. Строгоновой, которая три года спустя, в 1879 году, вышла замуж за графа В.А. Шереметева. Еще одна ветвь Строгоновского дома отмерла.

    Еще 23 мая 1871 года ОПХ получило разрешение на использование дома на Большой Морской улице. Строение привлекло внимание деятелей общества из-за своего центрального положения в городской среде. Здание осмотрела комиссия в составе архитекторов И. Монигетти, Я.О. Бернгарда и И.И. Горностаева. На человека, упомянутого последним, было возложено приспособление здания для новых нужд. Но в 1874 году Горностаев скончался и заказ передали Максимилиану Месмахеру, эта кандидатура оказалась не случайной. Он учился в Рисовальной школе ОПХ. Затем поступил в Академию художеств, где получил большую золотую медаль. Во время заграничной поездки сочинил проект реставрации театра в Таормине на Сицилии, за который получил звание академика. В 1874 году вернулся в Рисовальную школу уже в качестве преподавателя, сменив Горностаева и на этом посту.

    Здание ОПХ находилось в так называемом «петербургском сити» между Большой Морской улицей и Мойкой. Это обстоятельство использовали Григорович и Месмахер. В нижний этаж со стороны Морской поместили четыре магазина. Бель-этаж отдали музею, а на третьем расположилась школа. Со стороны Мойки намечалось устроить четыре наемные квартиры: две в нижнем этаже и две в бель-этаже.

    Для нового владельца здание освободили полностью только 1 июня 1877 года. И уже через два дня начались работы, на которые потратили почти все капиталы учреждения (свыше 60 000 рублей). Для проведения неотложных работ для обустройства пришлось занять четыре тысячи рублей сроком на пять лет у графа С.Г. Строгонова. В 1876 году его сын Николай пожертвовал такую же сумму безвозмездно, а еще три года спустя граф Григорий Сергеевич Строгонов послал еще тысячу рублей. Месмахер не требовал себе гонорара, но уже в 1879 году, сразу после окончания стройки, оказался в конкурирующем лагере, ибо стал директором училища Штиглица.

    Это учебное заведение разместилось в Соляном городке, который еще в 1870 году был перестроен для Всероссийской промышленной выставки. На ее основе был создан музей прикладных знаний, включавший в себя технический, педагогический, кустарный и сельскохозяйственный музеи. К 1881 году для училища Штиглица построили специальное здание. К тому времени «Рисовальная школа Григоровича» уже два года имела собственный музей, пользовавшийся определенной популярностью.

    В течение 1879 года музей ОПХ увидело 5650 посетителей. Надо думать, что, как и успех постоянной выставки, успех собрания образцов был связан с личностью организатора, проводившего, без сомнения, яркие экскурсии. Точных сведений о них нет, но сохранилось воспоминание ученицы Рисовальной школы о посещении вместе с Дмитрием Васильевичем императорского собрания: «Очень интересен был… обзор древней скульптуры под предводительством Григоровича. Зайдя в конце мая в Школу, он предложил ученицам собраться на другой день после экзамена в Эрмитаж. Собралось всего 12 человек, и мы начали обзор с нижних галерей древней скульптуры. Осматривали все очень внимательно. Григорович объяснял все очень толково, с знанием дела, ясно, просто и красноречиво, обращая внимание на многое, прежде нами уже виденное, но пропускавшееся».[142]

    Россия постоянно отставала от ведущих стран Европы в разных областях, в том числе в развитии художественной промышленности. Строгоновы, имевшие постоянные контакты с Западом, не хотели мириться с таким положением вещей и, отнимая известные средства от своих домов и усадеб, жертвовали часть своих капиталов и собственных произведений искусства на развитие этой области, которое проходило через ОПХ, где коллекционеры имели значительный вес.


    Глава 14
    Трудная семейная жизнь А.Г. Строгонова
    (Человек-крепость-2)

    При всех очевидных различиях двух доживших до преклонных лет сыновей Григория Александровича-первого — Сергея и Александра, их объединяла одна черта характера — суровость. А.Ф. Гримм, один из самых знаменитых воспитателей в России, сказал про первого из них: «Граф Строгонов — это сильная крепость, но только никто не знает, сколько в ней гарнизона».[143] Те же, весьма точные, слова можно отнести и ко второму брату. Каждый из двух наиболее одиозных представителей последнего периода истории рода представлял собой «крепость», был «человеком-замком», причина «строительства» которого происходит из одного источника: недостаточного семейного воспитания.

    Штрихи биографии графа Александра Григорьевича. После участия в Отечественной войне 1812 года — загадочное участие в походе на «Св. Патрикии» в 1817 году. Наследником был назначен Сергей. Означало ли это, что Александр не прошел родительские смотрины? В 1820 году женитьба на Наталье Викторовне Кочубей, дочери друга графа Павла Александровича Строгонова. Некоторое время супруги жили в доме № 22 по Литейному проспекту в Санкт-Петербурге. Став в 1826 году по указу императора Николая I графом, вместе с братьями и отцом, Александр Григорьевич усмирял Польское восстание (1831 г.), в 1834 году он — генерал-майор, товарищ министра внутренних дел, генерал-адъютант.

    В 1836 году — Черниговский, Полтавский и Харьковский генерал-губернатор, в 1839-м — управляющий Министерством внутренних дел и на этом посту в 1840 году стал генерал-лейтенантом. В 1841 году уволен со своей должности по прошению, но с 1849 года стал членом Государственного совета. В 1854 году занял пост военного губернатора Петербурга. В следующем году, после назначения Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором, переселился в Одессу. Там узнал о присвоении звания генерала от артиллерии (1856 г.). В 1863 году граф уволен от службы, хотя остался членом Государственного совета и генерал-адъютантом.

    По семейному преданию, истинной причиной удаления графа Александра Григорьевича на берег Черного моря стала женитьба сына Григория, который к 1856 году остался единственным потомком отца, ставшего к тому же вдовцом. У этой четы Строгоновых было пятеро детей, но судьба всех оказалась драматичной. Баронесса Мариамна Александровна, родившись в 1822 году, в 1839 году умерла графиней. Наталья, вступив в брак с князем П.В. Голицыным, родила двух детей, но скончалась в возрасте 24 лет (1853 г.). Граф Сергей умер не достигнув восьми лет, подавившись костью.

    Граф Виктор Александрович родился в 1831 году, в 1850 году окончил Пажеский корпус. В 1854 году, когда В.А. Строгонов получил бессрочный отпуск по болезни, он числился корнетом лейб-гвардии Конного полка. На следующий год, получив чин поручика, отправлен в отставку. Умер 22 января 1856 года, также в возрасте 24 лет, и похоронен на кладбище Тестаччо в Риме. Принимая во внимание место смерти и возраст графа, на ум приходит чахотка, но подтверждений тому нет.

    Таким образом, к середине 1850-х годов четверо из пяти детей графа Александра Григорьевича скончались, не достигнув зрелых лет. К этой печальной статистике следует прибавить тот факт, что в январе 1855 года из жизни ушла графиня Наталья Викторовна Строгонова. Она была ровесницей века и, значит, прожила недолго — всего пятьдесят четыре. Сократилась ли ее жизнь в результате переживаний по поводу судьбы детей?



    Одна из самых загадочных фигур в истории Строгоновых — граф Александр Григорьевич



    Та самая Наталья Кочубей, впоследствии графиня Строгонова, юношеская любовь Пушкина


    В 1856 году, после годичного пребывания на посту Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора, Строгонов решил перевести в Одессу свои книги, что является ясным свидетельством желания закончить жизнь на берегу Черного моря. Установленный Е.В. Полевщиковой факт отбытия фолиантов из невского дома, как будто свидетельствует о том, что Александр Григорьевич проживал именно там. Библиотека — «плоходвижимое» имущество.

    На основании вышеизложенного, можно считать, что бегство из Петербурга могло быть продиктовано не столько скандальной женитьбой сына, сколько с оставлением мест тягостных воспоминаний, сродни выбору графиней Софьей Владимировной Марьина в 1810-е годы. Другой важный факт, в 1859 году в невском доме окончательно поселился граф Сергей Григорьевич. Весьма сомнительно, чтобы две такие колоритные фигуры мирно ужились вместе под одной крышей.

    Если факт пребывания «одесского изганника» в доме у Полицейского моста потвердится, то к его трагическим страницам добавятся новые листы.



    Строгоновский мост в Одессе


    Пребывание графа Александра Григорьевича в Одессе кажется счастливым. С 1856 по 1877 годы он являлся президентом городского общества Одессы, которое преподнесло графу звание первого вечного гражданина города (1862 г.). Возможно, в его получении некоторую роль сыграл законченный в 1863 году архитектором Ф.П. Гонсиоровским городской долгострой — мост, соединявший Греческую улицу в единое целое и названный годом ранее «Строгоновским», возможно, только потому, что в тот момент отмечалось 50-летие службы графа Александра Григорьевича. Еще с начала 1840-х годов в столицу из Одессы отправлялись на утверждение различные проекты будущего моста, но все они одобрения в Санкт-Петербурге не получили. 120-метровое сооружение, состоявшее, справедливости ради надо сказать, не из одного, а из двух каменных мостов — трехарочного над Польским спуском и двухарочного над Левашевским (ныне — Деволановским), — объединенных насыпью, начали строить только в 1851 году по проекту Карла Маевского.

    В 1970-е годы городские власти приняли решение этот мост (якобы пришедшей в негодность) уничтожить и построить новый. От старого сооружения сохранилась только литая чугунная высокая ограда, которая появилась на прежнем мосту после того, как он получил у местных жителей название «Мост самоубийц». Его высота, 13 метров, действительно спровоцировала несколько суицидов. Мраморная плита, ранее вмонтированная в один из парапетов при входе на старый мост, находится ныне в Краеведческом музее.

    Александр Григорьевич — кавалер Ордена Святого апостола Андрея Первозванного (награжден 6 октября 1881 г., в день 50-летия службы в офицерских чинах). Четвертый, после графа Александра Сергеевича, отца графа Григория Александровича и брата Сергея Григорьевича обладатель высшего ордена империи среди Строгоновых.

    Больше славы графу принесло всемирно известное блюдо под названием beef-stroganoff, которое (правда, только по легенде) придумали местные повара специально для престарелого графа, с трудом жевавшего твердую пищу (рассуждения о блюде помещены в следующую главу).

    «Хотя Строгонов никогда не принял мезальянс, годы умерили его возмущение. Вопреки его ожиданиям, брак оказался счастливым, и супружеская чета часто приезжала на свидание с ним. Когда бы члены царской семьи не посещали Одессу, они останавливались у старого Строгонова, и потому, в конце концов, он завел нечто вроде собственного маленького двора в своем скромном сером доме на Черном море» — сообщал в своих мемуарах П.В. Родзянко.

    Родзянко породнились со Строгоновыми после скандального происшествия периода Русско-турецкой войны. Его главной героиней оказалась Мария Павловна Хитрово (1852–1944) — потомок обоих ветвей Строгоновых. По отцу, князю Павлу Васильевичу Голицыну, она приходилась внучкой Аглаиде Павловне Строгоновой, а ее мать Наталья, скончавшаяся в двадцать три года, была дочерью графа Александра Григорьевича. В 1871 году Мария вышла замуж за Алексея Захаровича Хитрово, ротмистра Кавалергардского полка. В 1876 (или 1877) году она родила ребенка — дочь Марию — от другого ротмистра того же полка — Павла Владимировича Родзянко.

    Произошел скандал, и, как водится, от влюбленных отвернулся свет. Алексей Хитрово и Павел (Павля) Родзянко вышли из полка. Однако весной 1877 года цесаревна Мария Федоровна пригласила Марию Хитрово на интимный бал в Аничков дворец. Император Александр II, он уже сам был уже отцом внебрачных детей и соучастником «истории» Григория Строгонова, потому смотрел либерально на подобные вещи, спросил отца Павла: «Когда же свадьба его сына и Мэри?». Свадьба состоялась 17 июля 1877 года. В.П. Родзянко согласился на ней побывать только при полном отсутствии гостей с обоих сторон. Граф Григорий Александрович Строгонов присутствовал на церемонии как шафер со стороны невесты. Сам Владимир Павлович, вместе с сыновьями Николаем и Михаилом, будущим председателем Государственной думы, был шафером со стороны жениха.

    Обо всем этом поведала в написанных в начале XX века мемуарах Е.В. Дягилева, родственница Родзянко, называя первого мужа Мэри «игрушечным». По официальным сведениям генеалогии, Голицына и Хитрово развелись в 1872 году. Следовательно, скандал мог состоять только в том, что ребенок родился до свадьбы. С тех пор для Родзянко, который занял положение infant terrible большой семьи Строгоновых, открылись двери Марьино, дома на Невском и других домов. Великая княгиня Мария Николаевна велела Мэри Родзянко называть себя тетей к неудовольствию графа А.Г. Строгонова, для которого это была лишь очередная семейная неурядица.

    Павел Павлович Родзянко, сын Павла Владимировича Родзянко, кратко описал посещение родственника: «Мы остановились перед особняком из серого камня, смотрящим на Черное море. Несколько дюжих лакеев спешили встретить нас. Они были одеты в ливреи и были увешаны медалями. Поскольку прадедушка имел пристрастие ко всему военному, все его слуги были ветеранами. Старик ждал нас в своем кабинете, сидя в бархатном кресле с высокой спинкой. Он встал, чтобы встретить нас; несмотря на свои девяносто лет и рост более шести футов он держался прямо, у него была седая борода и пронзительные голубые глаза». Здание, давшее кров графу Александру Григорьевичу в Одессе, вероятно, располагалось по адресу: Николаевский бульвар, 9. Именно там стоял называемый дворец Шидловского, возведенный в 1829–1830 годах и служивший впоследствии резиденцией новороссийских генерал-губернаторов. Согласно другой версии, в 1862 году граф купил некий дом на том же бульваре, который в настоящее время называется Приморским.



    Граф Александр Григорьевич в старости


    На Николаевском бульваре, в двух минутах от дома Шидловского, был поставлен памятник-фонтан A.C. Пушкину. Решение об его открытии к 50-летию гибели поэта было Высочайше одобрено в 1881 году. Средства на монумент собирались среди жителей Одессы по подписным листам. Накунуне намеченного срока (1887 г.) необходимой суммой не располагали. Граф А.Г. Строгонов, к которому также обращались, категорически отказался участвовать в акции. С ним даже случилась легкая истерика, во время которой он, недоумевая о бездействии полиции, сказал, что не ставит памятников «кинжальщикам». Александр Григорьевич вспомнил стихотворение поэта «Кинжал» семидесятилетней давности, которое казалось ему антимонархическим. Эта реакция чрезвычайно характерна для общего направления взаимоотношений рода к «классу» журналистов и писателей в целом.

    Вместо скульптуры из бронзы в полный рост пришлось ограничиться только бюстом поэта. Он был открыт только 16 апреля 1889 года и представляет собой монумент, казалось бы, уместный для города, расположенного в таких широтах, но все же балансирующего на грани между искусством и китчем. Изо рта четырех довольно нелепых в данном случае дельфинов вечно падает вода (скульптор Ж. Полонская, супруга известного поэта и прозаика, архитектор Х.К. Васильев). На пьедестале памятника выбиты слова: «A.C. Пушкину — граждане Одессы».

    Надо думать, что в последние два года жизни Строгонов избегал ходить по бульвару в восточную сторону и, выходя из дома, сразу поворачивал налево, направляясь к золотому Дюку и Потемкинской лестнице.

    Скончался граф Александр Григорьевич в августе 1891 году в возрасте девяноста пяти лет. Буквально накануне печального события, в мае, в соответствии с решением думы, в зале ее заседаний был выставлен портрет «первого гражданина города Одессы» Строгонова работы художника Н. Кузнецова, сохранившийся до наших дней. Погребение состоялось на Старом кладбище рядом с могилой И. Полетики. С тех пор в одной ограде находилось два одинаковых памятника из лабрадора и розового гранита — над могилами графа и воспитанницы его отца И. Полетики. В советское время захоронения уничтожили и на их месте создали «Парк культуры и отдыха имени Ильича». (По сообщению одного из одесских исторических сайтов, плита с могилы Александра Григорьевича некоторое время тому назад валялась на стадионе «Январец».[144])

    Согласно историческому анекдоту УГ. Иваска, не имея прямых наследников, еще в 1870-е годы граф решил продать отцовскую библиотеку одному из петербургских антикваров, оценив ее в 10 000 рублей, но изменил свое решение, возмутившись просьбой покупателя ознакомиться с книгами. В 1880 году эти книги были пожертвованы в Императорский Томский университет, открытый в 1888 году. По исследованиям И.Г. Колосовой, заслуга в отправлении собрания графа Г. А. Строгонова старшего и барона A.C. Строгонова в Сибирь принадлежала В.М. Флоринскому, профессору-медику. Именно он, зная о хранении с 1864 года (после смерти графини Юлии Павловны) на складах Большого Гостиного двора Санкт-Петербурга ценного кладезя знаний, осуществил крайней сложную и длительную миссию по получению согласия двух братьев — Александра и Сергея Григорьевичей (1875–1878). Все 22 626 томов находились в 142 ящиках общим весом 1770 пудов.

    Перед смертью Строгонов затопил пароходы со своим архивом. На следующий год Н.М. Колмаков, переживший графа, позволил себе назвать его отца, графа Григория Александровича, другом Пушкина.

    Неустроенность жизни графа Григория Александровича, отсутствие Дома и должного внимания к воспитанию наследника самым негативным образом повлияло на судьбу его потомков и в известной степени привело к вырождению Строгоновых.


    Глава 15
    Кое-что о бефстрогонов в связи со Строгоновыми и о других блюдах по-строгоновски

    История появления бефстрогонов — одна из интригующих легенд, которая не только имеет самое прямое отношение к Строгоновым и их домам, но и своей привлекательностью затмевает все коллизии фамильных картин или перестройки их зданий. Не является секретом, что кулинарные книги наиболее популярны у читателей и доходны для издателей. С кем из представителей рода следует связать бефстрогонов — не главный, но интересный вопрос, на который едва ли когда-нибудь будет найден однозначный ответ.

    Среди основных претендентов на эту роль почти никогда не значится граф Александр Сергеевич, президент Академии художеств и устроитель открытых обедов в доме на Невском проспекте в Петербурге, хотя и существует версия, что луковый соус — составная часть бефстрогонов, который, по справедливому замечанию знатоков, никогда не был элементом русской кухни, привезен им из Франции, где он весьма популярен. Таким образом в случае правильности предположения мы имели бы еще один «русско-французский продукт» вдобавок к тем многочисленным, которыми граф наполнил свой дом.

    Например, обращает на себя внимание сходство рецепта бефстрогонов с телятиной Лукулла, названной, кстати, по имени того самого мецената, с которым сравнивали Строгонова. Для угощения 6 человек необходимо: 6 кусков телятины отварной, 6 столовых ложек сливочного масла, 3/4 стакана красного полусладкого вина, 500 г нарезанных грибов (лучше белых или шампиньонов), 2 чайные ложки концентрированного мясного бульона, 1 чайная ложка соли, 1/4 чайной ложки свежемолотого душистого перца, 1,5 стакана сметаны. Разрезать каждый кусок отварной телятины на части и слегка обжарить в жаровне в 4 столовых ложках сливочного масла. Добавить вино и держать на слабом огне до тех пор, пока жидкость не убавится наполовину. Одновременно растопить на другой сковороде оставшееся сливочное масло, обжарить в нем грибы в течение 5 минут. Смешать грибы с концентрированным мясным бульоном и сметаной, положить соль и перец по вкусу. Выложить грибы в жаровню с телятиной, накрыть крышкой и поставить в предварительно нагретую до 200 °C духовку на 20 минут. Если соус будет слишком жидким, добавить в него 1 столовую ложку пшеничной муки, разболтанной в небольшом количестве воды. Подавать с отварным картофелем, картофельным пюре, отварными овощами или фасолью. Разве рецепты не похожи, за исключением нарезки для удобства поедания?

    Павел и Ольга Сюткины, авторы книги «Непридуманная история русской кухни» (М., 2011), настаивают на том, что блюдо появилось в XVIII веке и в доказательство приводят еще несколько предшественников: крошеную говядину или крошево, а также клопе. Сюткины полагают, что «рецепт давным-давно практиковался в семье Строгоновых и их окружении… Просто до поры до времени блюдо не выходило за круг близких, знакомых, знакомых друзей и т. п.».[145] Авторы полагают, что в 1870-е годы создались условия для распространения исконно русской еды. Я полагаю, что такие обстоятельства возникли раньше, в период наполеоновских войн. Остается возможность обнаружить семейный рецепт, и я к этому еще вернусь.

    В настоящее время примерно в равной пропорции рецепт бефстрогонов приписывается графу Павлу Александровичу и графу Александру Григорьевичу. Иногда даже называется имя автора блюда — Андре Дюпон. Якобы именно он сумел угодить суровому старику, который стеснялся заказывать себе котлетки. Главные аргументы в пользу этого варианта: бефстрогонов — еда, удобная для пожилого человека, а также то, что впервые блюдо было представлено на конкурс в журнал «L’Art Culinaire» в 1891 году, в год смерти графа, когда кое-какие другие секреты жизни усопшего тоже приоткрылись. Однако печатный рецепт блюда появился двадцатью годами ранее в книге Елены Молоховец «Советы молодым хозяйкам» (1871 г.). По ее мнению, мясо должно быть нарезано кубиками, а не полосками и сопровождаться соусом на основе горчицы и бульона, куда добавляется немного сметаны. Лук и грибы не упоминались. Другие полагают, что Александр Григорьевич устроил в Новороссийске и Одессе так называемые открытые столы, где мог бесплатно отобедать любой человек. Граф обязал наиболее преуспевающие трактиры поставлять благотворительную говядину разного сорта — повара рубили ее на равные мелкие кусочки. В таком случае сметана играла роль смягчения мяса, соответствуя вину при приготовлении беф-бургиньона.

    Согласно второй главной версии, название бефстрогонов прозвучало во французскую кампанию 1812 года. Блюдо действительно удобно готовить в условиях походной жизни. Русские солдаты якобы в условиях лишений, которые с ним разделял и Строгонов (и это соответствует действительности), так именовали строганую тушеную говядину, баранину, свинину, даже конину. В этом случае мы должны придти к выводу о родстве бефстрогонов и строганины (подразумевающей еще и соус из томата, соли и перца), а также связи блюд с фамилией, связь которой с Севером очевидна, а строганина, безусловно, прежде всего, северная еда.

    В своем современном виде бефстрогонов представляет собой блюдо нарезанного полосками мяса с грибами, луком и сметанным соусом. Оно подается с рисом, картофелем или макаронами. Существует множество вариантов его изготовления, наиболее экзотический предполагает добавление кока-колы.

    Бефстрогонов «по-театральному»: нарезать мясо соломкой длиной 5 см, посолить, поперчить, обжарить, затем влить коньяк и, слегка прогрев, добавить жареные грибы и кипящую сметану. Довести до кипения и подать с жареным картофелем, зеленью.

    Бефстрогонов также любим в Бразилии, где существует под названием strogonoff, или estrogonofe. Вероятно, излишне смело предполагать, что рецепт туда привез зять княгини Ксении Александровны Щербатовой, внучки урожденной графини Ольги Александровны Строгоновой. Однако, такой вариант не исключен. Барон А. Людингхаузен-Вольф прибыл в страну в 1950-х в поисках коммерческой удачи. Рецепт отличается от того классического, что приведен выше. Прежде всего, вместо говяжего филе часто употребляется куриное. Это практикуется и в других странах, где можно найти Chicken Strogonoff, или Turkey meatball Strogonoff. В Австралии и Новой Зеландии вместо говядины используется свинина с добавлением сухого белого вина и одного красного стручкового перца. Сервируется пастой со шпинатом.

    Итак, в Бразилии для порции strogonoff на килограмм мяса добавляется одна-две головки чеснока, половина чайной ложки мускатного ореха, от половины до трех четвертей сушеного орегано, сухое белое вино, три-четыре ложки кетчупа, три чайных ложки горчицы. За пределами России со сметаной всегда существует проблема. В Южной Америке в таких случаях используют crème de leite или crème fraîche, в Северной рекомендуют использовать йогурт. Подают блюдо обычно с рисом и декорируют брусочками жареной картошки.

    Во многих чешских ресторанах подается бефстрогонов под названием Rostënâ Strogonoff или Czech Strogonoff. Местной особенностью является добавление ветчины.

    Добавление ветчины, зеленого перца и красного вина применяется в Испании для создания Strogonoff sottee.

    Блюдо также весьма популярно в Швеции и Норвегии. В первой из них известно sausage stroganoff, суть которого в замене мяса местным продуктом, называемым falukorv. Он представляет собой большую традиционную сосиску, сделанную из фаршированной свинины и говядины или телятины, картофельной муки и умеренного числа пряностей.

    В Латвии известен курземес Строгонов. Требуется: свинина — 200 г, шпик — 25 г, репчатый лук — 2 луковицы, пшеничная мука — 1 чайная ложка, сметана — 1–2 столовые ложки, специи — по вкусу, соленые огурцы — 2 штуки, картофель — 4 клубня, сливочное масло — 1 чайная ложка. Свинину слегка отбивают, нарезают продолговатыми кусочками и жарят со шпиком и репчатым луком. Перед концом жарки добавляют мелко нарезанные соленые огурцы, пассерованную муку, бульон, соль, перец, сметану и доводят до готовности. Подают с отварным картофелем.

    В английских пабах часто предлагают грибы по-строгоновски. И только этот рецепт представляется мне кандидатом на подлинность, помимо того, что делается из говяжьего филе. На 250 г грибов добавляется 1 луковица, 1 столовая ложка масла и Worcestershire соус, 1/2 чайной ложки сахара, щепотка мускатного ореха, соль перец. Сметана, в данном случае sour crème, сервируется на рис с добавлением миндаля и изюма. Вообще в современной кулинарии можно говорить о некоем строгоновском способе нарезки, ибо весьма часто в российских заведениях встречается печень по-строгоновски, которая сопровождается сметанным соусом.

    Правда, иногда рецепты ее приготовления отличаются от классического. Например, взять 1 кг печени, 2 луковицы, 2–3 моркови, 250 г майонеза, 1 л молока, 150 г сливочного масла. Печень нарезать соломкой и замочить в молоке на полчаса. Сливочное масло растопить, поджарить лук и морковку, туда же добавить и вынутую из молока печень. Жарить ее до тех пор, пока она не поменяет цвет, а затем залить майонезом и тушить 10 минут.

    Грибы также используются при приготовлении супа «Строганов» в хлебе. Требуется 450 г нарезанных шампиньонов, 25 г сливочного масла, 100 г кукурузы, 100 г зеленого горошка, смесь специй по вкусу, 600 мл молока, 300 мл кипятка, круглая буханка хлеба. Разогреть духовку до 200 °C. В кастрюле обжарить грибы в течение нескольких минут, затем добавить оставшиеся овощи. Добавить специи в молоко и горячую воду, приправить черным перцем и тушить 10 минут. Тем временем выскоблить мякоть из буханки. Запечь ее до хрустящей корочки. Положить хлеб в миску и выложить внутрь суп перед тем, как подавать.

    Теперь о претензии на семейный рецепт.

    Княжна Алека (Александра) Голицына (1905–2006) в интервью журналу «Sports illustrated», опубликованном 29 февраля 1960 года, рассказала о своем рецепте легкого приготовления бефстрогонов (Easy beef stroganoff), назвав его идеальным ужином для двух голодных людей. По ее мнению, надо взять фунт говяжьей вырезки, немного консоме (бульона), муку, масло и пинту сметаны (sour cream). Кроме того, используется соль, перец, горчица, одна луковица, нарезанная кубиками, и фунт грибов, неочищенных (!) и нарезанных на мелкие кусочки.

    Говядину следует также нарезать лентами в дюйм толщиной, проложить их между слоями вощеной бумаги и отбить. Затем надо бросить полученные куски мяса в бумажный пакет с небольшим количеством муки. Удалить лишнюю муку. Посыпать мясо солью, перцем, пожарить его в сливочном масле на горячей сковороде, вынуть из сковородки и отставить.

    Поместить в сковородку консоме, и, собрав остатки жарки мяса, сделать своего рода соус. Добавить щепотку или две сухой горчицы или чайную ложку готовой горчицы. Когда забулькает, интенсивно помешивая, перелить получившийся состав в емкость со сметаной. Затем вернуть его обратно в сковороду, подогреть в течение пары минут, но не доводить до кипения! Выключить огонь (перевод и трактовка собственные. Использование рецепта будет преследоваться по закону).

    На каком-то определенном гарнире к бефстрогонов Голицына не настаивала, чередуя рис (сваренный в курином бульоне), картошку (уже порезанную и замороженную) и совсем уж прозаическую лапшу. От классического рецепта, который был приведен в первом (1998 г.) и втором (2008 г.) изданиях данной книги, данный метод отличается тем, что соус готовится отдельно. Не уверен, что этот нюанс существенно облегчает процесс, скорее, наоборот, он удлиняется.

    Кроме того, в пищу употребляется жареное мясо с соусом, а не тушенный в сметане продукт, что, как мне представлялось, и есть сущность бефстрогонов. Александра Павловна резала и готовила мясо заранее, утром, и хранила затем в холодильнике до ужина, на приготовление которого отводила час после игры в гольф. Вероятно, в этом делении процесса на две части и состояла легкость рецепта. Заметьте также, что используется горчица, как у Е. Молоховец в самом первом опубликованном рецепте, а не томат, как впоследствии.

    В первых строках интервью княжна Александра Голицына, к тому времени леди Лейстер, указала, что ее бабушкой была Строгонова. Эту неточность я оставляю на совести журналиста, который «делал сенсацию», стремясь заполучить семейный рецепт знаменитого блюда. На самом деле ее бабушкой являлась княгиня Мария Александровна Панина (1836?–1903), мать княжны Александры Николаевны Мещерской (1864–1941) и супруга князя Николая Петровича Мещерского (1829–1894). Более подробно об этой семье будет сказано в части об имении Марьино, которое перешло от Строгоновых к Голицыным. Вероятно, в Америке, где проходило интервью, речь шла об урожденной графине Наталье Александровне Строгоновой, жене князя Павла Васильевича Голицына, деда Александры Павловны.

    На первый взгляд, именно княгиня Наталья Александровна кажется ближайшей Строгоновой для Алеки. Но княгиня умерла в 1853 году. Ее отец, князь Павел Павлович, был сыном от второго брака князя Павла Васильевича, с княжной Екатериной Никитичной Трубецкой. Связь с родом Строгоновых для Александры Николаевны проходит лишь через графиню Аглаиду (Аделаиду) Павловну, прабабушку и мать Павла Васильевича, которая скончалась в 1882 году. Родство очень отдаленное. В дальнейшем мы еще увидим примеры того, как высоко ценилась даже капля крови Строгоновых в XX–XXI веках.

    Претензия на прямую передачу рецепта, увы, не подтверждается, хотя следует, разумеется, привести мнение Голицыной о его происхождении. В начале на языке оригинала: «I think the dish was either an invention of, or was named for, a cousin, Count Paul Stroganoff». Теперь перевод: «Я думаю, что произошло одно из двух — блюдо было придумано или названо в честь кузена графа Павла Строганова». И вновь препятствие. Остается понять, кого именно имела в виду княжна, которая являлась праправнучкой графа Павла Александровича и дальней родственницей графа Павла Сергеевича.

    Первый из кандидатов, который уже фигурировал в числе претендентов на авторство, был бы тестем для князя Василия Сергеевича Голицына, отца Павла Васильевича, но умер раньше свадьбы его с графиней Аделаидой Строгоновой. Второй, Павел Сергеевич, приходился двоюродным братом, то есть действительно кузеном, но лишь графине Наталье Александровне Строгоновой. Он скончался в 1912 году, семью годами позже рождения своей дальней-дальней родственницы…

    Понятие «Easy beefstroganoff» существует в мировой кулинарии.

    Что же, кулинарное наследие Строгоновых, хотя оно и состоит в действительности только из одного блюда, оказалось не менее, если не более востребованным, чем художественное. Боюсь, что мировой бренд beefstrogonoff, оставаясь тайной, надолго, если не навсегда, заслонил замки своих изобретателей.


    Глава 16
    Римская трагедия

    В этой книге раскрыто много семейных тайн, которые сами Строгоновы предпочли бы скрыть. Но они вынуждены допускать в свой круг гувернеров, некоторые из них были обижены и впоследствии рассказали об отдельных страницах жизни своих работодателей. Среди них был Ф.И. Буслаев, который не только указал на сущность претензии, как правило, это было высокомерие хозяев, но точно описал драматическую сцену: «Вероятно, многим из читателей „Моих воспоминаний“ бросился в глаза один очень видный пробел. Главным действующим лицом постоянно является в моих рассказах граф Сергий Григорьевич Строгонов, а о графине я упоминаю только вскользь и то редко. Несмотря на самое сердечное желание заслужить ее благосклонность ко мне, я в течение всего семилетнего проживания у них в доме не удостоился от нее ни малейшего знака внимания. Она не только ни разу не явилась в классную комнату своих дочерей во время моего с ними урока, но даже никогда и не спрашивала меня, что и как я им преподаю. Мне всегда казалось, будто ей обидно и противно, что какой-то учителишка проживает в ее доме и еще позволяет себе унижать ее дочерей, требуя он них внимания, сидя с ними рядом во время урока. Мне было очевидно, что она ставила меня ниже своих горничных и лакеев. С ними она говорила снисходительно и иногда даже ласково. Я ее видел только за завтраком, обедом и ужином, — когда я входил в столовую, отвешивал ей мой почтительный поклон, она же или не заметит, глядя мне прямо в лице, а то круто отвернется, будто от какой погани.

    Как раз через год после моего вступления в должность наставника в дом Строгоновых <…> однажды после ужина, по принятому обычаю мы сидели в гостиной — графиня на диване, налево от нее на креслах две дочери с гувернаткой m-llе Дюран, а направо оба ее сына, их гувернер Тромпеллер и я. Это официальное сиденье продолжалось обыкновенно полчаса и было неимоверно скучно, потому что было решительно безмолвно. Но на этот раз безмолвие было нарушено самой необычной выходкою. Графиня привстала и громко проговорила, обращаясь ко мне: „Федор Иванович, ступайте вон, я не могу на вас смотреть“. Решительно не помню, как я вышел, как очутился на прекрасной вышке в своей комнате, что я чувствовал и как, наконец, лег спать. Помню только, что меня сильно била лихорадка, и я всю ночь не смыкал глаз. Это была только одна бессонная ночь во всей моей жизни».

    Далее последовал отказ от преподавания, мучительная сцена извинения графини и, много позже, разъяснение ситуации, которое Буслаева не удовлетворило: по мнению Наталии Павловны, гувернер не имел права в ее присутствии смотреть на часы.



    Казино или villino графа Г.С. Строгонова


    В результате, гласности была предана одна из самых печальных историй рода Строгонова — история смерти графа Сергея Григорьевича, внука Сергея Григорьевича, основателя Рисовальной школы.

    Во второй половине XIX века среди русской аристократии появился обычай подолгу жить за границей. К 1890-м годам, когда носителей фамилии Строгоновых осталось всего четверо — Павел, Григорий и Николай Сергеевичи, а также племянник каждого из них Сергей Александрович, — наибольшую известность из всех строгоновских домов приобрел то