Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · В ПАМЯТЬ ПЕРВОГО КУБАНСКОГО ПОХОДА · ПЕРВЫЕ БОИ НА КУБАНИ ·
    В. ЛЕОНТОВИЧ, Б. И. КАЗАНОВИЧ И ДР


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото

    ПЕРВЫЕ БОИ НА КУБАНИ

  • Введение
  • Генерал Виктор Леонидович Покровский
  • Первые добровольческие формирования в Екатеринодаре
  • Первые бои на Кубани. Бой под разъездом Энем
  • Бой под станцией Георгие-Афипской
  • Встреча Отряда в Екатеринодаре
  • Бои на Тихорецком и Кавказском направлениях
  • 1—14 марта 1918 г

    В ПАМЯТЬ ПЕРВОГО КУБАНСКОГО ПОХОДА (СБОРНИК)

  • Безвинные Мученики и Их Искупители - ГЛУХОВЦОВА
  • Рыцарям Ледяного Похода - С. КРЕЧЕТОВ
  • Алексеев в Кубанском походе - Н. ЛЬВОВ
  • Памяти Лавра Георгиевича Корнилова - Б. КАЗАНОВИЧ
  • Ангел Хранитель (Памяти Маркова) - Е. КОВАЛЕВСКИЙ
  • Русский генерал - Н. БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ
  • Первопоходникам - П. КРАСНОВ
  • Первопоходникам - В. ДАВАТЦ
  • Из записок Добровольца (Трилогия) - В. ЛАРИОНОВ
  • Атака Екатеринодара и смерть Корнилова - Б. КАЗАНОВИЧ
  • Атака Екатеринодара и смерть Корнилова (Окончание) - Б. КАЗАНОВИЧ
  • Борьба за возрождение России - А ЛУКОМСКИЙ
  • Из книги ген. А. И. ДЕНИКИНА «ОЧЕРКИ РУССКОЙ СМУТЫ»
  • Русскому офицерству - С. ГОРНЫЙ
  • Незабываемое - Е. КОВЕРНИНСКАЯ
  • Монтмартрский шофер - Е. ТАРУССКИЙ
  • «И было и не было» - П. ПАДЧИН
  • Характерные особенности I Кубанского похода - И. ПАТРОНОВ
  • Смутные дни на Кубани - К Н. НИКОЛАЕВ
  • Колония Гнаденау - В. А. КАРЦОВ
  • Анабазис - А. фон-ЛАМПЕ
  • Чехословацкий инженерный полк и Галицко-русский взвод в Корниловском походе - В. Р. ВАВРИК
  • «Студенческий Батальон» - Георгий ОРЛОВ
  • «Тамба» - И. РОДИОНОВ
  • «Тамба» (окончание) - И. РОДИОНОВ
  • Железнодорожники в 1-м Кубанском походе - А. ОСИПОВ
  • На пути к Саратову - В. С.
  • Участникам 1-го Кубанского, «Ледяного Похода»
  • Дневник 1-го Кубанского похода. (Путь Армии и ее бои. Числа по старому стилю)

    ЗА РОДИНОЙ

  • Предисловие
  • I. ДВА БРИДЖА
  • II. РОЖДЕНИЕ АРМИИ
  • III. КАЛЕДИН И КАЗАЧЕСТВО
  • IV. ЗА РОДИНОЙ
  • V. ЛЕДЯНОЙ ПОХОД
  • VI. БОЙ У СЕЛА ФИЛИПОВСКОГО
  • VII. ТАИНСТВЕННЫЙ ДРУГ
  • VIII. ОСАДА ЕКАТЕРИНОДАРА
  • IX. СМЕРТЬ КОРНИЛОВА. 13-го апреля 1918 года
  • X. В ТЕМНУЮ НОЧЬ
  • XI. В ТАЧАНКЕ
  • XII. ПРОБУЖДЕНИЕ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА
  • XIII. КРОВЬ
  • XIV. СВЕТЛАЯ ЗАУТРЕНЯ
  • XV. ВЕРА ЭНГЕЛЬГАРДТ И БОБОЧКА ЕРОФЕЕВ
  • XVI. МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ
  • XVII. ВТОРОЙ КУБАНСКИЙ ПОХОД
  • XVIII. ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЛО НА ЗЕМЛЕ ГЕНЕРАЛА АЛЕКСЕЕВА
  • XIX. VIVENT LES ALLIES
  • Эпилог. XX. С ЧЕРДАКА ДО ПОДВАЛА

    ПЕРВЫЕ БОИ НА КУБАНИ
    В. ЛЕОНТОВИЧ
    Введение



    Светлой памяти Генерал-Лейтенанта
    Виктора Леонидовича Покровского.


    фото




    Его Императорскому Высочеству Великому Князю Андрею Владимировичу за высокое покровительство и одобрение по изданию этой книги всепреданнейше приносит глубокую благодарность


    Автор.



    Я был бы несправедливым, если бы при выпуске моего посильного труда не вспомнил с сердечною благодарностью лиц, которые мне, неискушенному в литературе человеку, так много способствовали по изданию настоящих моих воспоминаний.

    Эти лица поняли, что только любовь моя к Родине, только желание беспристрастно и верно отметить для будущего историка Русской смуты суждения очевидца о значении героической деятельности и силе национального чувства борцев белого движения, руководили мною, когда я писал свои очерки.

    В таком моем настроении здесь — в вынужденной эмиграции — меня поддержали граф Д. М. Граббе и князь Н. В. Масальский.

    Земно им кланяюсь.

    Автор.
    Мюнхен.




    Мученическая кончина преисполненного любви к своей Родине Монарха, наглый обман народа и развалины еще так недавно цветущей России, — вот все, что дала нам «Русская революция», столь настойчиво проводившаяся сторонниками и деятелями интернационала.

    Не следует скрывать правды: народ Русский об революции и не думал. Желала революцию незначительная по составу горсть левых депутатов государственной думы, увлекшая за собою народные массы шумом крикливых многообещающих, но, в сущности, утопических фраз.

    Действительно, они достигли успеха: народ поднялся.

    Разве это была революция? Нет, это был бунт бессмысленный и беспощадный.

    В стихийном вихре действа разнузданной темной черни гибли здоровые умы, культура, необходимые запасы, дворцы, старинные картины, премированный скот, леса — словом все, что слишком бережно и вдумчиво охранялось до смуты теми, кто убежденно понимал и ценность сберегаемого и пользу его для будущего.

    Одурманенные фальшивыми лозунгами, — «вся земля — трудящимся», «долой капитализм», «вся власть пролетариату» и, наконец, «на развалинах старого строя мы создадим земной рай», — массы населения Царской России пошли за теми вожаками, которые произносили перед непонимающими людьми фактически неосуществимые обещания дальнейшего народного благополучия.

    Массы народа ... поверили! И пошли за лидерами, громко возглашавшими то, чего, конечно, исполнить эти авантюристы не могли. Но ведь интернациональным вожакам Российской смуты нужна была только смута, в период которой они могли бы обогатиться за счет старой России, т. е. за счет бывших владельцев ценностей, а затем они, премированные Европою, представители власти уйдут, или улетят на аэропланах, — не все ли равно — как спасаться от неминуемого для них народного гнева.

    Напрасно сравнивают и искусственно находят равнозначащие этапы во французской революции с происшедшим в России переворотом, ей навязанным. 

    Во Франции когда-то народ действительно изнемогал под бременем непосильных налогов, боролся против злоупотреблений королевских чиновников и слишком четко распознавал и различал поведение и образ жизни отдельных классов населения.

    Не то было у нас, в России. Впоследствии беспристрастный историк изложит и сравнит все блага старой России, которая крепла, ширилась и была могущественною страною и которую никак нельзя сравнить с нынешнею жалкою, рабскою, одичавшею Русью.

    Не хочется приписывать лично себе такие мысли. Когда выше я упомянул о Русском народе, я имел в виду только его темную массу.

    Но в народе, как в конгломерате сил, существуют и положительные элементы.

    Таковыми явились лица, вошедшие в состав Добровольческой армии. Что руководило этими добровольцами? Куда они шли в своем движении? Чего они добивались, чего хотели достичь, для чего жертвовали своею жизнью?

    Повторяю, этот весьма серьезный период Русской смуты ждет своего объективного историка, который, изучив все материалы, выскажет свой беспристрастный взгляд на то исключительное предприятие, которое задумали совершить Белые армии, — и совершить на свой страх и риск, без всякой надежды на постороннюю помощь... Не будем вдаваться в неприятные для других детали…

    И сейчас ясно, что добровольцы желали только освобождения России от захватчиков власти и предоставления самому народу распорядиться дальнейшим своим существованием. Они пытались мерами извне дать возможность толще Русского населения понять, что он, народ, обманут и что путем выявления своего характера и силы Россия может быть избавлена от интернациональных кандалов.

    Увы! Изнуренное голодом, фактически обезоруженное и терроризованное советскою властью население — неспособно подняться.

    Такова фактическая сторона дела. Но в каждом вопросе есть и сторона этическая.

    Добровольческое движение!

    Пусть потом скажут свое слово историки, бытописатели, даже исторические романисты, но теперь очень важно и прямо необходимо заносить на страницы летописи все то, что окружало белых.

    Каждый штрих в описании этого подъема любящих свою Родину людей очень и очень важен для будущего историка.

    Вот почему следует всемерно приветствовать издание, которому предпосылаются эти строки. 

    Воспоминания автора, это — фотография. Тем более она ценна для будущего историка. В изложении автора нет субъективизма, тенденции.

    Настоящая книга посвящена памяти серьезного героя спасения России от ее угнетателей.

    Автор справедливо и проникновенно отмечает В. Л. Покровского, как истинного вождя той сознательной части Русского народа, которая должна вывести нашу Родину на исторический и Богом уготовленный путь!

    Хорошо знали враги России моральное и реальное значение В. Л. Покровского. Они решили его убить, что и исполнили, дабы он своим исключительным авторитетом не мешал задуманному серьезно делу обращения России в пустыню.

    Да, это тяжело, нестерпимо. Но пусть каждый читатель этих очерков поймет и настроение автора, и настроение добровольцев, и великий смысл жгучей, одушевляющей всех Русских патриотов мысли:

    Великая, Единая, Неделимая Россия.

    А. В. 



    «... Вечная память павшим героям,

    вечная слава героям живым ...»

    (Слова походной песни добровольцев.)

    ВВЕДЕНИЕ

    Черные тучи сгустились над Югом России к концу 1917 года. Пало временное правительство. Волны большевистского океана захлестывали тихий Дон. Бурлил Терек. То там, то здесь по привольной Кубани вспыхивали зловещие огни.

    Ясно было, что и крепкому казачеству не удержаться под напором стихийных сил большевизма.

    Грозно пронеслись первые выстрелы по городам, станицам ИИ хуторам. Здесь — доблестный Донской Атаман Каледин, в тщетных попытках спасти честь и достояние войска, жертвенно принес свою жизнь на благо родного края, там, — под рев одурманенной большевистским ядом солдатской банды, на станции Прохладной, зверски был убит первый выборный Терский Атаман Михаил Караулов.

    Казаки дрогнули. Зловещие призраки грядущего распада встали перед ними. Но было поздно. Темные силы творили свое дьявольское дело и казачество, как и вся Россия, было обречено на великие жертвы, страдания, на попирание всего, чем живо, славно и крепко оно было многие сотни лет.

    Старики держались стойко, но распропагандированная на фронтах молодежь, ринувшись к своим станицам, несла с собою дух разложения и в казаке, в распоясанной защитного цвета гимнастерке, уже нельзя было узнать недавнего лихого джигита и природного стрелка-пластуна.

    Сформированные к тому времени краевые правительства, с выборными атаманами были бессильны и потоком речей, воззваний и бумажных угроз не могли успокоить и заставить повиноваться казаков.

    Новочеркасск - на Дону, Екатеринодар - на Кубани, Владикавказ - на Тереке еще держались, и вот в эти оазисы с осени 1917 года стали стекаться со всех сторон все лучшие и честные люди, которые твердо решили скорее умереть с оружием в руках, нежели оставаться в униженной, обездоленной и погубленной России. 

    В то время в Новочеркасске    были Лавр Корнилов, М. В. Алексеев. Около них группировались другие старшие начальники и шли первые офицерские формирования. Так — в Екатеринодаре — В. Л. Покровский, во Владикавказе — Мистулов. Все происходившее тогда, насколько позволяли общие условия, было объединено Новочеркасском. 

    Генерал Виктор Леонидович Покровский

    9-го ноября 1922 года в г. Кюстендиле, на границе Болгарии И Сербии, погиб от предательской руки один из сознательных патриотов земли Русской генерал Виктор Леонидович Покровский. Это был энергичный, горячего темперамента, образованный, самоотверженный, гуманный, вдохновенно проникнутый и фанатически преданный идее борьбы с большевизмом человек.

    Это тот Покровский, который первым из Русских военных летчиков во время европейской войны захватил в воздушном бою в плен неприятельский аппарат с летчиком и наблюдателем и тем в самом начале военных действий сразу покрыл славою имя молодой тогда Русской авиации.

    Это — тот Покровский, который, среди крайне тяжелых условий, первым поднял знамя борьбы на Кубани за освобождение России от ее угнетателей.

    Погиб он в полном расцвете сил, в то время, когда, как вождь, прибыл к своим старым соратникам, чтобы им, среди тягостей изгнания, помочь, вдохнуть, и поддержать их гаснувшие силы и увлечь на новый подвиг.

    Он не мог мириться с серою эмигрантскою жизнью. Присущие ему исключительная идейность, высокое чувство национализма и любовь к России всегда увлекали его на самопожертвование для горячо любимой им Родины.

    Два года зарубежной жизни протекли для покойного в непрерывной научной работе. Он в совершенстве изучил нынешнее общее политическое и экономическое положение Европы и в частности советской России, написав о нем громадный в пяти частях труд своего анализа.

    Слишком тяжело ему было жить и работать среди парижской, берлинской и венской эмиграции, в большинстве своем ушедшей в область личных материальных забот жизни.

    В конце 1922 года он покинул Берлин и направился в страну, где, среди особенно тягостных условий, живут кадры армии, — та категория Русских эмигрантов, которая вынесла на своих плечах всю тяготу вооруженной борьбы, походов и эвакуаций, но

    продолжающая все-таки стойко и идейно верить в скорое падение власти советов, — в Болгарию. Его появление в Болгарии вызвало охоту по нем со стороны коммунистов.

    Он был дважды предан им, зорко следившим, в лице чекиста Чайкина, изменника Секретева и других — за этим гениальным организатором. Первый раз его предал, продавший свою шпагу большевикам, генерал Муравьев. — «К счастью, хотя и в последний момент, писал В. Л. Покровский 30-го октября 1922 г., но все же это было замечено.» Пришлось покинуть Софию и переехать в г. Родомир. Увы!.. Он спасся от одного предателя, а там его поджидал уже другой. И кто? Известный ему уже четыре года офицер. Сотник Артемий Соколов.

    7-го ноября Покровский послал Соколова в Софию для выполнения некоторых поручений и приказал ему на следующий день с определенным поездом прибыть в г. Кюстендил, где и должна была состояться их встреча. Перед отправкою Соколова, бывшие вместе в генералом Покровским офицеры заявили последнему, что они не доверяют Соколову и опасаются, как бы он ни предал его.

    — «Я его знаю 4 года лично, он и все, кто со мной — люди — вне подозрений,» ответил Покровский.

    Но на следующий день с условленным поездом Соколов не прибыл; это еще более вызвало подозрение у бывших с Покровским лиц, предложивших ему переехать в другой город. Однако он решительно отверг это предложение.

    9-го ноября, около 10 ч. вечера в Кюстендиль на автомобилях прибыли чекисты Чайкина и, окружив вместе с болгарскими солдатами дом, где находился Покровский, открыли стрельбу. Покровский выбежал, выстрелами из револьвера ранил двух чекистов и прорвался через нападавших во двор; здесь был ранен болгарским солдатом штыком в бок и упал; подбежали коммунисты, схватили раненого, положили на автомобиль и увезли. По дороге его истязали, ограбили и, наконец, зверски добив, бросили изуродованное тело в морг Кюстендильской больницы.

    На просьбу родственников убитого, обращенную в прокурору Софийского суда о производстве следствия об ограблении В. Л. Покровского и об истязаниях, последствием которых была его смерть, болгарские власти не сочли нужным даже ответить. Предатель Соколов, получив за свое мерзкое дело 10000 болгарских лев, остался в Софии под защитой коммунистов и их прислужников.

    Прошлое этого выдающегося человека весьма интересно. Оно выявляет и его исключительные дарования, редкую любовь к Родине и твердую, непоколебимую веру в возрождение России.

    В. Л. Покровский из Одесского кадетского корпуса поступил в 1906 году в Павловское военное училище, которое он окончил первым и затем был произведен в офицеры в Гренадерский Малороссийский полк. Заурядная служба в полку его не удовлетворяла: он, еще совсем юный, мечтал о большой работе, о широкой деятельности. Весь свой досуг он отдавал чтению, научным занятиям и особенно заинтересовался авиациею. Он верил в ее будущее, в ее громадное значение на войне и решил посвятить себя этой области.

    В 1912 году он поступил в Петроградский Политехнический Институт, в класс авиации, где с исключительным интересом изучил технику летательных аппаратов, а затем переехал для прохождения практических занятий в Севастопольскую авиационную школу. Закончив курс и сдав в Ноябре 1914 г. экзамен, он немедленно отправился в Действующую Армию, с столь дорогим для него званием военного летчика.

    Месяца не проходит чтобы отважный летчик не совершил выдающегося подвига. Одна за другой боевые награды украшают его грудь. Вот небольшая выписка из послужного списка Покровского всего за два месяца его деятельности:

    Военный летчик поручик Виктор Покровский, в период времени с 16-го мая по 15-ое июля 1915 г. произвел, исключая перелеты, 40 воздушных разведок, каждый раз выполняя данные задания, давая штабам корпусов ценные сведения о противнике. Разведки эти производились под сильным орудийным, пулеметным и ружейным огнем неприятеля. За означенный период времени Покровский, согласно официальной реляции, пробыл в воздухе над противником 141 час; участвовал в четырех воздушных боях, обстреливая неприятельские аппараты и дважды препятствуя им произвести разведку; помимо сего 16-го мая участвовал в воздушном бою с германским аппаратом и произвел разведку, несмотря на то, что аппарат его был поврежден пулей противника, причем в 35 верстах от своих позиций и весь путь до них подвергся обстрелу германского аппарата, летящего прямо над головой, и перешел позиции на высоте всего 700 метров. 7-го Июня обстрелял германский аппарат и заставил его спуститься. 15-го июня совершил ночной полет для отыскания батарей противника и обнаружил шесть неприятельских батарей. 27-го июня преследовал аппарат противника и заставил его повернуться и спуститься. 9-го июля во время разведки тыла противника, попавшей в мотор пулей — свернут клапан и тяга цилиндра аппарата Покровского и, несмотря на то, что цилиндр был приведен в полную негодность и мотор в 11 верстах в тылу у противника выключился, сумел спуститься на своей территории, не повредив аппарата.

    15-го июля Покровский совершает настолько значительное по отваге и ценности результата дело, что вскоре по представлению Верховного Главнокомандующего, награждается офицерским крестом Св. Георгия 4-ой степени и имя его попадает на страницы многочисленных приказов, газет и журналов.

    Это было на австрийском фронте, у Золотой Липы, где стоял 2-ой Сибирский корпусный авиационный отряд, в котором служил покойный.

    Утром 15-го июля Покровский вместе со своим наблюдателем корнетом Плонским, совершив обычную разведку, вернулся сильно утомленным на аэродром отряда.

    В тот же день около полудня, вдруг появился у Золотой Липы больших размеров австрийский «альбатрос», который держал направление на расположенный недалеко от 2-го Сибирского авиационного отряда штаб армии, видимо с намерением бросить туда бомбы.

    Это заметил Покровский: забыв усталость, он приказал наблюдателю Плонскому садиться в аэроплан. Мигом они вскочили на «фарман» и аппарат стал брать высоту, держа путь прямо на австрийский альбатрос. На высоте около двух верст, почти над самым штабом армии, Покровский вступил в бой с австрийским летчиком. Меткой стрельбой и поразительно искусным управлением аппарата, Покровский вызвал замешательство на альбатросе и австриец, повернув, стал уходить. Но Покровский сумел занять позицию над ним и начал прижимать его к низу. Противник снижался и затем, опасаясь сесть на верхушки леса, вынужден был спуститься. Тогда Покровский поспешил снизиться саженях в 40 от альбатроса и выскочил из своего фармана; приказав Плонскому охранять его, сам бросился к австрийцам, которые спешили поджечь свой аппарат. Покровский стремительно подбежал в летчику и ударом рукоятки револьвера сбил его с ног, а на наблюдателя, офицера австрийского генерального штаба, направил маузер. Обезоружив офицеров и поставив их впереди себя с заложенными назад руками, он следовал лично за ними и таким образом привел пленных в штаб армии, а затем доставил в авиационный отряд совершенно исправный австрийский аппарат.

    Имя Покровского стало в войсках популярным. В сентябре 1915 г. он срочно был вызван в Ставку, где ему дано было чрезвычайно важное задание по разведке глубокого тыла противника. Данное поручение было блестяще им выполнено.

    В январе 1916 года Покровский, в чине капитана, был назначен командиром 12-го Армейского авиационного отряда, стоявшего в Риге. Ежедневные налеты немецких «Таубе» делали работу отряда крайне напряженной, постоянные разведки сопровождались очень часто воздушными боями. Сильно поредел состав отряда, сам Покровский, и без того уже израненный, получил контузию, перелом двух ребер и отморозил себе руки. За то его отряд стяжал славу неустрашимого и побил рекорд пребывания в воздухе.

    Наступила революция, а с нею разложение армии. Не мог перенести и примириться с несмываемым позором «великой и бескровной» истый воин и, бросив любимое дело, поехал в Петербург, где примкнул к организациям Корнилова и Колчака. После октябрьского переворота, не теряя веры в дело спасения, пробрался на Дон к Каледину, а затем на Кубань, — в Екатеринодар, где стал во главе первых добровольческих формирований.

    Лучше всего характеризует Покровского сама же Кубань в своих многочисленных постановлениях об избрании его почетным казаком освобожденных им от большевиков городов и станиц. Простой, безыскусный язык постановлений казачьих сборов называет его героем Кубани, освободителем области от изуверов большевиков, защитником закона и справедливости, покровителем обездоленных. 95 станиц Кубанского Войска избрали его своим почетным стариком. Это же почетное звание он получил от 8 черкесских аулов, 7 станиц Терского Войска, 5 — Войска Донского и 3 Войска Астраханского. Екатеринодар, Новороссийск, Майкоп, Ейск, Анапа, Темрюк и Туапсе избрали его своим почетным гражданином.

    Самостоятельно подняв в декабре 1917 г. восстание на Кубани, разгромив большевиков на Новороссийском направлении, организовав героическую оборону Екатеринодара и взяв в январских и февральских боях в плен более 4000 человек, 16 орудий, 60 пулеметов, Покровский, уже в должности Командующего Войсками Кубанской Области, благополучно 28-го февраля 1918 г. вывел Армию и Екатеринодара и 14-го марта соединился с Армией генерала Корнилова.

    Для выполнения задания генерала Корнилова, он, что называется, с коня, среди всех тягостей 1-го Кубанского похода, приступил к организации регулярных частей 1-ой Кубанской казачьей дивизии. К этому делу он приложил строго продуманный план и к маю 1918 г. сформировал первые 4 полка этой дивизии и тем возродил Кубанскую конницу. Формируя и в то же время ведя со своими полками бои, Покровский с апреля по август ликвидировал Батайскую и Таманскую красные армии, очистил от большевиков Задонский район и все Черноморские и Закубанские станицы. Участвовал со своей дивизией при занятии Екатеринодара и, после непрерывных боев, овладел городами Темрюком, Анапой, Новороссийском, Майкопом, Туапсе и Ейском.

    В качестве Командира 1-го Кубанского Казачьего Корпуса с августа 1918 по февраль 1919 года, Покровский разгромил и пленил 11, 12 и 13 советские армий и овладел почти всем Северным Кавказом, с городами — Георгиевск, Моздок, Грозный, Кизляр, — при чем взял в плен 119000 красноармейцев, 171 орудие, 426 пулеметов и 19 бронепоездов.

    В феврале 1919 года 1-ый Кубанский и 2-ой Донской корпуса, под общею командою Покровского, были переброшены на Дон, где тогда положение белых сильно ухудшилось. Он вел неустанные бои на подступах к Новочеркасску, заставил большевиков отойти и овладел Донецким каменноугольным бассейном, 2-м Донским и Сальским округами и, что весьма важно, произвел полный разгром конницы Думенко.

    В мае 1919 г. Покровский в составе Кавказской Армий повел поход на Царицын и в июне уже участвовал в захвате последнего.

    Все лето 1919 года Покровский командовал войсками Волжской группы; разбил 8, 9 и 10 советские армии и овладел Камышинским и приволжским укрепленными районами, вплоть до 1-ой линии фортов Саратова, причем взял у красных в плен 52000 человек, 142 орудия, 396 пулеметов, 2 бронепоезда.

    Во время этих боев Покровский проявил исключительную личную храбрость и был ранен. За занятие Камышина Главнокомандующий генерал Деникин произвел его в генерал-лейтенанты.

    В октябре того же года Покровский был назначен преемником генерала Врангеля, покинувшего пост Командующего Кавказской Армией.

    Командуя Армией до февраля 1920 года, когда, было ему приказано отступить, — разгромил 34, 35, 37 и часть 38 советских стрелковых дивизий.

    За все время командования войсками, в боях против советских сил пленных и трофеев взято было генералом Покровским: пленных — 239000, орудий — 454, пулеметов — 1193, бронепоездов — 34, бронеавтомобилей — 19, канонерок — 3, мониторов — 6, болиндеров — 7.

    И в результате этой непостижимо колоссальной работы, долгих лет войны, ранений, чрезвычайных усилий и лишений, спасения сотен тысяч человеческих жизней — предательство, мученическая смерть и осиротелая, без средств к существованию, семья с тремя малолетними детьми.

    Даже прах Покровского до сих пор не вывезен из Болгарии в Сербию, о чем так просит несчастная вдова покойного.

    С мечом карающим в руке, в терновом венце ушел от нас еще один рыцарь долга и чести. Погасла его яркая звезда, в которую он так неизменно верил. Прервалась кипучая жизнь, имевшая столь большое значение в Русском национальном деле.

    Еще мрачнее стало на душе горсти оставшихся в живых его соратников.

    Но пусть каждый из нас, среди общих Русских страданий, почаще вспоминает слова Покровского, которые он всегда говорил в тяжелые дни прошлой борьбы: «Чем ночь темней, тем ярче звезды.»…

    Первые добровольческие формирования в Екатеринодаре

    Нелегко приходилось вначале первым Кубанским добровольцам и в особенности пришлым, не имевшим в городе ни друзей, ни родных. И краевое правительство и войсковой штаб подозрительно относились к бежавшей от большевиков и еще ничем не зарекомендовавшей себя молодежи. Интеллигентный обыватель, несмотря на то, что большевизм уже был у порога Кубанской столицы и признаки его позли из всех углов и щелей большего города, все-таки упорно выжидал и пока не раскрывал души, сердца и дверей своего дома бойцам добровольцам или, как их там вначале называли, — партизанам.

    Растерянность была уделом если не всех, то большинства и много видных казачьих имен оставалось в бездействии: многие не знали, за что и как браться, с чего начать.

    Привычка старого офицерского состава к военной организации, к вполне определенным в законах и уставах требованиям службы, и на этот раз, среди полного развала и исчезновения даже признаков прежнего, не толкнула его на путь самодеятельности и проявления почина. Это обстоятельство, столь повредившее белому движению, к сожалению осталось с нами и до последних дней борьбы.

    Я вспоминаю с теплым чувством благодарности таких людей, как бывшего председателя Екатеринодарского биржевого комитета А. А. Литовкина, братьев генералов Карцевых, всю семью горного инженера В. И. Винда, Екатеринодарского городского голову, И. Дицмана, семью Бурсак, Е. Ф. Бабкина, барона Б. Л. Штейнгель, семью Николенко и многих других, широко откликнувшихся на нужды формирований отрядов и в сознании добрых и честных порывов буквально позабывших, что ждет их, если белые не выдержат и в город придут большевики.

    Многие ИЗ них впоследствии заплатили за свои симпатий к нам, иные — увы! — жизнью, а другие изгнанием.

    Вместе с тем мою память тяжелым свинцом давят имена людей, которые в силу своего авторитета и служебного положения сыграли совсем отрицательную роль в деле поднятия на Кубани восстания против большевиков.

    Конечно говорить о вышедших из подполья темных элементах, о «представителях Екатеринодарского пролетариата», каковыми именовали себя Турутин, Полуян, фабричный инспектор Семенов, Либерман, Тальберг, Хейфец, Рондо, Юшко и другие, — не приходится, но действия таких лиц, каковыми в то время являлись генералы Букретов и Белоусов, заслуживают того, чтобы их запечатлела беспристрастная история.

    Генерал Букретов был командующим войсками Кубанской области. Политика его была двойственна и крайне неопределенна.

    В сущности, он тормозил дело добровольческих формирований, но в то же время вел переговоры со всевозможными политическими и профессиональными союзами, полковыми комитетами и прочими, — выросшими в революционную эпоху, как грибы, — учреждениями и лицами.

    Когда, в начале января 1918 г., добровольцами был схвачен на станции Тимошевская и привезен в Екатеринодар бандит — комиссар Хачатуров, Букретов настоял на его освобождении; он дошел даже до того, что лично, прибыв в отряд, обратился с «высокомилостивым» словом к добровольцам и просил их отпустить Хачатурова.

    К счастью этот человек вскоре покинул свой пост И его место занял генерал Гулыга.

    После оставления в феврале 1918 г. Кубанскою армиею Екатеринодара, Букретов остался там, завел молочную ферму и благополучно пребывал у большевиков до занятия города, в августе того же года, войсками генерала Деникина.

    В успехе победы и в исключительном желании войти в Россию и избавить родную страну от поработителей истинные борцы добровольческой армии, как всегда, забывали наказывать заблуждавшихся карьеристов шкурников, больше думавших о себе, чем о Родине.

    Вот почему в то время не до него, не до Букретова было дело.

    А он прибыльно для себя устроился и занял «хлебное» место в одном из отделов краевого министерства продовольствия.

    В конце 1919 года, за ряд должностных преступлений, он был судим военно-полевым судом, но на фоне катастрофического отката от Орла, «Кубанского действа» и Новороссийской трагедии, — вновь всплыл в роли Кубанского войскового атамана....

    На этот пост он был выдвинут левым крылом Кубанской рады.

    В феврале 1920 г., Букретов с большинством Кубанских частей откололся от войск армии генерала Деникина и под Сочи, на позорнейших условиях, сдал три четверти Кубанской армии большевикам.

    На генерала Белоусова войсковым штабом были возложены обязанности наблюдающего за добровольческими формированиями.

    Не знаю, чем руководствовался штаб при этом назначении. Остается предполагать лучшее и отнести избрание, на такую важную по существу и моменту должность, этого человека к полной апатии и безразличию штаба к делу назначения столь ответственных должностных чинов.

    С душою старого интендантского чиновника, абсолютно не разбираясь в происходящем, генерал Белоусов приступил к выполнению возложенных на него обязанностей. В гостинице Губкина он открыл свой «штабик» или, как его удачно называли добровольцы, «лавочку» и начал чинить всем и во всем препятствия.

    Сейчас у меня в памяти один из очень характерных эпизодов его деятельности.

    Требовалось оружие для воинских, частей отправляемых для пополнения на фронт. Получение оружия должно было пройти в порядке спешности и, конечно, без всяких задержек.

    Среди отрядной сутолоки было составлено соответствующее отношение и с офицером отправлено на распоряжение Белоусова. Последний нашел «бумагу» составленною не «по форме» и возвратил в отряд «с надписью на сем же», а потом пошла волокита. Наконец, после ряда повторных обращений и настойчивых требований, разрешение на выдачу было получено, но когда приемщики отправились за оружием на склады, то караул какого-то пластунского батальона отказался исполнить распоряжение генерала о выдаче оружия. Тогда была назначена особая команда, которой пришлось силою удалить этот «караул», заменить его своими людьми и доставить оружие в отряд.

    С отпуском провианта и других видов довольствия дело обстояло не лучше и получить что либо от Белоусова было равносильно подвигу.

    Когда же, наученные горьким опытом, к нему перестали обращаться, — он принялся, в чрезвычайно тяжелую боевую страду, «инспектировать» отряды.

    Собрав и сложив свои бумаги на походную двуколку, Белоусов совершил прогулку в обозе армии в первом Кубанском походе, делая по плохой своей привычке всем какие-то ни для кого необязательные распоряжения и замечания.

    Как это ни странно, но после занятия Екатеринодара, он получил новое ответственное назначение на должность коменданта главной квартиры.

    Облеченный почти диктаторскими полномочиями, он, развернувшись во всю, начал глумиться над офицерами; одного из них, Гвардии полковника князя Гагарина он довел своими беззаконными распоряжениями и оскорблениями до того, что князь застрелился в его же служебном кабинете.

    После этого трагического случая Белоусова только убрали!

    Но он не унывал: вышел в отставку, открыл на Красной улице винный погребок, бойко торговал, спаивал казаков и ... остался у большевиков.

    К этой характеристике генерала Белоусова можно было бы прибавить еще много сведений о местных «Пожарских», и «Мининых», но изложенного, кажется, достаточно, чтобы обрисовать ту обстановку, в условиях которой зарождалось на Кубани добровольческое движение.

    Будет нелишним добавить, что, когда в конце декабря 1917 г., последовало распоряжение краевого правительства о формировании Покровским 1-го Кубанского добровольческого отряда, мне лично пришлось две недели ездить по городу в тщетных попытках найти помещение для отряда и только после продолжительной беготни в войсковой штаб, городскую управу и другие учреждения, под таковой был отведен один из бывших лазаретов Союза Земств и Городов по Бурсаковской улице.

    Со следами недавнего пребывания выздоравливающих «товарищей», это помещение своим видом напоминало мифологические Авгиевы конюшни. Нам пришлось собственными средствами очистить и привести в порядок здание и разместить в нем отряд.

    Так приходилось добровольцам жить, организовываться, воевать, поддерживать порядок в большом городе, крупном железнодорожном узле, полном бродячими «фронтовиками», преступным элементом и темными дельцами, всегда существовавшими в среде общей суматохи.

    Облик когда-то тихого, утопающего в садах, города Екатеринодара стал неузнаваем.

    Кого только здесь нельзя было встретить! «Какая смесь одежд и лиц, наречий, нравов, состояний!»

    Все чего-то искали, митинговали, ждали чуда и по вечерам у Бадурова и в Большой Московской воинственно скандалили и «глушили» Абрау-Дюрсо и Кахетинское.

    Железная воля Покровского настойчиво боролась против этой вакханалии и растерянности и имя его небольшого, но крепкого духом и спайкой отряда, авторитетно звучало в городе.

    Официально первый Кубанский добровольческий отряд начал свое существование 2-го января 1918 г.

    После объявления о формировании в приказе по Войску и в оповещениях, в него стали записываться офицерская молодежь, юнкера, учащиеся и казаки.

    В первый же день запись дала до 60 человек, к 15-му января цифра эта увеличилась до 300 человек.

    Первые материальные средства — 80000 рублей были даны Екатеринодарским биржевым комитетом, который и в дальнейшем продолжал денежно поддерживать существование отряда. Вторая значительная субсидия была оказана союзом Кубанских хлеборобов. Кубанское правительство ассигновало только в конце января, перед выступлением отряда на фронт, 100000 рублей.

    Вначале отряд состоял из двух пеших сотен. Первою — офицерскою командовал, впоследствии погибший во главе своего полка в одном из боев под Ставрополем, войсковой старшина Иван Шайтор; второй — казачьей — есаул Владимир Пржевальский.

    Артиллерия — две пушки была под начальством капитана Никитина. Пулеметная команда — восемь пулеметов — у поручика Морочного. Вербовочным бюро ведал калека-инвалид поручик Комянский.

    Штаб отряда состоял: из начальника отряда капитана Покровского, его помощника по строевой части войскового старшины Посполитаки, помощника по хозяйственной части капитана Реброва, адъютанта хорунжего Тарасенко. Я состоял в должности начальника штаба. Позднее, при развитии операций и расширении функций штаба, из него была выделена часть административно-гражданская, во главе которой был поставлен бывший начальник Новороссийского округа, капитан Виктор Леонтович.

    Санитарное дело находилось в заведывании двух энергичных молодых военных врачей Баранова и и Хунцария. 

    Первые бои на Кубани. Бой под разъездом Энем

    К средним числам января 1918 г. красные стали накапливаться на подступах к Екатеринодару, направляясь к нему главным образом со стороны станции Приморско-Ахтарской, Тихорецкой, Кавказской и Новороссийска. Первоначально бои шли вдоль железнодорожных линий, — ни та, ни другая сторона не отклонялась от них.

    Большевики вели войну с комфортом. Захватив на крупных узловых станциях лучший подвижной состав, они составляли из него непомерно большие по количеству вагонов эшелоны и продвигались в сторону Екатеринодара с артиллериею, установленною на открытых платформах. На наскоро приспособленных вагонах помещались пулеметы. Конницы в начале у них почти не было.

    Наибольшее количество большевистских частей имели свои штабы на станциях Кавказской и Тихорецкой и состояли главным образом из солдат когда-то славной Кавказской 39-ой пехотной дивизии, ушедшей с фронта и расквартированной затем на Кубани и в Ставропольской губернии.

    Между прочим, к большому сожалению и до настоящего времени осталась неосвещенной деятельность штаба этой дивизии, остававшегося со своим старым офицерским составом, т. е. начальником дивизии, начальником штаба и другими чинами на станции Тихорецкой, во все время ведения боев под Екатеринодаром, т. е. с начала января по март 1918 г.

    В Новороссийске происходило следующее.

    Части Кавказского фронта, по мере оставления своих позиций, направлялись преимущественно в Трапезунд, откуда их на судах перевозили в Новороссийск для окончательного расформирования и дальнейшего следования по домам. К январю в Новороссийске скопилось до 60 тысяч солдат. Вся эта праздная, митинговавшая масса являлась чрезвычайно подходящим и легко поддающимся обработке материалом для вожаков большевизма в их проклятой агитационной деятельности. Так напр. был пущен слух, будто находящиеся в Екатеринодаре, «белогвардейские банды» препятствуют свободному продвижению солдат на родину, а потому единственный способ дальнейшего следования — двигаться по железнодорожному пути с оружием в руках.

    Екатеринодар был осведомлен о происходившем в Новороссийске. В штабе отряда было составлено к Новороссийскому гарнизону воззвание, в котором говорилось от имени Кубанской краевой власти, что никто не будет чинить препятствий свободному проезду солдат через Екатеринодар, но при условии сдачи частями своего оружия на станции Георгие-Афипской особому, назначенному для этого, контрольному пункту. Кроме того, демобилизованным солдатам была обещана всемерная помощь, в смысле устройства на железнодорожных станциях питательных пунктов, организации санитарной помощи и т. д.

    Это воззвание немедленно было передано в Новороссийск, в штаб гарнизона и целому ряду должностных лиц.

    Начальник Новороссийского гарнизона, капитан старой службы Атроблянко, определенно перешедший на сторону большевиков, не довел это воззвание до всеобщего сведения. Солдаты продолжали томиться, требовали скорейшей отправки, а агитаторы продолжали играть на их неосведомленности, указывая, как на единственный выход — вооруженную борьбу.

    По настроению солдаты были далеки от новой войны, — все стремились поскорей разойтись по домам и воевать не хотели. Тогда большевики прибегли к психологическому воздействию, — пролитию крови и почти все офицеры находившегося в Новороссийске Варнавинского пехотного полка были зверски убиты ими только за то, что, в целях поддержания порядка в своих частях, они убеждали солдат сдать оружие и следовать или самостоятельно, или группами по домам. Эта кошмарная расправа, жертвами которой стали 40 человек офицеров, послужила как бы сигналом к формированию боевых частей Новороссийского фронта.

    Новороссийский гнойник не мог не беспокоить Екатеринодара и в особенности потому, что в нем были сосредоточены большие запасы оружия, огнестрельных припасов и прочего военного имущества.

    17 января Новороссийский революционный совет прислал в Екатеринодар требование о немедленном признании власти советов, расформирований добровольческих отрядов, выдачи главных организаторов движения и т. д. Свое обращение к краевой власти большевики подкрепили угрозою, что если до 20-го января не последует выполнение их требований, то они займут город вооруженною силою.

    При той общей обстановке, которая была на Кубани и в частности в Екатеринодаре, ясно было, что судьба края решается. Пред глазами вставали мрачные картины грядущих дней — воцарение большевиков, зверских расправ с властью, интеллигенцией и добровольцами.

    Вечером 18-го января Покровский был вызван во дворец Войскового Атамана, полковника А. П. Филимонова. Я поехал вместе с ним.

    Атаман нервно шагал по своему кабинету. С негодованием он стал говорить о требованиях большевиков, о собственном бессилии что либо сделать, предпринять, противопоставить им.

    Остановившись перед Покровским и голосом, в котором звучал глубокий надрыв, он сказал: — «Делайте все, что только возможно, требуйте от меня все, что в силах и власти моей, но спасайте положение. Вся надежда только на вас.» — Покровский сосредоточенно молчал, ибо ему еще раньше было понятно, что вооруженная борьба и кровь — неизбежны.

    Тогда состоялось твердое решение: всеми силами встретить врага под Екатеринодаром и дать ему бой.

    Свою угрозу большевики стали приводить в ИСПОЛнение. Уже днем 19-го января наша разведка и прибывшие в Екатеринодар казаки из станицы Северской сообщили, что красные накапливают свои войсковые части из Новороссийска на станциях Тонельной, Абинской, Линейной, Ильской, Северской, Георгие-Афипской. (Последняя от Екатеринодара — в 22 верстах.)

    Первоначально численность врага определялась в четыре тысячи штыков, при 12 орудиях и весьма большом количестве тяжелых и легких пулеметов. В действительности же состав красной армии был гораздо значительнее и доходил до девяти тысяч человек. При сопоставлении этих сил с тем, что было у нас, — всего не более 700 человек, ясно было, что шансы слишком неравны И что только исключительный порыв, счастье и беззаветное мужество добровольцев могут дать в результате победу.

    Отряд стал готовиться к выступлению. Все приводилось в порядок. Каждый боец отлично знал, что ждет его. Вера в правоту дела, сознание выпавшего на долю долга пред Родиной крепило душу и сердце.

    Все были полны подвижничества.

    Как тяжело теперь, за рубежом родной земли, в одиночестве, после всего пережитого и выстраданного, вспомнить эти светлые моменты, эту высочайшую мораль, всю красоту и величие духа молодых сил, когда-то великой и ныне истерзанной Родины.

    20-го января из Екатеринодара был выслан головной отряд войскового старшины Галаева, который должен был занять Чибийский железнодорожный мост, в трех верстах от разъезда Энем, на котором уже находились части противника, войти с ними в соприкосновение и ожидать подхода главных сил.

    В тот же день, в 10 ч. вечера, наш отряд выстроился по Бурсаковской улице. На правом фланге пешие сотни, левее их пулеметная команда, а на левом фланге наша маленькая артиллерия. Отряд был усилен сотнею добровольцев, стариков казаков станицы Пашковской, под командою сотника Бохана. Эта сотня состояла из типичных «дидов», еще недавних потомков запорожцев и была вооружена «берданками», т. к. старики не были знакомы с нынешним скорострельным оружием.

    Вот все, что нам дало Кубанское Войско для первого боя, решавшего тогда судьбу его родной земли.

    Да простит меня казак, читающий эти строки. Казачество позднее искупило свои грехи. Ужасная гражданская война обескровила и его, испепелила когда-то богатейший край, но этого греха, греха первородного, простить нельзя...

    Вот что было!

    А если бы половина — пусть одна треть всех казаков, — поняв в самом начале насильное против них движение, поднялась бы на защиту родного края и матери Руси!..

    Гулко по затихшей улице пронеслись слова команды, — отряд встречал своего начальника.

    Покровский приказал окружить его. В кратких словах он обрисовал обстановку и задачу отряда. — «В город мы можем вернуться только победителями,» — закончил он. Все заняли свои места и отряд стал вытягиваться по направлению к Владикавказскому вокзалу.

    Немногие в эту ночь спали в Екатеринодаре. Одни, с тихой молитвой спасения, другие со злорадною надеждою прихода «своих», ждали завтрашнего дня.

    Небольшой отряд быстро погрузился в приготовленные составы.

    Послышались гудки паровозов. Мы двигаемся.

    На рассвете приближаемся к Чибийскому мосту. Поезда останавливаются. Около штабного вагона слышны голоса. Начальник головного отряда войсковой старшина Галаев нас встречает и докладывает Покровскому о положении дел. Мы направляемся к мосту, где у сторожевой будки сговариваемся о плане действий.

    Пасмурное январское утро. Влево и вправо от моста виднеются редкие стрелковые цепи. Впереди моста завалы из шпал, за ними пулеметы. Мое внимание приковывает стройная фигура молодого офицера в черкеске и белой папахе, что-то поправляющего у пулемета. Присматриваюсь ближе; это — девушка, офицер Зинаида Бархаш. Была она и в последних Галицийских боях, была и в Зимнем дворце с горстью юнкеров и женщин, защищавших временное правительство, чудом уцелела, пробралась на Кубань, где вступила в ряды добровольцев. Зинаида Бархаш это — яркий, чистый, самоотверженный образ русской женщины. На Кубани ее помнят и не забудут. Она вместе со своим начальником отряда, славным Галаевым, первая, в первом же бою на Кубани была сражена большевистскою пулею.

    Екатеринодар торжественно похоронил тела этих героев в усыпальнице Екатеринодарского войскового собора.

    Пусть обновленная Россия, надеюсь в близкие дни воскресения своего, вспомнит эти имена, эти яркие жертвенные образы!

    Я подошел к ней и молча пожал руку. Она была спокойна и деловито сосредоточена. И как я был далек тогда от мысли, что вижу ее в последний раз!

    Решение было принято следующее: Галаев должен остаться на месте с тем, чтобы привлечь внимание противника редким орудийным, ружейным и пулеметным огнем. Покровский с главными силами пойдет в обход через Тахтамукаевский аул и на высоте хуторов Чернова выйдет для атаки противника в тыл и его правый фланг.

    Я справился с картою и быстро сделал расчет времени и движения. Общая атака назначена была точно на полдень, а задача — овладение разъездом Энем.

    Наши переговоры с Галаевым были прерваны подошедшим казаком, который доложил, что со стороны Энемского разъезда к нашей позиции направляются два человека с белым флагом: это были парламентеры большевиков. Покровский приказал их принять и препроводить к нему.

    При взгляде на них, под штатским платьем нельзя было разобрать профессий этих людей: переодетые ли это солдаты, или рабочие, а может быть полуинтеллигенты. Один обратился к нам со словами: «Кто здесь является начальником?» 

    — Ему указали на Покровского. Тоном митингового заправилы, очевидно для должного на нас впечатления, он назвал себя делегатом ревсовета Новороссийского гарнизона, который уполномочил его и его товарища, в качестве парламентеров, вступить с нами в переговоры о беспрепятственном движении головных частей красной армии в Екатеринодар, признании власти советов и роспуске добровольцев. Воспользовавшись минутным молчанием, он стал распространяться на тему о завоеваниях революции, о мощи и силе революционного пролетариата, его армии и т. д. Покровский прервал его словами: «Я и мои войска рассматриваем вас и вас пославших как бандитов и разбойников и никаких переговоров с вами вести не станем.» Затем он обратился к стоявшим вблизи офицерам и приказал арестовать этих «парламентеров». Последние пытались что-то возражать, но категоричность ответа и приказания быстро сбила пыл этих лиц и они молчаливо подчинились своей участи.

    Нам нужно было продолжать свое движение к аулу Тахтамукай.

    К 9 часам утра голова колонны уже была на мосту через Афипсис и отряд стал по узким улицам входить в аул.

    На аульной площади нас встретили старики черкесы. Один из НИХ подошел к Покровскому, приветствовал его, пожелал успеха и на характерном гортанном наречии сказал: «Сегодня утром наши люди были на Энеме, там большевиков тысячи, у них много пушек и пулеметов. Неужели думаешь ты с горстью этих людей — (он указал на наш отряд) — победить ИХ?»

    Но не до разговоров теперь. После короткого привала отряд двинулся дальше.

    Вот мы за околицею. Впереди виднеются крыши построек хуторов братьев Черновых; Энем близок.

    Отряд перешел в боевой порядок: впереди — разведчики; сотни рассыпались в цепь, — все в боевой линии, — резервов никаких. Не успели пройти и нескольких сот шагов, как из цепи донесение, — впереди видна стрелковая цепь противника. Всматриваемся. Действительно в бинокль ясно видны неприятельские окопы, из за кустарника, прикрывающего их, поднимаются высокие бараньи шапки. Это — несомненно казаки.

    Неужели сейчас придется нам драться с ними?

    Стрельбы не слышно. Покровский приказывает огня не открывать и двигаться дальше. Сходимся все ближе и ближе и даже невооруженным глазом отлично видны отдельные стрелки. Жуткое молчание — ни выстрела, ни звука. Что бы это значило? Когда подошли совсем близко, кто-то из наших крикнул: «Да кто же вы такие?» В ответ, сперва медленно, а затем все быстрей, начинают подыматься залегшие пластуны, при чем многие из них в знак покорности втыкают штыками в землю свои винтовки. К Покровскому быстро направляется старший урядник, который, приложив руку к головному убору, отчетливо докладывает о том, что это — две сотни пластунов станицы Георгие-Афипской, что накануне занявшие станицу большевики насильственно их «сгорнызовали» и направили сюда прикрывать их правый фланг, что они воевать со своими не хотят, выражают полную покорность и готовы выполнить приказания законной краевой власти. Покровский резко пристыдил казаков и приказал сложить оружие и патроны. Под конвоем взвода стариков пашковцев сдавшихся отправили в тыл — Тахтамукаевский аул. Наши цепи продвинулись дальше и вскоре увидели станционные сооружения, маневры паровозов...

    Звучно щелкнул первый выстрел и эхом прокатился по полю. Зловещая тишина и вдруг — сухой, слившийся в одну грозную гамму, треск сотен винтовок... Жужжат пули.

    Высоко над нами разорвалась первая шрапнель; на левом фланге заговорили пулеметы, — то славный Морочный «кроет» по большевикам. В полный рост, не залегая, не пригибаясь, сотни частыми перебежками, увлекаемые своими начальниками, быстро продвинулись вперед. Снова разрыв шрапнели, ему вторят десятки других. Вблизи меня «клюнул» снаряд, развернул воронку, меня отбросило на несколько шагов в сторону, обсыпав землей и мелкими каменьями. Поднялся и увидел раненого — юношу юнкера, который пытался ползти, так как у него было перебито бедро. Я крикнул случайно подвернувшемуся: — «помоги ему! не бросайте». — «Не надо, не надо, —слабым голосом ответил юнкер, —бросьте меня, — вперед. Идите вперед!» — На правом нашем фланге гремит ура, то наши уже ворвались на разъезд. Громкое ура перекатами несется по цепям.

    Какая-то невидимая сила подхватила и понесла всех вперед, — к железнодорожной насыпи, к маленькому облепившему вокзал поселку. Стреляли редко, шел рукопашный бой. В одном месте слышится ура, в другом звучно раздаются короткие фразы команд и приказаний.

    Большевики в панике: они не ждали столь внезапного обхода. Наша стремительная атака сбила их, смешала все карты и они перестали защищаться.

    Бросив пушки, пулеметы, ружья, они обратились в бегство вдоль железнодорожной линии и рассыпались по всему полю. Пулеметы продолжали косить их и видно было, как падали повсюду сраженные одураченные «борцы за свободу».

    На самом разъезде слышны одиночные выстрелы. Жестокая гражданская война не знает пощады, — пленный сдавшийся, тот же враг, — все уничтожается.

    У входа в станционное здание я видел такую сцену. Командир сотни, войсковой старшина Шайтор, обращаясь к бледному молодому человеку, спросил его: «кто вы такой?» — «Я юнкер Яковлев, командующий...» Сухой револьверный выстрел и командир большевистского отряда, юнкер Яковлев, не окончив фразы, свалился с раздробленной головой.

    Там подавали первую помощь раненым. Слышны возгласы, —Покровцы! Галаевцы! То свои же перекликались между собою, опасаясь задеть и случайно ранить в общей суматохе друг друга. Стрельба стихла. Раздались слова команды прекратить огонь. Много большевиков спряталось по вагонам, станционным зданиям, их вылавливали оттуда. Постепенно порядок наладился. Люди стали собираться к своим командирам, шла перекличка для выяснения имен отсутствующих.

    Вот несколько человек несут на руках тяжело раненого начальника пулеметной команды, поручика Морочного, он ранен смертельно несколькими пулями в грудь и живот. Начальник отряда подходит к нему, пожимает руку и поздравляет с победой; на гаснущих глазах Морочного слезы, он пытается что-то ответить, но только лишь стон вырывается из его немеющих уст, через несколько минут он испускает последний вздох и умирает на руках своих соратников.

    Пусть Кубанская земля будет пухом Морочному.

    Мы все его любили за порыв, за полное пренебрежение к смерти. Он был скромным, честным, отлично знающим свое дело офицером. Его пулеметная команда в Энемском бою нанесла огромные потери большевикам и облегчила задачу нашего отряда.

    Победа заполнила всех; всюду сияющие лица, — ведь в отдельности здесь каждый — герой, каждый — победитель.

    Наши потери выразились в следующих цифрах: убитых 12 человек, раненых 21. Внезапность, быстрота действий спасли нас от неминуемых, гораздо более значительных жертв.

    Большевики и морально и материально были разгромлены, потери их были одними убитыми до 1000 человек и среди них главный руководитель — Яковлев. Вся материальная их часть досталась нам: 6 полевых орудий, 18 тяжелых, 22 легких пулеметов, до 2000 винтовок, огромное количество снарядов, патронов, неразгруженные составы с обмундированием, снаряжением, провиантом, целый санитарный состав с личным персоналом были нашими трофеями. Но главное было то, что и большевики, и свои же в Екатеринодаре увидели, с кем они имеют дело. Воинственный пыл первых исчез, вторые психологически прозрели и воочию убедились, на что способны были добровольческие части.

    Весть об Энемском бое быстро разнеслась. Екатеринодар ликовал. Уже к вечеру было налажено железнодорожное и телеграфное сообщения между Екатеринодаром и Энемом. Первым к нам прибыл небольшой, но прекрасно оборудованный врачами Барановым и Хунцария санитарный состав, который, открыв перевязочный пункт на разъезде, увез в город наших раненых и убитых. Городское самоуправление прислало хлеб и провиант; стали прибывать одиночные новые добровольцы, -— офицеры, казаки, учащаяся молодежь. Поздно вечером прибыла и вошла в состав отряда первая регулярная казачья часть, — то была сотня Гвардейского Кубанского дивизиона (бывший конвой Его Величества), под командой сотника Нагайца. Все это еще больше и нас, — ведь всего несколько часов тому назад мы, —«праздные мечтатели» и «Дон Кихоты» — были так одиноки.

    Все успокоились и сладко заснули после боевого дня. Но, — «... Не спи казак, — во тьме ночной, чеченец ходит за рекой...»

    Много впереди нас ждало испытаний, много видели счастья победного, много испытали поражений, втянулись в борьбу, сердца огрубели и уже не могли столь чутко реагировать на происходившее.

    Однако первый бой на Кубани — 22 января 1918 г. под Энемом останется и нам и, будем верить, потомству памятной светлой страницей, — начала героической борьбы горсти честных русских людей, которые величием духа сумели победить и положить начало дальнейшей борьбы со всеразрушающим духом тьмы и зла — большевизмом. 

    Бой под станцией Георгие-Афипской

    Разбитые под Энемом большевики частью рассеялись, частью сосредоточились на станции и в станице Георгие-Афипской, — в шести верстах от разъезда Энем.

    Главковерх Серадзе, командовавший всеми большевистскими силами, действовавшими под Екатеринодаром со стороны Новороссийска, решил сосредоточить все свои войска на станции Георгие-Афипской, обрушиться и раздавить нас и занять Екатеринодар. В своих донесениях Новороссийскому ревсовету (позднее вся переписка его штаба попала к нам в руки) он доносил о своих планах, требовал немедленных пополнений, присылки оружия, снарядов и патронов. О неудаче под Энемом он сообщал, как о незначительном боевом эпизоде. «... Белогвардейцев хотя и немного, но они отлично вооружены; у них в изобилии — артиллерия и пулеметы...» писал он, умышленно преувеличивая наши силы.

    Три дня наш отряд, ведя неустанную разведку в сторону Георгие-Афипской, оставался на Энеме. За это время он пополнился прибывшими из Екатеринодара одной сотней юнкеров Кубано-Софиевского военного училища и двумя сотнями Черкесского конного полка. Юнкеров привел ИХ курсовой офицер капитан Трипольский; эта во всех отношениях образцовая часть внесла с собой исключительный дух и всегда и во всем являла пример дисциплины, стойкости и мужества. На Энем продолжали прибывать и одиночные добровольцы. К 26-му января отряд численно увеличился до 1300 человек.

    Сводка сведений о противнике, — его силах и расположении была такова: у Серадзе было до 6000 штыков, 12 полевых орудий, 40 пулеметов. Подтверждались сведения о том, что большевики спешно снимают дальнобойные орудия береговой батареи, установленной на Станичеке —предместье Новороссийска — еще во время войны и направляют их на Афипскую. Станция и станица Георгие-Афипская являлась отличною позициею для противника. Несколько возвышаясь над остальной местностью, фронт ее прикрыт притоком Кубани - Афипсис; железнодорожный мост через эту речку и броды на ней были в руках большевиков. Несколько человек стариков казаков, ночью пробравшихся к нам из Афипской, сообщили, что силы Серадзе все время увеличиваются прибывающими из Новороссийска частями и что большевики в ближайшие дни готовятся перейти в наступление.

    Учитывая соотношение сил, их расположение и все время возрастающее накапливание противника, Покровский принял следующее решение: скрытым подходом сбить ночью сильную заставу большевиков на железнодорожном мосту через Афипсис и внезапным ночным нападением выбить противника из станции и станицы. Дивизион Черкесского конного полка должен был занять ближайший к Афипской аул Верхний Бжегокай, переправиться вброд через Афипсис и при общей атаке действовать во фланг и тыл красных. Сотня Гвардейского дивизиона оставалась в общем резерве.

    Близость к противнику, свойства и обстановка гражданской войны делали то, что принятое решение держалось в тайне.

    Около 11 часов вечера 26-го января последовало приказание частям построиться. Покровский лично объяснил людям задание; им было указано на то, что штык — лучшее оружие в ночном бою, что тишина и все меры предосторожности необходимы для успеха нападения. Для того, чтобы в темноте можно было отличить своих от противника, людям была роздана марля, из которой каждый сделал себе повязку на левом рукаве.

    Ровно в полночь первая сотня под командою войскового старшины Шайтора выступила с разъезда и двинулась вдоль железнодорожного полотна к Афипской. В непосредственной близости за ней следовали главные силы. Черкесы к этому времени заняли аул Верхний Бжегокай, откуда и прислали донесение.

    Бесшумно, под покровом ночи, наша головная сотня подошла к железнодорожному мосту. Большевистский караул бодрствовал; на оклик часового: — Стой! Кто идет? раздалось ура! и полевой караул противника был смят, переколот и сброшен с моста в Афипсис. Вслед за тем вся наша колонна бросилась через мост к станции.

    Наш ночной налет ошеломил большевиков. Все бросились спасаться куда и как могли. Серадзе со своим штабом сновал по платформе, отдавая какие-то приказания, но его уж никто не слушал. К нему подбежал корнет Муссаев и ударил его штыком в грудь; Серадзе выстрелил из револьвера и раздробил Муссаеву челюсть; оба упали тут же. Большинство красных находилось в станционных зданиях и в момент нашего нападения спали. Крики ура! и выстрелы их разбудили. Не разбираясь в происходящем, вся их грязная, обезумевшая от страха масса заполнила помещения 1, 2 и 3-го классов и проходы и беспомощно металась из стороны в сторону. Кто-то из наших офицеров скомандовал: смирно! Положить оружие! Руки вверх! и все безмолвно повиновались.

    В комнатах дежурных железнодорожных агентов широко расположился большевистский штаб; часть чинов его разбежалась, часть попала к нам в руки, вместе со всей канцелярией.

    За разоружением, расправой с сопротивлявшимися и укрывшимися, сбором оружия и опросом пленных, мы не заметили, как наступил рассвет. Пришлось собрать отряд в кулак, так как не исключалась возможность, что рассеявшиеся по полю и главным образом отошедшие на станцию Северскую (в 6 верстах от Георгие-Афипской) большевики с рассветом перейдут в наступление.

    Предположения наши вскоре оправдались. Сосредоточившись на Северской и приведя части в порядок, противник в 7 часов утра повел наступление на Афипскую. Развернув вправо и влево от железнодорожного полотна стрелковые цепи, имея в центре состав с установленными на открытых платформах веером 4-мя орудиями, он начал обстрел Афипской.

    Ночное дело сильно утомило наших людей, но тем не менее сотни быстро рассыпались в цепь и заняли позицию. Затрещали ружья и пулеметы. Большевики открыли ураганный артиллерийский огонь, засыпая территорию вокзала снарядами. Положение становилось серьезным, но подошедшие ИЗ Энема наши два орудия быстро заставили замолчать подвижную батарею противника.

    Мне довелось наблюдать интересную картину артиллерийского поединка. Большевики не щадили снарядов и беспорядочно вели огонь, доводя его до крайнего напряжения. Командир нашей полу-батареи — капитан Никитин, установив орудия и точно определив прицелы, очень удачно «взял в вилку» состав противника и, все время суживая ее, седьмым или восьмым снарядом угодил в неприятельский паровоз; произошел эффектный взрыв; орудийная прислуга, бросив свои пушки, разбежалась. Почти в то же время, в тылу противника, раздались оглушительные взрывы, то — высланный под командой сотника Нагайца с подрывным материалом, взвод Кубанского гвардейского дивизиона совершил исключительное по отваге дело; он зашел в тыл противнику и взорвал железнодорожные лотки. Ошеломленные большевики поспешно стали отходить на Северскую. Наши стрелковые цепи, перейдя в наступление, преследовали их ружейным и пулеметным огнем. Батарея противника оказалась в наших руках.

    Крайняя изнуренность пехоты, отсутствие у нас резервов и в должном количестве конницы сделали то, что мы не смогли далее преследовать отступавших.

    К пополудню бой закончился. В то время на Афипскую прибыл Войсковой Атаман, командовавший войсками области генерал И. Е. Гулыга, председатель правительства Быч, члены краевой рады и другие должностные лица.

    Атаман был в черкеске, при винтовке и патронташе. Он обратился к собранным частям отряда с речью, в которой поздравил их с исключительной победой. Указав на то огромное значение, которое она имеет для Области, он выразил уверенность, что после нее, увидя доброе начало, казаки, как один, подымутся на защиту родного края и, соединившись с Доном и Тереком, пойдут на освобождение от большевиков общей матери России. Поблагодарив еще раз части, он направился в станицу, где был встречен сбором казаков станичников.

    Еще так недавно недоверчиво относившиеся к добровольцам члены Кубанской краевой рады были в этот день весьма любезны к нам; они братались с отдельными бойцами, расспрашивали о подробностях боев и благодарили за дружную боевую работу. Все они, и более других представитель левого крыла рады И. Макаренко, заверяли добровольцев в том, что Кубань никогда не забудет их подвига и их имен, что заботами правительства всячески будут устроены наши раненые, что имена павших в боях будут увековечены и семьи их обеспечены казной.

    После обхода частей и посещения станичного сбора, под председательством Войскового Атамана состоялось военное совещание. Покровский доложил о ходе операций. Учитывая моральное состояние частей нашего отряда и разгромленного противника, он настаивал на немедленном дальнейшем развитий успеха, окончательной ликвидаций большевиков и занятий Новороссийска, с падением которого вся Черноморская Область была бы освобождена от власти советов.

    Полковник Филимонов внимательно выслушал доклад, но все понимали, что какие-то иные мысли заполнили его и, сочувствуя высказанному плану, он в то же время не мог согласиться с ним. Действительно, те сведения, которыми располагал Атаман и которыми он поделился с присутствовавшими на совещании, были настолько значительны, что пришлось оставить мысль о дальнейшем наступлений на Новороссийск и принять решение, при котором отряд перебрасывался в диаметрально противоположном направлений — к ст. Тихорецкой.

    Дело было в том, что, осведомленные о неудачах своих новороссийских товарищей, большевики стали спешно сосредоточивать значительные силы на станциях Тихорецкой и Кавказской, при чем Екатеринодар, не имевший абсолютно никаких заслонов на этих направлениях, оставался незащищенным и судьба его таким образом могла решиться в ближайшие дни.

    Поздно вечером отряд был погружен в прибывшие из Екатеринодара железнодорожные составы и перевезен на Энем, где, не разгружаясь, заночевал.

    На Афипской, как заслон, была оставлена одна сотня казаков Пашковцев под командой сотника Бохана и две пушки; для несения сторожевой и гарнизонной службы в станице Георгие-Афипской были сформированы две пешие сотни из казаков этой станицы. Общее командование оставленными частями было возложено на начальника артиллерийского взвода подполковника Полянского.

    Всего в боях под Энемом и Георгие-Афипской нами было взято: 14 полевых орудий, более 60 пулеметов, огромное количество винтовок, патронов и проч. военного имущества. Дважды разбитый противник оставил в наших руках почти всю свою материальную часть и, потеряв убитыми, ранеными и пленными более 4000 человек, в том числе двух своих «командармов» — Серадзе и Яковлева, уже больше не пытался наступать а, вместо захвата Екатеринодара, перенес свой весьма слабый фронт на станцию Тонельную, — где перешел к обороне Новороссийска в непосредственной близости к последнему. 

    Встреча Отряда в Екатеринодаре

    Екатеринодар готовил нам торжественную встречу. Войсковой Атаман с чинами войскового штаба, члены краевого правительства и рады, городской голова с членами думы, многочисленные представители различных учреждений и корпораций и публика заполнили дебаркадер и залы Владикавказского вокзала. На ведущей к городу Екатерининской улице шпалерами расположились: в почетном карауле, со штандартом и хором трубачей Кубанский гв. дивизион, юнкера Кубано-Софиевского военного училища, учащиеся всех учебных заведений города, Мариинский институт и женские гимназии. Балконы и стены домов украсились национальными флагами. Городом и дамским кружком в одном из самых поместительных ресторанов быль устроен роскошный обед для всех чинов отряда.

    Эшелоны подошли к вокзалу; люди быстро высадились из вагонов и выстроились. Капитан Покровский подошел с рапортом к Войсковому Атаману.

    Полковник Филимонов принял рапорт и трижды поцеловал Покровского. Слезы радости были на глазах его и присутствовавших. С краткой, но чрезвычайно проникновенной речью он обратился к отряду, благодаря офицеров, казаков и добровольцев за подвиг, за добрый почин, который послужит для всех колеблющихся и малодушных призывом встать на защиту Родины и чести и достояния Войска.

    «Имена ваши история внесет на свои скрижали и передаст из рода в род ваш подвиг.»

    Обратившись к Покровскому, Атаман сказал: «От имени Кубанского Казачьего Войска, его правительства и рады за исключительные ваши заслуги перед Областью — награждаю Вас чином Полковника и прошу теперь же представить всех чинов отряда к боевым наградам.»

    Адъютант Атамана тут же пристегнул Покровскому штаб офицерские погоны. Раздалось громкое ура. Покровского подняли на руки и понесли к выходу. 

    Только героев седой древности могли так встречать их сограждане, как в этот день встречал нас освобожденный Екатеринодар и только тем, кто уже пережил весь ужас ожидания прихода и воцарения разнузданной, жаждущей крови большевистской черни, станет понятна неподдельная радость и ликование екатеринодарцев в этот памятный для них день. Имя Покровского было у всех на устах и каждый из нас, его соратников, был предметом восторженных оваций, теплого внимания и участия со стороны граждан.

    Весть о нашей победе быстро разнеслась по области. Со всех концов стали стекаться в Екатеринодар добровольцы, спешившие записаться в отряд. Численность последнего значительно увеличилась. Краевое правительство и общественные организации теперь уже более охотно пошли на встречу нуждам бойцов; первые столь удачные боевые успехи внушили им веру в наши силы и подняли авторитет имени Покровского и его сподвижников.

    Дальнейшее движение большевиков на Екатеринодар, как об этом я и упоминал, ожидалось со стороны станций Кавказской и Тихорецкой. Железнодорожные линии, идущие от этих пунктов к Екатеринодару, под острым углом пересекались в последнем и необходимо было организовать оборону на этих двух направлениях таким образом, чтобы не только действовать самостоятельными отрядами на каждом из них, но и связать их между собою, с целью предупредить и парализовать прорыв противника между железнодорожными линиями.

    Одному отряду Покровского не по силам была эта задача; тогда решено было спешно приступить к формированию второго отряда из трех родов оружия и самостоятельной конной группы, которая предназначалась для действий и связи между двумя отрядами.

    Начальником второго отряда был назначен полковник Лисивицкий. Начальником конной группы вначале был войсковой старшина Посполитаки, а затем полковник Кузнецов.

    Все эти отдельные начальники погибли в боях; их доблесть, честно выполненный долг офицера ничто никогда не заглушит. Имя полковника Лисивицкого должно быть увековечено среди бесчисленных имен героев когда-то славной Русской Армии. Это был во всех отношениях выдающийся офицер, служивший всегда и во всем образцом для своих подчиненных. Его отряд заслужил неувядаемую славу при обороне Екатеринодара. Генеральный штаб, питомцем коего был Лисивицкий, не забудет этого славного имени.

    Между 1 и 3 февраля отряды выступили из города на фронт. Покровский был назначен начальником обороны города и ему были подчинены все действовавшие против большевиков силы.

    Фронт борьбы ширился, вместе с тем ширилась и организация. Войсковым штабом для руководства операциями были привлечены находившиеся в Екатеринодаре офицеры генерального штаба. Я, как «смертный», т. е. офицер не генерального штаба был сменен со своей должности начальника штаба отряда и по предписанию войскового штаба в нее вступил полковник Ребдев. Пусть не подумает читатель, что затронутое служебное самолюбие побуждает меня зафиксировать в своих очерках некоторые детали, которые, казалось бы, имели отношение только ко мне и не могли бы влиять на ход событий. Но этот факт, давший вскоре более чем отрицательные результаты, является чрезвычайно показательным для оценки деятельности высшего в области военного центра, каковым был штаб Кубанского войска.

    Стихийное движение, собравшее вокруг Покровского горсть храбрецов, нельзя было на фоне всего происходившего рассматривать, как организованное начало, как войсковую часть, питаемую людскими и материальными пополнениями и включенную в определенные рамки уставных, тактических и административных требований. Боевая организация, создавшаяся путем частного почина, вне влияния войскового штаба, зарекомендовавшая себя с наилучшей стороны в первых боях, только в одном могла приковывать внимание и попечение штаба, — в деле снабжения ее всем необходимым, широким призывом в ее ряды добровольцев и поддержанием авторитета ее начальников и бодрого духа бойцов. К большому сожалению, привычное желание властвовать, управлять, сменять, предписывать и требовать, — и ничего взамен не давать, вот что в действительности было предъявлено штабом к здоровому началу, вот что было первыми палками в колеса нашей нехитрой организации. Стоит только вновь вспомнить имена господ Букретовых, Белоусовых, Куницыных и многих других представителей войскового штаба, чтобы прийти к тяжелому, но неизбежному выводу: огромную свою роль в эти исторические дни бытия Кубанского войска его штаб в лучшем случае свел на нет.

    Я знаю, что смена моя, да еще в обстановке боевой — в то время, когда я в круге своего ведения, заканчивал операций над Энемом и Георгие-Афипской, как среди чинов отряда, так и лиц, стоявших близко к его зарождению, жизни и деятельности, вызвали недоумения и толки. Когда, после торжественной встречи отряда в Екатеринодаре, я обратился к начальнику войскового штаба ген. штаба полковнику Науменко и спросил его о причинах моей смены, то он ответил мне, что согласно «штатам» эта должность замещается офицером генерального штаба. Начиная с Русско-Японской войны, я слишком хорошо был знаком с повадками наших штабов и этот «классический» ответ меня не удивил.

    И так во всем на протяжении трех лет кровавой борьбы. У них — фельдшера Сорокины, вахмистры Буденные, — у нас — «штаты» и положение о полевом управлений войск в военное время; у них

    —    вся грубая действительность вооруженной борьбы,

    —    у нас белые перчатки и расстановка мебели во время пожара. 

    Бои на Тихорецком и Кавказском направлениях

    Борьба на Тихорецком и Кавказском направлениях, продолжавшаяся в течение всего февраля, протекала в обстановке изменчивого боевого счастья.

    Колеблющаяся в своих настроениях казачья масса чутко прислушивалась к вестям с фронта. Когда побеждали мы — белые отряды немедленно и чрезвычайно усиливались путем притока добровольцев и мобилизованных. Но как только красные нас теснили, настроение тотчас же менялось; казаки покидали фронт и в одиночку, и целыми группами дезертировали из своих частей, а мобилизаций срывались. Наиболее устойчивые из них просто, но метко определяли эти «перебежки по одному и частями.» «Еще, мол, — незнакомы с большевиками. Вот придут «краснюки», зальют за шкуру сала, тогда другое запоют.»

    Вначале движение наших отрядов, имевших целью овладение столь важными железнодорожными узлами, как станций Тихорецкая и Кавказская, развивалось удачно.

    Отряд полковника Покровского, сбивая красных с занятых ими станций и разъездов, 6-го февраля коротким ударом овладел и закрепился на станций Выселки, в 40 верстах от станций Тихорецкой.

    Приблизительно к тому же времени, на Кавказском направлении, отрядом полковника Лисивицкого, после удачного боя, была занята станция Усть-Лаба.

    До занятия Выселков Покровский непосредственно руководил своим отрядом. Его исключительная энергия, личная храбрость, имя столь популярное среди казаков и грозное для большевиков — неизменно доставляли ему боевую удачу. К сожалению, после успешного занятия Выселок, Покровский, на которого было возложено руководство всею обороною Екатеринодара, принужден был оставить отряд и переехать со своим штабом в город. По предписанию войскового штаба в командование отрядом вступил полковник Ребдев.

    Для тех, кто близко стоял к тогдашней боевой обстановке, кто понимал все значение имени начальника, кто успел в боевой страде изучить и характер гражданской войны, и настроение своих частей, ясно было, что эта перемена ничего хорошего не предвещала. Тяжелым предчувствиям суждено было вскоре осуществиться.

    Легкость взгляда на противника, отсутствие распорядительности и бдительности, вино, широко лившееся в штабных вагонах, — все это было причиной того катастрофического отката от Выселок, который явился следствием ночного нападения большевиков на наш отряд.

    Выселки были началом конца. Эта первая крупная неудача окончательно изменила настроение казаков, подорвала дух добровольцев и веру их в свои силы.

    По Екатеринодару ползли зловещие слухи: — Выселки — пропиты, сданы без боя. Громко назывались имена виновников и порождали злобу и тревогу среди обывателей.

    Тыл панически заволновался. С большими трудами налаженное дело снабжения, санитарная часть, общественная помощь, — все это утратило бодрость работы. Только соображения о личном спасении, куда уходить, как оберечь себя на случай прихода большевиков, доминировали у всех над чувством долга.

    Мне не довелось в роковую ночь с 15 на 16 февраля быть под Выселками, но то, что мне пришлось выслушать от прибывших на следующий день в Екатеринодар раненых и командированных из отряда, поистине рисовало картину преступного попустительства со стороны лиц, на обязанности которых лежало принятие мер разведки и непосредственного охранения, диктуемых элементарными требованиями устава и близостью противника, к тому же сильного.

    На Тихорецком направлений с нами дрались части 39-ой пехотной дивизии. Эти войска в достаточной мере сохранили свою боеспособность, материальную часть и в их рядах было не мало офицеров.

    Отряд был застигнут врасплох. Красные зашли в тыл, подорвали железнодорожное полотно и стремительным ночным налетом ворвались на станцию и примыкавшую к ней станицу.

    Отряд спал... Штаб бездействовал.

    Много славных добровольцев легло под Выселками, много было взято в плен; большевикам досталась богатая добыча.

    На следующий же день В. Л. Покровский выехал на фронт для личного руководства отрядом. Он быстро привел в порядок части и закрепился на ближайшем к Выселкам разъезде Козырьки. Полковник Ребдев был смещен и в исполнение обязанности начальника отряда вступил начальник артиллерии капитан Никитин.

    Потери отряда были весьма значительны. Многие из мобилизованных казаков, пользуясь временным замешательством, дезертировали и разошлись по своим станицам.

    Неудача под Выселками сразу подорвала наши силы. Настроение казаков настолько понизилось, что происходившую в это время в некоторых станицах Екатеринодарского отдела мобилизацию приходилось проводить под угрозами расстрела. Приток добровольцев почти прекратился.

    Конечно, с таким настроением казаков, с такой неустойчивостью воинских частей нельзя было думать о продолжений систематической тяжелой обороны города. К тому же связь с Корниловым была утрачена. Нам было известно лишь то, что Корнилову не удалось поднять Донских казаков и что, теснимый с севера большевиками, он со своей пятитысячной армией покинул Новочеркасск и Ростов и ушел в неизвестном направлении.

    Тающие горсти офицерской молодежи, юнкеров, верные долгу казаки и преданные Русскому делу люди оставались на подступах к Екатеринодару и героически продолжали его оборону, но увы! — в их среде уже не было того подъема, который еще так недавно влек их к ратным подвигам и ширил движение.

    В стане же красных царило оживление. Серьезно поняв положение белых, большевики стремились развить успех и все теснее сжимали «железное кольцо советских войск» вокруг Екатеринодара.

    В двадцатых числах февраля, среди членов правительства, краевой рады и чинов войскового штаба был поднят вопрос о неизбежности оставления Екатеринодара. Решено было сосредоточить всю полноту военной власти в одних руках, облекши избранное лицо исключительными правами, диктуемыми моментом. В своем выборе краевая власть остановилась на Покровском, который и был назначен командующим войсками Кубанской казачьей Области.

    Войсковой штаб в порядке спешности перешел на положение полевого штаба при командующем войсками и под его руководством приступил к выработке плана эвакуаций города.

    Постановлено было уходить за Кубань, вывести из Екатеринодара всех боеспособных, взять с собою по возможности все артиллерийское имущество, провиант, казну; раненые и больные должны были быть эвакуированы в первую очередь.

    Частным лицам, пожелавшим следовать за армиею, это было разрешено.

    Среди надежд на будущее и предположений, над всем главенствовала одна мысль, — соединение с войсками генерала Корнилова, увеличение таким образом сил и возвращение вновь в Екатеринодар.

    Соединение всех отрядов в одно целое, отсутствие прикованности к обороняемому городу, широкое маневрирование, реальная сила армии, которая, импонируя казакам, могла бы успешно влиять на ход мобилизаций в попутных станицах, — все это внушало веру в успешное продолжение борьбы и очищение области от большевиков.

    Теснимые сильнейшим противником отряды медленно, но с боями отходили к Екатеринодару.

    На 28 февраля было назначено сосредоточение всех отдельных отрядов в городе и выступление их за Кубань. Уже за несколько дней до этого на ближайший к городу железнодорожный пост «Кубань» стали свозить интендантские запасы, артиллерийское имущество; через этот же пост направлялись на первый этап, по намеченному пути следования армии, — черкесский аул Тахтамукай, раненые, больные, семьи военных и гражданские лица, пожелавшие спастись.

    Мрачные, тяжелые воспоминания связаны у меня с днем 28 февраля. Дважды в этот день (в 1918 году, при оставлений Екатеринодара и в 1920 — Георгиевска, этого последнего нашего оплота на С. Кавказе) мне пришлось покидать то бесконечно близкое и дорогое, что составляло самые грустные, но и самые значительные и проникновенные страницы моей жизни: быть свидетелем крушения великого дела, которое строилось на крови и костях тех скромных героев, имена которых уже стерты и временем и нынешнею горькою действительностью, чей подвиг или забыт, или поставлен под вопрос... современных исследователей Южно-Русской борьбы.

    По привольной Кубани, по донским степям, по долинам и отрогам Кавказа, по всему Югу, в безвестных могилах спите вы вечным сном, страстотерпцы-герои. Смерть освободила вас от тех страданий, которые переносим мы, ваши соратники, пощаженные ее рукою, но униженные, обескровленные величайшими тягостями изгнания.

    К вам, ушедшие в минуты жгучей тоски, в мучительном сознаний своего бессилия, несется наш братский земной привет.

    Да будут в ореоле вечной памяти и славы ваши имена! 

    До светлой, радостной встречи у престола Предвечного Судии.

    Последние дни пребывания в Екатеринодаре проходили в обстановке спешных сборов.

    Тревожные часы переживали наши больные и раненые. Мне, по своей должности штаб офицера для поручений при командующем войсками, приходилось объезжать госпиталя и временные лазареты и утешать раненых уверением, что никто из них не будет оставлен или брошен на произвол судьбы, что все будут вывезены и последуют за армиею. И теперь тяжело вспомнить взгляды и полные тревоги вопросы, с которыми обращались ко мне эти, прикованные к больничным койкам, люди.

    Настойчивость и распорядительность Покровского сделали то, что при всех неблагоприятных обстоятельствах, особенно малочисленности санитарного персонала, а также отсутствия перевозочных средств, никто из лазаретных пациентов не был оставлен и все они своевременно были отправлены за Кубань.

    В 6 часов вечера 28 февраля, на сборный пункт, около дворца Войскового Атамана, стали собираться части отдельных отрядов.

    Под командою полковника Султан Келеч Гирея прибыл черкесский конный полк; конные сотни 

    полковника Кузнецова, Кубано-Софиевское военное училище, под начальством полковника А. О. Щербович Вечор; части отрядов полковника Покровского, полковника Лисивицкого, имени войскового старшины Галаева, конные батареи есаулов Крамарова и Корсуна, отдельные бойцы, присоединявшиеся к своим частям.

    За войсками выстраивались их обозы. К сборному пункту тянулись экипажи и повозки частных лиц, пожелавших разделить судьбу армии.

    Екатерининская площадь перед Атаманским дворцом была погружена во тьму. Мрачно, тягостно было на сердцах покидавших город его защитников.

    Издалека неслись глухие ружейные, пулеметные выстрелы, — наши части, сдерживая наседавшего противника, приближались к городу, переходя, согласно полученным заданиям, в арьергард армии.

    На крыльце своего дворца вместе с командующим показался Войсковой Атаман. «По коням!»

    Краткие слова приветствий, команд, и войска стали вытягиваться по направлению к железнодорожному мосту через Кубань.

    Прощай Екатеринодар! Прощайте близкие, родные!..

    Что ждет вас на завтра?

    Что сулит нам будущее? 

    1—14 марта 1918 г

    Раннее утро.

    Я стою с группою казаков на околице черкесского аула Тахтамукай, у дороги, ведущей в Екатеринодар.

    Предо мною тянутся заливные луга низкого берега реки. Вдали, изгибаясь, голубой лентой течет красавица Кубань, а там — далеко за нею — на противоположном высоком берегу виднеется в тумане покинутый город, с колокольнями церквей, фабричными трубами, водоподъемными башнями...

    Я всю ночь ехал в голове колоны и теперь, заняв удобное место, наблюдаю движение армий по дороге, которая извивается у моих ног. Вся она покрыта людьми и хвост колоны теряется в туманной дали. 

    Всего из Екатеринодара, в ночь с 28 февраля на 1 марта вышло около 6000 человек. Две трети из этого числа приходилось на долю бойцов, треть на раненых и больных, семьи военных и частных лиц.

    Интересное зрелище представляла эта людская масса. Как причудливо переплелись в ней состояния людей, их профессии, ранги. Как странно было видеть недавних горожан в непривычной для них обстановке военно-походной жизни, со всеми ее превратностями и лишениями.

    Вот движется внушительного вида конная часть. Всадники — в бурках и высоких бараньих папахах; это — отряд членов краевого правительства и рады. Впереди — председатель правительства Л. Л. Быч. Ныне он в роли начальника отряда.

    Забыты (на долго ли?) страстные дебаты и «парламентская» трибуна заменена конем и винтовкою в руках.

    Вот небольшая группа всадников; впереди монументальная фигура председателя Государственной Думы М. В. Родзянко. Как много потерял он теперь в своем «удельном» весе.

    Дальше — картина Запорожья: отряд непокорных большевикам казаков Пашковчан, лучших сынов Кубани. В их рядах и седоусые «отцы Тарасы» и стройные юноши-сыны; у них и полное братство между всеми и суровые законы войны. Ведет их одностаничник есаул Адамов. Мое внимание приковывает как будто знакомая фигура. Вглядываюсь: это — Николай Михайлович Рындин, редактор «Кубанского Края», лучшей нашей газеты. Он покинул свою семью, любимое дело, вооружился двустволкой (он никогда не держал ружья в руках) и пошел за армиею. Как много унес с собою в могилу этот даровитейший литератор, трагически погибший во время расцвета нашего Южно-Русского дела. Сколько художественных образов, величайших моментов духа запечатлел он в своих скитаниях за отрядами.

    Всюду мелькают знакомые лица. Пристально всматриваюсь в немецкого типа просторный «фургон» с четверкою добрых коней. Оказывается, что вся семья горного инженера В. И. Винда разместилась в экипаже, которым правит глава семьи... Они увидели меня, улыбаются, машут платками; словно собрались не в поход, а на загородный пикник.

    Тянется так называемый «банковский» обоз, в нем везут казну. Все ездовые, караульные — старые генералы и штаб офицеры. Начальник обоза — старейший кубанский казак генерал-лейтенант Владимир Александрович Карцев; вместе с ним его брат Петр, такой же почтенный, как, и он. Братья очень дружны, всегда неразлучны и теперь вместе сидят на облучке своей двуколки, поддерживая друг друга.

    Несется песнь; то юнкера «тянут журавля.»

    «... Белый крестик на груди, — Сам Покровский впереди...»

    Проходят отряды. — Сначала «Покровцы», «Галаевцы», отряд полковника Улагая, затем отряд Лисивицкого, далее отряд учащихся среднеучебных заведений Екатеринодара, — среди них попадаются дети, — во главе с полковником Куликом. Громыхают батареи; на передках и лафетах устроились семьи офицеров.

    Проходят... Слышатся звуки зурны... Это черкесы; у всадников на головных уборах зеленые повязки с полумесяцем. Впереди на своем великолепном «Компасе» — Султан Гирей, рядом с ним — мулла.

    Конные, пешие...

    Всюду мелькают отличительные белые повязки добровольцев.

    Тяжело смотреть на раненых: везут их на обывательских подводах, на сене, по 4—6 человек на каждой. Они, претерпевшие, стойко переносят все страдания, так как понимают, что они — не брошены, они — с армиею.

    Все лучшие, смелые и честные люди, которые были на Кубани, в это памятное утро прошли передо мною.

    Армия без задержки направилась через Тахтамукаевский аул в аул Шенджий, где был назначен сборный пункт всем частям. В Тахтамукае была только оставлена конная группа полковника Кузнецова и полубатарея есаула Корсуна, которым была дана задача, на случай наступления большевиков, прикрыть собою главные силы, находившиеся в Шенджийском ауле.

    По сосредоточений всех частей в Шенджий, было приступлено к их переформированию. Все отдельные пешие отряды были сведены вместе и образовали полк восьмисотенного состава. Этому полку было присвоено название 1-го Кубанского стрелкового. Командиром его был назначен полковник Ростислав Михайлович Тунеберг.

    Вся армейская конница была разделена на две части: Черкесский конный полк — полковника Султан Келеч Гирея и сотни так называемой русской конницы — под общею командою полковника Касьянова. Артиллерия и инженерные части так же были сведены под общие командования.

    После занятия 1 марта Екатеринодара, большевики, уже на второй день, перейдя через Кубань, стали преследовать нас. Как впоследствии выяснилось, столь поспешное продвижение их за нами объяснялось распространенными комиссарами слухами о том, что будто бы в обозах армий находится несметное количество золота, серебра и других ценностей, вывезенных нами из Екатеринодарского отделения Государственного банка, казначейства, из других правительственных и частных учреждений и Войскового музея. Красноармейцев, мечтавших о богатой наживе, конечно эти слухи увлекли: они стремительно бросились за нами.

    3-го марта главные силы армии, отдаляясь от Екатеринодара, перешли в аул Тлюстен Хабль. В этот же день конная группа полковника Кузнецова, после продолжительного боя с наступавшим из Екатеринодара многочисленным противником, к вечеру вынуждена была покинуть Тахтамукай и отойти в аул Шенджий.

    В Тлюстен Хабле впервые мы узнали от черкесов о том, что армия Корнилова находится в пределах Кубани, что он с боями продвигается к Екатеринодару и что им уже заняты станция и станица Выселки. Хотя все эти слухи носили весьма неопределенный характер и среди передававших их не было ни одного очевидца, тем не менее они усилили веру в соединение с Донскою армиею.

    Нашим надеждам суждено было окрепнуть после того, как на следующий день в Тлюстен Хабле были слышны отдаленные звуки артиллерийской стрельбы. Хотелось верить, что Корнилов недалеко. Но где искать соединения с ним? Как распознать путь его следования?

    Из Тлюстен Хабля для связи с Корниловым были высланы люди. В числе их был наведывавший вербовочным бюро нашего отряда, искалеченный на войне поручик Комянский. Это был на редкость симпатичный юноша, до самозабвения преданный делу борьбы с красными.

    На следующий после его ухода день, когда армия двигалась из Тлюстен Хабля на аул Гатлукай, по пути следования был обнаружен труп. Лицо убитого настолько было обезображено, что долгое время нельзя было его узнать. Когда же я распорол в его шинели воротник, в который Комянский при мне вшил донесение штаба армий и вынул оттуда эту бумагу, я понял, что перед нами лежит еще одна жертва долга Родине, поручик Комянский.

    Тут же в наскоро вырытой могиле его тело было предано земле.

    Вечная память тебе, легшему своими костьми на фронте мирового пожара, скромный русский герой-офицер!

    Большевики продолжали свое преследование. Хорошо осведомленные о направлении движения армий Корнилова, они старались преградить нам путь соединения с нею. Боевые эпизоды 7 марта под Тлюстен Хаблем, при нашей попытке переправиться через Кубань, и через два дня под аулом Гатлукай, показали, что красные готовят нам окружение путем сосредоточения своих сил в ближайших к месту нахождения армий населенных местах. Парализовать планы противника можно было только маневром, скрытыми ночными движениями по глухим проселочным дорогам и тропам.

    Дни проходили, вера в соединение с Донскою армиею угасала. Все были до крайности переутомлены предыдущими непрерывными ночными переходами и нам не представлялось возможности оставаться подолгу на одном месте, так как противник тотчас же вблизи накапливал свои силы.

    Наконец, 11 марта разрешилось то весьма тяжелое положение, в котором находилась армия. В этот день была определена ее участь и он знаменателен тем, что мы разбили не только сильнейшего противника, но и соединились с армиею генерала Корнилова. Бой 11 марта под станицею Пензенскою еще раз доказал, что воля, дух и порыв на войне, тем более гражданской, берут верх над невозможным.

    Авангард армии, после ночного перехода от аула Гатлукай к станице Пензенской, на рассвете 11 марта стал приближаться к последней. В двух верстах от станицы, около хутора Эрастова, большевики преградили нам путь.

    Завязался бой. Силы противника были настолько значительны, что пришлось влить в боевую линию все части. К 11 часам утра у нас совершенно не оставалось резервов.

    Боем лично руководил Покровский. Под жестоким огнем противника он отдавал распоряжения и приказания. 1-ый Кубанский стр. полк, под начальством своего доблестного командира, полковника Тунеберга, при больших потерях, все-таки упорно вел наступление. Спешенные конные части на флангах боевого порядка поддерживали огонь, выжидая момента для атаки.

    Наибольшего напряжения бой достиг к полудню. Противник стал подводить из Пензенской новые, свежие части, усиливая ими свои фланги, с целью окружить нас.

    Наш тыл — многочисленные обозы очутились во сфере действительного огня противника. В них, оставшихся без прикрытия, было далеко неспокойно. Как всегда ужасно себя чувствовали раненые и больные, старики, женщины и дети.

    Около этого времени в нашем тылу показался разъезд, силою до 15 коней. Сперва в обозах приняли этот разъезд за неприятельский; люди настолько изверились в возможность соединения с Корниловым, что не могли и предполагать, что перед ними — связь с Донскою армиею.

    Между тем разъезд приближался. Вооруженному глазу уже были видны отдельные всадники; на фуражках у них выделялись белые повязки.

    Что такое? Провокация или действительность?

    Вот от разъезда отделился головной всадник и наметом стал приближаться к хвосту обозов. «Мы — Донцы, — связь от генерала Корнилова,» крикнул он наскаку. Подъехав к ближайшим, он назвал себя. Это был генерального штаба полковник Борцевич. Вкратце он объяснил, что Донская армия находится в Шенджийском ауле и что, идя на выстрелы, он нашел нас. Затем подошли и остальные всадники разъезда.

    Со слезами восторга братались Кубанцы с Донцами. Громовое ура! понеслось по обозам, перекатываясь на боевые цепи.

    Корнилов! Донцы! раздавалось повсюду. Все, кто были боеспособны, с оружием в руках, бросились к передовым частям. Войсковой Атаман с чинами своего штаба, старики — генералы, гражданские лица, члены правительства и рады, — ринулись вперед.

    Большевики были ошеломлены. Они не ожидали столь стремительного натиска и в их рядах произошло замешательство. Враг поспешно стал отходить; наши цепи перешли в контр атаку, преследуя бежавших.

    Мне вспоминается один из многочисленных эпизодов этого боя.

    В момент общего воодушевления, Командующий приказал мне передать Черкесскому конному полку — атаковать противника на его правом фланге. Я поскакал, разыскивая полк и на опушке леса увидел спешенные сотни черкесов.

    «Где командир полка?» обратился я к ближайшему старику — всаднику.

    На ломаном русском языке последовал ответ:

    — «Не беспокой Султана, — он Богу молится.»

    Действительно, неподалеку сидел вождь Черкесского народа и творил намаз.

    Я подождал пока он кончил молитву и затем передал ему приказание. Он пожал мне руку, одобрительно покачал головой и вскочил на коня. Раздались слова команды на туземном наречий и полк, рассыпавшись лавой, с криками Алла! понесся в атаку.

    Один из всадников отстал. Он усиленно хлестал свою худую лошаденку плетью, но она упорно отказывалась идти вперед; видя, что это не помогает, черкес бросил нагайку и стал бить лошадь плашмя шашкой, приговаривая: «— Дай маленький атачку! — Дай маленький атачку!» Ему хотелось вместе с другими поскорее дорваться до ненавистного «большувука», «покрошить» бежавших.

    Черкесы питали к большевикам непреодолимую ненависть и были с ними беспощадны.

    Преследование противника продолжалось до позднего вечера; части заночевали в поле и с рассветом следующего дня вступили в оставленную большевиками станицу Пензенскую.

    Удачный бой, соединение с Донскою армиею окрылили всех. С нами — Корнилов, Покровский, Марков, Деникин. Силы наши увеличивались более чем вдвое.

    В обозах Донской армий — большие запасы оружия, снарядов и патронов; наша судьба, дальнейшая участь армий в крепких и верных руках.

    13 марта Командующий войсками, с чинами своего штаба и двумя сотнями казаков и черкесов, выехал в аул Шенджий для представления генералу Корнилову.

    Радостно встретили нас Донцы. Громкое ура! неслось нам на встречу. Наши сотни подъехали и выстроились у дома Главнокомандующего. Мы замерли в ожидании. Наконец увидим того, чье легендарное имя пронеслось по всей России, на долю которого выпало положить основание и возглавить добровольческое движение.

    На крыльце дома показался невысокого роста человек в серой солдатской шинели и серой искусственных мерлушек папахе. Его суровое, калмыцкого типа лицо и проницательные глаза выражали железную волю и непоколебимую решительность. Это был Корнилов. Рядом с ним стоял начальник его штаба генерал Иван Павлович Романовский.

    «Здравствуйте, казаки Кубанцы! — Рад вас видеть и — верю, что теперь мы честно и до конца выполним наш долг перед Родиной.»

    Ура! было ответом на слова вождя.

    Не любил Л. Г. Корнилов помпы, пышных слов и фраз. Только дело. И горел он жаждою подвига и требовал того же от своих подчиненных.

    Приказав накормить казаков, он пригласил Покровского к себе и между ними состоялась продолжительная беседа.

    Мы, офицеры, были приглашены в штабную столовую, где ласково были встречены и приняты чинами штаба. За оживленными распросами незаметно летело время.

    Наступил вечер; деловое собеседование у Главнокомандующего закончилось и мы стали собираться в обратный путь.

    Окончательное соединение двух армий, Кубанской и Донской, в одну — Добровольческую и общее движение на Екатеринодар было назначено на 14 марта в станице Ново-Дмитриевской.

    Распростившись с нашими любезными хозяевами, мы двинулись в Пензенскую.

    Соединение обеих армий 11 марта 1918 года было началом нового периода борьбы, известного под названием «Ледяного похода.»

    Задача этих очерков, — только лишь освещение событий на Кубани в начальный период вооруженной борьбы с большевиками, т. е. с октября 1917 по март 1918 г. и желание поделиться с читателем теми сведениями, которыми я располагаю, как участник, а также помянуть имена людей, все более и более уходящих от нас.

    В мой скромный труд не входит ни анализ, ни выводы.

    Пусть изложенное послужит для читателя фактическим материалом, который облегчит и выводы и суждения его и из которого наше потомство узнает, как боролись, как старались спасти Родину ее честные сыны и почему из этих попыток пока не вышло ничего реального.

    Горсть русских людей, затерявшись в глухих Кубанских степях, среди страданий и лишений, свершила свой жертвенный подвиг во имя Родины. На развалинах старой России ярко были ими зажжены светочи истины, чести и долга, которые не погасли и по сей день.

    Пройдут года. Россия восстанет вновь великою и могучею из пепла пожаров, мятежных бурь, невзгод, страстей. Затянутся старые раны, забудется прежняя вражда. По родной земле пойдут слепцы-кобзари и они расскажут и славу споют герою Кубани, генералу Виктору Леонидовичу Покровскому и его малой, но великой духом дружине.

    Вечная память павшим героям,
    Вечная слава героям живым.

    В ПАМЯТЬ ПЕРВОГО КУБАНСКОГО ПОХОДА (СБОРНИК)
    Б. И. КАЗАНОВИЧ И ДР
    Безвинные Мученики и Их Искупители
    ГЛУХОВЦОВА

    фото
    Безумие и Ужас...

    Главный Ужас был не в оглушающем грохоте падавшего векового здания.

    Где разрушение, там и треск.

    Не в пламени горевших усадеб и длинных аллеях, усыпанных снегом разорванных в клочки драгоценных книг, усеянных обломками разгромленных вещей.

    Мирно лежавший русский медведь, поднятый раскаленным железом ненависти, раздраженный запахом свежей крови, оглушенный возбуждающими криками, в слепой ярости ринулся вперед, без разбора разворачивая все, попадавшееся на пути.

    И даже не в кровавом озарении долго выношенной, теперь осуществлявшейся, «кровавой мечты».

    Всякая революция подготовляется и несет с собой кровь. Главный ужас был во внезапном, на другой день, падении покровов с огромной, руководящей группы интеллигенции. Ею гордилась страна. Она гордилась собой. И обманула и страну, и себя. Сняли покровы и обнаженность зазияла черной пустотой. Ни мудрых государственных мужей, ни сильных людей, ни рыцарей долга, ни «верноподданных Царев слуг». После отречения Императора, в мелкой лихорадке шкурной трусости, в обывательской растерянности, началось поголовное отречение служилой и неслужилой интеллигенции. Отрекались от идеологии, традиций прошлого, от долга, от друзей от самих себя. А все вместе отреклись от России-

    «И встал проклятием заклейменный
     Мир холуев, и мир рабов!»

    хороня под собой шапку Мономаха, Олегов щит и дружины святорусских богатырей.

    Вот почему так изумительно легко, так трагически быстро нала Великодержавная Россия.

    Ширились потоки человеческой крови, захлестывала волна подлости и измены. Звериное шло и никто не противоборчествовал. Одни — зайцами запрятались в углы, шевеля настороженными ушами над сложенными чемоданами. Другие с прежней гибкостью позвонков пресмыкались перед новыми владыками, делая революционную карьеру. И только Он один остался верен идее России и сквозь облепившую его липкую клевету сиял чистотой. Свершилось. Добровольно отрекшийся от трона для счастия России, предавался Россией на унижения и муки. Под густой щетиной штыков одиноко вступали в вагон венценосные арестанты. И никто не запротестовал, не поднял голоса в защиту. Молчали верноподданные, вчерашние слуги Царевы. Как Пилаты умыли руки. Тесно окружала огромная свита на парадах, торжествах, выходах и балах могучего Императора величайшей Державы, купаясь в лучах Его блеска. Но на Голгофу сопровождало лишь пятеро, да верными остались двое иностранцев и все до одного низшие служащие, сыны «простого народа».

    Кошмарным сном казалась гнусная явь и хотелось уснуть, чтобы не видеть. Прекрасной явью становился приносящий забвение сон и было страшно просыпаться.

    Но вот раздался тихо призывный звук трубы: то старый генерал Алексеев звал «верных» искупить безумный грех России.

    И скрестились два трагических пути: безвинных мучеников, преданных «врагам» России, и взявших на себя великий подвиг искупления. Два светлых луча с севера и юга прорезали марево Российского безумия и ужаса.

    * *
    *

    На севере, в далеком Тобольске, за наглухо захлопнутыми дверями холодного дома, всеми брошенные, беззащитные, томились царственные узники. Четыре юных прекрасных царевен и болезненно хрупкий царевич. Дети волшебной сказки, короткая жизнь которых была пронизана лучами любви и красоты. Они не знали грубости и злобы жизни, не понимали подлости измены и не было вины за ними, кроме одной — что родились во дворце. И юные души, как не распустившиеся цветы от напора холодного ветра, сжимались от незаслуженных издевательств.

    Пьяный хохот звучал вокруг, висла в воздухе грубая брань, неприличные надписи кричали с дверей девичьей комнаты и вздрагивали царевны-дети волшебной сказки, глуша, готовые вырваться, стоны боли, пряча их друг от друга, чтобы не обессилить, не огорчить. Все с кроткой покорностью сносили они. Только временами прекрасные глаза пытливо всматривались в злобно ненавидящие недоуменно спрашивая: «за что?». И быть может, в эти минуты вставали в памяти толпы восторженно приветствовавшего народа. Лазареты, в которых с такой искренней любовью работали они и сиявшие радостной благодарностью лица больных... Лица русского народа?..

    Каждый день накладывал новые, глубокие морщины на кроткое лицо Императора. Рвалось от боли за страданье семьи сердце непонятой жены и матери, без остатка отдавшей душу любви и за нее протащенной по грязи.

    Но ни одного малодушного крика, ни одного проклятия. Верные России, преданные Россией, они молились за Нее, черным грехом и позором покрывшую себя.

    В это время на юге, в Донских и Кубанских степях зажигалась лампада искупленья. В глухую осень, пробираясь сквозь гущу осатанелых людей, стягивались сюда со всех концов страны паломники, охваченные религиозной любовью к России. Офицеры и генералы, русские дети — гимназисты и кадеты, юноши юнкера и студенты, русские девушки и женщины. Постыдно мало собралось их, тысячи три, а против — стомиллионный народ. Но не ведут счета врагам обреченные, а они обрекли себя: кровью смыть позор России, смертью искупить ее грех. И что то мистическое чудилось в этом составе «рыцарей белого ордена». Казалось, дети искупали своей кровью — кровь детей, женщины — женщин, а все вместе — грех народа. И в бушующем океане, затопившем страну незаходящего солнца, черным безумием погасившем солнце, ярко светились две звезды, скрестив лучи в трагизме и величии.

    Там, на севере, в терновом венце, кротко перенося непереносимое, одинокая Царская семья, окруженная врагами, сияла величием христианского смирения, чистотой Веры и Верности Родине.

    Здесь, на юге, самая маленькая армия в мире, тоже одинокая, окруженная ненавистью многомиллионного народа, добровольно надевала на себя терновый венец, оставаясь верной России.

    Там, оклеветанный, в измене обвиненный Император, обрекал на мученическую смерть себя и любимую семью, отказавшись ценой спасения себя и их, продать честь Родины, подписав Брестский мир.

    Здесь, на единственном чистом клочке русской земли, бились «лучшие» окруженные толстой стеной штыков, объявленные «врагами русского народа», высоко подняли, затоптанный грязными ногами русский национальный флаг.

    Придвигался призрак страшной смерти, заглядывая пустыми впадинами в лицо «узникам». Предчувствовались ужасы пыток, вставали картины последних минут и предсмертной тоской сжималась грудь. Но даже в эти непередаваемые минуты томлении, когда голос жизни властно протестует против насильственной смерти и тогда не сорвалось проклятия, отдававшему на муки народу. И по ночам, томясь смертельной тоской, писала молодая царевна Татьяна:

    «Владыка мира, Бог Вселенной, 
    «Благослови молитвой нас 
    «И дай покой душе смиренной 
    «В невыносимый, страшный час 
    «И у преддверия могилы 
    «Вдохни в уста Твоих рабов 
    «Нечеловеческие силы 
    «Молиться кротко за врагов».

    Сжималось кольцо страданий в пылающих пожаром борьбы южных степях. Голодные, оборвавшиеся, травимые со всех сторон, дрались, не сдаваясь, гордые носители «белой идеи» — один против сотен. Покрывали степи безвестными могилами, поили жертвенной кровью тучные нивы, скатывались в пропасти. Умирали без сожаления, умирали радостно, передавая, холодевшими руками уцелевшим, святой кровью омытое, знамя Великой России.

    Яркий светоч, зажженный русским народом триста слишком лет назад у ворот Ипатьевского Монастыря, погашен зверской рукой инородцев, при преступном попустительстве нашем, в высоких стенах Ипатьевского дома. Но не погас другой — факел великого патриота генерала Алексеева. Все ярче разгорался он, и к его пламени собрались лучшие сыны народа.

    Гулко разносится но Руси злобный хохот сатаны и гуляет топор палача-иноверца. И все же не напрасно были принесены жертвы, первыми вставшими за Честь России. Они оправдали, искупили грех, смыли позор, дали право всякому русскому высоко держать голову. И не стыдно стало жить. Нерукотворный, вечный памятник создали себе Первопоходники. Их не забудет Россия. В длительные годы позора — они ее Гордость. Поднятая ими — «белая идея» ширилась и крепла, перед подвигом ее не склонились лишь головы предателей.

    Слава оставшимся в живых.

    Благословенна память павших.

    Рыцарям Ледяного Похода
    Сергей КРЕЧЕТОВ

    К вам, братья мои по духу и сердцу, к вам, рыцари Ледяного Похода, к вашей славной восьмилетней годовщине стремится моя мысль.

    Не дала мне судьба быть с вами, когда, всеми оставленные, всеми отвергнутые, среди враждебного или безучастного океана народного уходили вы из Ростова в холодную мглистую даль навстречу неведомому будущему, прикрывая стынущими от стужи руками последний, задуваемый ветром, трепетный огонек Русской свободы.

    Далеко тогда был я от вас, маял долгие годы в плену, куда попал, истекающий кровью, с тяжелой раной в голову. Кипела тогда уже целый год в красном пожаре Россия, и до нас, сидевших в плену, сквозь багровый, окутавший ее дым только смутные прорывались вести.

    Но и мы знали священное имя Корнилова, и слышали мы, что, где-то далеко на Дону с горстью храбрецов стал он грудью против красного шквала. И когда мы, утешая друг друга, говорили это имя, нам было не так стыдно смотреть друг другу в глаза. «Все погибло, — думали мы, — но честь не погибла».

    Волками смотрели тогда на нас офицеры союзных войск, наши сотоварищи по плену. Говорили открыто: — «Изменила нам Россия». В их глазах Совнарком был правительством России, и не хотели, либо не могли они понять нашей Русской трагедии, нашего Русского горя. Немцы, наши тогдашние враги, ближе знающие Россию, больше понимали нас. Тогда им было выгодно то, что случилось с Россией. «Война есть война», — говорили они. — «Мы послали вам Ленина, это тот же ядовитый газ». Но и немецкие офицеры с уважением произносили имя Корнилова. «У вас есть Корнилов, вам нечего стыдиться». И мы видели, как исчезала куда-то их обычная суровость и они глядели на нас с сочувствием и, не скрывая, высказывали его. Тогдашним врагам, знавшим русских в бою, было больше понятно наше горе, чем тогдашним союзникам.

    Немногое знал я, как видите, о вас, когда вы совершали свой Ледяной Поход. Только много спустя, почти через год, когда кончился плен и через тысячи красных преград удалось мне, как и многим из бывших со мною, пробиться на Юг России, чтобы там служить Русскому делу, узнал я подробно все отдельные героические страницы, сложившие святую книгу Корниловского похода.

    Я помню, как горело сердце и как волнение перехватило мне дыхание, когда слушал я рассказы участников о знаменитом Марковском «Сыровато!» или о том горестном дне, когда наши отходили от Екатеринодара, везя с собой на повозке, покрытое шинелью, тело убитого Вождя. Слушая все это, чувствовал я тогда, что, как бы ни повернулась судьба и какие бы новые бури ни свалились на Русскую голову, та чудесная эпопея, что называется «Ледяным Походом», есть то, что не предастся забвенью и чему суждено перейти в историю.

    Много с тех пор утекло воды. Много видели мои глаза. Был я в белом Екатеринодаре, по ЧЬИМ улицам за год перед тем озверелая толпа влачила вырытое из могилы обезображенное тело героя, а теперь шли с церковного парада казачьи полки и стройные добровольческие роты, и был я в белом Ростове и вновь уходил из него пешком, по колено в непролазной грязи, в хмурый декабрьский день, и лежал в обмерзлых Новороссийских вагонах, обдуваемых пронзительным норд-остом... И многое, многое видел с той поры... Но ни то, что я видел, когда мои ноги еще стояли на родной земле, ни то, что я видел за долгие годы зарубежного изгнанничества, не стерло из моей памяти тех чувств, какие переживал я, когда впервые услышал горькую, грозную и славную повесть Ледяного Похода.

    Тем из участников его, кому в день восьмилетней годовщины дана будет судьбою радость собраться вместе и вспомнить старое, и тем одиноким, кому, вдали от семьи боевых товарищей, будет не с кем встретить этот день и придется помянуть его наедине с собою, в этих строках крепко жму я руку и шлю мой горячий, братский привет. В их боевую годовщину мыслью и сердцем я буду с НИМИ.

    Как хотел бы я быть в этот день в каждом месте, где будут они, собравшиеся дружной семьей или одинокие, чтобы высоко поднять в их честь мою чару и сказать им: —

    «Мужайтесь, братья! Борется сатана со Христом. Но не дано сатане победить Христа! Что наши земные испытания? Что наши земные сроки? Знает Бог, куда Он ведет нас. Есть Бог, и Россия будет. Не погибнет ваше единожды поднятое святое, белое, снежное, вьюжное Знамя, что Божии ангелы несли над вашими головами в Ледяном Походе. Оно еще взовьется над Россией. Верую всем существом моим, что вы сами увидите это! Будем ждать этот час, наш Русский долгожданный час. Он придет. Если же кто из вас не увидит его и умрет на чужбине пусть твердо знает, умирая: — Будет Россия и никогда, никогда, никогда память о славном Ледяном Походе не порастет забвенной травою.

    За вас поднимаю чару! За вашу, небесным блеском осиянную славу!

    Алексеев в Кубанском походе
    Н. ЛЬВОВ

    На смерть Генерала Алексеева.


    Умер Вождь России, умер мудрый витязь, 
    Лучший сын отчизны, сломленный войной. 
    Дорогой могиле низко поклонитесь, 
    Здесь лежит Печальник, Родины больной....
    От Новороссийска до седого Дона, 
    От степей Киргизских до Каспийских вод, 
    Вновь победно реют русские знамена, 
    И свободно дышет мученик-народ.
    Это он, великий, сотворивший чудо, 
    Волею железной узел сбил цепей. 
    Целый край к свободе вывел... И отсюда 
    Начал возрожденье Родины своей.
    Пред могилой новой в горести склонитесь 
    Всей страной несчастной, сиротой-страной... 
    Умер Вождь России, умер мудрый витязь, 
    Умер Вождь-Печальник, Родины больной...

    ГОРОДОЛИН.
    1918 г. 
    Екатеринодар.

    Алексеев в Кубанском походе.

    Сколько раз мне приходилось видеть в степи генерала Алексеева. То он шел в сопровождении ротмистра Шапрона, своего адъютанта, то один, опираясь на палку. Я вглядывался в знакомое мне лицо, всегда такое спокойное и здесь тоже спокойствие в выражении его лица, в его голосе, в его походке.

    Он шел стороною вдали от других. Он не мог командовать армией, не мог нести на себе тяжелое бремя боевых распоряжении на поле сражения. Физические, уже слабеющие, силы не позволяли ему ехать верхом. Он ехал в коляске, в обозе.

    Как будто он был лишний в походе.

    А между тем попробуйте вычеркнуть генерала Алексеева из кубанского похода и исчезнет все значение его. Это уже не будет кубанский поход.

    Одним своим присутствием среди нас, этот больной старик, как бы уже отошедший от земли, придавал всему тот глубокий нравственный смысл, в котором и заключается вся ценность того, что совершается людьми.

    Корнилов один во главе армии, это уже не то. Это отважный доблестный подвиг, но это не кубанский поход.

    Судьба нам послала в лице Алексеева самый возвышенный образ русского военного и русского человека.

    Не кипение крови, не честолюбие руководило им, а нравственный долг.

    Он все отдал. Последние дни своей жизни он шел вместе с нами и освещал наш путь.

    Он понимал, когда уходя из Ростова, он сказал: «Нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка, среди, охватившей Россию, тьмы».

    Никогда в тяжелые минуты, когда одинокий, как бы выброшенный из жизни, он шел в кубанской степи, он не терял веры.

    Я помню. Обоз спускался медленно по покатости холма на мост через речку. Алексеев стоял на откосе и глядел на далекую равнину, расстилавшуюся на том берегу.

    О чем он думал? О том, чем была русская армия и чем стала в виде этих нескольких сот повозок, спускавшихся к переправе. О том ли, что ждет нас впереди в туманной дали.

    Я подошел к нему. На душе было тяжело. Наше положение и неизвестность удручали.

    Ом угадал то, о чем я думал, и ответил мне на мои мысли: «Господь не оставит нас Своею милостью».

    Алексеева в этом было все. В молитве находил он укрепление своих слабых сил.

    Те три тысячи, которые он вел, это была армия, составом менее пехотного полка, но это была русская армия, невидимо хранимая Провидением для своего высшего предназначения.

    Н. Львов.

    Памяти Лавра Георгиевича Корнилова
    Б. КАЗАНОВИЧ

    Памяти Генерала Корнилова.

    Давно ли лилась кровь!.. Ужели все забыто!..
    О Родина, к тебе несется мысль моя:
    Все лучшее в тебе поругано, разбито...
    Любовь к отечеству, и Церковь, и семья...

    Печален наш удел — справлять в изгнаньи тризну
    По тем, кто совестью своей не торговал,
    Кто верен был себе, как мать любил отчизну
    И смертью за нее пример прекрасный дал...

    Он был ее мечем... Быть может тень святая
    Меж нами, и велит нам распри все забыть,
    И родины позор зовет нас искупить,
    И до конца стоять, надежды не теряя...

    Долой позорный мир и злу непротивленье:
    Без крови и без жертв не будет искупленья!..

    Проф. В. СТРОЕВ.




    Памяти Лавра Георгиевича Корнилова.

    «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья и вы не захотели!»

    От Матфея глава 23 ст. 37.


    Скоро исполнится 8 лет со дня трагической гибели Корнилова. Смерть воина на поле сражения, при других обстоятельствах, была бы только славной и почетной — трагизм этой смерти заключается в том, что великий русский патриот убит русской гранатой...

    Биография Л. Г. Корнилова достаточно известна, и я не буду на ней останавливаться, не буду также рассказывать анекдотов из его жизни и своих воспоминаний о нем со дня моего первого знакомства с молодым капитаном в далеком Кашгаре до дня его смерти; мне просто хочется на страницах этого сборника напомнить русским людям кого они потеряли.

    Слово герой давно опошлено и древний благородный смысл его забыт. Что главные действующие лица древних трагедий назывались героями было понятно и естественно: там действовали подлинные герои, но потом появились герой романов и комедий, герой сенсационных процессов, герои тыла и проч. В лучшем случае это слово стали применять к обыкновенным храбрым людям. В лице Корнилова мы потеряли героя в настоящем смысле этого слова. Каждый, кто приближался к нему, чувствовал, что имеет дело с человеком высшего порядка, с существом отмеченным перстом Божьим. Я сказал каждый, но надо сделать небольшую поправку: каждый войн и патриот, потому что, что кроме страха и ненависти мог внушать Корнилов предателям родины всех оттенков или тем в ком билось заячье сердце?..

    Часто приходится слышать недоумевающий вопрос: почему мы придаем столь большое значение походу Корнилова, выделяя его из всех других походов гражданской войны? Ведь поход этот начался, с сущности с отступления и закончился неудачей и гибелью вождя, а в истории белого движения было не мало блестящих страниц, заслуживающих, казалось бы, гораздо большего внимания.

    Герои обыкновенно гибнут — такова уж их судьба, а в истории идейных движений не всегда успехи имеют самое важное значение. Напомню, что мусульманский мир ведет свое летосчисление не от какой-либо из блестящих побед ислама, а со дня бегства Магомета из Мекки в Медину.

    Начав вооруженную борьбу с большевиками, Корнилов указал единственный возможный путь для свержения ненавистного ига. Для этой борьбы он сумел соединить под своим знаменем людей самых разнообразных политических убеждений и воодушевил их одной общей идеей — в этом великое значение его и его похода. А потому Ростов и Екатеринодар навсегда останутся Меккой и Мединой белого движения, независимо от того суждено ли нам вновь увидеть родину или наше поколение вымрет на чужбине, а последнее становится все более вероятным с тех пор, как мы сложили оружие перед большевиками и занялись своим излюбленным делом — междоусобной грызней.

    Часто приходится слышать, что белое движение не имело успеха, потому что его лозунги были неопределенны и непонятны. Это ложь и лицемерие: подняв наше старое трехцветное знамя, Корнилов и те, кто с честью носили это знамя после него, обещали отечество!

    Если это понятие не может объединить нас, то что же способно это сделать?!

    Если с натяжкой еще можно допустить, что в 18-м году были люди, не отдававшие себе отчет в великом значений этого слова, то теперь, когда одни испытали всю горечь изгнания, а другие, хотя и живут на земле отцов, но тоже лишены отечества, потому что С. С. С. Р. ни для кого не может да и не хочет быть отечеством, неужели еще есть не понимающие? Опомнитесь русские люди! Какие вам еще нужны лозунги?!

    Б. КАЗАНОВИЧ.

    Ангел Хранитель (Памяти Маркова)
    Е. КОВАЛЕВСКИЙ

    Ангел Хранитель.
    (Памяти Маркова).

    Глухая ночь. Плотной пеленой облекли облака далекое небо, не пропуская света луны. Резкий ветер срывает клубы пыли и мчит их далеко по степи.

    Спит степь. И спится ей странный, невиданный сон.

    По бесконечной степной дороге, извиваясь бесконечной лентой спешат во мраке повозки, одна за другой.

    Верста за верстой тянутся они без конца и счета с одной и той же поклажей. То не купец везет свой товар, не хуторянин спешит на ярмарку, не табор цыганский переходит на новые места. На этих повозках спит то, что осталось от некогда Великой Армии; той Армии, от имени которой бледнели враги и на которую пол мира смотрело, как на защиту и опору чести, порядка и мира.

    Здесь на этих повозках собралось все, что осталось от нее честного, верного, непреклонного. Все, что не признало позора Родины, власти насильников, отравы и соблазна предательских слов и награбленных денег.

    Здесь и только здесь, на этих повозках, еще осталась Россия — кочующая, не имеющая ни клочка территории, но независимая и сильная любовью к Отечеству и верой в его воскресение    

    Вчера был бой. Жестокий, беспощадный, до самой вечерней зари. Враг кругом. Еще до рассвета придется с ним биться в смертельном бою.

    Но спят беззаботно герои. Не слышно ни стука колес, ни лая встревоженных собак, оставшейся сбоку станицы, ни свиста далекого паровоза.

    Не слышно говора, не чиркнет спичка, не заметно никакого движения.

    Встречая, как в ратном поле, друг в друге поддержку, склонились усталые воины и грезят во сне о том, чего давно не видали наяву; о том, что было еще недавно у всех и что для многих из них уже никогда не вернется. Грезят о счастьи спокойной жизни, об уюте родного угла, о ласке семьи. Грезят о всем том, что добровольно принесли они в жертву самому дорогому — величию и счастью России.

    Не спит лишь один. Впереди на маленьком крепком коне, в огромной белой папахе, с закинутым за плечи башлыком, поминутно зажигая нервным движением руки потухшую папиросу, едет таинственный всадник.

    Зорко глядят в темноте его усталые очи. Он ясно видит лежащую перед ним дорогу. Он видит и знает, что встретит он на этом пути. Он видит и знает, куда приведет этот путь его боевых сотоварищей.

    И когда на пути встречается опасность, когда отдыхающим воинам угрожает беда, он поднимает нагайку и от взмаха ее расступается нечистая сила, гибнет враг, и снова стелется ровный путь по степи, и снова дремлют беззаботно, оставшиеся в живых его верные воины...

    И видит степь, как разрывается облачная пелена. В сиянии лунного света видит она чудесного всадника в терновом венке. Крупные капли крови падают с его чела. Белоснежные крылья простираются за его плечами над спящей степью и дремлющим воинством. Неземной красотой сияет его бледное лицо. Восторгом и радостью сияют чудные глаза. И молитвенно шепчут уста:

    «Я верю: Россия снова будет единой, великой, могучей...»

    Е. КОВАЛЕВСКИЙ

    Русский генерал
    Ник. БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ

    Я давно хотел написать о нем. Об оклеветанном русском генерале.

    Если в так называемом «прогрессивном» обществе и в так называемой «прогрессивной» печати хорошим либеральным тоном, этаким демократическим шиком считалось поносить русскую армию, поносить русских офицеров, то в этой подлой травле больше всего доставалось русским генералам. На их головы с особенным остервенением выливались ушаты самых зловонных помоев...

    Казалось, — хотя, чего тут казаться, на самом деле так было — темным силам, добившимся в конце концов великого всероссийского мятежа, хотелось всемерно заплевать русского генерала, безмерно унизить его и сделать одновременно предметом, как глумления, так и отвращения...

    Вспомните, ведь, это все еще так свежо в памяти...

    Вышучивалась красная подкладка, проводилась параллель с напыщенным индюком. Желание сделать крылатым словечко: «глуп, как генерал». А разве вам не приходилось иногда слышать от людей вовсе уж не такого левого образа мыслей и говоривших об армии спокойно, безо всякого зубовного скрежета:

    — Да, да, Петров... В чине полковника был человек, как человек, а произвели в генералы — поглупел сразу...

    И улыбался тот, кто говорил, улыбался тот, кто слушал. Хотя, повторяю, тот и другой разве, что в правые кадеты годились по своей «платформе», если, вообще, имели какую-нибудь «платформу»...

    А беллетристика? «Изящная» литература?

    В романе, или повести, особенно, если предназначалось это для «Русского Богатства» или даже для более умеренного и благовоспитанного «Вестника Европы», был установлен раз навсегда утвержденный «генеральский шаблон». Допускались те, или иные варианты, но основной тип таков: Напыщенная тупица. Холодный развратник. Мордобой. Отчаянный ретроград-крепостник.

    Основной тип делился на две разновидности: бурбонистого генерала из армейской среды и генерала светского с вылощенной внешностью, но обязательно с душою кровожадного зверя.

    Генерал умный, образованный, культурный — не допускался за редким исключением, подтверждавшим правило. Эти исключения, да и то с оговорками — фельдмаршал граф Милютин и генерал-адъютант граф Лорис-Меликов.

    Вспомните, с каким уничтожающим презрением говорили о генералах помощники присяжных поверенных, студенты, земские деятели, фармацевты, слушательницы акушерских курсов?..

    Но вот грянула всевеликая, всебескровная, всепозорная... пал «ненавистный царский режим» с его сановниками и генералами. В архив и тех и других! В покойницкую!.. А пока еще не пришел октябрь с его чрезвычайкою, генералам позволено было до поры до времени оставаться в «живых мумиях»... Хотя и во дни разудалой Керенщины солдатская и матросская чернь безнаказанно поубавила и еще как поубавила количество этих «живых мумий»...

    Итак, революция. Какой простор! Какой неограниченный простор выявить свои таланты, государственные и всякие иные доблести всем этим адвокатам, земцам, фармацевтам, радикальным акушеркам и, конечно, прежде всего ремесленникам-профессионалам революции, которые давно мечтали уже о власти и сидя на левых скамьях государственной думы И сидя в прокуренных И пропахших пивом кофейнях Женевы и Цюриха.

    И что ж мы увидели? Мы увидели такое убожество, такую мразь, слякоть, что среди нее даже Керенский считался орлом. Керенский, эта общипанная курица для еврейского шабаша с пятницы на субботу, где-нибудь в Волковышках, или в Ямполе...

    И вот, именно он-то, Керенский, этот митинговый болтун-демагог, ненавидит генералов и ненавидя, боится.

    Во имя ненависти и боязни ссылает он адмирала Колчака в Америку, под видом какой-то командировки, высылает заграницу, продержав его в крепости, генерала Гурко, а Корнилова и Деникина сажает в Быховскую тюрьму, в надежде, что солдатская чернь растерзает их там. Да и растерзала бы, если б польские уланы не выгнали из Быхова бердичевский батальон «сознательных» дезертиров, присланных комиссаром Иорданским из желания угодить Александру Федоровичу.

    Не у дел очутился М. В. Алексеев. Не у дел и под подозрением, очутилось все яркое, талантливое, патриотическое и самостоятельное, все что только было такового на командных постах...

    Первый этап революционной трагикомедии — Керенский, закончился постыднейшим, омерзительнейшим, образом. Народных «вождей», которые десятками лет готовились в своем подполье к управлению демократическими массами и к жизни в императорских дворцах, всю эту никчемную, привыкшую только языком трепать дрянь, кучка большевиков с легкостью необычайной вышвырнула прочь, как негодную ветошь...

    И вожди смиренно подчинились и разбежались, кто в мужском, а кто и в бабьем платье, разбежались без борьбы, без протеста, без гнева. Как жулье, пойманное с поличным. Да и разве не были жульем, не только политическим, а и уголовным, все эти Керенские, Черновы, Некрасовы, положившие начало социализаций имущества, особняков, дворцов и ценностей государственного банка?..

    Когда в Гатчине Керенский то умолял генерала Краснова, имевшего 700 казаков «итти» на Петербург, то истерически топал ножкой, он «забыл» о группе Быховских узников, великолепно зная, что взявшие верх большевики не пощадят контрреволюционных генералов.

    Но их пощадил Господь Бог.

    Двоим из Быховских узников, двум царским генералам суждено было спастись и далеко на юге, среди студеных Кубанских степей, зажечь прекрасный священный пламень борьбы с большевиками.

    Да, они, эти царские генералы Корнилов и Деникин, вместе с третьим царским генералом Алексеевым показали миру, что не вся Россия подобно бараньему стаду, безропотно подчинилась кучке презренных эмигрантов и каторжников, что не весь русский народ беспросветно исподличался и что есть еще благородные, гордые, чистые, смелые...

    И вот тут-то и напрашивается целый ряд вопиющих параллелей.

    Те, которые годами готовились к захвату власти и наконец захватили ее, эту вожделенную власть, шутка ли сказать, над всей необъятной Россией, как пришли недоносками, так семимесячными недоносками и ушли, получив не совсем изящный удар пониже спины. Ушли, расписавшись в собственной бездарности, никчемности, трусости, ушли, показав, что великие потрясения ничему не научили их и, повалявшись в царских постелях Зимнего дворца, ОНИ остались такими же мелкими конспирантами, такими же никудышными болтунами, какими были перед этим в своих конспиративных квартирах и на митингах исступленной черни.

    А теперь сделаем беглый смотр тем самым генералам, которых эти головотяпы так презирали с высоты своего ничтожества, да и все продолжают еще презирать...

    Генералы не готовились к власти. Революция застала их командирами и вождями, привыкшими повиноваться. Это были техники — специалисты военного дела, не произносившие политических речей, не занимавшиеся литературой, а если и писавшие книги, то, опять таки, по своей специальности.

    И вот безо всяких средств, вместо помощи, встречая только противодействия, создают они крохотную армию в тысячу с чем-то бойцов, от которых в панике бегут красные полчища.

    Разве не достоин преклонения организаторский и творческий талант генерала Алексеева, совмещавшего в себе и военного министра и главного интенданта и руководителя внешней и врутренней политики? Сколько государственной мудрости в его деловых речах!..

    А генерал Деникин? Вспомните его выступления! Каким чудесным, поистине милостью Божьей оратором оказался он! В его речах так богато всегда сочетались и пламенный патриотизм, и железная покоряющая логика, и внешняя красота, и подкупающий голос...

    Прошло несколько лет. Генерал Деникин выпустил целый ряд своих книг. Ими зачитываются и русские и чужеземцы, этим ценнейшим вкладом и в историю великой войны и в историю великой российской смуты...

    Прочтите содержательные, такие интересные воспоминания генерала Лукомского. Прочтите книгу генерала Сахарова о трагических днях эпопеи адмирала Колчака. А воспоминания Головина и Данилова?..

    Диву даешься, откуда у этих генералов, служивших в строю, занимавших те, или иные штабные должности, откуда у них взялась эта блестящая форма, форма, в которую они облекают такое разностороннее содержание своих книг, книг, где с каждой страницы так и брызжет обширная всеобъемлющая эрудиция?...

    Особняком стоит художественное творчество генерала Краснова. Все его политические романы — это уже вклад не только в отечественную, а несомненно и в мировую литературу.

    Генерал Врангель, и в период Вооруженных сил Юга России, и в свой собственный Врангелевский период в Крыму, показал себя не только блестящим вождем на поле брани, но и большим политическим человеком-правителем, у которого можно было многому поучиться.

    Вся эта плеяда белых героев-освободителей золотыми буквами начертала славные имена свои на скрижалях русской истории.

    Вот они, те самые генералы, что, начиная с шестидесятых годов, были мишенью устной и печатной травли левых кругов с их профессорами, общественниками, адвокатами и фармацевтами.

    Так боролись за свою родину и продолжают бороться и оружием, и словом, и пером, люди красной подкладки, золотых погон, как называют их слева и люди долга и чести — добавим мы от себя, справа.

    Теперь же сравните с ними тех, которые с таким презрительным апломбом критиковали, сравните и что останется от господ Керенских, Черновых, Авксентьевых, Лебедевых и прочия, и прочия и прочия с их узким демагогическим кликушеством и такой же узкой демагогической «литературою»?

    Ничего! Жалкая кучка захолустных поповичей, танцующих от печки, то есть от революции.

    Да, да они все продолжают бубнить о завоеваниях революции и дальше — ни туда, ни сюда. Вместо того, чтобы на веки вечные покраснеть от стыда, эти живые покойники с развязностью наглецов окрестили все белое движение с его вождями «генеральской авантюрой» и самодовольно успокоились На этом.

    Успокоились, откровенно мечтая вернуться вновь к власти, что бы издавать декреты: «всем, всем, всем», пожить во дворцах и поживиться в государственных банках, откуда во дни своего семимесячного периода тепленькие ребята эти выкачивали понемногу золотую наличность по своим товарищеским запискам карандашом на клочке бумаги.

    Напрасные мечты.

    Кто однажды не умел править, тому никогда уже не видать власти.

    —        Ваше постыдное правление было правлением адвокатишек! — вспомним меткое словечко Наполеона.

    Вспомним и другое словечко великого императора:

    —        Править и могут, и умеют, и должны — люди в ботфортах и со шпорами.

    И когда падет большевизм, — а он падет, это вопрос времени — власть возьмут именно люди в ботфортах, а не друзья и пособники большевиков, имя которым — Керенские, Милюковы, Черновы...

    Ник. БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ.

    Первопоходникам
    П. КРАСНОВ

    «Боевые Офицеры»

    За благо России, без страха мучений
     Охвачены честным порывом, святым, 
    Они умирали, под громы сражений,
    В окопах, под градом стальным.
    В тылу их короткое время видали, 
    Во время ранений, ил тяжко больных, 
    Лишь Родины радости все и печали 
    Одни отражалися в них!
    Не ими — их дело святое утрачено, 
    В боях без снарядов, не меркнул их взор, 
    Но было судьбою, в награду назначено 
    Им видеть России позор!..
    Увидеть святыни родной униженье, 
    Нерусским — и злобно чужим, 
    Узнать клевету и насмешки глумленье 
    За верность заветам родным...
    Топтали их души... Их семьи терзали,
    Лишали их крова, томя нищетой,
    Но крепок был дух их... И в сердце сияли
    Заветы России Святой!
    Они их хранили в Кубанском походе, 
    В Ростове, в Юзовке, в Орле и в Крыму, 
    На скалах турецких и в тяжкой невзгоде 
    Лишь долгу верны своему!..
    Чрез тысячи мук и кровавых страданий, 
    В просторах России и чуждой земли 
    Как символ знамен — свет великих исканий, 
    С собою они пронесли!
    Он теплится, трепетно в душах мерцая, 
    И люди живут те — мечтой на яву: 
    Как некогда, Русь от плененья спасая, 
    Свеча — от иконы — спалила Москву,
    Сожгла, истребила несчетные зданья, 
    Но Кремль и святыни родные спасла, 
    И в русских сердцах пробудила сознанье 
    И Русский народ подняла!
    Час близок!.. Пусть злобно судьба в непогоду 
    Везде разметала носящих огни, 
    По зову... — к великому Крестному ходу, 
    Как прежде, сберутся они!
    Безбрежен их будет порыв, как стихия, 
    Великий опять, простотою своей, 
    И примет, спасенная ими Россия,
    В объятья родные — героев детей.
    В труде и покое, что вновь возродятся, 
    Русь сможет величье былое найти, 
    И ясно пред миром, тогда озарятся 
    Все крестные муки пути,
    Любовь их к России... И зов на вершины
    В смятения тревожные дни! 
    Храните, герои, в сердцах, на чужбине 
    Святого порыва огни.

    Кн. Ф. КАСАТКИН-РОСТОВСКИЙ.


    Первопоходникам.

    Была большая семья и крепкий просторный дом. На дом напали разбойники. Старший сын защищался, но разбойников было много, другие члены семьи как то быстро сдали, покорились, были связаны, а старший сын, окровавленный, израненный, в разодранной одежде ушел и, слышно, скитается по чужим людям, в батраках служит, но все грозится отобрать назад отчий дом, выгнать из него разбойников, отомстить им.

    Разбойники поселились в доме. Содрали со стен иконы, испакостили, запоганили чистые покои, помыкают членами семьи, ругаются над девушками, нехорошему учат детей. По крутому распоряжаются в доме, убили старика хозяина, молчать заставили старуху, ведут себя, как хозяева... а все оглядываются, все свербит у них что-то по хребту. Кажись, всех, кто хотя взгляд косой бросил на них, перебили, так приструнили, что уже не знают, как им и угодить, а им все не по себе... Скитается, где-то старший СЫН и знают разбойники: — придет.

    Начнут измываться над верою православной. Мы-де — вам Бога уничтожили и нигде Его нету и ослабела ваша вера!.. — И встретят немой, полный укоризны взгляд — сказать то громко не смеют: — «есть Бог! Со старшим сыном ушел Он, у него хранятся наши святыни и тверда крепка и нерушима у него вера Русская православная!»

    Станут издеваться над порабощенными. — Лишили мы вас и самого имени вашего — прозвища и живете вы под нашею кличкою, все одно, как собаки... И замнутся: — Знают: свято хранится у старшего сына семейное имя и ничем Не поступился он против обычаев и обрядов старины.

    Станут говорить: — «мы ваших детей такому научили, что путного от них ничего не ждите. Растут они безбожниками, слабыми духом и больными телом — изничтожим мы весь ваш род православный.»

    А в глазах забитой истерзанной семьи читают: — Не правда и это. Знаем: — растут у старшего сына на чужбине, здоровые, крепкие дети. Помнят отца с матерью, об одном думают: — вернуться домой, прогнать разбойников, вычистить и краше прежнего поставить родную избу,

    Смеются разбойники: — «мы ваш язык запоганили, вы-де у нас и грамоту позабыли». И запнутся. Знают — идут тайные грамотки от старшего сына, целые книги идут и все писаны по старинному, по Родному, по Русскому...

    И скверно становится разбойнику. Пропадает у него чувство, что он-де хозяин тут. Оглядывается, ждет, прислушивается, пуще свирепствует, крепче издевается, но знает — будет конец его насилиям, не избежать ему кары лютой, висеть ему на веревке... И когда смотрит в ту сторону, куда ушел старший сын, когда стоит под воротами пугливо косится на перекладину, поджимает шею и чувствует липкое прикосновение веревки к холке...

    В этом смысл и значение того хмурого февральского дня, когда ушли Русские, верные долгу офицеры и солдаты из Ростова и пошли в тяжелый ледяной поход.

    Ибо когда ликующей, пьяной бандой ворвались на юг России насильники и протянул грязный башмак для поцелуя жид и стал орать: — Все поклонились мне! Все признали меня!.. Все, даже генералы, вот как меня уважают!

    А Корнилов?.. А Алексеев... А Деникин... Марков, Нежинцев?.. А тысячи храбрых, что длинной колонной-змеею в сумерки тусклого февральского дня уползали по степи к Ольгинской станице?

    И когда пошли бой под Лежанкой и Ново Дмитриевской, когда отдались отголоски пушечных громов о дома Екатеринодара — пробудились Донские и Кубанские казаки и крепка стала защита родного дома по всему краю Русской земли.

    Если бы не было этих имен, если бы не было ни Дутова, ни Анненкова, ни Колчака, ни Юденича, ни Миллера, ни Дроздовского, если бы два года пожарным пламенем не полыхалась оборона Русской Земли, — что же за гадкое, подлое племя был бы Русский народ?

    В крови и смерти вырос великий дух. Он закалился в леденящих кровь эвакуациях — Новороссийской и Крымской, он вырос в Галлиполи и на Лемносе и он остался грозным предупреждением насильникам и ворам и крепкой надеждой России на ее воскресение.

    Если бы Христос, снятый с креста не оставил бы своего человеческого тела, похороненный в гробнице каменной — не ждали бы люди Его святого воскресения!

    Если бы не осталась, — пускай бродячая, пускай нищая и убогая, пускай у чужих людей и в немилости — Россия с ее православною верою, с Русским ее языком, со всем Русским укладом и обычаем, — как страшно было бы жить им, порабощенным и забитым, жидовскими сапогами притоптанным, потерявшим Русское имя людям!

    Ибо Не было бы веры в возрождение России, не было бы надежды это возрождение России увидать.

    В этом великая святость и необходимость родных могил, разбросанных по всей России от Ростова и Екатеринодара до Иркутска и Нарвы. В этом родная прелесть мучений Ледяного похода, подвига добровольцев и спасения Армии из Крыма. В этом утешение в нашей заграничной душевной тоске и телесной нищете!

    Будет час, когда мы вернемся в родной дом хозяевами и бегут от лица нашего ненавидящие Россию! Будет день, когда придут к нам забывшие Бога, или незнающие Его святого Имени и скажут: — «научите нас святой вашей вере».. Придут те, кто забыл в тюремном плену про Россию и волю, и скажут: — «орлы степные! герои ледяного похода, гордые духом и сильные сердцем — расскажите нам про матушку Русь, научите нас любить ее так, как вы ее любите!

    Будем готовы к этому часу! Пусть ни на минуту не угасают светильники нашей веры и не истощается масло нашей любви к Родине.

    П. КРАСНОВ.
    Sаntеny 14 декабря 1925 г.

    Первопоходникам
    В. ДАВАТЦ

    Юноше — Добровольцу.

    «Смело мы в бой пойдем
    За Русь Святую, И как один прольем,
    Кровь молодую! .. (Песнь Добровольцев)

    Он пролил кровь свою, сдержал он песни клятву! 
    Недвижим на траве лежит он предо мной. 
    А там клубится дым, там длится страшный бой, 
    И торжествует смерть, свою снимая жатву.
    Уж много пало их, таких же юных, честных; 
    Безумной матери несчастные сыны, 
    Бестрепетно легли в могилах неизвестных, 
    В болотах и степях далекой стороны.
    Вот он — один из них — Сын русского народа, 
    Убитый русским же на утре юных лет. 
    В лазоревых глазах лазурный неба след, 
    Кругом весенняя, цветущая природа.
    Ликует всюду жизнь. Горит победный луч, 
    Неся земле живительную силу. 
    Растаявших снегов струится вешний ключ, 
    Стекая... в мрачную глубокую могилу.
    У края юноша. — Кто он? Господь лишь знает! 
    С упреком на лице, вопросом на устах. 
    Нет старого отца, нет девушки в слезах, 
    И мать над ним безумно не рыдает.
    Неведомы они. — Их нет — но я с тобою! 
    Ты близок мне, как сын, мой мальчик дорогой. 
    Что в имени твоем? Единою мечтою: 
    Любовью к Родине мы связаны с тобой.
    Прими ж на грудь мой дар: горсть ландышей душистых, 
    Меж вырытых могил собрал я свой букет, 
    Закрою им кровавой рапы след, 
    И обовью венком волну кудрей пушистых!
    Терновый то венец. Спи, мученик-дитя!. 
    На бой с неправдой шел ты с песней молодою. 
    Пал жертвою за Русь, отчизну возлюбя, 
    И землю напоил ты кровию святою!
    Бесценна эта кровь погибнувших детей! 
    Огнем стыда зажжет она сердца людские 
    И сыну лучшему поставит мавзолей, 
    Воскреснувшая Мать прозревшая Россия!

    Станица Новодмитровская    НИКОЛАЕВ.
    Кубанской области 25 марта 1918 г.

     


    Письмо для сборника, полученное от Г-на Т. Обера.


    МЕЖДУНАРОДНАЯ ЛИГА ДЛЯ БОРЬБЫ С III ИНТЕРНАЦIОНАЛОМ
    № 1489/25.
    Женева 2 декабря 1925 г.

    Господа,

    Спешу послать Вам эти, просимые Вами строки для Вашей книги:

    «Россия продолжает страдать под игом свирепых тиранов, которые, сознавая бесстыдство и жестокость своего царствования, беспрерывно, путем лжи и подкупа пытаются обманывать цивилизованный мир и расшатать его внедрением революции, подстрекательством народов к ненависти и гражданской войне. Этим путем они надеются отвратить взоры от ужасных поступков, творимых ими в Вашем Отечестве — в той России, которую Вы первые, ценой тысячей, геройски перенесенных страданий, пытались вырвать от них.

    Их дьявольская тирания не может быть вечной. Конечно, терпеть и ждать — тяжелое испытание, но в изгнании вера в высокое предназначение родины должна остаться непоколебимой, ибо вера эта возвышает сердце эмиграции; она будет вознаграждена. Дай Бог, чтобы это случилось поскорее.»

    Прошу Вас, Господа, принять уверение в моем совершенном уважении.

    Т. ОБЕР
    (Председатель Лиги)



    Первопоходникам.

    Что можно написать Первопоходникам?

    Слова как-то немеют, если вспомнить их тяжелый путь. Поистине — меч, обвитый терновым венцом, и незаметно-скромно — георгиевская ленточка.

    Не о прошлом, но о настоящем хочется сказать.

    Настоящее — в рассеянии, в черном труде, в беспросветности — не такое тяжелое и не такое беспросветное. Нет родины — но не ее ли берегут в своем сердце? Нет отечества — но не едины ли мы во всемирном рассеянии? Нет ничего — но не сохранено ли доброе имя и честь?

    Через подвиги Добровольческой Армии, через историческую защиту Крыма, через невиданную в мире эвакуацию, через Галлиполи и Лемнос, через Болгарию, Сербию, Францию — через весь мир, — сохранила Русская Армия свою родину, сберегла отечество, спасла доброе имя и воинскую честь.

    И сейчас, в рассеянии, стоит она такая же сплоченная, честная и славная.

    И если мы спросим: было бы все то, что мы можем любить и чем можем гордиться, если бы в свое время не совершен был Великий Первый Поход, — то должны сказать, что ничего не было бы.

    Ни родины — потому что можно ли назвать родиной страну, не способную даже возмутиться?  

    Ни отечества — ибо можно ли назвать отечеством С. С. С. Р.?

    Ни доброго имени, ни воинской чести — ибо некого было бы помянуть и нечего было бы вспомнить.

    Не было бы Первопоходников — не было бы ни родины, ни отечества, ни чести.

    В. ДАВАТЦ.

    Из записок Добровольца (Трилогия)
    Виктор ЛАРИОНОВ

    От безбрежных степей Кубанских, от фиолетовых предгорий Кавказа, от тихого Дона, болотного Маныча и синего Днепра прошли тебя, Русь, вдоль и поперек мы — добровольцы...

    И стольный град Киев, древний Курск, шумный Харьков, златоглавый красавец Белгород — все они слышали грохот победоносных маршей и шелест развернутых знамен.

    На ржи желтеющей и зеленой на золотых колосьях пшеницы, на ковыле степном, в густых, душистых травах и садочках вишневых, сочилась кровь наша, словно, кистью гигантской, кто-то над Русью взмахнул и всю ее окропил слезками рубиновыми.

    Жгло солнце, заметала дороги вьюга, трещал свирепый мороз, днем и ночью в метель и в бурю, в сырую мглу осенних туманов шли мы бодро вперед: навстречу смерти, навстречу многомиллионному люто-обманутому морю — цепочками, горсточками по несколько десятков человек.

    Лилась кровь, в промерзших вагонах на голых досках в жару тифозной агонии метались рядом: офицер и солдат. Обильно собирала смерть свою жатву.

    Уцелевшие шли, падали и шли цепочками редкими, неся эмблемы убитых вождей на погонах, неся в сердце веру — неугасаемую и любовь.

    Любимая вся и желанная, от кривых березок на северных болотах до таинственных монахов крымских кипарисов и тополей, шумящих в лунной серебряной паутине — вся ты Русь, а степи твои лучше всего, так часто их видишь перед собой: бесконечные, вечно волнующие далью; ночью мгла таинственная уносит в небытие, на заре каждая капля росы — блеск алмаза — красоты непередаваемой, днем марева далекие, причудливые видения, вечера — тихие, грустные, нежные, нежные и дали — сиреневые, то розовые, или огненные перед ветром...

    На всех сельских и станичных кладбищах есть затоптанные временем и людьми могилы добровольцев.

    Без слов прощальных, без имени, без креста хоть деревянного, любимыми слезами омытого, погребены воины свершившие подвиг, наградой невенчанный...


    I
    В ПЕРВЫЕ ДНИ.

    Жуть над городом; затаился уютный тихий Новочеркасск. Мрак. Еле мерцают фонари. Каждый день несет новую жуткую тревогу, а ночь: шаги патрулей, резкие выстрелы из-за углов: «трах! трах!»... Крики. Бег, и опять: «трах, трах!»

    У лазарета гудит авто. В узкую дверь еле протискивают носилки, с телами людей, укрытых шинелью или овчиной.

    Кровь... На полу, на комьях ваты, на скоробленной, прокислой овчине, на пальцах и там на искрящемся блестками снегу под Таганрогом, Батайском, Зверевым и Сулином.

    Кровь и мозг из разбитого черепа. Вчера двенадцать мальчиков-юнкеров были найдены связанными и убитыми ударами шпал на полотне у маленькой стенной станций. Убит удалой партизан Чернецов — защита, надежда и гордость Дона, убит подлым предательским ударом.

    Уходит от нас Каледин, чье сердце не выдержало позора России и Дона...

    И дерутся еще из последних сил: Кутепов под Таганрогом, Марков под Батайском и Семилетов под Сулином.

    Затаился уютный, тихий Черкасск в предсмертной тоске.

    Надвигалась туча багровая, словно отразившись от зарева бесчисленных пожаров и потоков невиданной крови; и грезились на фоне тучи багровой черные виселицы с болтающимися удавленниками, унизанные вороньем, хищные волки — несметной стаей, слышался шорох ползущих пресмыкающихся, а в грохоте пушек — хохот бога тьмы; ведь можно поверить в бога тьмы, видя его звезду на лбу православного, видя загаженную церковь и замученного на навозной свалке священника. Близился грохот пушек, сжималось сердце от невыносимых предчувствий...

    «Помогите партизанам! пушки гремят уже под Сулином» — гласит сорванное, трепещущее морозным ветром, воззвание.

    Все чаще и чаще стонет и плачет воздух напевами похоронных маршей.

    Молча, с серьезными лицами, последние резервы на фронт: выздоравливающие от ран офицеры и юноши-добровольцы, и на другой уже день везут их назад: стонущими, окровавленными, или даже не их, а чужое что-то, застывшее, восковое, в замороженных досках.

    Шагает история, раскрывая новые страницы героизма и трагедии: Титаны великой войны: Корнилов и Алексеев подняли знамя борьбы за Родину.

    Они пошли первыми, отдавая себя в жертву...

    Не при восторженных кликах толпы, не в буре благодарного энтузиазма — тогда не так тяжела жертва во имя отчизны.

    Нет, при улюлюкании черни, при громовом молчании большей части в страхе затаившейся интеллигенций, среди бушующей толпы, праздной, глумливой, пьяной.

    Лояльность к новой «народной» власти, принцип невмешательства, постольку-поскольку... Офицерский френч мелькает в роли ресторанного лакея и десятитысячная масса фронтовиков гранят бульвары и тротуары Ростова и Новочеркасска.

    Глухи к призывам, глухи к голосу совести.

    «Помогите партизанам! Спасите честь родины и старого Дона!»

    «Пушки гремят уже под Сулином!»

    Четырнадцатилетний гимназист, увешанный патронами, с трудом, с забора, карабкается на высокую, худую лошадь. Уходят последние.

    В палате N-ского лазарета умирает совсем молоденький юнкер смуглый, курчавый, с кроткими карими глазами, прозванный товарищами: «Сингапур», — вероятно, за смуглое лицо и за блеск жемчужных зубов. Не спас его ни нежный уход дочери генерала Алексеева — Веры Михайловны, ни усилия профессора.

    Догорала еще одна жизнь, срезанная так дико бесцельно, так рано.

    Часы пробили три, но мало кто спал в той палате: незримый, уже прилетел Ангел смерти.

    «Сингапур» не стонал, только дышал трудно и редко, от длинных вздрагивающих ресниц ложилась тень.

    Тускло светила лампа. Из окон сквозь узоры льда заструился рассвет, но не уходил командир-полковник, просидевший всю ночь над умирающим, прикрывая слезы кистью, облокотившейся о спинку стула, руки. Вера Михайловна часто выходила в коридор и было слышно как она рыдает там: глухо и неутешно.

    Он ушел от нас на рассвете мутного зимнего дня...

    Последний раз бросаются черно-красные «Корниловцы», офицеры в черных траурных погонах и «Чернецовцы» и Семилетовцы в отчаянные контр-атаки.

    Вереницей несут сосновые, небрежно сбитые, ящики.

    Уже не хватает для всех оркестров и воздух не плачет напевами похоронных маршей. Растет «партизанское» кладбище за городом. По двадцать, тридцать штыков осталось в маленьких отрядах на степных станциях, загородивших путь красным бандам. Лица давно не бритые, шинели промерзшие колоколом, а глаза грустные и смертельно утомленные.

    Но молодой полковник Кутепов не сдает, хоть и кажется, что спасения нет: все сильнее напор врага, охватившего со всех сторон Донскую область. Не сдает и храбрейший генерал Марков под Батайском и ведет юнкерский батальон в ночную атаку.

    Метель бушует с невиданной силой, холодный ветер злобно воет в телеграфных проводах, заносит лицо сухим режущим снегом. Сиротливые, запорошенные снегом стоят вагоны юнкерского батальона, затерянные в снежной степи. Выстрелы пушек глохнут в этих дикИХ порывах ледяного ветра, а вспышки лишь на секунду разрезают мрак...

    Сжимается кольцо. Напирает щетина красных штыков, нависла багровая туча. Гибель! спасения нет! Но Лавр Корнилов спасает армию, и двигает черно-красных Корниловцев, офицеров и партизан, за Дон в степные дали, в туманную мглу неизвестности.

    Начинается Кубанский поход, смерть и раны многим и... слава.

    Поход к неведомому пункту, в поисках потерянной Родины.



    СТЕПНАЯ ЛЕГЕНДА.
    (ИЗ ДНЕВНИКА)
    ... «Февральское солнце бросало 
    Прощальный привет уходившим, 
    И девичье сердце дрожало 
    В предчувствий остром и нывшем.»
    (Степная баллада)

    Ну, прощай Ростов! прощай, милый уютный Черкасск, где так много пережито за эти дни...

    Прощай! увидимся ли?

    Что за ширь, что за простор задонских степей: на десятки верст вокруг — белая пелена подтаявшего снега, на высоком берегу Дона, позади, тонут купола Аксая в туманной дымке. Шаг за шагом, дальше и дальше к горизонту, пугающему простором в неведомую даль...

    Оглянуться что ли еще раз на Дон — нашу колыбель, святое место первых дорогих партизанских могилок...

    Что — это? никак слеза? стыдно юнкер...

    Невесело; повсюду враги, впереди неизвестность, поход, раны, страданья и смерть...

    Мы — «враги народа», хотя готовы отдать ему и России все помыслы, ВСЮ ЖИЗНЬ...

    Нас скидывали с мостов в воду, нас рвали штыками, били прикладами, выкидывали из окон на мостовые, нас грабят и убивают, как диких зверей, за верность Родине, долгу и ему — Быховскому пленнику, но мы не сдадимся.

    Выше трехцветное знамя!

    Бодрее шаг, — Корнилов впереди!

    Вчера, 13-го, нас некоторых юнкеров, приказом ген. Корнилова произвели в прапорщики за отличие в боях на Дону и, вот, с нарисованной химическим карандашом звездочкой на погонах, мы почти счастливы. Молоды, веселы, все вместе и все умрем, когда понадобится! На душе легко.

    Хомутовка, 15-го.

    Рано утром в хату ворвался дежурный по батарее, крикнул: «стрельба» и исчез.

    Выскочили. Пули свистят по дорогам, по улицам, в обозах обычная паника. Красные атаковали внезапно. Батарея ушла на позицию и мы, одеваясь на ходу, побежали за орудиями. «Сахар забыли!» крикнул Х-и, «десять фунтов!» — «К черту!» — ответили ему. Провизжала граната и гулко рванула на соседней улице, закудахтали куры, собаки побежали, поджав хвосты. Обозы понеслись рысью и галопом. Каждый обозный кричал: «Стой! стойте! куда вы?» а сам удваивал аллюр.

    Юнкерский батальон (Павлоны) заканчивал совершенно спокойно утреннюю перекличку, потом рассыпался в цепь и двинулся в сторону стрельбы...

    Мартовское солнце начинает греть все сильнее... В сапоге появились дыры и гвоздь, под рубахой ощущается посторонняя жизнь; но настроение недурное — все же солнце веселит. Грязь подсохла. На марше поют песни. Хорошо. Вот Ростовский батальон — из студентов, здорово шагают и поют недавние люди науки!

    «Вперед, вперед смелее, приюты наук опустели 
    Студенты, готовьтесь в поход...
     Так за отчизну, к заветной цели 
    Пусть каждый с верою пойдет!»...

    Сегодня в авангарде с ген. Марковым: мы юнкерский батальон по прозвищу «дети» генерала Боровского и офицерский полк. «Дети» шалят и смеются, офицеры идут серьезные, легко, стройно. У них есть удивительный тенор, запевающий на мотив «белой акации»:

    «Слышите, дети, война началася, 
    Бросай свое дело, иди на войну!»
    И дружно подхватывает сотня звонких, молодых голосов:
    «Смело мы в бой пойдем, за Русь святую, 
    И как один прольем, кровь молодую»...

    3-го    Марта.

    Выселки. Сегодня стреляли на глазах самого Корнилова, выскочили в цепь. Заезд галопом — как на смотру — номера кубарем с передков, через минуту уже: «Первое! второе!» и наши шрапнели загудели, уносясь к большевикам.

    Вся пахоть пылилась от пуль, М. ранен в ногу, но было нипочем — Корнилов с текинским конвоем, не слезая с коней, стоял рядом...

    4-го Марта.

    Дрались с «железной» дивизией Сорокина, брали станицу Кореневскую.

    Жара. Это уже не те банды, что мы били до сего времени легко.

    Целые вереницы раненых потянулись мимо батареи из наступающих цепей ген. Маркова. «Железная дивизия» окопалась на гребне перед станцией и за речкой перед станицей.

    Правее клокочет стрельба, бурые, черные разрывы гранат и кучка не успевающих таять шрапнелей обозначают фронт партизан и Корниловцев.

    Во фланг цепи офицерского полка выкатил бронепоезд и бьет из всех пулеметов. Фигурки в цепи замешались, быстро задвигались, и начали приближаться к батарее.

    Густые цепи Сорокина появились на гребне и хлынули за ними.

    Куда бегут? Ведь резервов нет! Отступать некуда, позади в полу-переходе Автономов с тихорецкой группой!...

    «Пулемет на батарею!» загремел командир полковник Миончиский, — «ездовые в цепь!»

    Ездовые юнкера судорожно разбирали винтовки, слюнявя и растирая запыленные затворы. Все мы старались не смотреть друг другу в глаза. Только наводчики не обращали ни на что внимания; напряженные, пропитанные вонью от стрелянных гильз, пылью и потом, обалдевшие от усталости и непрерывного грохота выстрелов и разрывов они ловят в перекрестие панорамы «самую густоту» быстро надвигающихся цепей и, поймав ее, быстро откидываются, дергая шнур; пушки подпрыгивают и плавно накатываются.

    Ближе, ближе... чаще, чаще команды, меньше прицелы. Сухо во рту, кажется не выдержат нервы...

    Ура! не вынесли наших белых облачков, раздвигаются фигурки, низко пригибаясь, остановились... бегут... ура!..

    Забыл, как надо есть вилкой и ножом, спать на простыне... Тяжело. Вот уж месяц, как деремся каждый Божий день, шинель на груди сожгло газом от разорвавшейся гильзы, грязь с лица не соскоблить и топором, руки... что уж руки. Белья уже нет, волосы как у дьякона, но это все пустяки — скверно то, что обоз раненых перерос число бойцов, а снарядов и патронов ой как мало, скоро конец, видно не для нас эта весна, эта жизнь, красота, любовь... лежим и лежим на местности ровной, как скатерть, под ураганным огнем у редко дымящихся пулеметных стволов, у редко подпрыгивающих пушек — бережем патроны. Лежим, обдаваемые едким, пыльным запахом рвущихся гранат, хлещущей землю шрапнелью...

    Стонут раненые и, иногда, тут же умирают, и нежный, ласковый, говорящий о жизни, о весне ветер, колышет волосы их и смерть не страшна своей близостью.

    Тьфу! чуть не наступил на размякший труп лошади, ударило запахом падали. Вот топот конский позади: генерал Корнилов со штабом и текинцами под трехцветным флагом.

    «Здорово молодцы!»

    «Здравия желаем! Урааа»... кричат звонкие голоса и нет ни мрачного настроения, ни усталости.

    18 марта.

    Прошел дождь, потом снег, ветер. Чуть не замерзли в затопленной степи. Уже ночью брали станицу Ново-Димитриевскую, по грудь переправляясь в ледяной воде. Бррр...

    На утро оттепель, в станице грязь по пояс, торчат руки и ноги убитых во вчерашнем бою. Вечером играл оркестр Корниловского полка и пел хор:

    «За Россию и свободу, если позовут,
    То Корниловцы и в воду и в огонь пойдут» . . .

    Аккомпанемент был оригинальный: то тут, то там взметались фонтаны дыма и земли оглушительно крякали гранаты.

    Красные весь день и вечер крыли по станице.

    Афипская... Екатеринодар — битва три дня и три ночи. Смерть нашего вождя... Смерть Корнилова... Отход в мрак мягкой весенней ночи без Корнилова, позади световое зарево Екатеринодара. Генерал Деникин ведет Армию.

    Потерял шинель в последнем бою и страшно мерзну по ночам, а переходы все ночные.

    12 апреля.

    Ура! Донцы восстали. Мы скачем прямо на север, опять милое Задонье: Егорлык, Мечетка, Кагальник, Ольгинская, а там и Новочеркасск. Душа ликует; и в топоте конницы, и в скрипе сотен телег, и в звоне телеграфной проволки — одна и та же песня:

    «Всколыхнулся, взволновался Православный, тихий Дон»...

    Вот опять стучит пулемет и какие то расплывчатые фигуры плавают на горизонте в степном мареве.

    «Батарея, вперед!» — кричит, прискакавший от ген. Маркова разведчик.

    Сердце сладко екнуло. Грохочут колеса, земля дрожит от топота мощных запряжек, взвизгнула граната и обдала комьями мягкой весенней земли артиллеристов. Пахнуло тротилом.

    «Галопом марш!» Ветер так свистит на галопе, что не слышно ни пуль, ни осколков.

    Впереди, за белыми фуражками Офицерского полка, черный значок Генерала Маркова... Вперед!


    КРЕСТ на КУБАНИ.
    ... «Выйти из мрака постылого 
    К зорям борьбы за народ, 
    Слышите: сердце Корнилова 
    В колокол огненный бьет»... 
     Иван САВИН.

    Во мраке кровавого революционного хаоса, как спасительный маяк, появилась яркая, светящаяся точка — личность генерала Корнилова, отразившая, словно в фокусе лучей, мысли и порывы тех русских людей, кто не променял Родину ни на Революцию, ни на «шкуру».

    Приняв революцию, как неизбежное и неотвратимое, генерал Корнилов, диаметрально противоположно российскому «диктатору» Керенскому, бежавшему в женской юбке, погиб как часовой на посту в пламени революционного пожара, до последней минуты призывая русских людей на кровавый, тернистый путь чести и славы, путь служения Родине.

    «Идея Корнилова», освященная его кровью, начертанная на знаменах Русской Армии, выжженная в сердцах патриотов, оказалась незыблемой и нерасшатанной трехлетней боевой страдой, ни голодом Галлиполи, ни под ударами и травлей политических партий, ни под гнетом безысходного беженского труда.

    Все также, хоть и на чужой земле, реет трехцветное знамя, поднятое генералом Корниловым в 17-году и нет на свете силы, способной повалить это знамя, как и затушить искру пламенную — идею борбы за Родину, зароненную Лавром Корниловым во многие души. Нет, ни повалить, ни затушить, хоть и силен враг и не только на фронте. Враг повсюду и явный, и тайный: в тылу, в России, заграницей: все шинели, свистали и улюлюкали и — почти одинок был корниловский офицер и солдат...

    «Белые генералы! черносотенцы! реставраторы!» кричал наигранньм голосом российский обыватель в порыве обычного своего политического мещанства.

    «Республиканцы, за «учредилку»... цедили сквозь зубы в правых кругах, «необходимо воздержаться от участия в борьбе, ибо верные люди понадобятся законному Монарху».

    «Палачи! в стране нагайки и черной сотни!» рычали эс-эры и большевики.

    В Армии Корнилова, как в Сечи Запорожской, не спрашивали: «како веруешь», — надо было только любить Россию и верить в нее нерушимо, а кто ты, монархист, республиканец, кадет или демократ, — не все ли равно?

    Да и до политических ли партий, до споров ли, когда идут умирать?

    Вот потому и сверкнул Корниловский поход блеском удивительных подвигов, потому то и гремел преображенский марш на площади Курска и Орла, потому и крепка по сей час Русская Армия в протовоположность эмиграции, разбившейся на мелкие, взаимно ненавидящие, кучки, травящие друг друга в вечной политической склоке.

    Под черно-красным знаменем Корниловских полков шли рядом: монархист и республиканец и верили друг другу, не споря о политике и безразлично было для общего дела — борьбы с интернационалом, что думал каждый из них о Корниловской черно-красной эмблеме.

    Пусть утешал себя республиканец цветом «земли и воли» или «смертью за свободу», пусть монархист видел в этих же цветах «смерть — свободе» (революционной) — не все ли равно, ведь, впереди, перед черно-красной эмблемой, реяло трехцветное, избитое пулями, знамя и нес его национальный герой — генерал Корнилов. За ним шли все безоговорочно на смерть и каждый любил его по своему.

    Солдат фронтовик видел в нем «отца-командира», которому можно беззаботно вверить жизнь, текинец-наездник обожал его, как сверхъестественного героя — бога

    войны, прапорщик из сельских учителей и семинаристов искал в нем защитника свободы в хорошем смысле этого слова, борца за благо народа.

    Монархист видел в Корнилове непримиримого противника тлетворных разрушений социализма, защитника Святой Руси, хранителя ее исторического пути от покушений лжедемократов всех пород и толков.

    Наконец все члены армейской семьи: от генералов Маркова, Деникина и Богаевского, от знаменщика І-го Ударного Корниловского полка, имевшего многочисленные нашивки — за раны и глаза, отравленные газом за синими очками, до мальчика партизана и бежавшей из дома гимназистки, до лихих солдат-ударников с германского фронта и черкесов с предгорий — все видели в генерале Корнилове героя, рыцаря без страха смерти, гордость России...

    Народ — массы смотрели иначе: в минуты безумного ослепления народ поверил своим злейшим, исконным врагам, отдал тело Родины своей под нож ритуальный, душу на осквернение и оплевание, а друзей бросил на Голгофу страданий и смерти.

    И спят в земле сырой борцы за Родину, убитые своим же народом.

    Прошли года битв, пройдут года изгнания и мук тоски безысходной, рано или поздно нас, Корниловцев, позовет истерзанная, проданная и преданная Родина.

    Крест на месте смерти Лавра Георгиевича Корнилова на Кубани, снесенный врагами, будет поставлен вновь, а память о подвиге и смерти его за Россию будет чтиться из года в год. Сквозь туман будущего вижу далекую Родину, даль сиреневую степей на заре, Кубань — синюю ленту и Крест, озаренный сиянием на ее берегу, крест на месте пролитой священной крови первого русского солдата и патриота, Лавра Корнилова.

    Виктор ЛАРИОНОВ.
    г. Гельсингфорс.

    Атака Екатеринодара и смерть Корнилова
    Б. КАЗАНОВИЧ

    (Из воспоминаний участника 1-го Кубанского похода).

    Приближается годовщина смерти незабвенного героя первого Кубанского похода, а все еще нет полной и достоверной его истории. Поход, с которым по трудности обстановки может сравниться только поход 10.000 греков по Малой Азии, все еще ждет своего Ксенофонта. В надежде, что они облегчат труд будущего историка, я хочу поделиться своими воспоминаниями о памятных событиях, очевидцем и участником которых меня сделала судьба.

    После соединения армии Корнилова с войсками Кубанского правительства у Ново-Дмитриевской и Калужской, наши силы были признаны достаточными для овладения Екатеринодаром. С целью, насколько возможно, обеспечить наш тыл на время переправы через Кубань, были даны бои: у Григорьевской, Смоленской и Георгие-Афипской.

    26-го Марта 1918 г. армия сосредоточилась к аулу Панахес и, в тот же день начала переправу против ст. Елисаветинской. На захваченном нашей конницей, не испорченном большевиками пароме переправлялись: артиллерия, обозы и конные части, пехота переправлялась на лодках. На переправу всей армии с обозами требовалось около трех дней.

    По принятому в походе порядку, весь обоз двигался между двумя нашими пехотными бригадами, которые чередовались по дням, двигаясь то в голове, то в хвосте всей колоны. На этот раз в голове шла 2-ая бригада ген. Богаевского (Корниловский и партизанский полки) — она и начала переправу.

    1-ая бригада генерала Маркова (Офицерский и Кубанский стрелковые полки) должна была ожидать на левом берегу Кубани окончания переправы всех обозов.

    Из бригады генерала Богаевского первым переправился Корниловский полк, а партизанский, которым я в то время командовал, закончил переправу уже в темноте. Корниловцы выставили сторожевое охранение, широким полукругом охватывая восточную и северную окраины станицы Елисаветинской и упираясь правым флангом в Кубань.

    27 марта.

    С утра 27 большевики перешли в наступление со стороны Екатеринодара и начали теснить наше сторожевое охранение, стараясь охватить его левый фланг.

    Поддерживая свое сторожевое охранение Корниловский полк постепенно расходовал свои резервы, но большевики продолжали наседать. Около 3 часов дня я получил приказание ген. Богаевского отбросить противника.

    Полк заблаговременно был подтянут к восточной окраине станицы и в полной готовности ожидал этого приказания. партизаны густыми цепями в три линии, под прикрытием пулеметного и редкого артиллерийского огня, без выстрела двинулись в атаку по обе стороны большой дороги из Елисаветинской в Екатеринодар. Главный удар я направил на кирпичный завод, расположенный на высоком берегу Кубани и господствующий над окружающей местностью.

    Большевики не выдержали стремительной атаки партизан и в беспорядке бежали к ферме Екатеринодарского сельскохозяйственного общества. Поспешность их отступления увеличилась тем, что части пытавшие охватить с севера расположение Корниловцев, теперь сами боялись быть отрезанными от Екатеринодара. С бугров, впереди взятого нами завода, куда ко мне подъехали ген. Богаевский и командир Корниловского полка полковник Нежинцев, было видно, как орудия большевиков и линейки с пулеметами отъезжали от фермы по направлению к Екатеринодару.

    Существует мнение, что нам в тот же день, следовало атаковать наличными силами Екатеринодар, но при этом упускают из виду, что все это происходило во второй половине дня, что до Екатеринодара было еще далеко и что в сборе был один только партизанский полк (800 штыков), а Корниловский занимал очень растянутое расположение и на сбор его потребовалось бы не мало времени.

    Во всяком случае, легкость, с которой партизаны отбросили большевиков, произвела большое впечатление на зрителей и, по-видимому, доклад кого-нибудь из них повлиял на решение Корнилова атаковать не ожидая переправы бригады ген. Маркова, решение имевшее роковое влияние на исход всей операции.

    Уезжая в ст. Елисаветинскую, ген. Богаевский сказал мне, что атака Екатеринодара предполагается по окончании переправы всей армии и предоставил моему усмотрению: оставить ли весь полк на ночь на взятых позициях или отвести его на ночлег в станицу, оставив на линии кирпичного завода сторожевое охранение. Я предпочел последнее, зная, что переправа не может закончиться раньше вечера следующего дня и не желая лишать людей удобного ночлега и ожидавшего их ужина.

    Отведя полк с наступлением темноты в Елисаветинскую, я получил приказ по армии, в котором подтверждалось сказанное мне генералом Богаевским, т. е. 28 марта 2-ая бригада должна была оставаться на занимаемых местах, а остальные части — продолжать переправу.

    Корниловский полк, оставшийся после моего выдвижения вперед на второй линии, был также собран и отведен в станицу.

    28-го марта.

    В 2 часа ночи я совершенно неожиданно получил новый приказ, согласно которого бригада генерала Богаевского должна была атаковать Екатеринодар 28 марта, не ожидая переправы остальных частей. Во исполнение этого приказа генерал Богаевский предписал: партизанскому полку атаковать западную часть города, а Корниловскому наступая левее его, Черноморский вокзал; пластунский батальон полковника Улагая составил резерв бригады.

    По прочтении приказа первым моим побуждением было идти к генералу Богаевскому и просить его добиться отмены этого распоряжения: я был уверен, что сил бригады недостаточно для овладения городом и преждевременная атака поведет к тому, что наши без того небольшие силы будут введены в дело по частям и, вместо планомерной атаки получатся разрозненные действия отдельных частей. Поспешная атака не давала нам и выгод внезапности: мы уже достаточно обнаружили наши намерения. В поспешном отступлении большевиков я не видел ничего особенного: мне ни разу не приходилось видеть, чтобы не только большевики, а и всякий другой противник выдерживал в открытом поле штыковую атаку, предпринятую с действительной решимостью довести ее до конца, а тем более атаку добровольцев Корниловского похода. Зато густые массы отступающего противника позволяли судить о его подавляющем численном превосходстве, и нельзя было быть уверенным, что в наступлении на Елисаветинскую принимает участие весь гарнизон Екатеринодара. Однако, подумав, я понял, что в 2 часа НОЧИ мне едва ли удастся добиться отмены приказа, выйдет только потеря времени, а его и без того осталось немного до рассвета. Я сделал свои распоряжения для предстоящего наступления.

    Свой 2-й батальон я направил правее большой дороги на ферму, одну из сотен 1-го батальона развернул левее (севернее) дороги, две остальных сотни этого батальона оставил в своем резерве за центром боевого порядка.

    Когда я начал уже наступление ко мне подъехал генерал Богаевский и сказал, что по непонятному недоразумению, Корниловский полк не получил своевременно приказа и запоздал наступлением, поэтому он советует мне приостановить наступление до выхода Корниловцев на одну линию со мной.

    Я ответил, что остановка поведет к напрасным потерям и ослабит порыв, а потому я возьму ферму и хутора, расположенные левее дороги, и на этой линии выжду подхода Корниловцев.

    После ожесточенного боя была взята ферма, хутора заняты легко.

    Около полудня большевики, подведя резервы из Екатеринодара, под прикрытием сильного артиллерийского огня, перешли в наступление всей линией, стараясь охватить мой левый фланг. Корниловский полк все еще не подошел.

    Введя в дело свой резерв, мне удалось удержаться на хуторах севернее дороги, несмотря на то, что один из наших пулеметов был подбить снарядом. При этом ранен двумя пулями рядом со мной командир 2-й сотни подъесаул Лазарев. На ферме дело обстояло хуже: после упорного боя мой второй батальон был вынужден оставить ферму, после того как был смертельно ранен его командир. Генерал Богаевский двинул на поддержку моего правого фланга пластунов полковника Улагая. Ферма была снова взята, но при этом ранен и выбыл из строя доблестный полковник Улагай.

    Осмотрев расположение наших частей на ферме, я объединил командование 2-м батальоном партизанского полка и батальоном Улагая в руках моего помощника полковника Писарева (оба батальонных командира выбыли из строя) и приказал ему продолжать наступление на предместье Екатеринодара «Кирпичные и Кожевенные заводы». Доложив отданные мною распоряжения подъехавшему ко мне генералу Богаевскому, я поехал к своему 1-му батальону, наступавшему севернее Елисаветинской дороги. В это время к ферме подошел, успевший переправиться батальон Кубанского полка, что окончательно успокоило меня за участок полковника Писарева.

    На большой дороге я встретил командира Корниловского полка полковника Нежинцева. Не знаю, по собственной ли инициативе или по приказанию генерала Богаевского, но Корниловский полк развернулся не левее партизанского, как было предусмотрено приказом, а в затылок моему первому батальону, примыкая правым флангом к Елисаветинской дороге.

    Таким образом, при дальнейшем наступлений, правофланговые роты Корниловцев перемешались с моими сотнями.

    Смешавшись, мы вместе с Нежинцевым пошли по направлению на Екатеринодар, уславливаясь о дальнейших совместных действиях. Желая иметь более широкий кругозор, мы направились к кургану, расположенному близ разветвления дорог на станицы Мышастовскую и Елизаветинскую. Здесь я получил донесение полковника Писарева, что при поддержке батальона Кубанского стрелкового полка занял «Кирпичные и Кожевенные заводы» и остановился в виду артиллерийских казарм, где прочно засели большевики. Я хотел снять свой 1-й батальон с участка Корниловского полка и вести его на поддержку полковника Писарева, но Нежинцев просил меня не ослаблять его растянутого расположения.

    Стоя на вершине кургана и рассматривая в трубу расположение большевиков по окраине Екатеринодара, я почувствовал сильный удар в левое плечо. Нет ли у кого-нибудь перевязочного пакета? Пакет нашелся, но им перевязали раненого одновременно со мной корниловца. Я повторил свою просьбу. «Да для кого вам нужен пакет? Мы уже перевязали раненого», спросил меня Нежинцев. «Для себя». Тогда дали еще пакет и бывший при мне полковой адъютант ротмистр Яновский сделал мне перевязку. Попав спереди в плечо, пуля пробила лопаточную кость и вышла из спины. Вследствие сильной боли и большой потери крови, я не был уверен, что буду на другой день в состояний командовать полком, а потому просил Нежинцева принять пока под свое начальство мой І-й батальон, а в течение ночи сменить его и направить на присоединение к остальной части полка в «Кожевенные заводы», где предвиделся упорный бой за обладание артиллерийскими казармами. Сам я направился туда же с намерением, если окончательно ослабею, передать командование полком полковнику Писареву. Между тем окончательно стемнело, и было очевидно, что войска заночуют в занимаемом расположении.

    Писарева я нашел в одном из домов предместья ближайших к артиллерийским казармам. Он доложил мне о положении дел: наши части дошли до ручья, протекающего между предместьем и казармами, но дальше продвинуться под сильным огнем не могли; большевики были хорошо укрыты за земляным валом, окружавшим казармы. Наша попытка взять казармы под покровом темноты тоже успеха не имела; было ясно, что казарм без артиллерийской подготовки не взять.

    Дом, в котором мы остановились, принадлежал офицеру нашей армии, о судьбе которого семья ничего не знала. К сожалению и из нас никто не мог дать о нем сведений. Уже в августе, по взятий Екатеринодара я узнал, что он благополучно прибыл к семье.

    Приняли нас очень радушно, угощали всем что было в доме лучшего. Я послал и Нежинцеву, готовившемуся ночевать у кургана, хлеба, яиц и молока.

    29-го марта.

    Утром 29 марта наш случайный снаряд, удачно попавший в насыпь, окружавшую казармы, заставил большевиков поколебаться; это вызвало с нашей стороны новую попытку атаковать казармы. Дружно поднялись партизаны и стрелки, но большевики быстро оправились и встретили нас губительным огнем. Выбежавший вперед полк. Писарев упал, как подкошенный. В первую минуту я думал, что он убит, но, подбежав к нему, убедился, что он ранен в ногу. Это заставило меня оставить мысль о сдаче полка, тем более, что, после спокойно проведенной ночи и новой перевязки, сделанной мне фельдшером Кубанского стр. полка, боль в плече стала гораздо слабее.

    После этой атаки я донес ген. Богаевскому, что казарм без специальной артиллерийской подготовки взять нельзя, а между тем взять их необходимо, так как большевики, сдерживая нас с фронта, из тех же казарм обстреливают участок Нежинцева фланговым огнем и не дают ему продвинуться вперед. Для точного указания целей я просил прислать ко мне артиллерийского наблюдателя.

    Когда прибыл офицер артиллерист, я показал задерживающий нас валик и приказал ему выбрать наблюдательный пункт. Задержка предвиделась из-за телефонного провода, а потому я назначил атаку на 15 часов, когда, по нашим расчетам, у артиллеристов все должно быть готово.

    Между тем стали подходить остальные части 1-ой бригады (батальон Кубанского стр. полка, как сказано, принимал уже участие во взятий предместий). Около 1 ч. дня прибыл и сам ген. Марков со своим штабом. От него я узнал, что на его бригаду возложено взятие арт. казарм и дальнейшее наступление до Сенной площади. В то же время бригада ген. Богаевского должна была, наступая левее (севернее), дойти до городского кладбища.

    На указанной линии обе бригады должны были приостановиться и ждать дальнейших приказаний. Начало атаки было назначено на 5 час. дня.

    В виду этих изменений в первоначальном плане я передал ген. Маркову командование участком, рассказал ему обстановку и условился с ним, что, по смене моего 2-го батальона Офицерским полком, перейду с ним на участок 2-ой бригады.

    Артиллерийский огонь большевиков по предместью все усиливался, во многих местах возникли пожары.

    При таких условиях передвижение частей 1-ой бригады не могли быть быстрыми: приходилось пробираться по дворам через проломы в заборах. Смена моего батальона затянулась на продолжительное время. Когда она наконец закончилась, оказалось, что от батальона осталось около 150 бойцов. Проведя их, насколько возможно укрыто, но предместью, я вывел их на Елисаветинскую дорогу и расположил в складке местности за правым флангом Корниловского полка, занимавшего свое прежнее расположение, вперемежку с сотнями моего 1-го батальона.

    Сам я с четырьмя офицерами и одним добровольцем пошел на курган, где накануне оставил Нежинцева. Из моих спутников два офицера были ранены по дороге на курган, а третий — подъесаул Дьяков на самом кургане.

    По дороге к кургану я увидел цепь двух сотен казаков ст. Елисаветинской, только что присоединившихся к армии и назначенных на укомплектование Корниловского полка. Нежинцев потребовал их для усиления своей первой линий, но попав под сильный огонь, они залегли и не двигались дальше.

    Подняв их криком вперед: «вперед, Елисаветинцы!» я довел их до кургана; подбодренные здесь Нежинцевым, они пошли и дальше и влились в цепь корниловцев, лежавшую впереди кургана по берегу ручья, пересекающего Мышастовскую дорогу и огибающего с запада арт. казармы, отделяя их от предместья. Это тот же ручей, на берегу которого, как сказано выше, остановилось наступление полковника Писарева.

    Сообщив Нежинцеву, что я привел свой 2-ой батальон, которым и поддержу его в случае надобности, я сказал ему: «отчего Вы не переменили место? Что Вам за охота сидеть сутки на этом проклятом кургане? Сколько Вы здесь уже потеряли людей! Здесь быть убитым только вопрос времени». Нежинцев ответил, что отсюда лучший кругозор, и что за ночь они окопались; однако, легкие окопы давали очень слабое прикрытие, большевики пристрелялись совершенно точно по кургану, на его вершине и по сторонам ежеминутно рвались гранаты, выводя из строя людей; во время нашего разговора с Нежинцевым один из ординарцев корниловцев был буквально разорван на куски, так что долго не могли определить, кто именно погиб — пришлось проверять уцелевших.

    Ружейный и пулеметный огонь но кургану тоже не прекращался, а при малейшем движении на нем доходил до крайнего напряжения. Несмотря на подобную обстановку, храбрый Нежинцев со своим штабом сидел на кургане уже целые сутки, и умереть ему было суждено через несколько минут не здесь.

    Между тем прибыл ординарец генерала Маркова и доложил, что им только что взяты артиллерийские казармы*), и что генерал просит нас продолжать наступление в связи с его бригадой, которая готовится проникнуть в город. Нежинцев послал приказание своей цепи наступать. Цепь поднялась, но сейчас же снова залегла, будучи не в силах подняться из оврага, по дну которого протекал упомянутый выше ручей. Тогда Нежинцев сам пошел поднимать цепь и скрылся в овраге.


    *)Руководящий артиллерийской подготовкой полковник Третьяков рассказывал мне впоследствии, что атака была подготовлена 7-ю снарядами: так стреляла наша артиллерия и до такой степени приходилось экономить снаряды.


    Не видя впереди никакого движения, я решил, что настало время двинуть мой 2-ой батальон, составлявший последний резерв на этом участке. Послав соответствующее приказание с последним, оставшимся при мне, ординарцем, я, как только батальон поравнялся с курганом, стал во главе его и быстро повел к оврагу. Противник встретил нас бешеным пулеметным огнем, но по счастливой случайности, прицел был высок: заходящее солнце светило в глаза большевикам, все пули летели через наши головы, что очень ободрило людей. На дне оврага я увидел старых знакомых Елисаветинцев. «Здесь лежит тело убитого командира Корниловского полка и мы из знаем, что нам делать»? Так я узнал о смерти боевого товарища, с которым мы сражались бок о бок в стольких боях...

    «Идите со мной в Екатеринодар»! После некоторого колебания ко мне присоединилось около 100 Елисаветинцев. Еще короткая вспышка огня при подъеме из оврага — и противник, бросив свой выдвинутые вперед окопы, бежал к самой окраине города.

    Между тем начало смеркаться, я не знал, как далеко продвинулись части генерала Маркова. Опасаясь попасть под огонь своих, я приказал всем офицерам, при дальнейшем движении, возможно чаще повторять слово «партизаны», крича: «вперед партизаны»! «Равняйсь партизаны» и т. п.

    Действительно, скоро правее нас от казарм Екатеринодарского полка послышался окрик: «что за партизаны»? «Партизанский полк! Здесь генерал».

    Ко мне подошел полковник Кутепов, командовавший левым участком генерала Маркова, состоявшим из перемешавшихся во время атаки людей Офицерского и Кубанского стр. полков. Я спросил, где генерал Марков, и получил ответ, что он пошел к своему правому флангу на участок генерала Боровского. Сказав полковнику Кутепову, что я сейчас атакую окраину города и проникну вглубь его по ближайшей улице, я просил атаковать вслед за мной и правее меня; эту просьбу я просил передать и генералу Боровскому и их общему начальнику генералу Маркову. Полковник Кутепов обещал атаковать, как только я ворвусь в город.

    Построив в первой линии свой 2-й батальон и 2-ю сотню 1 батальона, взятую мной с участка Корниловского полка, а в затылок им Елисаветинцев (обе линии в сомкнутом развернутом строю), я нацелил их по указаниям офицеров, уроженцев Екатеринодара и повел в атаку. После беспорядочной ружейной трескотни, большевики, залегшие на самой окраине города, разбежались и мы вступили в какую-то улицу (как потом оказалось, в Ярмарочую). Осматривая боковые улицы, мы продвигались в глубь города, не встречая более сопротивления; попадались одиночные большевики, принимавшие нас в темноте за своих, их ловили и тут же приканчивали. При дальнейшем движении стали встречаться разъезды, по первому из них кто-то выстрелил, и он благополучно ускакал; затем я запретил стрелять, и следующие разъезды мы подманивали к себе, называя известные нам большевистские части. Всего мы переловили таким образом 16 всадников; добыл и я себе отличного коня под офицерским седлом вместо клячи, на которой я до тех пор ездил. При осмотре казарм, расположенных на Ярмарочной улице, оказалось, что в них содержится 900 пленных австрийцев. Узнав, что их окарауливает команда, поставленная еще Кубанским правительством до занятия города большевиками, я приказал унтер-офицеру продолжать караулить пленных и поддерживать среди них полный порядок, а одному из наших офицеров приказал расписаться в книге. На другой день Корнилов сделал мне упрек, что я не вывел пленных немедленно из Екатеринодара: среди пленных могли оказаться чехословаки, пригодные для пополнения нашего батальона, но я тогда не знал, что Екатеринодар не будет взят...

    Между тем стрельба на участке 1-ой бригады стихла, орудие, стрелявшее с самой окраины города по этому участку, также прекратило огонь. Я был уверен, что мой соседи справа также продвигаются по одной из ближайших улиц, а потому приказал от времени до времени кричать: «ура генералу Корнилову»! С целью обозначить своим место моего нахождения.

    Продвигаясь таким образом, мы достигли Сенной площади. Оставив половину своего отряда с одним пулеметом на углу Ярморочной улицы, а другую половину с другим пулеметом (при мне был один пулемет Максима и один — Кольта) расположил на юго-западном углу площади. В таком положении я решил ожидать подхода частей 1-ой бригады с тем, чтобы по передаче им Сенной площади, идти согласно приказа, на городское кладбище, куда и притянуть свой 1-ый батальон и Корниловский полк. Все было тихо. На площади стали появляться повозки направлявшиеся на позиции противника. Преимущественно это были санитарные повозки с фельдшерами и сестрами милосердия, но попалась и одна повозка с хлебом, которой мы очень обрадовались, несколько повозок с ружейными патронами и, что особенно ценно, на одной были артиллерийские патроны. Между тем ночь проходила. Встревоженный долгим отсутствием каких-либо сведений о наших частях, я послал, по пройденному нами пути разъезд на отбитых у большевиков конях под командой своего ординарца сотника Хоперского (китайца по происхождению, вывезенного донцами мальчиком из Манчьжурии), приказал ему явиться ген. Маркову или полковнику Кутепову, доложить, что я занял Сенную площадь и просил ускорить движение.

    Вернувшийся через некоторое время сотник Хоперский доложил, что наших частей нигде не видно, что охрана города в том месте, где мы в нее ворвались, занята большевиками, которые, по-видимому, не подозревают о присутствии у них в тылу противника. Принимая сотника Хоперского за своего, они расспрашивали его, что за крики и стрельба была в городе? Получив ответ, что там все тихо, один из собеседников сказал: «и кто это панику пускает? здесь говорили, что кадеты ворвались в город».

    Потеряв надежду на подход подкреплений, я решил, что дожидаться рассвета среди многолюдного города, в центре расположения противника, имея при себе 250 чел., значит обречь на гибель и их и себя без всякой пользы для общего дела. Надо попытаться выбраться назад к своим, воспользовавшись тем, что охрана города занята, очевидно, каким то вновь прибывшим отрядом большевиков, не знающих о нашем присутствии.

    Построив в первой линии партизан с пулеметами, за ними Елисаветинцев и, наконец захваченных у большевиков лошадей и повозки, я двинулся назад по Ярморочной улице, приказав на расспросы большевиков отвечать, что мы идем занимать окопы впереди города. На вопрос какой части? Отвечать «Кавказского отряда» — от захваченных большевиков я знал, что подобный отряд незадолго перед тем высаживался на Владикавказском вокзале. Подходя к месту нашей последней атаки, сначала наткнулись на резервы большевиков мы, занимавшие поперечные улицы по обе стороны от Ярмарочной, а потом и на первую линию. Наши ответы сначала не возбуждали подозрения, затем раздались удивленные возгласы: «куда же вы идете? Там, впереди уже кадеты»! «Их-то нам и надо»!

    Я рассчитывал, как только подойду вплотную к большевикам, броситься в штыки и пробить себе дорогу, но большевики мирно беседуя с моими людьми, так с ними перемешались, что нечего было и думать об этом, принимая во внимание подавляющее численное превосходство противника, надо было возможно скорее выбираться на простор. Все шло благополучно, пока через ряды большевиков не потянулся наш обоз, тогда они спохватились и открыли нам в тыл огонь, отрезав часть захваченных нами повозок, но большая часть из них успела проскочить и, в том числе, наиболее ценная с артиллерийскими патронами, шедшая в голове обоза*). При выходе из города мы чуть было не попали в критическое положение: в ответ на огонь большевиков раздались наши выстрелы со стороны казарм Екатеринодарского полка, правда, недоразумение скоро выяснилось.


    *) Повозка эта, попав под огонь, ускакала куда-то в сторону и застряла в канаве недалеко от арт. казарм. Ее долго не могли отыскать; между тем слух о захвате 53 снарядов дошел даже до Корнилова и пока она наконец нашлась, на меня со всех сторон сыпались вопросы:, где 52 снаряда? Так велик был недостаток патронов в нашей артиллерии, в то время как большевики выпускали в нас без счета.


    Первым я увидел полк Кутепова; он сказал, мне, что очень беспокоился о моей участи, слышал наши удалявшиеся крики «ура» но ему не удавалось двинуть вперед смешанных людей разных полков, бывших на его участке.

    Скоро подошел и генерал Марков, который сказал мне, что ничего не знал о моем предприятии и услышал о нем впервые, когда по его телефону передавали мое донесение в штаб армии. Он предложил мне сейчас же общими силами повторить атаку. На это я ответил, что время упущено, теперь уже светло, большевики предупреждены, подвели резервы, и атака на том же самом месте едва ли имеет шансы на успех.

    Как потом оказалось, в Корниловском полку накануне был ранен полковник Индейкин, естественный заместитель Нежинцева, был убит и храбрый капитан Курочкин, командир моего 1-го батальона. Отдельные роты и сотни, после смерти Нежинцева, остались без общего руководства и некому было их двинуть в атаку, так как генерал Богаевский не мог один везде поспеть. Этим объясняется, что моя атака осталась без поддержки и со стороны частей 2-й бригады.

    30 марта.

    С генералом Марковым я отправился в тот же дом, где провел прошлую ночь, и, где теперь расположился его штаб. Отсюда я по телефону доложил ген. Романовскому, а потом и лично Корнилову, подробности своей атаки. Здесь же я получил приказание отвести свой полк к ферме, в резерв командующего армией.

    К вечеру 30 марта я собрал свой сотни в указанное место. Из 800 штыков, переправившихся через Кубань, в строю оставалось едва 300. Оба батальонных командира были убиты; мой помощник полк. Писарев выбыл из строя: серьезная рана в ногу не позволяла ему ни ходить, ни ездить верхом; сотенные командиры сменялись несколько раз за три дня боя; сам я был счастливее: у меня не действовала только левая рука. Приблизительно такие же потери понес и Корниловский полк, лишившийся притом своего доблестного командира. В лучшем положении была бригада генерала Маркова, принимавшая меньше участия в бою, но и в ней потери были значительные.

    Подходя к ферме, я встретил генерала Корнилова, возвращавшегося с обхода артиллерийских наблюдательных пунктов и батарей, где он, по своему обыкновению подставлял себя вражеским пулям. Он поздоровался с партизанами и поблагодарил их, расспрашивал меня о подробностях боя и полученной мною ране и, в заключение, пригласил разделить его скромный ужин, состоявший из холодной вареной курицы и яиц. Третьим за ужином был ген. Романовский; когда я рассказывал о радушном приеме, оказанном нам жителями предместья, он воскликнул: «Э, да у вас там было гораздо лучше, чем у нас!» Глядя на убогую обстановку командующего армией, я не мог не согласиться с этим. Штаб не имел даже в смысле безопасности особых преимуществ перед первой линией, так как был под действительным артиллерийским огнем.

    После ужина мы остались вдвоем: Корнилов вспоминал наше первое знакомство в Кашгаре, когда мы оба были молодыми офицерами, и нам, конечно, не снилось, где нас снова сведет судьба. Несколько раз он вспоминал и жалел Нежинцева, который, несмотря на разницу лет и положения, был его близким другом. Я почувствовал глубокую жалость к герою — я понял, до чего он одинок на свете...

    В заключение Корнилов сказал: «Я думаю завтра повторить атаку всеми силами. Ваш полк будет у меня в резерве, и я двину его в решительную минуту. Что вы на это скажете»? Я ответил, что, по-моему, тоже следует атаковать и я уверен, что атака удастся, раз он лично будет руководить ею. «Конечно мы все можем при этом погибнуть», продолжал Корнилов, «но, по-моему, лучше погибнуть с честью. Отступление теперь тоже равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония».

    «Оставайтесь у меня ночевать», неожиданно закончил он. «Вам сюда принесут сена». Оглядев его крохотную комнату, я не захотел стеснять Командующего армией и ответил, что доктор Трейман, осматривавший мою рану, обещал меня устроить в другой комнате, где приготовлены койки для раненых.

    (См. окончание).

    Атака Екатеринодара и смерть Корнилова
    (Окончание)
    Б. КАЗАНОВИЧ

    (Из воспоминаний участника 1-го Кубанского похода).

    31-го марта.

    Рано утром Корнилов выходил ненадолго из своей комнаты; встретив меня, он спросил, как я провел ночь. На мой вопрос: не будет ли каких-либо приказаний полку? Он ответил: «пока никаких — отдыхайте»!

    Персонал перевязочного пункта пригласил меня напиться с ними чаю в комнате, рядом с корниловской. Когда мы уже допивали свой чай, раздался взрыв, и с потолка и со стен посыпалась штукатурка. Но первому впечатлению я подумал, что снаряд разорвался под окном и спросил отшатнувшуюся от окна сестру милосердия, не ранена ли она? Но дыма не было, и я понял, что снаряд попал в комнату Корнилова. Бросившись туда, я вбежал в нее одновременно с адъютантом Командующего армией — это заставляет меня думать, что в момент взрыва Корнилов был в комнате один — может быть, впрочем, адъютанты успели выбежать и теперь возвращались обратно. В комнате ничего не было видно от дыма и пыли. Мы принялись расчищать ее от обломков мебели, и нашим глазам представился Корнилов, весь покрытый обломками штукатурки и пылью.

    Недалеко от виска была небольшая ранка, на вид не глубокая, на шароварах большое кровавое пятно. Его вынесли в коридор, а оттуда на носилках понесли на берег Кубани. Корнилов порывисто дышал. Ген. Романовский выбежал из комнаты, отделенной от Корниловской коридором, где он помещался с остальными офицерами штаба. «Неужели убит»? спросил он меня — «без чувств, но дышит». Больше у нас не было слов для выражения переполнивших нас горя и надежды...

    У крыльца ко мне подошел ген. Богаевский и приказал вести полк за наш крайний левый фланг к «Садам», где большевики теснили нашу конницу, «пока в бой не ввязывайтесь; вы наш последний резерв, но, в случае обхода с этой стороны, будьте готовы отразить его».

    Уже прибыв на новое место, я узнал, что Корнилов скончался, не приходя в себя. Скоро мы получили и приказ генерала Алексеева, посвященный памяти великого русского патриота. В заключение, в приказе говорилось о вступлении генерала Деникина в командование армией.

    Для грустных размышлений о погибшем вожде не было времени: показалась наша отходящая конница, затем на опушке «Садов» появилась спешенная конница противника. Приходилось выбирать места для пулеметов и расположить своих 300 стрелков так, чтобы приготовить врагу достойный прием.

    Впрочем, дальше опушки «Садов» большевики не пошли, и я простоял целый день в бездействии, не отвечая на безрезультатный огонь противника, патроны надо было беречь для более важного случая.

    Не берусь судить, был ли то обход или маневр для парирования обхода нашей конницы, как бы то ни было, большевики удовольствовались вытеснением нашей конницы из «Садов». Я склонен думать, что виденные накануне густые колонны с обозом, двигавшиеся в этом направлений, были беженцы и наименее стойкие защитники Екатеринодара, отходившие на север вдоль Черноморской жел. дороги.

    Перед вечером я получил приказ об отступлении, которое должно было начаться с наступлением темноты. Начался новый период жизни Добровольческой армии...

    Существует мнение, что, останься жив Корнилов, он погубил бы армию новой атакой. Даже если бы Екатеринодар был взят, говорят сторонники этого мнения, мы в нем были бы окружены, и он стал бы могилой Добровольческой армии.

    Конечно, трудно гадать о том, что было бы, но думаю, что высказывающие такое мнение не учитывают значения победы. Не надо забывать, что Добровольческая армия, не знавшая до тех пор неудач, со взятием Екатеринодара, окончательно упрочила бы за собой славу непобедимой. Кубанцы поднялись бы и быстро пополнили бы ряды армии. В случае удачи, мы выиграли бы несколько месяцев, а это по нынешним временам целая вечность*)...


    *) Я этим не хочу сказать, что и после смерти Корнилова следовало атаковать. Смерть его произвела на войска удручающее впечатление и новое командование не могло с первых шагов ставить на карту самое существование армии.


    Повторяю, трудно гадать о том, что было бы, а еще труднее нам, простым смертным, понять и судить героя. Мир его праху.

    Б. КАЗАНОВИЧ.
    27 марта 1919 г.

    Борьба за возрождение России
    А ЛУКОМСКИЙ

    «Одним из отличительных признаков великого народа служит его способность подниматься на ноги после падения. Как бы ни было тяжко его унижение, но пробьет урочный час, он соберет свои растерянные нравственные силы и воплотит их в одном великом человеке или в нескольких великих людях, которые и выведут его на покинутую им временно прямую историческую дорогу».
    Профсссор-Академик В О. КЛЮЧЕВСКИЙ.

    К вакханалии, созданной революцией и приведшей к полному разложению армию и к смуте в стране, прибавился новый ужас — захват центральной государственной власти шайкой интернациональных негодяев. Нависла угроза над самим бытием России — как великой и национальной Державы.

    На мрачном фоне общей растерянности и разрухи, в ноябре 1917 года, с Дона прозвучал призыв о необходимости начать вооруженную борьбу с разрушителями русской государственности. Генералы Алексеев и Корнилов решили сформировать добровольческую армию для спасения России, а Донской атаман генерал Каледин задался целью установить порядок на Дону, поднять его против большевиков и создать для Добровольческой армии прочную исходную базу.

    На призыв русских патриотов и военных вождей, пользовавшихся громадным авторитетом и всеобщим уважением, начали стекаться на Дон со всех концов России офицеры, юнкера, кадеты, воспитанники гражданских учебных заведений и честные русские граждане, желавшие помочь работе по спасению своего отечества; прибывало некоторое, хотя и незначительное, число простых солдат, не забывших свой долг перед Родиной.

    Началось формирование Добровольческой армии и одновременно началась и борьба с большевиками, решившими раздавить народившееся «контрреволюционное гнездо».

    Пробираться на Дон стало трудным уже с декабря 1917 года и сформированная маленькая Добровольческая армия, буквально истекая кровью и очень слабо пополняемая, героически отбивалась в окрестностях Новочеркасска и Ростова от большевиков, наседавших на нее со всех сторон. Дон окончательно развалился и армия принуждена

    была, в феврале 1918 года двинуться на Кубань, где, как рассчитывали генералы Алексеев и Корнилов, предполагалось усилиться Кубанскими казаками и получить новую базу для борьбы с большевиками. Но и эта надежда рухнула и, потеряв генерала Корнилова, своего героя-вождя сраженного русским снарядом 31 марта 1918 года на берегу Кубани, остатки Добровольческой армии были отведены генералом Деникиным обратно на Дон...

    Неудачно закончился первый период борьбы с большевиками, но эта эпическая борьба явилась первым проявлением совести и чести русского народа, одурманенного ложными лозунгами большевиков и начавшего разрушать свою Родину. Толчок данный первыми добровольцами нашел отклик в других районах России и вновь разгорелась борьба с большевиками на юге России, в Сибири, в Архангельском районе и в Прибалтийском крае.

    В течение вооруженной борьбы с большевиками, продолжавшейся до ноября 1920 года, было несколько периодов когда казалось, что близок момент падения советской власти. Но русский народ в своей массе еще не изжил большевизма и интернационал, руководя одурманенной рабочей и крестьянской массой и терроризируя непокорных, а также, найдя поддержку против «белого» движения в социалистах, одержал победу. Вооруженную борьбу пришлось прекратить и всему противобольшевицкому покинуть Родину...

    Для слабых духом представилось, что все погибло. Но это не так; не может быть такого эпилога для драмы, переживаемой великим русским народом!

    Русское воинство и честная русская эмиграция, выброшенная за пределы своей Родины, с каждым днем очищаются, крепнут, учатся, сплачиваются около Церкви православной и готовятся отдать СВОИ силы на служение России. Все вести идущие с Родины определенно показывают, что в русском народе просыпается совесть и он, вернувшись к Вере Православной, готовится на смертный бой с захватчиками власти и их приспешниками коммунистами.

    Уж слышится дальний благовест пасхальных колоколов и все чаще и громче произносится Имя Того — Кому, очищенный своими страданиями, русский народ поручит вывести его на временно покинутую им историческую дорогу.

    Верим, что близок час, когда Верховный Вождь, в полном единении с Церковью Православной и Русским народом возродит поруганную Святую Русь.

    А ЛУКОМСКИЙ.
    25 декабря 1925 г.
    Париж.

    Из книги ген. А. И. ДЕНИКИНА
    «ОЧЕРКИ РУССКОЙ СМУТЫ»

    Последний приказ Генерала Корнилова.

    Копия.
    ПРИКАЗ Войскам Добровольческой Армии. № 185
    Ферма Кубанского Экономическ. Общества.
    Марта 29-го дня 1918 г. 12 час. 45 мни. утра.

    1)        Противник занимает северную окраину города Екатеринодара, конно-артиллерийские казармы у западной окраины города, вокзал Черноморской железной дороги и рощу к северу от города. На Черноморском пути имеется бронированный поезд, мешающий нашему продвижению к вокзалу.

    2)        Ввиду прибытия ген. Маркова с частями 1-го Офицерского полка, возобновить наступление на Екатеринодар, нанося главный удар на северо-западную часть города.

    а)    Генерал-Лейтенант МАРКОВ. — 1-я бригада. 1-го Офицерского полка 4-ре роты, 1-й Куб. стрелк. полка один батальон, 2-я отдельная батарея, 1-я Инженерная рота. — Овладеть конно-артиллерийскими казармами и затем наступать вдоль северной окраины, выходя во фланг противнику, занимающему Черноморский вокзал и выслав часть сил вдоль берега реки Кубани, для обеспечения правого фланга.

    б)    Генерал-Майор БОГАЕВСКИЙ. — 2-я бригада. Без 2-й батареи. 3-я батарея и второе орудие 1-й отдельной батареи. Один батальон 1-го Куб. стрелк. полка и первая сводная офицерская рота Корниловского Ударного полка. — Наступать левее Генерала Маркова, имея главной задачей захват Черноморского вокзала.

    в)    Генерал ЭРДЕЛИ. — Отдельная конная бригада, без Черкесского конного полка, наступать левее Генерала Богаевского, содействуя исполнению задачи последнего и обеспечению его левого фланга и портя железные дороги на Тихорецкую и Кавказскую.

    3)        Атаку начать в 17 часов сегодня.

    4)        Я буду на ферме Кубанского Экономического Общества. Подлинный подписал:

    Генерал КОРНИЛОВ. Верно: Полковник Барцевич.




    На смерть Генерала Л. Г. Корнилова.
    Б а л л а д а.

    По широкой степи буйный ветер шумит 
    И поет свою песнь одинокую,
    То заплачет слезой, то тоской защемит, 
    То навеет вдруг думу глубокую.
    Много горя встречал он на тучных полях 
    От Донских берегов до Кубани, 
    Много свежих могил утопало в слезах 
    В дни жестокой, кощунственной брани.
    Но одну из могил он не может забыть, 
    Там надежда России зарыта. 
    С той могилой хотел он кручину делить, 
    Что тоскою так нежно повита.
    Опустили туда ранней хладной весной 
    Честной рати вождя молодого, 
    Под печальный напев старой песни степной, 
    Песни шумного ветра седого.
    Без обрядов святых, бранных почестей, слез, 
    Ту могилу землей забросали, 
    И сравняли спеша холм несбывшихся грез, 
    Чтоб враги прах вождя не терзали.
    Был убит богатырь не в посильном бою — 
    За свободу плененной России 
    Отдал веру и жизнь молодую свою 
    Разъяренной и грубой стихии...
    Дней не много прошло, из могилы сырой 
    Прах тот вырыт был злыми врагами 
    И сожжен на костре, а ночною порой 
    Был разметан хмельными ногами.
    Каждый год в эту ночь буйный ветер шумит 
    И поет свою песнь одинокую 
    И могилу ту ищет, где вождь был зарыт, 
    Чтоб узнать его душу глубокую.
    N.



    Из книги ген. А. И. Деникина «Очерки русской смуты».

    ... Если бы в этот трагический момент нашей истории, не нашлось среди русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступления большевистской власти и принести свою кровь и жизнь за разрушенную родину, — это был бы не народ, а навоз для удобрения беспредельных полей старого континента, обреченных на колонизацию пришельцев с Запада и Востока.

    К счастью мы принадлежим к замученному, но великому русскому народу.

    Мы уходили.

    За нами следом шло безумие. Оно вторгалось в оставленные города бесшабашным разгулом, ненавистью, грабежами и убийствами. Там остались наши раненые, которых вытаскивали из лазаретов на улицу и убивали. Там брошены наши семьи, обреченные на существование, полное вечного страха перед большевистской расправой, если какой-нибудь непредвиденный случай раскроет их имя...

    Мы начинали поход в условиях необычных: кучка людей, затерянных в широкой Донской степи, посреди бушующего моря, затопившего родную землю; среди них два верховных главнокомандующих русской армией, главнокомандующий фронтом, начальники высоких штабов, корпусные командиры, старые полковники... С винтовкой, с вещевым мешком через плечо, заключавшим скудные пожитки, шли они в длинной колонне, утопая в глубоком снегу... Уходили от темной ночи и духовного рабства в безвестные скитания...

    — За синей птицей.

    Пока есть жизнь, пока есть силы, не все потеряно. Увидят «светоч», слабо мерцающий, услышат голос, зовущий к борьбе — те, кто пока еще не проснулись...

    В этом был весь глубокий смысл Первого Кубанского похода. Не стоит подходить с холодной аргументацией политики и стратегии к тому явлению, в котором все — в области духа и творимого подвига. По привольным степям Дона и Кубани ходила Добровольческая армия — малая числом, оборванная, затравленная, окруженная — как символ гонимой России и русской государственности.

    На всем необъятном просторе страны оставалось только одно место, где открыто развевался трехцветный национальный флаг — это ставка Корнилова.

    Первый кубанский поход — Анабазис Добровольческой армии — окончен.

    Армия выступила 9 февраля и вернулась 30 апреля, пробыв в походе 80 дней.

    Прошла по основному маршруту 1050 верст.

    Из 80 дней — 44 дня вела бои.

    Вышла в составе 4 тысяч, вернулась в составе 5 тысяч, пополненная кубанцами.

    Начала поход с 600-700 снарядами, имея по 150-200 патронов на человека; вернулась почти с тем же: все снабжение для ведения войны добывалось ценою крови.

    В кубанских степях оставила могилы вождя и до 400 начальников и воинов; вывезла до полуторы тысяч раненых; много их еще оставалось в строю; много было ранено по несколько раз.

    В память похода установлен знак: меч в терновом венце.

    Издалека, из Румынии на помощь Добровольческой армии пришли новые бойцы, родственные ей по духу.

    Два с половиной года длилась еще их борьба.

    И тех немногих, кто уцелел в ней, судьба разметала по свету: одни — в рядах полков, нашедших приют в славянских землях, другие — за колючей проволокой лагерей-тюрем, воздвигнутых недавними союзниками, третьи — голодные и бесприютные — в грязных ночлежках старого и нового света.

    И все на чужбине, все «без Родины»...

    Когда над бедной нашей страной почиет мир, и всеисцеляющее время обратит кровавую был в далекое прошлое, вспомнит русский народ тех, кто первыми поднялся на защиту России от красной напасти.

    Русскому офицерству
    Сергей ГОРНЫЙ

    «Добровольцы».
    Мы оборваны, мы голодны, 
    Но в руках у нас мечи, 
    Мы устали, наги, холодны, 
    Но в душе горят лучи!.. 
    Мы несем свой крест без ропота, 
    Не боимся страха шепота: — 
    «Берегитесь, враг кругом». 
    Чрез пустыню, с верой ясною, 
    Мы в страну свою прекрасную 
    Обновленные войдем!
    Верьте! Верьте! Пусть печальные 
    Нам пути вдали грозят, 
    В неба высь, где звезды дальние 
    Обращайте гордый взгляд! 
    Пусть мы наги, бледны, голодны — 
    Страха нет у нас в груди: 
    Мы в бою — спокойно холодны, Край родимый впереди!
    За него, с надеждой ясною 
    Жизнь не жалко нам отдать... 
    Жертва будет не напрасною, 
    Встанет Родина опять, 
    И, пустынями палимыми, 
    Не боясь в них ничего, 
    Подойдем мы — пилигримами 
    К Граду Бога своего.
    И измученные, бледные, 
    У подножия креста 
    Сложим мы мечи победные, 
    Славя Господа Христа.

    Кн. Ф. КАСАТКИН-РОСТОВСКИЙ.
    Март 1919 г. Добровольческая Армия.



    Русскому офицерству.

    Разве это было не так? Припомните.

    Всегда интеллигенция, типичная российская — жила какой-то особой, кастовой жизнью. Тонкой коркой с дразнящим и ярким цветением мысли — над большими молчаливыми, глубинными пластами народа. И сама эта корка расщеплялась, кололась, трескалась на отдельные лучиночки, на отдельные пластиночки. Точно и впрямь слоистая кора. И, припомните, — каждая пластинка, каждый листок жил своей объединенной, самодовлеющей жизнью. У сектантов, в глубинах религиозной вражды—также заострялась взаимная рознь, отчетливая глухая застегнутость толков — как в интеллигентской толще. Каждая группка считала, что правда у нее, возглашала это с истерической, озлобленной уверенностью, с неистовством, с изуверством. Социал-демократы — расщеплялись на «искровцев», «плехановцев», «твердокаменных». Общинники на «эсэров» и «энэсов». Потом шли подсобные ветви: «бунды», «п. п. с.» и «дашнакцутюны». Каждый считал, что истина у него, с той горячностью и нетерпимостью, которые рождаются только у молодых прозелитов, у схвативших верхушки учения, у прослушавших только первые гулкие каноны. Понятно это было молодое хмельное бродило творческой мысли. Дрожжи и пена, и пузыри были еще на поверхности. В нем была едкая острота свежести. И все. Ни глубины, ни органичности, ни продуманной до дна проникающей густоты мысли. 905-й год пришел весь обвенчанный, как стружками, шинкованною мудростью Каутских, Жюль Гедов и Лафаргов в пятикопеечных брошюрах «Молота» и «Буревестника». Это была большая отъединенная секта, замкнутая и разъедаемая внутри. Это была каста со своим особым бытом, своею моралью, своими канонами и своею узкою, четкою и карающей скрижалью законов.

    Вы помните, понятно, этот быт.

    Чеховские доктора и провинциальные акцизники, Кулигины из «Трех сестер», и земские «принципиальные» работники, подписчики «Русского Богатства», презиравшие Тугана-Барановского за марксизм, и послушники «Мира Божьего», чуравшиеся Михайловского за мелко-буржуазный апофеоз личности. Там, где мысль углублялась, она цвела «ревизионизмом», «бернштейнианством», бердяевским «возвратом к идеализму», а порой даже чулковским «мистическим анархизмом». Там, где она мелела и плыла меж плоских, песчаных житейских берегов, — она сводилась просто к несложному катехизису штампованного интеллигентского мышления к сотне «принципов», навернутых в мозгу на валик. Плакали на Татьянин день, вспоминали «альму-матер», пели «Гаудеамус», толстели, коснели, плесневели. Но держались крепко. «Принципиально».

    «Принципиально»...

    Эта каста обвиняла офицерство, прежнее кадровое офицерство в сектантском, отъединенном духе, а сама была пронизана гордыней и нетерпимостью, фанатизмом и узостью.

    И жизнь, великая затейница, выдумщица и пересмешница — так повернула свой узор — (как стеклышки в детской игрушке, где в зеркальной трубке складываются цветные осколочки разными арабесками) — так повернула, что поменяла людей местами, странно и причудливо совлекла с пьедестала одних и короновала других.

    И рыцарство и принципиальность оказались у них, у этих, «отвергаемых»...

    «Прин-ци-пи-аль-но»...

    Так с надменной гримасой своей избранности, прошла весь свой путь «интеллигентщина». Не о нутре ее речь, не о той часовенке, где не потухла свечка четверговая, пламенеющий язычок веры, «аще за други своя». Не о тех сотнях и тысячах, что любили народ и в нем Русь, — пускай ошибочной, заблудшею, но все же жертвенной любовью. Речь о шуршащем и осыпающемся пустоцвете, о средней, о «панурговой» массе. Не об интеллигенции, а об «интеллигентщине». Хотя и в избранных и в жертвенных слоях своих — интеллигенция тоже была и замкнутой, и сектантской, и нетерпимой. Но здесь это умерялось красотой настоящего подвига, глубиною, верой, порывом. У масс, в «интеллигентщине» это все мельчало. Червонец менялся на звонкие, новые, отчеканенные гривенники. И благородный звон тонул в ухарском звякании. В массе вера одиночек превращалась в бездейственный фанатизм. Там было оправдание: — вера, жертва, подвиг. Здесь, в жизни, в быту, внизу — была нетерпимость, изуверство, внешние догмы партийных канонов, принятых не из-за внутреннего пламенеющего порыва, а из-за общности, стадности. Как форма. Как студенческие наплечники.

    Были еще на Руси — другие наплечники. Их считали принадлежностью касты. С ними сочеталось понятие об узости, казарме, отжившей сословности, карьеризме. Патент на интеллигентность был прочно взят и все, кто были вне круга избранных, особенно офицерство, были врагами, париями, несподобившимися.

    Пришел черт и перетасовал колоду русской жизни. Не спрашивая азартных игроков, не посмотревши в каноны и святцы, не осведомившись с какой карты собирался пойти сам «председатель Учредительного Собрания» — Чернов, проводивший эсэровскую масть в козыри — взял и перетасовал... И что же? Тузы стали двойками совнархозов, смирившимися, блеклыми оппозиционерами. В интеллигенции, в средней и массовой — не родилось (быть может, и не могло родиться) пафоса борьбы. Куда делся канон «принципиальной» жизни? Ведь при самодержавии боролись против «жандармов и тюремщиков»? Почему же теперь только жалуются дрезденским партейтагам? Почему?

    Потому что мысль, и пафос, и гордые клики, и броские лозунги — все это было только цветением. Внутри не было стальной и пружинящей воли. Не было волевого бицепса. Он поник и смяк за библиотечною полкой, в брошюрной пыли. Жизнь, наглая и смешливая, раздула, развеяла на сквозняке картонные домики, — взяла хилых за горло и согнула их выю под ярмо. Большой торной дорогой пошла интеллигенция на Руси. На Голгофу пошла с мукой и крестным страданием. Бездейственная и не волевая, она, понятно, не могла обрести силы и стойкости. Просто вдруг сразу смякла и поникла.

    И сила, стойкость и «принципиальная» борьба против насилия заострилась не у них, а у тех, ранее «недопущенных» в интеллигентские святцы, у «казарменных», у «отсталых»...

    Против «насилия, произвола и деспотизма» борется и боролось офицерство. Десятки и сотни тысяч безвестных могил и вдоль Волги, и на Дону, под бесчисленными Харциссками и Дебальцевами. Почему же вы, «принципиальные» не пошли? Почему вдруг «принципиально» высказались против «вооруженной тактики»?

    Почему их жены и близкие в концентрационных лагерях, а Дан «прибыл» в Ревель и Чернов вывез всю семью? Они, перенявшие от вас флаг принципиальной борьбы, который Керенский уронил, убегая переодетым из дворца — не смогли и не смогут вывезти свой семьи? Почему же?

    В низкой, сводчатой караулке собрались у Зубова — Пестель, и Рылеев, и Трубецкой. Расстегнули офицерские мундиры, и билось ПОД ними горячее сердце, полное любви к народу. А потом, уже через сто лет — как странно! — эта действенная любовь проснулась опять у тех, кто долгие годы жил в дисциплине и стойкости, в траншейном и смертном общении с солдатом, которого видел тут же в окопе, а не чрез близорукие, интеллигентские очки. Легче читать доклады об учредительном собрании, не краснея выступать в «прениях» о России, запутанной в тенетах «интеллигентщины» и в сетях самовлюбленной, ставшей «калифом на час» и ныне навеки усопшей «эсеровщины», — чем производить лагерное учение в Галлиполи. Где «принципы»? Где борьба действеннее? Почему семью галлипольца не выпустят? Большевики понимают. Большевики не глупы: выпускают за заслуги. Ибо велики и неисчислимы заслуги эсэров пред большевиками. Дорожку утоптали, подготовили, ворота настежь раскрыли.

    * *
    *

    Я помню до сих пор это побледневшее усталое лицо, эту утомленную, актерскую декламацию. Керенский говорить на Московском Государственном Совещании. Это был апофеоз «интеллигентщины», — неврастенической, цветистой, упоенной гашишем. Словно символ безвольной, мечтательной массы — был этот один человек.

    Потом, через несколько месяцев, рванувшись в Гатчину, он с заднего крыльца, и, окруженный немногими друзьями, в теплой женской кацавейке, — тихо и озираючись ушел. Скрылся. Жизнь свою спас. Ибо принципы это одно — а жизнь, живая, всамделишная, с последующим (чего доброго?) Учредительным Собранием и (кто знает?) новою властью — это другое. Нужна реальная тактика, а не мечты. Неправда ли? И не потому ли на том же последнем совещании, разворачивая гирлянды декламаций — он, с неврастенической паузой «под Орленева», простонал: «Я растоптал цветы своих мечтаний». Понятно, к чему мечты и принципы? Нужна реальная тактика. Это — как странно! — сказал и Ллойд Джордж, позвав Кремль в Геную. Нужна реальная тактика. Тихо, на цыпочках, чтоб не увидел ставший ненадежным конвой, подошел к телеге переодетый крестьянкою. Сел, свесил ноги и поехал к границе. В это время у Зимнего расстреливали последних юнкеров и переодетых в шинели женщин. А переодетый в женское мужчина («железом и кровью!») тихо и осторожно подъезжал к границе, к спасению.

    — «Ваше Превосходительство», — сказал Духонину дежурный. «Есть телефонограмма о том, что Крыленко с матросами уже выехал сюда. Поезд стоит на третьем пути. Если вы не уедете — ни за что нельзя ручаться». И вот, в «казарменной» душе, началась борьба. Подумал, отрицательно покачал головой, посидел. Потом встал, оделся и пошел на третий путь. Взялся было за вагонные поручни, потом резко повернулся и пошел обратно. Во имя мечты. Не так ли? Во имя принципов. Не так ли? Вопреки очевидной и ясной «реальной тактике» жизни. А потом через полчаса к платформе подлетел поезд Крыленки и еще через полчаса в товарном вагоне в углу полустоял труп Духонина. Кто-то из матросов воткнул ему в рот папироску.

    А ведь мог спастись. Но вот почему-то не спасся. А тот, из Гатчины, мог остаться, но почему-то, — подите, вот, — спасся.

    Два итога. Один итог интеллигентщины, безвольной, самовлюбленной, фразерской, утерявшей принципы, обманчивой и сгнившей. Пустоцвет. Итог, по которому платит вся Русь. Платит братской, кровавою склокой. И волжскими трупами, вырытыми из земли и поеденными. И посеревшею жизнью, обескрыленною, приникшею к земле.

    И другой итог. Жизни в духе и гордости. Дисциплинированной, выверенной, как компас души русского офицерства. Вот кто поднял выпавший флаг «принципиальной» борьбы и жизни.

    Когда стрелка компаса показала «Смерть» — пошел так просто и ясно, куда надлежало. Ибо привык. Ибо на войне — смерть не декламация, а ежеминутная пришелица, осеняющая своим покрывалом то одного, то другого. В траншеях «принципам» и научился. Ибо настоящая смерть — не монолог сред Черновых и Некрасовых, не пафос минуты и не тихое на цыпочках бегство с заднего театрального крыльца, когда пред рампою еще кончают расстреливать юнкеров, женский батальон и Духонина.

    Смерть — это смерть.

    И если интеллигентщина — подвязав косу и юбку, сбежала, — то интеллигенция, настоящая и жертвенная, та, чьи семьи не «возвращаются», та, чьи принципы не знают «реальной политики» — возрождается в лучших традициях своих. Она у тех, с кем был Духонин. Она была на Галлиполи. Она сейчас в Болгарии. Там ищите грядущего подвига.

    Сергей ГОРНЫЙ.

    Незабываемое
    Е. КОВЕРНИНСКАЯ

    Мне хочется поделиться воспоминаниями о моих случайных встречах, если только это можно назвать встречами, с великим русским патриотом, с собирателем Добровольческой Армии, с генералом Михаилом Васильевичем Алексеевым. Пусть простят мне смелость, с которой я берусь писать о том, чье имя принадлежит истории, чьей деятельности грядущие историки наших дней, посвятят свой лучшие страницы, светлая память о ком всегда будет жить в сердцах всех истинно русских людей. Но в грозном и сумбурном вихре событий, которым мы все были захвачены, рядовые обыватели делались свидетелями, а иногда и действующими лицами исторических событий и сталкивались в повседневной жизни с людьми, которых, увы, уже нет с нами, но каждое воспоминание о которых близко и дорого нам. И я бережно храню в душе несколько неизгладимых воспоминаний о встречах с людьми перед памятью которых я преклоняюсь, о событиях подлинно героических, свидетельницей которых Бог дал мне счастье быть и которые сохранили во мне непоколебимую веру в русский народ и будущее восстановление России в прежнем величии.

    Позвольте же передать вам, как умею, встречи мои с Михаилом Васильевичем Алексеевым, не как с начальником штаба Верховного Главнокомандующего, не как с основателем и вождем Добровольческой Армии, а как с русским человеком горячо верующим, глубоко любящим Россию и страдающим за нее и ее сынов, таким большим и таким бесконечно простым русским человеком.

    Февральский переворот застал меня в г. Могилеве, где муж мой служил в штабе Верховного Главнокомандующего. В те сумбурные дни, в Ставке, как и по всей России, царило полное смятение и только генерал Алексеев, принявший на себя бремя ответственности за судьбы Армии, работавший день и ночь, руководя операциями на внешнем фронте, ведя борьбу за жизнь Армии с новой властью, преступно разлагавшей ее неуместными и легкомысленными реформами, находил еще время вникать в жизнь Ставки, не давая ей уклоняться от прежнего русла. Ставя благо России превыше всего, не щадя своего слабого здоровья, не заботясь о немилости нового правительства, Главнокомандующий боролся до последней возможности с разрушителями России. И вот, в это то время напряженной борьбы, судьба столкнула меня с генералом Алексеевым в минуту запечатлевшуюся на всю жизнь в моей душе. Было 6-го мая, день Рождения Государя Императора. Я пошла помолиться в церкви Ставки, в которой всегда молились Государь и Наследник, а во время своих довольно частых посещений Ставки и вся Царская Семья. Не могу передать чувства горести и невольного негодования охватившего меня при входе в церковь. Церковь, в которой всегда молился Государь, церковь, которая бывала переполнена толпою людей, в которую приходилось пускать только по билетам, была пуста в день Рождения Государя, в этот, такой тяжелый для Него, год, несмотря на то, что в Ставке все еще оставались на прежних местах. Было два, три приезжих с фронта офицера, несколько Могилевских обывателей, несколько случайно забредших баб и никого, решительно никого из ставочных. С грустью слушала я прекрасную службу и, глядя на пустой левый клирос, обычное место Царской Семьи, вызывала в памяти образ Государя, прелестные детски чистые личики Наследника и Великих Княжон, еще так недавно видневшиеся оттуда, и горячо молила Бога сохранить их. Служба незаметно подходила к концу. Протопресвитер Георгий, имевший мужество молиться о здравии Государя и его Семьи, в те дни, когда даже с церковного амвона зачастую говорились хвалебные речи разрушителям России, вышел с крестом. Я прошла вперед и тут только увидела в правом приделе, скрытого колонной, на коленях перед образом Богоматери генерала Алексеева. Весь поглощенный молитвой, с просветленным лицом, по которому катились крупные слезы, он несомненно молился не о себе. Я видела много раз людей молившихся искренно, отдававшихся целиком молитве, но другой такой молитвы я не видела и, верно, не увижу никогда.

    Еще раз в Могилеве я видела Михаила Васильевича в печальный день его отъезда оттуда, когда смещенный с поста Главнокомандующего «его высокопревосходительством» господином присяжным поверенным Керенским, с наглой самоуверенностью игравшим судьбами Армии и России, он уезжал в Смоленск, насильно разлученный с Армией так верившей в него и видевшей в его мудрой опытности свою опору. Как не походил этот скромный отъезд на помпезные путешествия г-на Керенского. Эта «жемчужина русской революции» перевозилась не иначе как в поезде Государя, в сопровождении не столь блестящей, сколь многочисленной свиты различных прихлебателей, и ревниво следила, чтобы официальные власти встречали ее по церемониалу, превосходившему торжественностью встречи Высочайших Особ. Отъезд генерала Алексеева был прост, как и все, что он делал. Прост был приказ, которым он прощался с Армией, просты его прощальные слова, обращенные к его многолетним сотрудникам, но какой искренней любовью, какой скорбью о России были проникнуты эти простые слова и как величественно выделялись они на фоне пышных и бессодержательных фраз, извергаемых в таком обилии в то время, богатое театральными эффектами, так дорого стоившими России. С каким тяжелым чувством собрались в тот памятный день, на платформе Могилевского вокзала, все офицеры старой Ставки, говорю старой, потому, что в то время уже прибыл в Могилев генерал Брусилов со своими приспешниками, но ни у него самого, ни у кого либо из них, не хватило такта приехать на вокзал проводить бывшего Главнокомандующего, или хотя бы нарядить почетный караул до Смоленска, что сделал по собственной инициативе, доблестный командир Георгиевского батальона, полковник Тимановский, несмотря на протесты Михаила Васильевича, расстроенного этим лишним доказательством любви и глубокого к нему уважения. На вокзал генерал Алексеев со своей всегдашней пунктуальностью прибыл минута в минуту. Видимо сильно взволнованный своим отъездом, он обошел, на прощанье, всю группу провожающих, с каждым обменялся сердечным рукопожатием, каждому нашел сказать несколько простых, искренних слов и тотчас же скрылся в вагоне отходящего поезда, увозя с собой столько искренних напутствий и благословений и оставляя всех в страхе и неизвестности за судьбы Армии, лишенной его мудрого руководства. В самом непродолжительном времени и Россия, и Армия, и маленькая Ставка увидели кого они лишились в лице Алексеева. Скажу о том, что видела сама: с его отъездом при благосклонном участии Брусилова, пошедшего рука об руку с г-ном Керенским в деле углубления революции, в Ставке водворилась полная дезорганизация, и началась вакханалия процессий, митингов и всего подобного, практиковавшегося уже по всей России, но еще не знакомого Ставке, благодаря присутствию там генерала Алексеева.

    Год 1918 — первый поход, Добровольческая Армия... Где найти слова, чтобы говорить о них, да и нужны ли они? Не говорит ли красноречивее всяких слов о героической борьбе, мужественных смертях, беспримерных подвигах, меч в терновом венце, национальное знамя воздвигнутое героизмом — прекрасная эмблема первого похода, символ самопожертвования во имя Родины. Генерал Богаевский сказал когда-то: «Знак первого Кубанского похода, дает участникам его единственное право — глядя на него вспоминать все трудности этого похода». Нет, не только это, он в наши дни дает право гордиться именем Русского, он говорит о том, что Родина, подвиг, честь не пустые слова, что не перевелись еще рыцари на Русской Земле, что России есть еще кем гордиться, что не умрет страна у которой есть такие сыны.

    Восемнадцатый год, кто же забыл его. Поэт сказал :

    «Рожденные в годы глухие, 
    Бытия не помнят своего, 
    Мы ж дети страшных лет России, 
    Забыть не в силах ничего.»

    — И не надо забвенья, пусть всегда живет в нашей душе воспоминание о тех грозных годах, осеняемое памятью о всем истинно прекрасном, что дала нам Добровольческая Армия и ее вожди. Восемнадцатый год, когда я теперь возвращаюсь к нему памятью, у меня невольно напрашивается одно сопоставление, мне вспоминаются прекрасные очерки Короленки из жизни Уральских казаков и рассказ о странствиях ходоков, посланных Уральцами, в конце прошлого столетия, на поиски легендарного Беловодского Царства истинной веры. Какой трогательный и трагический анахронизм эти суровые мечтатели, отправляющиеся в наш практичный торгашеский век, разыскивать сказочную Беловодию, руководясь смутными преданиями и легендами об этой обетованной земле. Какая вера, какая тоска по прекрасной Беловодии влекла их. И не походили ли на них первые добровольцы и последовавшие за ними тысячи людей, отправлявшиеся в 18 году со всех концов России на Дон и Кубань, в поисках своей Беловодии, истинной Великой России. Не так же ли блуждали они сред чуждых им озверелых масс одержимых большевизмом, веря и боясь верить, что, где-то там еще сохранился уголок Русской земли, где высоко держится национальное знамя, где не попираются Божеские и человеческие законы, где ведется упорная борьба за жизнь России. Не так же ли шли они влекомые верой и любовью к России, руководясь лишь смутными слухами доходившими до них, не останавливаясь ни перед какими препятствиями. Сколько отважных, имена их Ты Господи веси, погибло на этом пути, где путеводными огнями горели имена Алексеева, Корнилова, Деникина. Добровольческая Армия, трижды благословенная Беловодия, почему не дано нам вернуть то время и вновь очутиться на пути к тебе?        

    В восемнадцатом году и мне довелось пережить счастье попасть в Добровольческую Армию. Как забыть тот день когда из замученной, залитой кровью, заплеванной красными тряпками, декретами, семечками Москвы, я попала на гостеприимный Дон, в Новочеркасск, эту тогдашнюю столицу нашей Беловодии. Не раз в пути, проезжая чрез изуродованный на немецко-украинский лад Киев, с его добровольным лакейством, опереточными войсками, нелепым языком, через Ростовский вокзал, украшенный неизвестными мне дотоле Донскими флагами и к сожалению, слишком хорошо знакомыми немецкими касками, я начинала сомневаться, да полно, существует ли она эта прекрасная «Беловодия»? Не сказка ли это, которой утешают себя измученные, изверившиеся люди? Но нет, я попала в Новочеркасск, увидела дорогое трехцветное знамя, настоящих русских людей...

    В Новочеркасске опять увидела Михаила Васильевича Алексеева в церкви, на отпевании мальчиков-добровольцев, погибших в первом походе. Посреди величавого Платовского собора возвышалось девять деревянных детских гробов. Чья преступная рука осмелилась принять на себя кровь этих детей, чьи имена, подвиг, страданья известны одному Богу? Кто были они, восставшие за честь и спасение Родины, пытавшиеся слабыми детскими руками воздвигнуть русское знамя втоптанное в грязь изменниками, продавшими Россию. Имена их не удалось восстановить, родные не провожали их к месту последнего успокоения. Они погибли смертью храбрых в партизанском полку, тела их предали отпеванию и готовились хоронить с воинскими почестями. Но никогда матери не разыщут их безымянных могил, не оросят их своими слезами. За их гробами стоял и плакал тот, чей призыв вдохновил их на подвиг, за кем они пошли оставив семью и дом. Как любящий отец оплакивал генерал Алексеев убитых мальчиков партизан, на месте родителей за их гробами шел он на кладбище и там у свежих могил сказал с грустью и горечью — «Я бы поставил им памятник — разоренное орлиное гнездо, в нем трупы птенцов и на нем написал:

    «Орлята умерли, защищая родное гнездо, где же были в это время Донские орлы?»

    Е. КОВЕРНИНСКАЯ.

    Монтмартрский шофер
    Евгений ТАРУССКИЙ

    Я — шофер... Я — шофер этих ярких, монтмартрских ночей, когда режет глаза электрический свет фонарей, когда женщины с пурпуром крашеных губ отдаются в фокстроте, а негр в джаз-банде так груб...

    Я — шофер... Я всю ночь на чеку. Я стою у блестящих огнями дверей, а потом, по зеркальному полу аллей Елисейских, заснувших полей — я влюбленных, как птица, стрелою помчу...

    Там, внутри ресторанов, роскошных ночных кабаков, льются песни родные, знакомых хоров, на забаву богатых, и властных, и гордых людей, в Вавилон современный приплывших из дальних морей...

    Я — шофер...

    Но не тот я — парижский шофер-буржуа, чья размеренно жизнь течет, как вода, кто обедает ровно всегда «а миди», в «Рандеву де шофер», в небольшой брассери... ест салат, наполняя свой «вер» неизменным всегда «ординэр» и задумчиво глядя в спокойную даль, набивает «са пип» табаком «капораль»...

    Я — шофер...

    Но — иной... непонятный и им — бесконечно чужой...

    От холодных лучей многоцветных реклам закрываю глаза и душою я там... далеко... далеко от парижских ночных кабаков, там, в тиши деревенских лесов и садов... с колоннадою дом и беседка, как гриб, и аллея столетних, прадедовских ЛИП...

    Сладок этот природы таинственный плен... И в раскрытые окна рыдает Шопен... И она, так воздушна, чиста и легка, там с цветами стоит у окна...

    От холодных лучей многоцветных реклам закрываю глаза и душою я там... далеко от парижских, ночных кабаков... под знаменами старых, российских полков, тех могучих детей Великана Петра, чье во всех прозвучало столицах «ура»!..

    Закрываю глаза и душою я там... под Варшавой на Бзуре, Карпатских горах, в Трапезунде, Шампани и Минских лесах... Там, где слава, последняя Слава Петра догорела, как вечером гаснет заря...

    Где свернули полотнища старых, священных знамен, молчаливых свидетелей прошлых времен, и с великою скорбью и болью в сердцах унесли их в изгнанье, тиранам на страх...

    Закрываю глаза и душою я там... с молчаливым Вождем прохожу по степям, по кубанским станицам, Донским берегам... На груди моей — знак — меч в терновом венце... и. застыла печаль на усталом лице...

    Я — шофер!.. Я — шофер этих ярких, парижских ночей, когда режет глаза электрический свет фонарей... Когда женщины с пурпуром крашеных губ отдаются в фокстроте, а негр в джаз-банде так груб...

    Евгений ТАРУССКИЙ.

    «И было и не было»
    П. ПАДЧИН

    Собралась компания артиллеристов. Народ все больше молодой, живой, веселый и хороший. Все сгрудились к столу. И только в стороне сидит один — должно быть «старшой». Лет он средних, и не то, чтобы сумрачный, однако нрава серьезного, но только пока не разговорится, а заговорит — тоже зубоскал. И вот пошла молодежь языками щелкать: того заденет, этому попадет, и слова их не злые, но едкие, как перец в нос, а иной раз уж такие острые, как тонкие иглы.

    Один из них, который посмелее да посмешливее и говорит: «Господин полковник, а господин полковник, расскажите что-нибудь серьезное, надоело смеяться!» «Старшой» осклабился, но за словом в карман не полез: «Что ж, смейтесь! Полезен нашему командирскому здоровью ваш крепкий смех. Ну, да коли уж надоело и устали вы смеяться, то слушайте!— расскажу, но из другой области.»

    Все придвинулись теснее, потому что знали и чувствовали, что разговор будет о бессмертном народном вожде, их кумире, Корнилове.

    «Во время 1-го Кубанского (Ледяного) похода я был в офицерской батарее. На одном из тяжелых переходов наших бесконечных мытарств, нам особенно долго и упорно пришлось работать, чтобы загатить болотистую преграду через камыш, шириной сажен сорок. Сначала прорубили узкий проход, затем вязали нечто в роде фашин и, расширяя все более и более коридор для прохода артиллерии и повозок с ранеными, после сверхчеловеческих «корниловских» усилий, построили путь для движения.

    Мы обманули бдительность врага и, демонстрируя и распустив слухи о движении в одну сторону, пошли совершенно в другую. Необходимо было выйти из кольца, которым всегда и везде большевики нас окружали из-за громадного, подавляющего численного превосходства, в то время, как нас была маленькая горсточка. Моя батарея должна была проходить последнею и я уже перевел три орудия, как сзади услышал шум, всплеск воды и падение тяжелого. Корнилов, следивший за переправой, как самый чуткий барометр, кинулся туда, я за ним.

    Последнее орудие свалилось и загрязло в болоте со всей запряжкой. После тяжелых усилий вытащили лошадей, но с орудием ничего не могли сделать, а близился рассвет. Тогда я обращаюсь к Корнилову и говорю ему: «Позвольте, Ваше Превосходительство, остаться мне при пушке одному.» Он пытливо, глубоко, но ласково посмотрел и говорит: «Знаю... Не надо... — Вы останетесь только до тех пор, пока рассветет, а потом заберите лошадей, выньте замок и все ценное-нужное, испортите орудие и догоните нас. Храни вас Бог!» — И исчез.

    Со мной остались три ездовых при лошадях, и четыре номера, все молодежь, такие же хорошие, как и вы, зубоскалы. Я и говорю: «Господа, несколько минут отдыха и давайте попробуем вытащить орудие. Ведь, слишком тяжелая и какая-то стыдная потеря. Я думаю, что у Корнилова, где-то глубоко осталась надежда, что мы спасем орудие и поэтому он оставил нас здесь.»

    От страшной усталости, многих бессонных ночей, я сел и забылся, и единственно помню, как откуда-то появился знакомый мне казак-донец: крупный, с большой бородой, но пешком и еще я слышал, он сказал: «Никто тут Митрия не спрашивал?» И какой-то голос ответил: «А я, Сергей, вот и помоги нам, станичник.»

    Вопрос был странный, но, да все равно: — мрак надавил и я, сидя, уснул. Снится что-то неподобное. Митрий уже в шеломе, в стальных доспехах распоряжается княжеской дружиной, да еще и шутит: «Эй, говорит, пращники, что зазевались! Али чудно смотреть на диковинную нашу русскую машину — отродясь и при жизни такой не видали? Ну, живей, живей!» Развевается большая борода, гремят стальные доспехи дружины, быстро и спористо идет работа, — и пушка на этой стороне гати. Князь и дружина побежали в темноту и слышен говор: «Много еще будет работы впереди.»

    А тут в сторонке, так в полкамыша от моего места стоит седенький старичок-монах в клобуке с белым крестиком; согнулся и только глаза горят, в руках крест святой, слезы капают из глаз, а крестом он благословляет туда, куда ушел Корнилов, и губы его беззвучно шевелятся. Но вот и он стал расплываться и потонул в тумане. Что-то загремело и я проснулся. «Господин капитан, вот ваша лошадь! Скорее, кажется близко большевики! Орудие просто чудом вытащили и решили вас хоть несколько минут не беспокоить.»

    Я сейчас же догнал орудие, приказал номерам сесть и пошел рысью к отряду. Быстро нагнал свою батарею в арьергарде и под потоком нахлынувших впечатлений разговорился со своими и удивленно спрашиваю: Как, Сергей Петрович, так быстро удалось вам вытащить орудие?— «Просто чудо какое-то! Ну, да и Митрий этот самый нам очень помог; вытащили в несколько минут.»

    Я промолчал и оставил свою тайну при себе. Не успел я поделиться впечатлениями, как вижу Корнилова. Я кинулся к нему доложить, но он сделал жест рукою — «дескать, знаю». И вдруг ВПИЛСЯ куда-то в даль, где загорелась заря, упорным, сосредоточенным, но озаренным взглядом. Казалось, что он видит какую-то волшебную панораму и старается запечатлеть все мельчайшие подробности этой дивной картины. Не поворачивая головы к нам, а все куда-то устремленный, он сказал:

    «Спасибо вам, витязи древне-русские! От века и поныне вы делаете свое великое русское дело.»

    Красавец конь собрался в комок и вдруг порывистым броском, как на стальных пружинах, оттолкнулся от земли задними ногами и легко понесся вперед.»

    П. ПАДЧИН.

    Характерные особенности I Кубанского похода
    И. ПАТРОНОВ

    Сестрам милосердия, оставшимся с ранеными в ст. Елизаветинской.

    Вместе вы шли в ваших белых косынках, 
    И умирали за ближних своих... 
    С кровью в сердцах на кровавых носилках,
    Вы из под пуль выносили больных...
    Вместе терпели лишенья и голод... 
    Вместе вы мерзли в «Поход Ледяной»... 
    И, несмотря на усталость и холод, 
    Вы отвергали права на покой:
    Вы бинтовали в минуты привалов, 
    Вы обходили «тяжелых» в пути... 
    В «дневках» дежурили вы неустанно...
    И уж с зарею опять вам идти...
    * *
    *
    В бой вы ходили, любовью влекомые
    ... С марлей в руках и крестом на груди. 
    И, не теряясь, в минуты тяжелые
    Брали винтовки и шли впереди...
    * *
    *
    Все вы сносили с улыбкою светлой, 
    И лишь болезненно-детский упрек 
    В том, что не в силах вы вырвать у смерти, 
    Грустною тенью на очи вам лег...
    Так отдохните, хотя бы в могилах... 
    Пусть будет легок покров вам земной, 
    Чистые сердцем... богатые силой, 
    В жизни вам вечной —"Вечный покой!"

    Надежда ЗАБОРСКАЯ.



    Характерные особенности I Кубанского похода.
    (Доклад прочитанный 9 22 11 —25 г. в Белграде)

    Собираясь иногда здесь, господа, ради воспоминаний о недавнем пережитом прошлом, мы не столько излагаем факты, которые всем нам известны, сколько подводим итоги. На расстоянии нескольких лет события кажутся нам понятнее, яснее, и выводы поучительнее. Они интересны нам не только как воспоминания о дорогом прошлом, но главным образом, как урок на будущее.

    Всем нам памятны первые дни объявления войны в 1914 году. В те дни Россия была объята тем воодушевлением, внутренним подъемом, который редко и лишь в исключительные моменты бывает в жизни наций. Казалось, что вся страна, как один человек, стала на защиту своей чести, своих интересов и национальных задач.

    Чувствуя за собой такую единодушную поддержку и армия наша, Императорская армия, выступила в поход легко, даже беззаботно, уверенная в своих силах. Оттого то мы легко переносили невероятное напряжение первых походов и боев и даже крупные поражения, постигшие нас в В. Пруссии, казались нам лишь мелкими неудачами, легко поправимыми.

    Но воодушевление, порыв, как сильные чувства, скоро преходящи. Наступают будни и жизнь с ее обычными заботами входит в свое русло. Так и в данном случае. Затяжная война предъявила фронту и тылу суровые требования. Для выполнения их потребовались уже не моментальные вспышки чувств, хотя бы самых благородных, а твердое сознание долга, необходимости самопожертвования и действенной, не ограничивающейся только красивыми словами, любви к отечеству.

    Старая армия наша, проникнутая дисциплиной и боевыми традициями, выполняла свой долг в течение 2 1/2 лет (т. е. до революции). Сказывалась в ней усталость, разочарование, были даже моральные кризисы, недовольство. История показывает, что все это было и в западно-европейских армиях и даже в большей степени чем у нас. Но там государственные люди считали, что единственный выход — это дальнейшая борьба и победа во что бы ни стало. Средства к ней — новое напряжение и новые жертвы. У нас же полагали, что победы можно добиться при помощи внутренних переворотов или революций. И произошла так называемая «великая, бескровная».

    Старые лозунги — долг, патриотизм были отброшены и выдвинуты новые — делай что хочешь — грабь, ешь, пей, беги в тыл и т. п. В течение лишь нескольких месяцев старая армия наша, 200 лет строившая Россию и создавшая огромное, богатое государство, развалилась обратившись в вооруженную, разбойничью толпу. Для всех стало ясно, что с гибелью армии погибнет и Россия.

    При таких условиях генералы — Алексеев и Корнилов, решили спасти Россию созданием Добровольческой армии, поставив на ее знамени брошенные Российской толпой старые лозунги: долг, самопожертвование, беспредельная любовь к отечеству и готовность отдать ему жизнь свою. В тот год всеобщего безумия это были неприятные и скучные лозунги. Масса не могла пойти за ними, раз противоположный лагерь предлагал ей грабить и жить в свое удовольствие. Большинство офицерства и часть нашей либеральной интеллигенции сознавала, что другого выхода нет, что пойти на призыв нужно, но не легко перейти от желания к делу — уйти от семьи, оставить родной угол, заслуженный отдых после долгого пребывания на фронте и с опасностью для жизни спешить куда то на Дон, где призывают лишь к выполнению долга, но мало или ничего не обещают — ни денег, ни чинов, ни отличий. Не оттого ли так мало собралось в Новочеркасске и Ростове под знаменем долга? Я знаю доблестный полк старой армии, где 30 офицеров поклялись собраться на Дону под знаменем Корнилова, а явилось лишь 3. Гораздо легче было выполнять долг в старой армии, когда это награждалось, когда за нами стояла великая Россия, когда мы знали, что наши близкие родные живут там в сравнительном достатке и безопасности.

    В течение 3-х месяцев, с ноября 1917 г. по 9 февр. 1918 г., длилась наша упорная и кровопролитная борьба. Но законы арифметики были против нас. Существует выражение одного из немецких стратегов: «если на каждой дороге против вас окажется тройное превосходство сил противника, забудьте о военном искусстве, а часто и о доблести». Действительно, вы можете разбить противника в одном, другом месте, но не победите на всех. Даже двойные против вас его потери увеличивают его силы и уменьшают ваши.

    Этот арифметический закон вполне сказался на нас. Мы истекали кровью и 9-22 февраля 1918 г., ровно семь лет тому назад, должны были уйти из Ростова. Какие чувства и настроения обуревали нас в тихий морозный вечер 9 февр. в Ростове? Мы погрешили бы против истины, если бы сказали, что выступали с воодушевлением, порывом. Их не могло быть. Где-то глубоко в душе шевелилось сознание, что мы деремся со своими же, с нашими недавними братьями по оружию, ныне ослепленными, озверелыми людьми, которых уже нельзя убедить никакими словами в их преступлениях против Родины. Одно лишь чувство долга и необходимости побуждало нас бороться, а отсутствующее воодушевление заменяла вера в наших вождей ген. Корнилова и Алексеева, в истину и правоту поднятых ими лозунгов.

    Знали ли мы, куда идем и каковы будут дальнейшие задачи? Нет, не знали. Полагали, что про то знает Корнилов, не наше дело решать эти вопросы. Лишь впоследствии после похода нам стали известны слова ген. Алексеева: «Мы уходим в степи; вернемся, если на то будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, дабы была хоть одна светлая точка среди охватившего Россию мрака». В ст. Ольгинской 10 февраля с большим волнением собирал и подсчитывал я записки о численном состоянии наших переформированных частей. Оказалось 3100 штыков и сабель. Немного! Кроме них около 1 1/2 тыс. военных и штатских людей в обозе, да 150 раненых, вывезенных из Ростова. Указанное число не составляли только мы, добровольцы; в него вошли и присоединившиеся многие казаки, влекомые именем Корнилова.

    После необходимых переформирований мы выступили в поход из станицы Ольгинской 14 февраля. На этот раз мы уже знали, что идем на Кубань на соединение с нашими единомышленниками и соратниками, Екатеринодарскими добровольцами и кубанцами. Первые бои, начиная с Лежанки 21 февраля, казались легкими, словно мы совершаем военную прогулку. Наша маленькая армия, имевшая исключительно интеллигентный и офицерский состав, руководимая самыми выдающимися генералами старой русской армии, относилась первое время даже пренебрежительно к своему врагу. Но после взятия ст. Кореневской (4 марта) и перехода армии за Кубань, мы увидели те особенности гражданской войны, которые нам до сих пор были знакомы лишь частично.

    Давно уже миновали для Руси времена татарские, половецкие и турецкие, когда война велась не только против вооруженной армии, но и мирного населения, когда вырезывались женщины и дети, предавались мучительной смерти раненые и пленные.

    В дни Великой войны, сражаясь на фронте, мы знали, что в случае ранения о нас позаботится Родина, даже противник подберет вас и будет лечить. Мы могли смотреть только вперед, чувствуя опору в тылу и зная, что основные правила гуманности все же исполняются и мы ведем войну, как культурные народы.

    Здесь же за Кубанью мы вернулись к временам Батыя. Всегда окруженные, хотя и плохо организованным, но сильнейшим противником, вынужденные вести войну на фронте, в тылу и на флангах, мы дрались под девизом — победа или смерть. Мы часто давали пощаду врагу, но сами ее не просили. Наши раненые, оставаясь подчас по суткам без перевязки за отсутствием материалов или по причине быстрых маршей, стоически переносили тягчайшие физические и моральные страдания. Были дни, когда против нас обрушивались стихии природы. Таков памятный день 15 марта — наш Ледяной поход, когда лишь нечеловеческие усилия и находчивость, а также личный пример наших генералов спасли нас от замерзания.

    Путеводной звездой в этот тяжелый 2-х месячный переход нам по-прежнему служили: долг, любовь к отечеству и вера в наших вождей. Но жертвенная смерть ген. Корнилова, казалось, убила и последний стимул нашей борьбы. Мы были близки к гибели, к рассеянию, но нас удержало сознание нашего долга. После победы у ст. Медведовской к нам вернулся поколебленный было дух и столь же твердо, в том же положении окружения, мы продолжали борьбу по приказу нового командующего ген. Деникина, пока не вернулись на Дон, к пасхальной заутрене 1918 г.

    Материальные итоги нашего похода таковы: 80 дней маршей, из коих 44 боя, 1050 верст пройденного пути. Потери: около 500 убитых, 1500 раненых, привезенных в нашем обозе; соединение с отрядом ген. Покровского и увеличение поэтому наших сил почти вдвое.

    Зажгли ли мы тот светоч, о котором говорил ген. Алексеев? Да, зажгли. Ибо, несмотря, на значительные, часто искусственно создаваемые с разных сторон, препятствия, к нам отовсюду потянулись русские офицеры и добровольцы. К нашему светочу, пройдя 1000-верстный путь, с далекой Румынии прибыли доблестные Дроздовцы. В июне 1918, мы в составе 10.000 могли вновь выступить во второй поход и пойти уже широким фронтом для освобождения Кубани.

    Еще 2 1/2 года после того продолжалась наша борьба. Зажженный нами светоч то вспыхивал ярким пламенем, то тлел, то ярко пылал, освещая широкую Московскую дорогу, но неожиданно для нас всех потух.

    Среди многих и разнообразных причин этого сложного явления, которые выяснит история, я отмечу лишь одну несомненную, очевидную. Она вытекает все из того же закона арифметики. Известно ли вам, господа, что в сентябре 1919 г., в период наших наибольших успехов на Орловском направлении, у нас на 1000-верстном фронте от Воронежа до Киева насчитывалось всего лишь 20 тысяч штыков и сабель, да к тому же в их числе было не менее половины бывших красноармейцев. То же число в среднем насчитывала и наша Крымская армия. Не только русский народ не пошел в массе за нами, но даже русский интеллигент, везде гонимый, сажаемый в чека, расстреливаемый, предпочел быть жертвенным животным для экспериментов III интернационала, нежели идти к нам и взяться за оружие. Он, этот обыватель, нарицательный Иван Иваныч, не понял даже той простой истины, что гораздо легче умереть с оружием в руках в открытом бою, нежели безоружным в чрезвычайке, не говоря уже про то, что ведь в бою далеко не все бывают убиты. Вероятно, вам приходилось читать страшные цифры убитых и замученных сов. властью? Среди них есть лица всех профессий и сословий и наибольшее число падает на крестьян. Если бы только одна десятая этих покойников своевременно присоединилась к нам, то мы имели бы почти 200-тысячную армию и разве устояла бы тогда советская власть?

    Но не будем тревожить печальных теней прошлого. Русский народ даже слишком наказан за свою пассивность и отказ от старых лозунгов — чести и долга.

    По случайному совпадению, как раз сегодня и в этот час, в большой зале Белградского университета, многочисленное собрание русских людей чествует память Петра Великого по случаю 200-летия со дня его смерти. Легко и приятно вспоминать ту блестящую эпоху, когда по выражению поэта: «Россия молодая, в бореньях силы напрягая, мужалась с гением Петра», когда, «перетерпев судеб удары, окрепла Русь» и очень тяжело переживать вновь те недавние события, о которых мы говорили здесь. Казалось бы, что между этими двумя эпохами ничего общего, скорее полный контраст. На самом деле я замечаю между ними идейное сходство.

    Русский народ в Петровскую эпоху, живя до того времени обособленно от остальной Европы, неохотно пошел навстречу Петровским реформам. Он не понимал их, а часто даже был им враждебен. Петр потребовал от русского народа больших трудов и жертв во имя долга и любви к отечеству. И в дальнейшем, русские императоры под теми же лозунгами в продолжении 200 лет строили Россию, пока она из маленького Московского царства не превратилась в огромную, могущественную Империю. Задача облегчалась тем, что в народе сильна была идея царской власти и русские цари могли приказывать.

    Мы видели, что генералы Алексеев и Корнилов подняли те же Петровские, ныне брошенные лозунги для спасения России от надвинувшегося на нее еврейско-интернационального ига, которое, как теперь уже очевидно, пожалуй, хуже прежнего татарского. Но приказывать уже наши вожди не могли, они могли лишь призывать. На их призыв откликнулись немногие. В этом наша трагедия и в этом урок на будущее.

    Напрасно думают, что Россия спасется так называемым эволюционны путем, т. е. жизнь сама по себе наладится, войдет в свою колею. Она уже вошла, но это колея смерти. Разрушение продолжается во всех сферах жизни и будет продолжаться пока у власти III интернационал. Он будет сброшен только оружием — т. е. возобновлением гражданской войны. Она может быть успешной лишь под теми лозунгами, которые были подняты генералами Алексеевым и Корниловым.

    Когда русский народ одумается и вернется к брошенным в 1917 г. столь преступно и легкомысленно лозунгам чести, долга, самопожертвования во имя Родины, когда он поймет, что мы жертвовали жизнью за его благо, а не ставили себе личных целей, когда, наконец, он найдет в себе мужество и волю подняться, как в 1917 г. поднялись мы, тогда лишь восторжествуют наши идеи, наши лозунги, с которыми мы выступили в поход 9 февр.1918 года. Тогда только будет спасена Россия. В противном случае ее спасут иностранцы, но спасут для себя.

    И. ПАТРОНОВ.

    Смутные дни на Кубани
    К Н. НИКОЛАЕВ

    В настоящем очерке, я постараюсь дать краткий обзор событий на Кубани в конце 1917 и начала 1918 г. г., предшествовавших выходу Кубанского Правительственного отряда на соединение с Добровольческой армией в 1 Куб. поход, а равно и того, что происходило в 1 походе до соединения Кубанцев с Армией ген. Корнилова.

    Октябрьский переворот совершился. Волна большевизма начала заливать Россию. Она докатилась и до богатого и спокойного до сего времени края — Кубани. Кубанское казачество, исторически сложившееся в стойкое военное сословие, отнеслось к новому перевороту весьма различно. Уклад казачьей жизни в станицах, служба вне границы своего родного края и наконец традиция, передаваемые от дедов к отцам и от отцов к сыновьям, выкованная 60-летней суровой борьбой в годы покорения Кавказа, сделали казаков менее восприимчивыми к учению большевизма и более консервативными, чем крестьянская масса России. Казаки, как собственники иногда весьма значительных земельных наделов, в массе своей оказались менее восприимчивы к идеологии большевизма, нежели крестьяне у которых аграрный вопрос стоял довольно остро. Вторая часть коренного населения Кубанской области — горцы, еще крепче хранили свой старый жизненный уклад, основанный на глубоком уважении к старикам и верности крепким устоям семьи.

    Наконец, третья основная часть населения Кубани — иногородние, у которых земельный вопрос был разрешен далеко не в их пользу, более легко приняли большевизм, который был для них приемлем уже по одному тому, что он нес с собой перспективы уравнения в правах на землю с казаками, т. е. разрешение того больного вопроса, который создавал вечное недовольство иногородних, искони добивавшихся полных прав на Кубани.

    Молодежь — казаки фронтовики легко поддались тлетворным идеям большевизма и это послужило причиной очень тяжелой борьбы, начавшейся между «отцами и детями», по возвращении молодых казаков в родные станицы, борьбы, которая иногда доходила до взаимной глубокой вражды, порой даже до пролития родственной крови. К лету 1917 г. Кубань управлялась Войсковым Правительством и Радой. К октябрю порядок управления Краем немного изменился. 25 окт. был выбран Атаман Кубанского войска полк. Д. И. Филимонов (Военный Юрист). Во главе Войскового Правительства встал быв. гор. голова г. Баку Л. Л. Быч (с. р.). Рада (Краевая) возглавлялась Рябоволом. Надо здесь отметить, что как в Краевую Раду, ТАК И В Раду законодательную на паритетных началах входили и иногородние. В это время, с кавказского фронта на Кубань прибывали делегаты от строевых частей. Наказы, привозимые ими в те времена, клонились к поддержанию порядка на Кубани, эти наказы и давали твердость существования Правительства. Однако постепенно с охватом большевизмом фронтов, тон и смысл этих наказов сильно изменился. Команд. Кавк. фронтом ген. Пржевальский, отсылая с фронта ненадежные части, направлял их зачастую на Кубань. Тщетны были просьбы Атамана и Правительства. Желание избавиться от будирующего элемента все-таки заставляло ген. Пржевальского направлять части в тыл, т. е. на Кубань. Старики в станицах, встречая прибывающих с фронта сынов, боролись с тем влиянием, которое молодежь несла с собой. Но если эта борьба иногда в семье и была успешна, то во всяком случае казачьи части, как таковые в целом, существовать не могли, они растекались но станицам.

    Офицерство с разваливающихся фронтов тоже стекалось на Кубань. Уже у многих возникала мысль об организации отрядов для борьбы с надвигающимися большевиками, но нерешительность Правительства и Рады, которые подчас не могли отступить от принципов непротивления, создавала атмосферу шаткости всего положения в крае.

    Многие из прибывающих офицеров, разочаровавшись в возможности выступления против большевиков, покидали Кубань. Два раза приезжал с Дона генерал М. В. Алексеев. Но и в его речах звучали порой грустные ноты. Он говорил, что Россия гибнет и казачество должно отстоять свои области и дать основу, откуда началось бы освобождение нашей Родины.

    Власти Правительство фактически не имело. Распоряжения Войскового Атамана не выполнялись. Казаки из распропагандированных на фронте частей, растекаясь по станицам, естественно были постоянно будирующим элементом на местах. Попытки Правительства и есаула Савицкого, стоявшего во главе воемого ведомства Кубани, влиять на прибывающие части — успеха не имели, а надежды на влияние стариков далеко не оправдались. С другой стороны, боязни левых кругов Рады удерживала Правительство от организаций отрядов для борьбы с большевизмом. Жупел «контр-революции» и здесь играл не второстепенную роль. Наиболее важные железнодорожные пункты оказались занятыми распропагандированными «контрольными ротами», и зараза большевизма беспрепятственно разливалась но Кубани. К концу октября*) Екатеринодар начал наполнять-


    *) Все даты и численный состав частей в настоящем очерке взяты из документов, находящихся у быв. Кубанского Войскового Атамана генерал-лейтенанта А.П. Филимонова.


    ся подозрительным элементом, что в связи с находящимися в городе вооруженными запасными частями, настроенными весьма тревожно, создавало опасение открытого выступления большевиков. Это все заставило подумать о разоружении зап. частей; в ночь на 31 октября юнкерами Казачьего Военного училища и 80 казаками конвоя Атамана был разоружен Запасный артиллерийский дивизион. Люди дивизиона были распущены. 29 ноября состоялось назначение начальника для формирования отрядов для поддержания порядка в Крае. Таковым на правах Командующего Армией был назначен ген. майор Черный. Одновременно весьма популярному по великой воине полк. С. Улагаю было поручено формирование партизанского отряда. Однако последнего сформировать не удалось. 29-го же ноября был создан и Полевой штаб команд. войсками, принявший на себя оперативные функций. Войсковой штаб оставил за собой функций мобилизационные.

    Положение в Крае становилось все тревожнее. Станицы постепенно охватывал большевизм. В важном для нас центре, ст. Гулькевичи, появился весьма популярный среди населения, состоящего почти исключительно из иногородних, комиссар Никитенко. Этот последний приглаСИЛ к себе И ярко большевицкую часть — 39 пех. дивизию, которая впоследствии создала серьезную угрозу Правительству Кубани.

    Работа Никитенко скоро сказалась. На хут. Романовском был разгромлен винный склад. Погром, носивший кошмарный характер, длился несколько дней, в течение которых все население окрестных станиц было пьяно. И в этом пьяном разгуле целого района погибло не мало жизней.

    9-го января генерал Черный подал в отставку, на его место был назначен генерал Букретов, известный лишь своей демагогией. Однако он весьма недолго оставался на должности Команд. войсками. Уже 17 января он заявил, что не видит возможности продолжать работу и отказался служить далее. Вместо него 17 янв. временно был назначен ген. м. Гулыга.

    Наконец Куб. Правительство решило сформировать несколько добровольческих отрядов для поддержания порядка в крае и борьбы с надвигающимися большевиками. 6 декабря закончил формирование первого отряда (сначала 125 шт., позже 350 чел. 2 оруд. и 6 пул.) Войсковой Старшина Галаев. Галаев это одна из самых ярких фигур того времени. Глубоко честный, скромный, вдохновенно-идейный борец за национальную Россию, он не дожил до лучших дней. Судьбе угодно было, чтобы Галаев погиб в первом же бою во главе своего отряда. Позднейшие события на Кубани заслонили деятельность этого блестящего офицера, который вместе со своими помощниками, ничего не ища для себя, отдал свою жизнь за родину.

    2 января сформировался и второй отряд (около 200 чел., позже 350 чел. 2 0рудия 4 пул. — позже еще 2 орудия), во главе которого стал воен. летчик кап. В. Л. Покровский, сыгравший впоследствии очень крупную роль в борьбе на Кубани. Энергичный, безусловно талантливый организатор, он дожил до лучших дней и погиб славной смертью на чужбине в Болгарии, продолжая неослабно бороться с красным врагом даже тогда, когда из рук русской Армии выпало оружие. Войск. Атаман снабдил оба эти отряда средствами выдав им по 100 тыс. руб. Состав отрядов был преимущественно офицерский, как из офицеров регулярных частей, так и казачьих.

    С появлением отрядов местные большевики как будто бы притихли. Однако внутренняя их подготовка продолжалась. Это заставило кап. Покровского, предупрежденного о готовящемся выступлении в городе сторонников советской власти, в ночь с 6 на 7 янв. произвести ряд арестов на окраине города, среди главарей готовящегося выступления. 8-го отряд Покровского быстро и без инцидентов разоружил и распустил по домам 233 Донскую дружину госуд. ополчения (до 2000 ч.), представлявшую угрозу своим внутренним настроением. Местные большевики опустили головы.

    15 янв. Покровский делает неожиданный налет на ст. Тимашевку, Черном. Куб. ж. д. Партизаны захватили революционный комитет во главе с комиссаром Хачатуровым. Отряд кроме того разоружил на станции несколько большевицких эшелонов, но был обстрелян пластунами, стоявшими в станице.

    К средине января обстановка сложилась следующим образом: в Новороссийске образовалась очень большая группа большевиков, во главе их стоял Предс. Воен. Рев. Ком. быв. юнкер Владимирского воен. училища — Яковлев. В Тихорецком районе организация красной гвардии; сам тихорецкий узел занят 39 пех. дивиз. Кавказский узел занимался также красной гвардией во главе с тов. Никитенко. Тимашевский узел тоже послушно выполнял директивы большевиков. За Кубанью столкновения черкесов с распропагандированными иногородними-крестьянами.

    Связь с Доном к этому времени прервалась. Высланный на Кубань отряд кап. Беньковского, с трудом пробравшийся на ст. Тимашевку, был изменнически разоружен при содействий полковника Феськова. Люди отряда, в отношений которых Феськов нарушил слово офицера, вместо Екатеринодара были отправлены в Новороссийск, где посажены в тюрьму и освобождены лишь значительно позднее начала похода. Покровский сделал вторично налет на Тимашевскую, однако результатов никаких из давший.

    Формирование отрядов продолжалось. Тем временем создалась батарея есаула Корсуна (2 орудия и 10 чел. прислуги, позже еще 2 взвода по 2 ор.). Окончил формирование смешанного отряда и полк. С. Улагай. Однако все ухудшающееся положение в Крае заставило думать о более широком привлечении добровольцев в отряды. 20 января в помещении Войскового хора было созвано собрание всех офицеров, находящихся в Екатеринодаре. Первым говорил полк. Демяник (быв. командир 154 пех. Дербендского полка — природный казак). Его речь произвела впечатление глубоко безнадежного положения в Крае. Он не видел иного выхода из положения, как сложить оружие и не противиться грядущему злу. Совершенно иначе прозвучала пламенная речь Ген. Квартирм. Полевого штаба ген. шт. полковн. Н. И. Лесивицкого. Лесивицкий призвал русское офицерство поднять оружие против врага, его вдохновенные слова всколыхнули приунывшее офицерство. Началась запись в отряд, во главе которого встал Лесивицкий (800 чел. 2 ор. 4 пул.).

    Нельзя не остановиться на личности этого блестящего офицера. Это был человек отлично сознававший тяжесть создавшегося положения. Георгиевский кавалер за великую воину, Лесивицкий своим порывом влил новые силы в души своих добровольцев. И все его знавшие, горячо любившие его соратники, не раз со скорбью вспомнят своего начальника, столь трагически погибшего вскоре после оставления Екатеринодара. Больной полк. Лесивицкий был арестован в м. Горячий Ключ и по приказу большевиков зарублен своим адъютантом, следом за этим также расстрелянным.

    Большевики, накопившись силами до 4.000 в г. Новороссийске, решили наконец уничтожить гнездо контр-революции г. Екатеринодар. Эшелонами они двинулись по жел. дор. и 22 января у ст. Энем произошел первый бой, стоивший добровольцам небольших, но тяжелых потерь. Небольшие силы добровольцев разделились: войск. ст. Галаев занял полотно жел. дороги, перед мостом через р. Чибий, кап. Покровский двинулся в обход правого фланга большевиков. Враг отчаянно атаковал в. ст. Галаева, но все атаки были отбиты. Когда же Покровский повел наступление в тыл большевиков — участь боя была решена. Матросы, составившие ядро большевицких отрядов, бежали. Однако в этом бою были убиты доблестные войсковой старшина Галаев и женщина-прапорщик Татьяна Бархаш, ценой своей жизни заплатившая за свой безумный подвиг. При отбитии большевицких атак, в критический момент она вытащила пулемет на открытое место и огнем в упор остановила уже ворвавшихся на мост большевиков.

    Вставший во главе обоих отрядов, кап. Покровский, в ночь на 24, решил захватить ст. Георгие-Афипскую. Офицерский отряд внезапным налетом овладел жел. дор. мостом у станции, и отряд Покровского, после штыкового боя при освещении станционных фонарей, овладел станцией. Спешившие на помощь врагу эшелоны потерпели крушение и попали в руки Покровского. В этих боях были убиты у большевиков комиссары Яковлев и Сарадзе. Новороссийская группа была разгромлена. Трофеи добровольцев были очень велики.

    26 янв., оставив в ст. Афипской заслон 80 чел., под командой войск. ст. Чекалова, Покровский вернулся в Екатеринодар. Правительство и город встретили его цветами. Покровский был произведен в полковники.

    К этому времени Командование выработало план наступления, сводившийся к захвату ст. Кавказской и затем Тихорецкой. На кавказское направление (Усть-Лаба) был вызван отряд полк. Лесивицкого, на Тихорецкую (Выселки) — Покровский. На тимашевское направление двинулся отряд кап. Раевского, в котором был Чл. Гос. Думы Бардиж, имевший задачу поднять казачество Черноморья.

    Однако плану Командования не суждено было осуществиться. Столкновения с противником не дали быстрой победы. Полк. Покровский, указывавший, как на меру способную придать энергию отрядам, на смену Ком. войск. ген. Гулыгу, лицом более энергичным, был назначен, 14 февр. на этот пост.

    При обсуждении кандидатов на должность Ком. войсками были выставлены 3 кандидата: ген. Эрдели, полк. Лесивицкий и полк. Покровский. Ген. Эрдели отказался и указал на Покровского, тоже гласило и письмо Лесивицкого на совещание не прибывшего. Поддержанный Предс. Рады Рябоволом и Предс. Правит. Бычем, Покровский был назначен Ком. войск., уверенно выразивший надежду, что Край будет им спасен.

    16 февраля у Выселок произошел неудачный для нас бой, едва не окончившийся катастрофически. Виной неудачи было неожиданное энергичное наступление противника и доходившее до преступности небрежное наблюдение за врагом с нашей стороны. Отряд быв. Покровского откатился. Большевики начали энергично подвигаться с тихорецкого направления. Выяснялось с очевидностью, что Екатеринодара нам не удержать. 22 февр. во дворце Атамана было собрано совещание, на котором присутствовали: полк. Филимонов, ген. Эрдели, полковники Покровский, Науменко, Косинов, Галушко, Успенский, Кузнецов, Мальцов, Рашпиль, Ребдев, Султан Келеч Гирей, есаул Савицкий, члены Правит. и

    Рады Рябовол, Быч, Каплин, паша Бек, Долгополов и Бардиж. После обсуждения данных нескольких направлений, по которым отряды могли бы уйти дабы переждать течение большевизма и в то же время соединиться с ген. Корниловым, о котором было лишь известно, что 9 февр. он из Ростова двинулся на юг, совещание остановилось на плане движения вдоль главного хребта в направлении на Баталпашинск. Между тем отход отрядов на фронтах продолжался. Добровольцы уставшие морально и физически, не имея теплой одежды, не пополняемые при потерях, не могли противостоять большевикам, к которым прибывали свежие силы во много раз превосходившие наши слабые отряды.

    25 февр. полк. Покровский собрал в здании 1 реального училища всех военнослужащих Екатеринодарского гарнизона. После речи, в которой он с глубоким трагизмом обрисовал положение на фронтах, где раненые стрелялись, чтобы не попасть в руки врага, Покровский приказал собравшимся составить сотни и двинуться на фронт. Не к чести многих надо сказать, что до позиций дошло около половины мобилизованных в городе.

    В последующем бою под ст. Лорис мы не могли оказать серьезного сопротивления. Большие силы красных глубоко обошли наш левый фланг. Командование приказало отрядам стягиваться. 28 февраля части, Правительство, Атаман и Рада выступили из города. Последним, в 2 часа ночи, через станцию прошел наш бронепоезд.

    В течение I марта вышедшие из города, сделав короткий привал в ауле Тахтамукай, сосредотачивались в ауле Шенжий. Здесь все части были собраны и реорганизованы. В окончательном виде отряд составился следующий:

    • 1 стрелк. полк. (Подполк. Туненберг) 1.200 шт. (из них 700 офицер. 400 юнкеров и 100 казаков), при полку пулеметная команда 4 пул. и 60 чел. прислуги.
    • 2-х орудийная батарея (Есаул Корсун) 10 чел прислуги и 2 взвода 2-х орудийного состава.
    • Черкесский кон. полк. 2 сотни — 600 чел. и 4 пулем.
    • Кон. отр. (Полк. Кузнецов) — 100 чел.
    • Кон. отр. (Полк. Демяник) — 50 чел. офицеров.
    • Отряд Полк. С. Улагая — 50 чел. пехоты и 50 чел. кавалер. (из 100 чел. всего отряда — 85 офицеров), 2 пулемета.
    • Кубанская дружина (Полк. Образ) по охране банка — 65 чел.

    Эта последняя часть охраняла двуколки с серебром, которое было вынуто из Екатеринод. Отдел. Госуд. банка.

    Эти деньги трудом согласился реквизировать Председатель Правительства Быч и то лишь разменную монету.

    3 марта отряд перешел в станицу Пензенскую.

    6 марта, ввиду получения сведений о движении Корнилова к Екатеринодару — было решено идти ему на соединение, форсировав Кубань у ст. Пашковской. Пройдя мимо аула Шенжий к ночи на 7-е авангард отряда (ком. батал. 1 Куб. стр. полка полк. Крыжановский) захватил паром на Кубани у аула Дворянского, переправился на правый берег и закрепился на нем. Однако отряду дальше продвинуться не удалось. Оставленный в Шенжие для демонстрации отряд полк. Кузнецова, 9-го был внезапно, на рассвете, атакован большевиками. Отряд начал отходить в сторону обратную нахождению главных сил. Позже часть отряда присоединилась к главным силам, а остальная часть отряда ушла в горы.

    9 марта было собрано совещание у Атамана, решившее оставить мысль о переправе через Кубань и двигаться в Баталпашинский отдел. В ночь отряд двинулся на аул Гатмукай. По дороге мы наткнулись на трупы наших офицеров, посланных на поиски ген. Корнилова. Их зарубили черкесы приняв за большевиков.

    Берег р. Псекупс, к которому подошел наш отряд, оказался занятый красными. Бой до вечера не дал никаких результатов. Огнестрельные припасы таяли, настроение бойцов упало. Сказывалась и сильная физическая усталость.

    В ту же ночь (10 ч. веч. 10 февр.), уничтожив радиостанцию и лишние повозки, отряд двинулся в направлении на ст. Калужскую. 11 февр. у дороги Шенжий-Пензенская мы вновь наткнулись на красных. Двигаясь вперед авангард ввязался в бой. У большевиков оказалась артиллерия и мало по мало весь наш отряд влился в боевые цепи. Полк. Туненберг, руководивший боем, двинул в огонь последние резервы, но атаки красных теснили наши уставшие и слабые числом части. В решающий момент полк. С. Улагай по личной инициативе атаковал на нашем левом фланге красных, выйдя им во фланг. Одновременно на правом фланге атаковал врага и полк. Косинов со своей конницей. В обозе полк. Филимонов поднял «сполох». Все способные носить оружие двинулись цепями к боевой линии, производя впечатление густых резервов. Старики и все кто мог двигаться шли в этих цепях. Шли братья генералы Карцевы, шел Предс. Думы Родзянко, шел Быч и члены Рады, впервые взявшие оружие в руки. Атака полк. Улагая решила участь боя. Большевики дрогнули и покатились назад. В это время прискакали черкесы из Шенжия сообщившие, что Корнилов подходит к аулу. Известие быстро распространилось по отряду. Поднялся дух измученных бойцов, укрепилась решимость, светлее стали горизонты.

    12-го мы заняли ст. Калужскую. Отряд стал на отдых.

    14-го, произведенный в генералы Покровский вместе со своим начальником штаба полк. Науменко выехали для свидания с ген. Корниловым в аул Шенжий. Конвой, состоящий из черкесской конной сотни, сопровождал Покровского.

    Получив от ген. Покровского объяснения, ген. Алексеев изложил основные пункты соглашения между Кубанцами и Добровольческой Армии.

    1)        Упразднение Правительства и Рады.

    2)        Подчинение Атамана Командующему Добр. Армии.

    3)        Немедленное вступление Кубанцев в состав Добровольческой Армии.

    Покровский не мог дать без извещения Атамана и Правительства ответа на эти вопросы.

    Ген. Корнилов поздоровался с конвоем, черкесы прокричали ему ура и Покровский вернулся в Калужскую.

    Я не буду останавливаться на описанных уже в литературе: походе, боях за ст. Ново-Дмитровскую — «ледяной поход».

    7 марта, в этой станице, в момент боя, состоялось совещание на котором присутствовали: генералы Корнилов, Алексеев, Деникин, Эрдели, Романовский, Покровский, Гулыга, полк. Филимонов, Быч, Рябовол, Султан Тахим-Гирей (представитель горцев). На этом совещаний было подписано следующее соглашение:

    1)        Ввиду прибытия Добров. Армии в Кубанскую область и осуществления ею тех же задач, которые поставлены Кубанскому Правительственному отряду, для объединения всех СИЛ И средств, признается необходимым переход Кубан. Правит. отряда в полное подчинение генер. Корнилову, которому предоставляется право реорганизовать отряды, как это будет признано необходимым.

    2)        Законодательная Рада, Войсковое Правительство и Войсковой Атаман продолжают свою деятельность, всемерно способствуя мероприятиям Командующего Армией.

    3)        Командующий Войсками Кубанского Края с Начальником Штаба отзывается в состав Правительства для дальнейшего формирования Кубанской Армии.

    Так произошло соединение о котором мечтали все поднявшие знамя борьбы на Кубани. И став плечо к плечу с Добровольцами, Кубанцы двинулись «за Родиной» в степи Кубани.

    Пусть наша «Белая идея» временно не одержала победы, пусть мы покинули родные края, но хочется верить, что жертвы, принесенные красному Молоху не напрасны.

    Придут иные времена: вернутся изгнанники в свое разрушенное отечество, бережно перенесут на родную землю прах Основателя Добровольческой Армии Генерала М. В. Алексеева, отдавшего свой силы и жизнь за прекрасную мечту о Великой России. Могилы бойцов, начиная от высокого берега Кубани, на котором стоял крест, на месте пролитой крови великого русского патриота Генерала Л. Г. Корнилова и кончая могилами неизвестных героев, павших в походе, дождутся лучших времен. Их скромные кресты украсит благодарная рука опомнившихся сынов безумной пока еще отчизны, а капли пролитой крови дадут богатые всходы и принесут прекрасную жатву имя которой любовь к Родине, патриотизм и самопожертвование.

    К Н. НИКОЛАЕВ.

    Колония Гнаденау
    В. А. КАРЦОВ

    За весь свой многострадальный поход ни разу маленькая армия добровольцев не была в таком критическом положении, как 2-го апреля 1918 года во время остановки своей в колонии Гнаденау. К чисто внешним, зависевшим от врага, обстоятельствам присоединились и такие, которые могли повести к внутреннему разложению и к подрыву единственной действительной силы армии — ее нравственной стойкости.

    Хотя добровольцы привыкли к казалось бы безнадежным для них обстоятельствам, не раз выходя из них победоносно, не только к изумлению большевиков, но и к собственному не малому удивлению, но все же такой подавляющей и грозной обстановки не бывало за весь поход.

    В четырех дневном бою под Екатеринодаром армия первый раз не достигла цели боя. Нельзя назвать это поражением. Части не были расстроены и не перемешались; последний крупный эпизод боя, — вполне удачная, хотя и очень дорого стоившая ей, атака конницы на обходящие массы большевиков — прикрыла отход пехоты. Но от последней оставалась едва одна треть ее состава. На всю армию оставалось около 50 артиллерийских и немного ружейных патронов в подсумках. Армейский артиллерийский парк был совершенно пуст.

    И превыше всего, давя на душу каждого бойца, стояли ужас и горе потери любимого вождя. Смерть Корнилова как бы погасила путеводную звезду армии.

    Неудача штурма не подорвала доверия к себе добровольцев и не повысила их мнения о боевых достоинствах врага, самый факт многодневного боя в упор с врагом буквально в десять раз сильнейшим говорил не в пользу последнего. Но в Ггаденау армия попала в тесный треугольник железных дорог с многочисленными броневыми поездами и эшелонами большевистских войск. Как пробиться из этой ловушки без снарядов, таща за собой обоз, около 1.000 повозок, по большей части наполненными ранеными друзьями и соратниками? Куда бы добровольцы ни направились, поезда всегда успеют предупредить их на жел. дороге.

    После 50-ти верстного перехода и короткого, но злого боя у станицы Андреевской, усталые, голодные части армии подходили к переправе через болотистую и по всему течению запруженную степную речку Паныри. По южному берегу ее тянулись богатые хутора с садами, на северном берегу, верстах в 5 в стороне от переправы, виднелась немецкая колония Гнаденау. Туда приказано было идти на ночлег пехоте с ее артиллерией и всем обозам; конница осталась большей частью на левом берегу, составив арьергард армии и выслав разъезды по разным направлениям. На южном же берегу на хуторе у самой переправы остался ночевать Верховный Главнокомандующий генерал Алексеев и по его примеру остались Кубанский Атаман ген. Филимонов и генерал Покровский со своими конвоями. Хутора были совершенно пусты. Жители, поголовно из иногородних, были на стороне большевиков и теперь бежали с семействами, напуганные рассказами агитаторов о мнимых зверствах кадет, как они называли добровольцев. Оставшиеся куры, гуси и утки конечно действительно пали жертвой этих зверств. Хутора эти отстоят от Екатеринодара немногим более 50 верст; готовясь к недалекой уже пасхе, жители наполнили свой амбары и кладовые всякими припасами, надеясь сбыть их к празднику на городских базарах. Для голодных добровольцев это был очень приятный подарок. Хотя в то время в армии строго следили за тем, чтобы у жителей даром ничего не брали, но здесь платить было некому и добыча казалась вполне законной. Фуражировка пошла весьма деятельно, поедалось все съедобное тут же.

    Как теперь вижу группу спешенных всадников. У каждого по краюхе хлеба в левой и ложка в правой руке, а среди них громадная, фунтов в 20, банка вишневого варения. Ложки деятельно работали, варение вымазало носы, усы, одежду и оружие. Мы достали бочонок творогу и горшок меду и так наелись, что, когда пришли сказать что куриный борщ готов, уже почти не хотелось есть. Скоро все кроме часовых заснуло и мертвая тишина водворилась над хуторами. Весенняя холодная ночь была пасмурна; в темноте не виднелось ни одного огонька, все молчало, не было слышно даже столь привычных выстрелов на передовых постах. После грохота и грома предшествовавших дней и ночей эта тишина как бы давила; казалось наша эпопея закончилась, предстоит ее эпилог. Каков он будет? невольно закрадывался в душу вопрос. Спокойное, логическое обсуждение обстановки давало лишь один ответ: смерть.

    Около 2-х часов ночи генерал Алексеев, получив донесение, что вся пехота и обозы собрались в колонии, выехал туда же. К утру за ним потянулись и другие генералы. Конница осталась на левом, южном берегу Панырей.

    В некоторых повествованиях об отходе армии от Екатеринодара, этот переход изображается, как какое то хаотическое стремление армии и обозов, причем войска будто даже не знали кто ими командует вместо убитого генерала Корнилова. Эта картина совершенно не соответствует действительности. Все части и обоз шли в безупречном порядке как всегда; если бы этот огромный обоз не ходил всегда в полном порядке, он конечно никуда не дошел бы. О назначении ген. Деникина вместо ген. Корнилова войска узнали из приказа, отданного генералом Алексеевым тотчас после смерти Корнилова и дошедшего до войск еще к вечеру 31 марта.

    Уже генералом Деникиным был отдан приказ, согласно которому армия двинулась на север из под Екатеринодара и из станицы Елизаветинской. Целью движения была окончательно указана станица Старо-Величковская, лежащая на жел. дороге из Тимашевской в Крымскую. Это направление приближало армию к обширным Приазовским плавням, в камышовых дебрях которых она якобы могла найти убежище. Едва ли такой безумный и гибельный план приходил кому либо в голову, но в некоторых не военных кругах в обозе он нашел доверчивых слушателей, а через них мог дойти до жителей; если к этому прибавить, что на большом привале 1-го апреля в станице Воронцовской были «забыты» экземпляры этого приказа, то становится понятным почему в ночь НА 3-е апр. большевики ждали добровольцев именно в Старо-Величковской, а на остальных станциях просто спали.

    Колония Гнаденау имеет всего одну улицу, шириной в 50-60 шагов и длиной около 250 сажен. Южный конец ее упирается в запруду реки Паныри, а от северного расходятся дороги в разные стороны, между прочими на восток идет дорога в станицу Ново-Величковскую, сады которой отстоят от колонии приблизительно версты на три. Улица колонии окаймлена каменными одноэтажными домами с такими же заборами, между которыми имеется несколько выездов в поле. Колония богатая, есть пивоваренный завод. Колонисты, как и окрестные хуторяне, готовились к предстоящей пасхе и в их домах было заготовлено много копченой свинины всякого рода, а на заводе был большой запас пива. Но в отличие от хуторян немцы никуда не убегали и здесь фуражировки не было, а все покупалось за наличные деньги. Уже осенью 1918-го года мне пришлось встречать Гнаденауских колонистов и все они с похвалой говорили о поведении добровольцев и их вежливости.

    Утро 2-го апреля в колонии прошло спокойно. Улица была тесно во много рядов заставлена возами выпряженного обоза. Все трубы колоний дымились, а по садикам и на задворках горели костры, — то отдохнувшие люди готовили пищу. Около раненых по возам суетились сестры милосердия и врачи. Погода разъяснилась и солнце светило утешительно и подбадривающе. К дому в центре колоний, где стоял штаб армии, подъезжали и отъезжали всадники с донесениями и приказаниями. В разных местах кружки добровольцев сидели около раннего обеда и возле многих кучек стояли бочонки с пивом, купленным на заводе; черпали напиток самой разнообразной посудой прямо из бочонков. Всему этому содействовало то, что рано утром всем было выдано жалование. Но несмотря на это и на обилие в колонии пива и даже водки, совсем не было видно выпивших людей. Дисциплина в армии была не показная и все сознавали всю серьезность минуты. Но в общем картина была вполне мирная; сходились люди разных частей, делились впечатлениями недавнего штурма, пересчитывали кто из знакомых остался жив. О будущем мало кто загадывал, особенно в строевых частях, по привычке предоставляя эту заботу старшим начальникам; но в обозе с его разнообразным личным составом являлись и доморощенные стратеги и слухов и проектов было много; местами там заметны были и неизбежные спутники праздной болтовни: — уныние и безнадежность. — Между прочим, повсюду передавали друг другу, что Корниловский полк по прибытии в колонию тайно похоронил в поле тело генерала Корнилова и могилу заровняли, обозначив ее место на снятом для этого плане. Никто точно не знал обстоятельств этого дела, но видимо оно не было сделано достаточно осторожно, т. к. потом большевики нашли тело генерала, отвезли его в Екатеринодар и после невероятных издевательств над ним сожгли его.

    Весь состав отряда понимал, что этот отдых и тишина не могут быть продолжительны хотя бы потому, что недалеко была станция жел. дороги и станица Ново-Величковская (на ж. д. из 'Гимошевской в Екатеринодар) и там уже были большевики.

    Действительно около 10 ч. утра наши разъезды были вытеснены из Н. Величковских садов, а в начале 12-го часа из тех же садов два орудия начали бить по колонии попеременно гранатами и шрапнелью. Снаряды ложились беспорядочно и потерь не наносили. Небольшие части пехоты выступили чтобы подкрепить заставы, стоявшие всего в версте от колонии. Отвечать на орудийный огонь было нечем.

    К двум часам дня у большевиков появилось еще два орудия и их огонь, на который раньше почти не обращали внимания, усилился и стал более метким. Две-три гранаты упали во дворах и на улице среди обоза. Положение раненых стало очень тяжелым; лежать беспомощно под расстрелом, ожидать ежеминутно поломки повозки или гибели лошадей, этих единственных средств еще возможного спасения, все это могло потрясти самые сильные нервы. Но строевые части не унывали; одни стали уже совершенно равнодушны к мысли о смерти, освоившись с убеждением в ее неизбежности; другие, особенно молодежь, беззаботно доверяли начальникам и были твердо убеждены, что, раз дело дойдет до ближнего боя, мы большевиков всегда побьем. Наконец многих подбадривало сознание, что маленькая колония Гнаденау в эту минуту есть единственное на всем земном шаре место, где еще развевается Русский флаг *) и мы составляли караул при этом флаге; сдать такой караул нельзя, а умереть на нем не жаль.

    *) О сформировании и походе отряда полковника Дроздовского Добровольческая армия ничего не знала.

    В обозе настроение было пестрое как и его личный состав. Как выше сказано, положение раненых было действительно очень тяжело, они беспомощно лежали в повозках, открытые все усиливавшемуся шрапнельному огню. Было 2-3 убитых и несколько вторично раненых. Под конец дня между ранеными были случаи самоубийства, сколько их было, не могу сказать, но во всяком случае их было не много и никаких взаимных убийств, как это говорится в некоторых описаниях, не было; и повода к ним не было т. к. никто из раненых в Гнаденау оставлен не был.

    Среди гражданских лиц, спасавшихся в армейском обозе от жестокости большевиков, царило почти поголовное уныние и безнадежность. В некоторых местах видны были группы старых офицеров разных чинов, следовавших при обозе как охрана некоторых его частей и по старости или за ранами не имевших сил служить в пехоте. Эти люди угрюмо сжимали винтовки и видно было, что они даром в руки врагу не дадутся.

    Около трех часов пополудни приступили к уничтожению лишних повозок и к приведению в негодность артиллерии кроме четырех орудий. Лошади пошли на усиление запряжек. В то же время вышел приказ обозу изготовиться к походу и к 6 ч. вечера вытянуться у северного выхода из колонии. Двинуться он должен был вслед за авангардом генерала Маркова. Цель движения в приказе не была означена и впоследствии была сообщена войскам только по выходе из колоний т. к. предварительное ее объявление неминуемо через жителей дошло бы до большевиков. Целью движения в действительности была станица Медведовская, где предстояло прорваться через жел. дорогу из Екатеринодара в Тимошевку. В то же время конница должна была двинуться двумя колоннами вправо и влево от пехоты и, взорвав полотно жел. дороги, преградить поездам доступ к Медведовской.

    Между тем артиллерийский обстрел колонии все усиливался. К 4-м часам дня число большевистских орудий возросло до 10-ти и они, видя что ответного огня нет, выехали на открытую позицию на окраине садов. Вскоре на южном конце колонии по ее домам и крышам защелкали ружейные пули; это небольшая часть большевиков подошла по южному берегу Панырей и открыла огонь из хуторов; эта кучка была скоро замечена и уничтожена нашей конницей и ружейный огонь прекратился, но все указывало на скорое начало наступления неприятельской пехоты.

    В виду все усиливающегося орудийного огня час выступления был изменен, приказано было выступить в 5 ч. пополудни. Огонь неприятеля был крайне беспорядочен, снаряды ложились по всей окрестности, но вследствие большого числа своего стали все чаще попадать и в здания колонии, и на ее загроможденную улицу. Небольшие конные части, бывшие в колонии, стали вытягиваться в лощину, тянувшуюся вдоль ее западной окраины. Снаряды и здесь часто падали, по шрапнели рвались высоко, а гранаты, зарываясь в грядки огородов, рвались безвредными букетами. Когда обоз потянулся из северного выхода, большевики заметили это движение и участили огонь. Вышедшие уже повозки рысью укрылись в лощину, а остальному обозу было приказано выходить на дорогу через западную окраину в проходы между домами. Строения колоний скрыли это движение от врага. Когда обоз по частям стал выходить из лощины на большую дорогу, некоторые ПОВОЗКИ числом 20 или 30 пошли не на север, а на юго-запад по знакомой им дороге к вчерашней переправе; в то же время на дальних буграх в этом же направлении показались части конницы, собиравшейся с южного берега Панырей. Так как в дальнейшем эта дорога идет на Старо Величковскую, это утвердило большевиков в убеждении о движении туда всей добровольческой армии. Солнце уже к этому времени зашло и в короткие весенние сумерки большевики не успели заметить свою ошибку. Заблудившиеся повозки были возвращены по лощине невидимо для неприятеля. Вся вражья артиллерия перенесла огонь на Старо-Величковскую дорогу и продолжали бить по пустому месту еще долго по наступлении темноты, когда наша армия со всем обозом далеко ушла по Медведовскому направлению.

    Пока все это происходило, неприятельская пехота вышла из Ново-Величковских садов и двинулась на колонию. Вскоре ружейный огонь присоединился к артиллерийскому и пули стали посвистывать. Еще не весь обоз вытянулся из улицы, положение казалось очень опасным. Вдруг грянуло громкое ура, но слышно было, что кричат не много людей. И вслед за тем, ружейная стрельба замолкла. Произошло следующее: слабые части добровольческой пехоты, прикрывавшие колонию с востока, подпустили неприятеля совсем близко и затем, дав залп, бросились в штыки. Большевики бежали без остановки до садов и больше до темноты не показывались.

    Гнаденауский эпизод закончился. Армия уходила темной звездной ночью в широкие Кубанские степи. Никто не знал, что ждет нас в Медведовской, несомненно было только, что станция и переезд около станицы не могут не быть заняты неприятелем. Колонна тянулась, длинной лентой теряясь во тьме, никто не курил, громко не говорили. Настроение было такое как бывает на охоте на крупного хищника: встреча неизбежна, но неведомо чья шкура будет трофеем.

    Наконец около трех часов ночи вся колонна остановилась. По земле, усиливая темноту, тянулся предрассветный туман. Впереди слышался неясный гул, вслушиваясь можно было разобрать, что кричат бесчисленные петухи и лают собаки; то верстах в двух впереди нас станица Медведовская давала о себе знать. Проехал какой то всадник, сообщил, что генерал Марков уже занял переезд через полотно жел. дороги, но что недалекая от нас станция занята большевиками.

    Тишина везде была мертвая, в направлении на станцию виднелся одинокий огонек. И вдруг грянул пушечный выстрел и вслед за ним заревел весь концерт боя в упор: ручные гранаты, пулеметы и пр. То начинался отчаянный бой у Медведовской станицы.

    Но не мне, бывшему скромным рядовым, описывать это славное дело. Пусть это описание возьмет на себя кто-нибудь из тех, чей кругозор был шире.

    В. А. КАРЦОВ.

    Анабазис
    А. фон-ЛАМПЕ

    В 407 году до Р. X., по южную сторону Кавказского хребта, обманутый персидским сатрапом небольшой греческий отряд, предпочел невероятный, по современным тогда условиям, поход — позору сдачи торжествующему победителю и, выбрав себе начальника, взамен старого, предательски умерщвленного коварным врагом, решился на героическое средство — отход из долины р. Тигра к южному берегу Черного моря, которого и достиг, совершив незабываемый в истории и описанный в Анабазисе поход, сделав в 122 перехода 2.500 верст!

    Путь отряда, его задача, по современному ему состоянию военного искусства, были тяжелы и невероятны; но установив в отряде начала строгой дисциплины и порядка, преодолевая естественные препятствия, пробивая себе решительным натиском путь сквозь ряды сильнейшего врага, Ксенофонт, ставший во главе отряда, достиг желанного берега, куда привел из 13.000 воинов 8.600, — то есть понеся значительные потери. Отступление небольшого отряда стало его вечным триумфом. Материальная неудача сменилась победой бессмертного духа!

    Судьба, даровавшая нам незавидную долю — жить в наиболее трудное время, спустя двадцать три с четвертью века после похода талантливого грека, сделала нас свидетелями повторения подвига поразившего древний мир, подвига совершенного в той же части земного шара, но уже по другую сторону Кавказского хребта, подвига духа, имеющего в наше время общего морального падения увеличившееся значение.

    Десятого февраля 1918 года небольшой отряд Добровольческой Армии генерала Корнилова, бежавшего на Дон из Быховской тюрьмы, которая, при благосклонном участии красы и гордости революции — пьяных матросских банд, грозила сделаться его могилой, ввиду разложения на Дону и угрозу большевизма, как внешнего, так и внутреннего, принужден был оставить негостеприимную область войска Донского и перенести базу для формирования своего на Кубань, чтобы оттуда добиваться спасения Родины из грязных рук обезумевших большевиков.

    Печальное эхо трагического выстрела атамана Каледина, павшего жертвой непостоянства казаков, было последним прости, сказанным Доном кучке добровольцев!

    Сведения о настроении Кубанской области в пользу Добровольческой Армии оказались преувеличенными и продвижение крошечного отряда проходило в беспримерных усилиях, живо напоминающих поход отряда славного грека.

    Крайне тяжело отзывалось совершенное отсутствие снабжения боевыми припасами и техническими средствами, столь необходимыми в условиях современной войны.

    Единственным шансом на успех был здоровый дух армии!

     Целью движения было достижение Екатеринодара и соединение там с правительственными кубанскими войсками Покровского, представлявшими собою небольшой, здоровый оазис среди пораженной большевизмом области.

    Сбивая на своем страдном пути сопротивление превосходных сил большевиков, маленькая Добровольческая Армия генерала Корнилова, действовавшая но указаниям находившегося при Армии генерала Алексеева, сломила у сл.Сред. Егорлыкской сопротивление забывшей долг и родину 29-й пехотной дивизий, разбила 6.000 отряд большевиков у ст. Березанской и у ст. Кореневской была задержана громадным скоплением большевистских сил, достигавших нескольких десятков тысяч.

    Не задумываясь над численным превосходством противника, Корнилов и здесь преодолевает его сопротивление; но вслед за радостной вестью о победе своей Армии

    он получает тяжелое сведение о том, что вся Кубанская область охвачена пламенем большевизма и Екатеринодар, место намеченного соединения с Покровским, 28-го марта перешел в руки врага!

    Создавшаяся обстановка и появление частей Покровского в районе ст. Калужской, на южном берегу р. Кубани заставляют Корнилова отказаться от первоначального решения идти прямо на Екатеринодар. После ряда арьергардных боев от ст. Кореневской до ст. Усть-Лабинской он рвет соприкосновение с преследующим его противником, переправляется через р. Кубань и, пробившись от ст. Некрасовской до ст. Рязанской сквозь большевистские массы «иногороднего» населения, сменившего казаков, в 18 верстах от Екатеринодара, в ауле Шенджий соединяется наконец с частями Покровского.

    Приведя в порядок измученную Армию, усилившуюся влившимися в нее Кубанскими частями, Корнилов решает иным путем добиться цели своего движения, и после

    искусного маневра, вновь перебравшись на северный берег Кубани, атакует Екатеринодар с северо-запада, не останавливаясь перед тем, что большевики сосредоточили в городе многотысячный отряд, снабженный сильной артиллерией, действовавшей против четырнадцати пушек Добровольческой Армии!

    Но сила солому ломит! Несмотря на высокий моральный подъем и отчаянные усилия Добровольческой Армии, ей не удается вырвать обладание центром края из рук врага, силы ее тают в неравном бою и победа, в первый раз за все время похода, начинает склоняться на сторону большевиков!

    А 31-го марта большевистская граната на смерть поражает генерала Корнилова лично руководившего боем своей Армии и Добровольческая Армия теряет своего вождя!

    Армия теряет в самый критический момент своего начальника, теряет «человека огромной личной храбрости, твердой воли и беззаветного служения поруганной Родине». Моральное состояние Армии перенесшей тяжелый поход, неудачу последнего боя и смерть любимого вождя, временно падает и сменивший генерала Корнилова, его единомышленник и сподвижник, генерал Деникин, приняв командование Армией и видя невозможность и бесцельность дальнейшего пребывания Добровольческой Армии на Кубани, поворачивает ее на север, обратно к исходному положению.

    В тяжелом нравственном состоянии отошли добровольцы от Екатеринодара, неся тело своего генерала. Своими руками похоронили они его, а потом, как раненый зверь, кинулись на противника и у ст. Медведовской вновь нанесли ему сильный удар.

    Перейдя несколько раз линию железной дороги, что при наличии следовавшего при армии тринадцативерстного обоза, было операцией чрезвычайно трудной и опасной, добывая себе снаряды и патроны у своего же противника ценою крови, Армия вновь пришла в район к юго-востоку от Ростова, где, ко второму мая, закончила поход, сделав в 80 дней более 1.300 верст и вывезя с собой почти всех своих раненых, число которых порой доходило до 1.500!

    История повторяется! Потеряв своего Главнокомандующего умертвленного коварным сатрапом большевизма, кучка русских офицеров и будущих офицеров — кадет и юнкеров не пожелала сдаться на милость большевистских вождей и, выбрав себе в лице генерала Корнилова, нового вождя, установив начала дисциплины и порядка, смело пошла за ним по тернистому и тяжелому пути восстановления величия и славы поруганной России!

    Преодолев все трудности пути, преодолев сопротивление сильнейшего врага, слабая числом, но сильная духом, Добровольческая Армия зажгла огон восстания против захватившего власть большевизма, не только в Кубанской области, но и в области войска Донского, разложение которой, за три месяца до того и было причиной похода!

    Хочется верить, что не пропадет даром победа бессмертного духа в беспримерном походе маленькой Армии!

    Так писал я восемь лет тому назад в одной из газет оккупированной германскими войсками гетманской Украины, как только докатилась до нас весть о подвиге Добровольческой Армии!

    Много безграничных разочарований выпало с тех пор на долю добровольцев русского государственного возрождения, много грустных минут пережили они на равнинах Южной России, в Крыму, на северо-западной и холодной северной окраинах страны И в беспредельНЫХ пространствах Сибири, шаг за шагом отходя перед лицом торжествующего зла; горькую чашу отчуждения пьют они теперь, разбросанные по всему лицу негостеприимного мира!

    Но ЖИВ их дух, не удалось врагу сломить его, и сейчас, как и тогда, глубоко убежден я, что «не пропадет даром победа бессмертного духа», не пропадет даром жертвенный подвиг людей, которые не захотели подчиниться насилию и с оружием в руках восстав против него, доказывают до сего времени ослепленному миру, что не все в России инертно преклонилось перед захватчиками власти и что есть у нее люди, которые никогда не примирятся с существующим положением и не прекратят начатой ими борьбы с поработителями Родины!

    И верю я, что не может несомая ими идея возрождения Родины не восторжествовать над олицетворением мирового зла и доживем мы до счастливого момента возрождения нашей великой страны!

    А. фон-ЛАМПЕ.

    Чехословацкий инженерный полк и Галицко-русский взвод в Корниловском походе
    В. Р. ВАВРИК

    «Александровцам» и женщинам, погибшим в боях с большевиками.

    Вам, своей Родине жизни отдавшим, 
    Скромный венок незабудок сплету — 
    Спите спокойно в обителях ваших, 
    Вечную намять я вам пропою...
    Спите спокойно, вы, девушки-воины, 
    Мир вам теперь не нарушит ничто! 
    Уж не услышать насмешки вам новенькой,
    Да и смеяться осмелится ль кто?!
    **
    *
    Спите, вы, смелые, спите спокойно, 
    Родине жизнь не смешно подарить. 
    Бросила меч свой толпа зачумленная, 
    Вы его взяли, чтоб Русь защитить...
    Вы не щадили ни силы, ни молодость... 
    Вы наравне лишь с немногими шли... 
    И силу духа и вашу выносливость
    Знавшие вас отрицать не могли...
    * *
    Все, кто вас знает... помолятся с нами. 
    Вспомнят: не раз их бодрили порой... 
    Кто же НЕ знает, почувствуют сами, 
    Что заслужили вы вечный покой...
    Надежда ЗАВОРСКАЯ.


    От Главного Правления Союза Участников 1-го Кубанского похода.

    Ниже мы помещаем статью В. Р. Ваврика, совершившего 1 Кубанский поход в составе чехословацкого инженерного полка.

    В дни русской смуты и политической игры, не все чехи относились к нам не искренно. Некоторые из них, бывших в России, приняли горячее участие в борьбе против большевиков И по выезде из России сохранили к нашей Родине глубокую любовь.

    Болея с нами одними страданиями в нашем русском несчастьи, они не остались равнодушны к гибели империи и плечо к плечу с нами, дрались с разрушителями России.

    Центральная фигура в приводимой статье, капитан (ныне полковник) Немечек, сформировавший чехословацкий полк и прошедший во главе его степи Дона и Кубани, является именно одним из таких наших горячих и бескорыстных друзей.

    Сама статья В. Р. Ваврика интересна в силу того, что она отражает переживания иностранца, шедшего за генералом Корниловым, в которого он уверовал, сражаться за жизнь и честь русского народа.

    Пусть же эти строки послужат нам памятью о тех братьях-чехах, которые уснули вечны сном в далекой и столь ими любимой России.



    Чехословацкий инженерный полк и Галицко-русский взвод в Корниловском походе.

    На смерть ген. Л. Г. Корнилова.
    Успокоится он — этот грозный герой,
    Когда солнце над Русью взойдет
    И народ, отрезвленный с глубокой тоской
    И раскаяньем полной и чистой душой,
    Ему слезы свои принесет. ..
    С. П.

    В этом кратком очерке я не имею в виду дать полную и исчерпывающую характеристику деятельности чехословацкого инж. полка с галицийцко-русским взводом в Корниловском походе; я хочу отметить лишь то, что чехословацкий полк был в походе и принимал участие во всех сражениях на Дону и Кубани.

    Чехословацкий инж. полк сформировал энергичный полковник Ян Немечек в Ростове на Дону по договору с ген. Алексеевым. Своих людей, военно-пленных чехов он собрал среди невероятно тяжелой обстановки вокруг Ростова и Новочеркасска. Труд его, однако, увенчался успехом: в разбушевавшейся стихии удалось ему найти 200 с лишним человек, кроме галичан.

    Галицко-русский взвод был создан Григорием Семеновичем Мальцем из гимназистов и студентов обучающихся в Ростове. Всех их было 40 человек.

    Нет надобности описывать подробно все то, что было проделано чехословацким полком, так как он вынес все тяжести похода вместе с остальной армией ген. Корнилова. Все-таки необходимо осветить некоторые существенные детали из его жизни, тем более, что в монументальНОМ труде ген. Деникина они совершенно пропущены.

    До печального 9-го февраля чехословацкий полк защищал Ростовский мост со стороны Батайска. Одновременно он охранял переправу у Таганрогского проспекта, вплоть до отхода в станицу Ольгинскую. Первое деятельное участие в бою с большевиками пришлось ему иметь у Лежанки (Средне-Егорлыцкой), дня 19 февраля. Полковник Немечек, получив приказание занять позицию правее Марковцев, повел весьма удачное наступление. В стройном порядке развернулись роты, перед которыми в ясный солнечный полдень открылось грандиозное зрелище большого селения. Оно было скоро взято; несмотря на то, что чехословацкому полку было приказано оставаться в селении, полковник Немечек продолжал преследовать большевиков далеко в степь.

    Глубокое удовлетворение испытал каждый стрелок после этой победы. У каждого в глазах сияла радость победы и крепче загоралось сердце неизменным желанием оставаться верным своему любимому вождю ген. Корнилову. Тревожное настроение, какое испытывалось в Ростове, прошло бесследно. Не было места ни скорбям, ни страхам. На настроение духа в высшей степени влияет смелость, преимущественно решительность руководителя частью. В лице полковника Немечека чехословацкий полк имел прекраснейший пример не только хорошего командира, но и солдата.

    Наступление ген. Корнилова принимало с каждым днем все новые и новые формы, так как большевики окружали его постоянно увеличивающимися силами. Было бы ошибочно думать, что армия ген. Корнилова не сознавала опасность; напротив, от Главнокомандующего до последнего солдата, каждый понимал, что находился в кольце. Это чувство, однако, не лишало всех вместе убеждения в том, что ген. Корнилов победит. Эту веру в гений ген. Корнилова можно смело назвать фанатизмом и полагаю, что от нее ни один воин не мог освободиться. Стальная воля ген. Корнилова передавалась всем, равно как и вера в успех. Только этим объясняется чудо, которое творил ген. Корнилов, отбиравший у масс большевиков своей маленькой дружиной станицу за станицей. Редко без боя, чаще всего рукопашной схваткой прокладывали себе добровольцы тернистый, кровавый путь вперед. Благодаря повышенному самочувствию и вере в победу, они не теряли духа ни при каких условиях и выигрывали бой за боем.

    Бой у Филипповского хутора тяжелейший в Корниловском походе, начался в пресквернейшей обстановке, среди гнетущих ощущений: чтобы выйти из кольца врага, надо было пройти речку, выбить из укреплений на холмах большевиков и боем не на жизнь, а на смерть, решить участь всего похода. Прежде всего это сознавал ген. Корнилов. Разумеется, что его движение во главе, пребывание на самых опасных местах, например, стоге соломы, были вопиющим риском, но иначе ему нельзя было поступить. Презрением к смерти на виду всех, он вдохновлял добровольцев на героический подвиг.

    На рассвете выступили полки Корниловский и чехословацкий через мост реки Белой. В этот момент они были с ближайших высот, расположенных на противоположной стороне берега, обстреляны сильным ружейным и пулеметным огнем. Перебежав мост и заняв противоположный берег реки, по обе стороны моста, мы перешли в наступление и сбили большевиков с их позиций. Чехословацкий полк оперировал на правом фланге и был расположен на долине, командующие высоты которой были в руках большевиков, так что последние имели возможность видеть каждое передвижение наших войск. Место занимаемое чехословацким полком, с одной стороны, было удобно для обстрела противника, но, с другой, приняв во внимание, что в долине р. Белой находился обоз с ранеными, вести перестрелку было нежелательно, и нужно было искать другого выхода из создавшегося положения. Не видя, пока что, прямой опасности и желая знать о положении в соседних частях, так как связь была нарушена, командующий чехословацким полком полк. Немечек приказал своему заместителю ни в коем случае позиций не покидать, а зам прошел к фронту Корниловского полка, дабы ориентироваться о положении. Но он до Корниловцев не дошел, так как большевики, получив подкрепление, стали переходить в наступление на чехословацкий полк, который, не выдержав давления значительных сил противника — чехословацкий полк был численностью в этот момент до 60 чел., а большевиков было более 400 чел., — начал понемногу отступать. ВИДЯ это и понимая опасность, грозящую раненым, полк. Немечек бросился к отступающему полку, скомандовав: вперед! не бойтесь этой банды! и поднял в атаку лишь около 40 галичан; перейдя в контрнаступление, он выбил большевиков с высот, облегчив этим наступление левого фланга Добровольческой армии.

    Из галицко-русского взвода погибло 5 гимназистов: Гошовский, Дьяковский, Купецкий, Лещишин, Журавецкий; несколько человек получило тяжелые ранения, между ними командующий взводом прапорщик Богдан Яцев.

    В общем итоге бой, продолжающийся от рассвета до сумерек, стоил много жертв и крови, но вместе с тем поднял духовный и боевой авторитет добровольцев. Здесь во всю ширь ген. Корнилов выявил свой оригинальный гений: он всюду был, он всех и каждого согрел, четко определил куда нужно пробиваться, и к вечеру овладел полем сражения.

    В черкесских аулах скрывались части ген. Эрдели и полк. Покровского. Весть об этом наполнила сердца добровольцев восторгом. Однако сверх ожидания на них обрушился перед станицами Калужской и Ново-Дмитриевской стихийный дождь, превратившийся в снег, град и гололедицу. И здесь пришлось им вести бой в ледяной воде, шумящей в балке широкой и по пояс глубокой реке.

    Это был ледяной поход, на котором останавливаться нет надобности, так как он описан весьма обстоятельно ген. Деникиным. Хочу только добавить, что, в силу повышенного идеалистического настроения, каким отличались добровольцы, после боя у Филипповского, было и это горе побеждено. В этом эпизоде наглядно обнаружилась еще раз неудержимая сила победить во что бы то ни стало среди двух стихий: бушующей природы и бунта взбаламученного народа.

    В этом клокочущем море Екатеринодар светил добровольцам маяком, к нему стремился пробиться и ген. Корнилов. Он дошел до самого города, рассеивая толпы противника, но там же нашел свою гибель на четвертый день кровавого боя.

    Чехословацкий полк в продолжении всех четырех дней выдерживал напор большевиков от станицы Марьинской. О смене или отдыхе не могло быть и речи; впрочем никто об этом и не думал. Решался вопрос жизни и смерти, вопрос веры и надежды на лучшее будущее, которые разом рухнули с вестью о смерти ген. Корнилова.

    Что мне сказать о характере великого полководца? не нахожу подходящих слов; повторю стихи, пропетые В. А Жуковским в стане русских воинов, в 1812 году:

    О, сколь величественный вид,
    Когда перед рядами, 
    Один, склонясь на твердый щит,
    Он грозными очами 
    Блюдет противника полки,
    Им гибель устрояет 
    И вдруг движением руки 
    Их сонмы рассыпает. 
    Хвала наш вихорь-атаман...

    Вот почему его, уже мертвого, большевики расстреливали, волочили по улицам, сожгли и пепел рассеяли по ветру! Смерть ген. Корнилова была причиной не только отступления, но и крушения духа и веры армии. Не подлежит ни малейшему сомнению, что она распалась бы, разбрелась бы, если бы не отчаянный подвиг ген. Маркова в станице Медведевской.

    Чехословацкий полк, по всей вероятности, уже тогда прекратил бы свое существование, если бы не железная рука полк. Немечека. На возвратном пути к Мечетинской он принимал еще участие в боях у Горькой Балки, Лежанки-Лопанки, отбил наступающие банды «Маруси» у Кагальницкой и в бою у Гуляй-Борисовки преследовал отступающего и разбитого немцами товарища Сорокина.

    В Мечетинской чехословацкий полк был переименован в чехослов. отдельный батальон. Пребывание его в Добровольческой армии в дальнейшем долго не продолжалось; «братская» дисциплина сделала его совершенно не боеспособным. Боевой командир полк. Немечек ушел, не желая смотреть на расшатывающуюся свою тяжелым трудом сформированную часть. Командование батальоном переходило от одного лица к другому по выбору солдат, зачастую в неопытные руки и, наконец, чехи перешли к французам. В Добровольческой армии до конца, вплоть до эвакуации Крыма, остались галичане, которые получив в Мечетинской и Таганроге пополнения, образовали Карпаторусский отдельный батальон.

    В. Р. ВАВРИК.
    Прага, 24. XI. 1925.

    «Студенческий Батальон»
    Георгий ОРЛОВ

    В Ростове, на окраине, примыкая к Сенному базару, раскинулся т. н. «Лазаретный» или «Военный» городок. Окруженный высокой каменной стеной, он глядит в поле, на братское кладбище. Сквозь открытые ворота видны вытянувшиеся шпалерами кирпичные бараки, длинные, казарменного облика.

    В то время, в январе 1918 года, они не кипели жизнью *). Изредка лишь пройдет по деревянным мосткам вдоль барака серая фигура торопливым шагом, или выбегает, на ходу затягивая ременные кушаки, вызванный зачем-нибудь в город патруль.

    *) В них был расквартирован «студенческий б-н» (2 роты) весь гарнизон Ростова на Дону. 

    Досчатые лачуги Сенного базара были убежищем всякого бездомного сброда, и городские оборванцы имели возможность в течение целого дня наблюдать жизнь маленького гарнизона. С утра, лишь только разойдутся по караулам наряды, оставшиеся люди выходят на занятия, и на ровном снежном поле двигаются цеди, по команде смыкаются, стройными рядами без конца маршируют по белому плацу и вдруг остановившись, отчетливо срывают винтовки с плеча. Занимаются и после обеда, если нет дурной погоды или какой-нибудь тревоги в городе.

    Вечером, в свободные часы, интересно было пройти по казармам, по большим чистым комнатам, наполненным сдержанным говором молодых голосов. Никто бы не поверил, если бы сказать, что 300 этих юношей, почти детей, держат в страхе и подчинении разнузданные толпы демобилизованных солдат и тысячи городской черни. Вчерашние гимназисты и студенты, круглолицые стриженные мальчики взяли в руки винтовки и спокойно стали в ряды защитников, действительных защитников Родины. На вечернюю зорю роты выстраиваются в длинном коридоре и медный голос трубы звонко ударяется о стены и стрелами впивается в душу. Он победил эти замершие серые ряды и трепещущие комочки — детские сердца превратил в слитки холодной стали...

    Боевой клич трубы сменяется стройным пением молитвы — день окончен.

    В полусвете дежурных лампочек, на кроватях ведутся негромкие разговоры. Здесь все знают друг друга и все одинаково горячо реагируют на приносимые кем-нибудь из города новости.

    Говорят о подвигах Чернецова, Семилетова, восторженно передают рассказы о геройской защите юнкеров 3 Киевской Школы в Таганроге, о доблести лихого генерала Маркова. Засыпают с мечтою — скорее на фронт, скорее в бой...

    Пришел день, желания сбылись — утром 8-го февраля весь б-н был вызван для обороны города. Корниловский полк отошел к кирпичным заводам и засел там, фронтом к ст. Гниловской. Под артиллерийским огнем цепочками подошли к ним роты из «Лазаретного городка».

    Короткий зимний день незаметно прошел в передвижениях вдоль фронта и к вечеру б-н, выставив секреты, залег в снегу вдоль длинных заводских бараков...

    Мокрые смерзшиеся пальцы сжимали стволы винтовок, а глаза впивались в ночную темноту, ища врага. Вываленные в снегу бушлаты и шинели отсырели, были тяжелы и неприятно пахли сыростью. В голове почти не было мыслей — все было ясно, и никаких мудрых вопросов не нужно было разрешать — ведь вокруг все опоганено, на всем кровь, сердца — как захватанные грязными кровавыми руками тряпки — гнусные и безвольные, а Родина — Россия, не та новая, которую хотят «создать» хулиганы и убийцы, а старая, святая Русь, распятая висит на кресте и печально, печально, жалостно смотрит на мучителей. Ее защищая умереть или победить, и все таки умереть — от счастья, это все, ничего более... Сердце сжималось лишь, когда мелькнет мысль о семье, о родных, о неначатой жизни. Но в сознании вставала другая, отчетливая и радостно-победная, как звук трубы — «Жертва!»

    Не долго пролежали в цепи — ротам приказано было собраться. Из города приполз уже тревожный слух — армия уходит. Попыхивали «крученки», перебрасывались отрывочными фразами. Ждали, когда отведут за уходящими. Командир разрешил песню. И вот, тихой морозной ночью, стараясь не думать о загадочном будущем, отгоняя скверные мысли, чуть слышно молодые голоса выводят мелодичный мотив уличной песенки: «ах вы, клавиши, клавиши пойте»... То ли спокойная тишина ночи была тому причиной, или простые слова песни, проникающие в душу, успокаивали мятущиеся сердца, но когда роты выходили из-под низкого деревянного навеса строиться, лица у всех были веселы и решительны.

    Часам к 9 батальон вернулся в казармы. Наспех раздавались неприкосновенные запасы — сухари, консервы, какая-то сухая колбаса кружками, торопливо меняли винтовки и набивали сумки патронами*). Приказано было взять лишь самое необходимое, исключительно нужное и — как можно больше патронов. Через полчаса батальон готовый к выступлению, построился в коридоре. Командир, пожилой, молодцеватый генерал, любивший и жалевший своих «детей», предложил желающим остаться, не идти за армией, сказав, что свой долг они уже исполнили, охраняя Ставку и город, что цели похода нет, что это поход в неизвестность, полный опасностей и риска. Генерал говорил и в голосе его слышалась горечь — он видел перед собой в замершем строю детей, городских детей с нежной кожей и серьезными глазами. Их жизнь еще нужна будет Родине и нет необходимости жертвовать ею именно сейчас.

    *) До выхода в поход б-н был вооружен однозарядными винтовками «Гра» и лишь в момент выступления получил трехлинейки.

    Генерал окончил и скомандовал: «па молитву, шапки долой!» Отчетливо стукнули приклады об пол, влажные глаза свидетельствовали об искренней молитве...

    Выходя на темную улицу, прощались с остающимися, передавали через них родным бессвязные, отрывочные карандашные строки на клочках бумаги и, крестясь, бежали в строй. Колонна вытянулась по Скобелевской улице и молча, звеня котелками и лопатками о затворы винтовок, двинулась по направлению к Нахичевани. Проходили улицами, такими будничными, с их обычным неясным светом грязных фонарей, с милиционерами на перекрестках. Город оставляли и шли куда-то, в черную ночь, унося с собою святыню — трехцветное русское знамя.

    Этот первый переход для большинства юношей был чрезмерно тяжел — многие из них вышли в поход прямо из караулов, после бессонной 24 часовой службы, другие, утомленные физически, не имели возможности подкрепить свой силы перед выступлением — просто говоря, были страшно голодны. Снег скользил под ногами, тяжелая сумка оттягивала плечи, патронташи давили грудь и не давали вздохнуть свободно, а идти нужно было быстро, не отставая от своих. Строй, когда вышли за город, разбился, и шли группами, подбадривая друг друга. Хотелось пить — фляги опустели сразу и жажду пытались утолять снегом.

    По дороге уже встречались отставшие, лежащие без сил, в снегу, одиночные фигуры. Кое, где попадался застрявший городской извощичий экипаж или брошенная повозка с грузом. Кто-то облегчал обоз, выбрасывая сахар, и синие пакеты, растоптанные сотнями сапог, валялись на пути. Подошли к полотну жел. дороги.

    В будку сторожа набилось столько жаждущих хотя бы минутного отдыха в тепле, что там повернуться нельзя было. По полотну, громыхая, стуча тяжелыми колесами по шпалам, проходила артиллерия. Лошади выбивались из сил, падали, копыта скользили по рельсам и не позволяли найти точку опоры, что бы подняться. В будке заметили это, и она мгновенно опустела. Люди бросились к пушкам и на руках покатили их, спотыкаясь и рискуя попасть под колеса сзади идущих упряжек.

    Люди и лошади одинаково обливались потом и порывисто дышали. Усталость или голод — что было мучительнее?

    Представление о времени терялось и машинально напрягались мускулы, налегая на стальные коробки зарядных ящиков и на спицы орудийных колес. За кусок хлеба, за минуту отдыха и стакан воды можно было отдать полжизни.

    Сухари и колбаса в вещевых мешках за плечами манили своей сказочной близостью и были обидно недосягаемы.

    Наконец с полотна свернули влево и, пройдя несколько сот шагов всего, остановились. Эта была остановка уже перед самой станицей Аксайской.

    Разбившиеся части собирались, подтягивались отставшие.

    Впереди уютно замелькали огоньки, собаки заливались звонким лаем И одеревеневшие ноги зашагали шире, торопясь добраться до крыши и до возможности утолить голод.

    Для Студенческого б-на было отведено здание школы и неотвыкшие еще от ученических скамей юноши шумно разместились, стуча винтовками на низких партах и немедля принялись за запоздавший ужин. Челюсти устают гораздо скорее чем ноги, и через четверть часа у большинства сладкий сон прекратил их деятельность, лишь особенно проголодавшиеся боролись еще несколько минут, с усилием пережевывая сухую колбасу. Никому, конечно, ничего не снилось в эту ночь, сонь был до неприличия крепок, и разбуженные рано утром все с истинным наслаждением пили горячий сладкий чай с отличным белым хлебом — генерал заботился о своих «детях».

    Следующий переход, до станицы Ольгинской, не был уже так тяжел — во первых, шли днем, а во вторых, ласковая внимательность Вождя, встретившего батальон и поблагодарившего за вчерашний переход, бодрила и заставляла забывать усталость. В Ольгинской удобно разместились на квартирах у гостеприимных старых казаков — молодые еще не вернулись с фронта — и хорошо поспав ночь, с утра вышли, как и обычно, на занятия. Эти дни в станице было большое оживление — вся маленькая армия собралась в ней и кончала последние приготовления к выходу в поход. Из мелких партизанских отрядов формировались нормальные воинские части, выяснялась наличность артиллерийских запасов и количество обозов. Из Ростова вывезен был большой запас винтовок, они оказались ненужными и их уничтожали.

    Разобранные затворы разносили ночью по дворам станицы и бросали в колодцы, а из деревянных частей сложили громадный костер.

    Студенческий б-н был здесь сведен в одну роту, численностью около 200 штыков, и вошел в состав Особого Юнкерского Батальона.

    1-ая рота Юнкерского б-на со своим командиром, плотным, небольшого роста полковником с загорелым калмыцким лицом, весело несла тяготы похода. Почти ежедневные бои выхватывали жертвы из ее рядов и безвестные могилки в Кубанских степях хранили память о молодых жизнях.

    В течение 72-дневного похода батальон участвовал в 19 боях, кроме частых авангардных или арьергардных стычек. В молодцеватых обстрелянных солдатах, для которых начальник и штык — все, нельзя было узнать гимназистов, вышедших из Ростова.

    24-го апреля 1918 года в станице Егорлыкской назначен был смотр вернувшейся из похода армии.

    Генерал Марков, проходя вдоль строя 1-го Офицерского полка, вспомнил о «детях» генерала Б-го и вызвал оставшихся. Отчетливо щелкнув каблуком, перед строем полка вытянулось смирно несколько фигур. Их было тринадцать.

    Георгий ОРЛОВ.
    27-2-1925.
    Тетово.





    Гимн Белым.

    Мы дети России, мы слуги народа, 
    Мы верные рыцари белой мечты, 
    Наш лозунг: Отчизна, закон и свобода 
    Державная воля родимой страны.
    Отвергли мы иго кровавого строя: 
    Под красное знамя служить не пошли, 
    Под стягом трехцветным, по зову героя, 
    Распятой отчизны, мы честь сберегли.
    Под небом свинцовым, не зная лазури, 
    По морю житейскому яростных волн 
    Плыл смерти навстречу сквозь грозы и бури, 
    Под парусом белым, отважный наш челн.
    Испытанный кормчий железной рукою 
    Тот челн направлял сквозь туманы и мрак 
    И ярко горел лучезарной звездою 
    На стенах Кремля путеводный маяк.
    Но Бог ниспослал испытанья России,
    Победы нам не дал безжалостный Рок,
    Слепыми волнами безумной стихии
    Смыт Вождь незабвенный, разбит наш челнок.
    Кружимся по свету мы пылью морскою, 
    Страдаем и гибнем по лику земли, 
    Но свято храним мы своею душою 
    Наш клич боевой: «Все для счастья Руси!»
    Мы дети России, мы слуги народа, 
    Мы верные рыцари белой мечты. 
    Наш лозунг: Отчизна, закон и свобода, 
    Державная воля родимой страны!
    N. N. N.

    «Тамба»
    Ив. РОДИОНОВ

    Я не буду описывать подробностей, как я выбрался из Новочеркасска в памятный мне вечер 12 февраля (ст. стиля) 1918 года, когда красные казаки под предводительством изменника — войскового старшины Голубова уже входили в областной город Войска Донского. Это слишком удлинило бы мой рассказ. Начну с того момента, в который я в тот же вечер попал в станицу Аксайскую, верстах в 25-ти от Новочеркасска, в сторону Ростова.

    Мой возница хохол, взявшийся меня доставить из хутора Александровского в Аксайскую (верст 8-9), у въезда в станицу решительно заявил мне, что дальше не поедет.

    Как ни упрашивал я его довезти меня до станицы Ольгинской, в которую сегодня из Ростова отступила Добровольческая армия, как ни обольщал я его высокой платой, оробевший хохол ни за что не соглашался.

    —        Разве ж можно туда ехать теперь? — резонно говорил он. — И в прежние то времена, когда настоящее начальство было, случалось, что на тамбе (дамба) по ночам людей убивали и грабили. А теперь штож?! У всякого лихого человека руки развязаны. А сколько их теперь расплодилось! Не поеду. Мне своя голова дороже денег.

    Нечего делать. Я слез с дрог, расплатился с возницей и, поднявшись на железнодорожную насыпь, решительно зашагал но путям к вокзалу. Не успел я сделать и двух десятков шагов, как был остановлен часовым.

    Между нами произошел короткий разговор.

    —        Вы кто такой и куда путь держите? — вежливо спросил он меня.

    —        Я — казак, иду в Добровольческую армию.

    —        Но она давно уже прошла в Ольгинскую...

    —        Как давно?

    —        Последняя часть перешла через Дон часа полтора-два назад.

    До этого у меня была слабая надежда пристать в Аксайской к какой-нибудь команде добровольцев, теперь эта надежда рушилась.

    Мое положение осложнялось тем, что в Ольгинской я никогда прежде не бывал и знал только, что от Аксайской до Ольгинской с давнишних времен вела деревянная дамба. Но как ее ночью найти?

    —        Как жаль! — сказал я. — Но мне все-таки, во что бы то ни стало, надо туда. Как мне пройти на дамбу?

    —        Идите прямо по путям. Она в другом конце станицы.

    Далеко отсюда?

    —        Верст около двух будет.

    Я всмотрелся в своего собеседника.

    Лицо молодое, серьезное, внушающее доверие и интеллигентное.

    Оказалось, что перед мною стоял студент.

    —        Как же вы здесь остались? — решился я предложить ему вопрос.

    —        Мы, аксайцы, держали нейтралитет, теперь охраняем станицу.

    Я не вытерпел.

    —        Ох, уж знаю, чем пахнут эти нейтралитеты!

    Молодой человек слабо улыбнулся.

    —        Так старики решили.

    Мне еще долго пришлось лавировать между загромождавшими пути вагонами, платформами, погасшими локомотивами, какими-то разбросанными тюками, пока я добрался до вокзала, расположенного ниже насыпи и совершенно скрытого в темноте.

    С той стороны доносился гомон казачьих голосов.

    Я остановился.

    —        Скажите, станичники, — закричал я сверху в темноту. — Как мне пройти на Ольгинскую?

    Гомон утих.

    Через мгновение я услышал явно враждебный, грубый хамский голос:

    —        Коли ты идешь на Ольгинскую, значится, дорогу знаешь. Какого же дьявола ты спрашиваешь?

    Как только кончился вопрос, я, не теряя ни секунды, в свою очередь не менее вызывающе и грубо пустил в темноту моему невидимому собеседнику, тоже вопрос:

    —        А ты Москву знаешь?

    —        Знаю... — послышался неуверенный ответ.

    —        А дорогу туда найдешь?

    —        А чорт ее... нашто она мне... — уже в явном замешательстве выпутывался грубиян.

    —        Какой ты, я вижу, умник! — с явной насмешкой отрезал я.

    Раздался взрыв хохота.

    Я отлично понимал, что только находчивость, часто смелость, доходящая до дерзости, в положениях, подобных тому, в каком я очутился, могут вывести из затруднительного положения. Я же имел полное основание опасаться, что меня в каждую минуту могут задержать, хотя бы под предлогом выяснения личности. А раз эти люди держат «нейтралитет», то им ничего не стоит передать меня в руки большевиков. Понятно, что такая перспектива мне не улыбалась.

    На насыпи со стороны вокзала под легкими, поспешными шагами зашуршал гравий, и передо мною выросла высокая тонкая фигура казака в шинели, в папахе, с ружьем за плечами и шашкой при боку.

    Его безусое, молодое, симпатичное лицо подергивалось от смеха.

    —        Вам в Ольгинскую надо?

    —        Да...

    —        Так идите прямо, никуда не сворачивайте, дойдете до тамбы, а там она приведет вас прямо в станицу...

    —        А далеко до дамбы?

    —        Да порядочно... версты с полторы наберется. Вот как увидите под насыпью пролет, а по самому Дону на снегу наезженную на ту сторону дорогу, так смело спускайтесь вниз и идите через Дон по этой дороге. Она приведет вас прямо на тамбу.

    —        А сколько верст до Ольгинской?

    —        Считают восемь.

    Цифра вполне совпадала с ранее слышанной мной.

    Я поблагодарил и пошел поскорее прочь, благословляя в душе судьбу за то, что пока все складывалось для меня довольно благоприятно.

    Я продолжал свой путь, зорко осматриваясь по сторонам, боясь пропустить переезд через Дон и дамбу — единственную верную дорогу, которая может привести меня к заветной цели.

    Я помню, что очень спешил. Но едва я сделал 200-250 шагов по железнодорожной насыпи, везде пролегающей здесь у самого берега Дона, как увидел на запорошенном снегом льду слабо темнеющую дорогу, теряющуюся на противоположном берегу.

    На момент я остановился в раздумьи.

    Да, на той стороне Дона что-то чернело и слегка возвышалось над плоским берегом.

    —        Не это ли и есть дамба? — мелькнуло в моей голове. — Но ведь до нее 1 1/2 версты, а я едва ли и триста шагов сделал, — соображал я. — Как же так?

    Я глянул вниз.

    Прямо у меня под ногами зиял широкий пролет с сводчатым потолком.

    —        Ну вот и пролет. Значит, на том берегу будеть дамба. А насчет расстояния казак просто ошибся.

    Но у меня оставался след сомнений.

    Сам я по происхождению Донской казак, служил в молодости в казачьих войсковых частях, был с казаками во время минувшей европейской войны и имел множество случаев убедиться в том, насколько казаки превосходно ориентируются даже в совершенно незнакомой им местности и на глаз точно и метко определяют расстояния.

    Но раздумывал я недолго, тотчас же с крутой насыпи сбежал низ и очутился под железнодорожным пролетом.

    О радость! наезженная по девственному снегу дорожка прямиком вела по реке к противоположному берегу.

    Я бодро зашагал по льду, спеша поскорее перебраться через Дон, дабы моя черная фигура на белом фоне не привлекла чьего либо враждебного внимания.

    Когда я вышел на противоположный берег, то к своему разочарованию и крайнему огорчению даже и признаков какой-либо дамбы не нашел. Пологий берег обрамлялся густым бордюром низкорослых кустов лозняка, примятых и свеже поломанных на самом выезде с реки. В изломах лозин блестела даже белая, как снег, древесина.

    — Куда я попал? Что же это за дорога? — задавал я себе вопросы. — Да, по-видимому, здесь провозили тяжести. Аа... — наконец решил я, — по всей вероятности добровольцы в этом месте переправляли через Дон свою артиллерию.

    На этом я успокоился и продолжал свой путь.

    Выбравшись из лозняка я очутился на широкой, белой от снега поляне.

    Дорога скоро оборвалась, точно куда-то сгинула.

    Я понял, что попал совсем не туда, куда хотел.

    Возвращаться назад, в станицу, чтобы оттуда опять продолжать свои поиски спасительной дамбы я, конечно, и не подумал, идти наобум ночью в совершенно незнакомой местности, когда весь край охвачен восстанием и не безопасно и пожалуй бесцельно. Что же делать? Не стоять же на месте? И я пошел вперед.

    Меня тревожило то, что я не знал, сколько времени Добровольческая армия останется в Ольгинской. Хорошо, если она там сделает дневку, а если в эту же ночь снимется и двинется в степи. Где тогда искать ее?

    Я ясно отдавал себе отчет в том, что спасение мое заключалось единственно в возможно быстром достижении Ольгинской. Значит, в моем распоряжении была только эта ночь до рассвета. И эти отмеренные мне судьбою немногие часы я должен использовать на то, чтобы успеть, во что бы то ни стало, присоединиться к Добровольческой армии.

    И я шел на обум, думая только о том, чтобы не встретиться с одуревшими станичниками и особенно с иногородними, которые в последние дни подняли головы и оказались чуть ли не сплошь большевиками.

    На небе не блистало ни одной звезды и хотя луны тоже не было видно, но свет ее чувствовался в том мглистом, поблескивающем, прозрачном тумане, которым были окутаны окрестности.

    После бесчисленных дней и ночей постоянных тревог, опасностей и людской толчеи, я сразу ощутил тишину и покой поля. Только со стороны оставленной мною станицы доносились иногда отдельные ружейные выстрелы.

    Я напрягал зрение, чтобы найти дорогу, но все усилия мой оказались тщетными. Я прошел уже от берега не менее полуверсты, как вдруг впереди меня замаячили какие-то темные пятна и по мере моего приближения вперед пятна эти все заметнее и заметнее темнели, выростали и формировались. Скоро я различил две человеческие фигуры, несшие что-то длинное и большое, колыхавшееся в промежутках между ними.

    —        Вероятно несут третьего, — подумал я. — Может быть раненого товарища. Но кто же эти люди?— пронеслась в моей голове опасливая мысль.

    Незнакомцы, несомненно тоже заметили меня и опустив с плеч на землю свою ношу, обернулись в мою сторону.

    Я уже видел, как оба бесшумно и поспешно скинули с плеч винтовки — один из них легко припал на колено и оба направив дула своих ружей в мою сторону, замерли в выжидательном положении.

    Я сразу понял, что судьба столкнула меня с людьми, опытными в боевом деле: с колена в темноте целиться легче.

    В окружающей тишине до моего слуха донеслось щелкание сперва одного затвора, потом другого.

    Я шел, не укорачивая шага, сжав в руке единственное мое оружие — семизарядный браунинг самого большого калибра, с которым я не расставался во все время войны.

    Я молчал. Молчали и незнакомцы.

    Вокруг было ровное снежное поле, нигде ни кустика ни даже сориночки. В случае перестрелки отступать было некуда, залечь не за чем. Я вспомнил, что у меня всего-навсего было тринадцать патронов.

    Прошло несколько томительных мгновений.

    Я приближался прежним шагом и уже ясно различал их фигуры в шинелях и косматых папахах.

    —        Кто идёть? — раздался взволнованный и по выговору и по тембру явно для меня казачий голос.

    У меня отлегло от сердца.

    —        Казак! — отвечал я.

    Винтовки сразу опустились. Тот, который стоял на колене, живо вскочил на ноги.

    —        Ху, слава Тебе Господи! — продолжал прежний, окликнувший меня, голос. — Нашего полку прибыло. Идитя скорее к нам. Вместе-то веселее будеть. А мы уж

    было испужались, думали, не погоня ли за нами от большевиков?

    Я приблизился.

    Мои новые знакомцы были партизаны.

    Старший из них с сухим лицом с свисавшими ниже подбородка усами и ястребиными глазами назвался Иваном Андреевичем Петровым. Его товарищ Гриша был совсем еще мальчик. По росту и сложению я дал бы ему все 16 лет, но ему шел всего только четырнадцатый.

    То, что я издали в темноте принял за фигуру человека, на самом деле оказался огромнейшим чувалом, вплотную набитым всякой всячиной, который партизаны прикрепив ремнями к дулу и прикладу винтовки, несли на плечах.

    Мы пошли вместе.

    Петров назвал мне довольно отдаленную отсюда станицу, откуда он родом и куда теперь он с Гришей пробирался.

    Партизаны кряхтели и гнулись под тяжестью своей ноши. Особенно груз этот был не по силам мальчику.

    Я предложил Грише заменить его.

    Тот в начале отнекивался, но наконец, видимо, охотно согласился.

    Только приподняв на плечо за дуло винтовки чувал, я на опыте убедился, какую большую тяжесть несли партизаны. Петров рассказал мне, что сегодня утром их воинская часть выдержала последний бой с большевиками под Новочеркасском, при чем у них был убит командир, молодой казачий офицер, дельный и безумно храбрый, но беспутный кутила.

    Я сообщил моему новому знакомому, что пробираюсь в Добровольческую армию, но никак не могу попасть на дамбу.

    —        Тамба? — воскликнул он. — Да она тут по правую руку от нас, ну, в версте, может, с небольшим. — Он мотнул в ту сторону головой. — А на што она вам?

    —        Как на што? Мне надо в Ольгинскую.

    —        Пойдемте вместе. Тут вот недалечко есть хутор. В нем переночуем, а утром будете в Ольгинской.

    —        Нет. Мне терять времени нельзя. За эту ночь я должен добраться до Добровольческой армии, иначе боюсь, как бы она утром не ушла. Тогда, знаете, «ищи, свищи в поле ветра».

    —        Што правда то правда. Только так скоро, — уверенно продолжал он, — она из Ольгинской не уйдеть. Все-таки перед походом дневку сделаеть. Надо же и коням и людям хоть немножко дать отдохнуть. Ведь совсем замордавались.

    —        В том-то дело что на войне все зависит от сложившейся обстановки. А мы с вами не знаем ее. Могут и не сделать дневки.

    —        Догнать завсегда можно. В крайности нанять подводу...

    —        Вам это легче, мне труднее. Вы — казак, я — офицер. Жители во всякую минуту могут выдать меня большевикам.

    —        Казаки не выдадуть.

    —        Ну и казаки теперь хороши, выдадут за милую душу, а мужики и подавно...

    —        Мазы? Об этих-то дьяволах и толковать нечего. Этим только попадись в лапы наш брат-казак, особенно офицер — тут тебе и каюк. Они сами все большевики треклятые. Нас, казаков, они ненавидять, готовы не то што шкуру с живого содрать, но и на огне сжарить. Да и казаки сопсовались. Прямо ни на што произошел народ...

    Мы подошли к одиноко стоявшему среди ровного поля стогу.

    —        Уморился я да и Гриша тоже, с ног падаеть. Давайте присядем тут, отдохнем, — предложил Петров.

    Я согласился.

    Мороза почти не было, но по степи гулял небольшой ветерок и было довольно свежо. Мы зашли с надветренной стороны и расположились на мягком сене.

    Гриша тотчас же заснул, как убитый.

    Петров надергал из стога огромную охапку сена и со всех сторон обложил и накрыл им мальчика.

    —        Уморился до смерти мальчишка, — вполголоса проговорил он. —Так то лучше будет, а то как бы не простыл. Долго ли?

    —        Это ваш сын? — спросил я.

    Петров помолчал.

    Улыбка нежности озарила его щетинистое обветренное лицо.

    —        Вроде как сын. У нас со «старухой» детей не было Бог НЕ послал. Так вот я нашел ей сыночка. Вот обрадуется. Гришины родители новочеркасские казаки. Они в городе и живуть. Там у них своя обсалюция: курень хороший, амбар, конюшни, кони есть, скотинка, курочки водятся и все такое. Мы с Гришей всю ноненшюю осень и зиму в одном отряде прослужили. Уж такой хороший мальчонок! Прямо в одно ухо вдунь его в другое выдерни. Безответный, слухменный. Теперя куда же ему деваться? Ведь он — партизан. Придуть эти ареды, большевики, к «стенке» поставять. Пропадеть малчишка так ни за што, ни за понюшку табаку.

    —        Ну такого-то маленького и к стенке? — усомнился я.

    —        Этим сатанам рогатым все одно! с сердцем перебил он меня. — Грудных младенцев не пощадять, а не то што...

    Тогда я этому не поверил.

    —        Ну, почем же они узнают, что Гриша был в партизанах?

    —        Свои же суседи выдадуть, донесуть. Как же бы я его оставил? — помолчав, продолжал он. — Это было бы и от Бога грех и от людей стыдно. Мне его жалко. Вот я его у родителев и выпросил. Сперва-то не отпускали, жилеють, своя же дитя кровная. Еле вымолил. Ничего. Будеть моим сыночком. Все имение мое на него отпишу.

    Тихо разговаривая, мы закурили, с наслаждением затягиваясь дымом табака и из осторожности пряча зажженные папироски в рукава.

    —        Чего же у вас и теплых перчаток нету? — спросил мой новый приятель, косясь глазами на мои руки в тонких лайковых перчатках.

    Действительно, хотя одет я был очень тепло, но вышел из Новочеркасска совсем на легке.

    Я был в черном романовском полушубке, легком и теплом, «охотницком», сделанном еще в благополучные мирные времена по-моему заказу в одной из лучших скорняжных мастерских Петербурга. На голове у меня была огромная папаха, на ногах бурочные сапоги, обшитые кожей. Весь же остальной багаж мой состоял из пары кожаных походных сапог с высокими, до окраек голенищ поднарядами и кожаных же шаровар, завернутых в башлык, который я держал под мышкой. Я рассказал, что попал в эти места совершенно неожиданно, что приготовленные мною в поход вещи: шинель, чемоданчик с бельем, папиросами, запасными патронами и с иной мелочью, остались в санях одного генерала на Новочеркасском вокзале. С этим генералом мы собирались ехать вместе, но в последний момент разминулись, сообщил также, что в одной из окрестных станиц находится моя строевая лошадь, которую вопреки моему распоряжению по каким то причинам мне не прислали, почему я и путешествую пешком.

    Петров молча развязал ремни и порывшись в своем необъятном чувале, вытащил из него новые пуховые перчатки.

    —        Прикиньте на руку, ваше высокобродие. Ежели подойдуть, носите себе на здоровье. Должны бы подойтить.

    Подарок пришелся как раз впору.

    Закоченевшие на холоде руки мой сразу стали согреваться.

    Также молча Петров вытащил из своего чувала толстые, доходящие до колен, шерстяные чулки, потом вещевую солдатскую сумку с наплечными ремнями, почти до половины наложил в нее банок с консервами и все это подал мне.

    —        Зачем? — удивленно спросил я.

    —        В походе все пригодится. А в сумочку положите сапоги и шаровары, а башлык накиньте на голову. Все-таки грева, тепле будеть.

    Я был и обрадован, и сконфужен.

    —        Послушайте, Иван Андреевич, ведь все это денег стоит.

    —        Каких? — перебил он, уставившись на меня лукавым взглядом. — За што купил, за то и продаю. Почему не поделиться с хорошим человеком?! Я это получил за пять пальцев. — Для наглядности он на момент растопырил всю свою пятерню перед моим лицом. — В Аксае разбили интендантские вагоны. Што спирту этого разлили. Горстями прямо с земли пили, паскудники. Ну и народ! А потом спирт загорелся. Што добра-то погублено, прямо, страсть! Каждый, что хотел, то и тянул. И я вот вором сделался. Что ж греха таить. По нонешним временам сам с голоду сдохнешь и своих домашних уморишь, ежели все проморгаешь, — с досадой проворчал он, с ожесточением, натуго затягивая ремни на своем чувале. — Ну вот я и нахватал всякой всячины. Тут у меня с десяток пар боксовых ботинок. Прочные, как железо, топором не разрубишь. Сносу им не будеть. Агличане на караблях доставляли. Банок с разными концертами прихватил, рубашек, подштаников, перчаток, чулок, всего, что под руку подвернулось... Все пригодится.

    —        А третью винтовку зачем же?

    —        Запасная. На всякий случай. Времена-то теперь какие! Я и патронов целую кучу нагреб. Все равно не миновать воевать.

    Во время нашего мирного разговора тишину ночи вдруг нарушили глухие звуки отдаленного залпа из двух орудий.

    Нас это поразило.

    Выстрелы раздались справа и сзади, с ростовской стороны.

    Все приближаясь и замедляя движение, воздух прорезывался скрежещущими и шелестящими звуками летящих шрапнелей.

    Мы невольно подняли к небу глаза.

    Разрывов не было ни слышно и ни видно.

    Прошла минута-другая и снова приблизительно с прежнего места донесся залп, снова запели и заскрежетали в воздухе, казалось, недалеко от нас, невидимые шрапнели, но как и раньше, разрывов не было.

    Издалека, только с противоположной стороны донесся протяжный, тупой, как бы рассыпающийся пушечный выстрел. И снова все замерло.

    —        Это большевики с тамбы стреляють, — уверенно заключил Петров. — Наши зря тратить снарядов не будуть. А им што? Им не жалко. Они не наживали, награбили готовое, царское...

    Ив. РОДИОНОВ.

    «Тамба» (окончание)
    Ив. РОДИОНОВ

    P align="justify">Отдохнув, мы разбудили Гришу и подняв ношу на плечи, пошли дальше.

    —        Однако куда мы идем? — спросил я.

    —        Да на хутор же. Там до утра перебудем, обогреемся и посидим у добрых людей, а утром видно будеть что делать. «Утро вечера мудренее».

    —        Нет, так нельзя, — не унимался я. — В эту же ночь я должен добраться до Ольгинской. Да вы знаете этот хутор?

    —        Признаться, не совсем, но тут вблизу хутор есть. Я тут недалечко ночевал раз.

    —        Когда?

    —        Это еще в первый бунт, когда нас гоняли в Ростов усмирять мазов и рабочих.

    —        Так это, вероятно, еще в девятьсот пятом году? — сказал я, не скрывая своего разочарования.

    —        Кажись, да. Да, в пятом и будеть. Опосля то мне больше не доводилось в этих местах бывать. Ну и накрошили же мы их тогда тут на горке, по Садовой улице и на площади у вокзала! Страсть!

    Мне было уже не до подробностей, как крошили мазов и рабочих. Как я ни вертел в голове, одна мысль из всех казалась мне единственно целесообразной — все-таки, во что бы то ни стало, поскорее отыскать мне дамбу, которая и приведет меня к заветной цели.

    Мы прошли уже с версту, как вдруг очутились перед замерзшим Доном.

    Но странно, мы были удивлены, что влево от нас шла широкая полоса реки и почти столь же широкая полоса преграждала нам путь и шла вправо.

    —        Што же это такое? — в замешательстве пробормотал Петров. — Помнится, што тогда, в пятом году, Дон все время оставался в одной стороне, по левую руку. А теперича и туда, и суда. Чего же это?

    Как потом выяснилось, мы от самого Аксая путешествовали по острову, лежащему к востоку от этой станицы. Широкий проток Дона отделял его от степной стороны. Та дорога, по которой я переходил от Аксая Дон, была наезжена жителями, перевозившими на санях сено с острова в станицу.

    В туманной темноте перед нашими глазами, чернея, маячили на той стороне протока какие-то громады-страшилища, не то дома, не то большие деревья, не то чорт знает что, не похожее на что-либо определенное.

    —        Это и есть хутор, — уверенно заявил Петров.

    Я сомневался.

    Мы стали перебираться по льду.

    Раза два подо мною ломался лед. Я проваливался и в сапогах моих уже хлюпала вода. Но с этими пустяками не приходилось считаться.

    Чем ближе мы подходили к низкому, пологому берегу, тем определеннее стало вырисовываться перед нами нечто совсем не похожее на какие-либо строения, а потом, когда мы вышли на твердую землю, то почти вплотную наткнулись на целую группу старых, высоких, с косматыми верхушками, искривленных и коряжистых верб.

    —        Но домов что-то не видно! — сказал я Петрову.

    —        Да, не видать. Вот чуда чудная! Кажись, тут был хутор. Куда ж он к чорту провалился?

    Мы взяли влево по слегка повышающемуся в этом месте берегу Дона, прошли с сотню шагов и вдруг очутились перед каким то строением. Дверями и подслеповатыми окнами оно выходило на реку. Огня не было видно. Как оказалось, это был бездействующий томатный завод.

    Мы едва достучались и упросили хозяев впустить нас в хату обогреться.

    На заводе жил только старик-сторож с женой и маленьким внучонком.

    Было ровно 12 часов ночи, когда мы вошли в теплую комнату стариков, мирный сон которых нарушили.

    Испугавшаяся в начале старуха, убедившись, что мы — люди мирные, не способные причинять кому-либо зла, по нашей просьбе охотно дала нам хлеба, приготовила на сале яичницу и поставила самовар.

    Гриша, вконец изнеможенный, войдя в теплую хату, тотчас же свалился на пол и мгновенно заснул мертвым сном.

    Я тотчас же переоделся.

    Вместо синих с красными лампасами галифе, которые оказались теперь совсем «не по сезону», я надел кожаные шаровары. Подарок партизана пришелся тут, как нельзя более, кстати: на моих мокрых, закоченевших ногах были сухие, теплые шерстяные чулки и походные сапоги.

    Потом я присел к столу, чтобы написать несколько строк.

    Семью мою, состоявшую из жены и троих малолетних детей с бонной и девочкой-институткой — дочерью одного моего знакомого, я после самоубийства атамана Каледина*), ни мало не медля, вывез из Новочеркасска.

    *) Застрелился в Новочеркасске 29 января 1918 года.

    Первоначальное намерение мое было привезти всех моих в одну из отдаленных станиц 1-го Донского округа, но наступившая тогда распутица с непролазной грязью воспрепятствовала мне выполнить мое желание и я вынужден был временно оставить семью в одной из ближних станиц под охраной моего верного вестового, не взирая на все перипетии революции, не покидавшего меня с первого дня войны, сам же вернулся в Новочеркасск.

    Петров обещал мне завтра же побывать у моей жены, успокоить ее на мой счет и при малейшей возможности перевезти всю семью в ту отдаленную станицу, которую я первоначально наметил.

    Обо всем этом я написал жене на клочке бумажки и передал его партизану.

    На столе перед нами, наполняя паром комнатку, уже шипел огромный самовар.

    Гришу мы не могли добудиться.

    Мы вдвоем с Петровым насытились разогретым консервированным мясом, горячей яичницей и напились чаю с сгущенным молоком. Конечно, все это благополучие мы получили из обильных запасов партизана.

    От старика-хохла мы узнали, что до Ольгинской и 4-х верст не будет, а дамба проходит всего в 400-х шагах отсюда.

    У меня от радости запрыгало сердце.

    Я решительно заявил Петрову, что, не теряя ни минуты, сейчас же буду продолжать мой путь.

    Партизан был в раздумьи.

    Он понял, что ему с Гришей дальше нести тяжелый чувал не но силам. Долго мешкать здесь нельзя: могут нагрянуть большевики.

    —        Знаете что, ваше высокобродие, я оставлю тут Гришу. Он выспится и кстати покараулить мою хурду-бурду, а я с вами смотаюсь в Ольгинскую. Там то я найду подводу. Хучь до ближней станицы довезуть.

    Я обрадовался.

    Признаюсь, блуждать ночью в одиночестве по совершенно незнакомой местности в такое страшное время, как тогда, было жутко.

    Ровно в два часа. ночи мы в сопровождении старика-сторожа вышли из теплой комнаты на берег Дона.

    С замерзшей реки тянуло резким ветерком.

    Помню, мне сразу показалось холодно.

    Было по-прежнему темно, по-прежнему не блистало ни единой звездочки на мутно-черном небе.

    Старик прошел с нами с полсотни шагов и вывел на дорогу, идущую, то его словам, прямо к дамбе.

    —        А вон видите, чернеется-то, — указывая вдаль рукой, говорил сторож. — Это и есть она самая тамба. Вот дойдете до ней, зараз свертайте налево и там прямо по тамбе и идите до самой Ольговки.

    Действительно, нам показалось, что невдалеке от нас на белой земле чернела длинная, сливающаяся с сплошной темнотой, полоса.

    —        И вы говорите, что тут до Ольгинской только четыре версты?

    —        Эге, и того не буде.

    Мы поблагодарили старика, распростились с ним и пошли по указанной им дорожке.

    Черная полоса весьма скоро исчезла, расплылась как-то в темноте и тумане и перед нами во все стороны расстилалось ровное, белое поле.

    Мы шли, не останавливаясь, приблизительно с час времени. Никаких признаков дамбы перед нами не было.

    В воздухе холоднело; ветерок заметно усиливался. Начиналась, как называют у нас, в южных степях, позёмка, т. е. сверху снег не падал, но ветер срывал его с земли и мелкой, сухой пылью крутил и переносил из стороны в сторону, наметал под ногами маленькие бугры и завалы и иногда, точно остриями игл, больно колол и бил в лицо.

    —        Куда же делась эта проклятая тамба? Чорт ее съел, што ли? — остановившись посреди дороги, со злобой воскликнул мой спутник. — Штоб ей провалиться, треклятой. Все набрехал нам энтот анафемский дед.

    Я сам давно уже недоумевал.

    —        Не знаю... — в растерянности ответил я.

    —        Мы сбились...

    —        Не думаю. Дорогу еще не замело. Вот видите следы полозьев и конских копыт. Направления мы не меняли, нигде не сворачивали ни вправо, ни влево.

    —        Я до смерти уморился. Надо немножко отдыхаться, а то дух заняло. Бежим-бежим, будто скажешь, кто по шеям нас толкаить...

    —        Я тоже уморился. Присядем.

    Мы сняли папахи, обтерли взмокшие лбы и головы, потом присели на землю и закурили.

    Вдруг нам явственно послышались гулкий грохот многих колес по полому досчатому настилу, топот лошадиных копыт и даже человеческие голоса.

    Мы прислушались.

    —        Да это на тамбе... — уверенно заключил Петров.

    Я вполне согласился с ним.

    Мы поднялись с земли и с новой энергией продолжали наши поиски.

    Впереди опять совсем недалеко от нас что-то зачернело.

    Мы не сомневались, что наконец-то теперь перед нами дамба.

    Но мы были осторожны и боясь нарваться на большевиков, при приближении зорко осматривались но сторонам.

    То, что чернело издали и что нас так манило, на самом деле оказалось обыкновенным степным буераком с обрывистыми, голыми боками, обросшим чернобылом и мелким кустарником.

    —        Нас чорт за нос водить! — с досадой воскликнул Петров. — Штоб ему, рогатому, ни дна, ни покрышки. Ведь вот прилипнеть же нечистый дух, как смола и хучь ты тут тресни с ним, никак не отлипнить.

    Блуждания наши продолжались и дальше с прежней неослабной энергией. Мы вспотели, падали от усталости, присаживались отдыхать, потом вскакивали, снова шли, снова отдыхали и снова шли, шли...

    Много раз до нашего слуха доносился отдаленный лай собак, но всякий раз не с той стороны, в какой мы предполагали найти не дававшуюся нам, как жар-птица, дамбу.

    Так проплутали мы вплоть до рассвета.

    Перед самым утром донимавший нас холодный ветерок как-то сразу упал. Стало тепло и так тихо, точно вся природа и сам воздух, как зачарованные нездешней силой, замерли, не проявляя ни малейшего шевеления, ни дрожания, ни даже звука.

    Было ровно шесть часов утра.

    Солнце не показывалось над мутным горизонтом, но было светло.

    Над извилистой степной речушкой низко стлалась синяя стена клубящегося тумана с косматым верхом.

    Мы совершенно неожиданно очутились у самого крайнего пестро и затейливо расписанного казачьего куреня.

    Впереди нас было по-прежнему плоское, снежное поле, сзади раскинулся длинный хутор.

    Из всех труб, в виде крученых колонн, толстыми столбами прямо к небу вился густой, сизый дым; ощутительно било в нос кизячной гарью; по дворам горланили петухи и лаяли собаки; на базах лениво мычали коровы, им тонкими, нежными голосами откликались телята; откуда-то издалека, с противоположного края хутора, с силой прорезывая гулкий утренний воздух и покрывая собою все остальные голоса, донеслось задорное, звонкое, как бы трепетное и заливистое лошадиное ржание, с ближней улицы на это одновременно откликнулось три или четыре лошадиных глотки.

    Все живое просыпалось, но людей не было видно.

    —        Что же, Иван Андреевич, нам надо у кого-нибудь узнать, где мы находимся?

    —        Да. Што надо, то надо.

    Он тотчас же вошел во двор, отделенный от поля свеже-тесанным досчатым забором, постучал пальцем в ближайшее окно куреня и по Донскому обычаю громко проговорил: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!»

    Не сразу изнутри дома послышалось робкое «аминь» и в окне появилась фигура молодой казачки с испуганным лицом.

    Вид у нас обоих был довольно воинственный, особенно у Петрова с его торчащим из-за плеча дулом винтовки и патронной лентой по груди.

    —        Скажите Христа ради, хозяюшка, далеко ли будеть станица Ольгинская?

    —        Одна верста отсюда.

    —        А, где она?

    Казачка махнула рукой прямо на запад.

    —        Там, за горой.

    Мы были поражены и с недоумением переглянулись. Всю ночь мы, как нам казалось, только и делали, что шли с запада на восток и вдруг ни с того ни с сего очутились как раз в совершенно противоположной от станицы стороне.

    —        А как нам туда пройти? спросил я.

    —        Вон идите мимо картофельного поля, как ее пройдете, увидите дорогу. По ней и ступайте. Это прямо на Ольгинскую.

    Там, где мы находились, туман уже рассеялся. Утренний воздух был прозрачен и чист. Мы и признаков какой-либо горы не увидели перед собой, но в той стороне, куда, указала рукою казачка, действительно подобно огромной, пухлой горе, недвижно стояло облако голубовато-сизого тумана, уже на верхних своих очертаниях нежно розовевшего под лучами еще невидимого солнца.

    Мы пошли по указанному нам направлению.

    Я и радовался тому, что так близко оказался от цели моего путешествия, и трепетал при мысли, что может быть, я уже опоздал и добровольцы двинулись в степи.

    Слева от нас, перескакивая через кочки картофельного поля, шел огромный казак в синей, с красным околышем, фуражке, в черном расстегнутом тулупе, с поднятым воротником.

    За ним, усиленно размахивая руками и едва поспевая, семенила низенькая, круглая баба, в короткой, подпоясанной по дородной талии, крытой шубке, с головой и лицом укутанным теплым платком настолько основательно, что видны были только одни глаза ее.

    —        Скажите, пожалуйста, станичник, куда путь держите? — крикнул я.

    —        В Ольгинскую на базар! — так густо пробасил он, что ему позавидовал бы любой соборный протодьякон.

    —        Разрешите пойти вместе с вами. Мы — не здешние. Дороги не знаем.

    Он мельком взглянул на нас.

    —        Ежели вы — добрые люди, пойдемте... — ответил он, упругим прыжком перескакивая через очередную кочку.

    Мы присоединились к казаку с бабой, быстро вышли на хорошо наезженную дорогу и уже сообща с ними продолжали дальнейший путь.

    Я осведомился у казака о Добровольческой армии.

    —        Ничего не слыхать у нас, — беспечно ответил он, ловко, без промаха бросая из рукава прямо в рот тыквенные семечки и быстро выплевывая на дорогу шелуху.— Вчерась тут гуторили, будто генерал Корнилов должон был заночевать в Ольгинской, а кто его знаеть... ничего это нам неизвесно, што оно и как...

    Мы прошли от хутора уже с полверсты и вступили в полосу седого, окутавшего нас со всех сторон, тумана, из которого как-то неожиданно и безумно вынырнула перед нами несущаяся тройка.

    Широкие сани-розвальни были сплошь набиты укутанными с головой людьми, сидевшими спинами к передку.

    Могучий, широкий коренник, с заиндевевшей грудью и мордой, высоко неся красивую голову, с колыхавшейся над ней внушительной расписной дугой, покачиваясь статНЫМ корпусом, равномерно, как хронометр, шибкой иноходью отмеривал пространство, а пристяжные, отогнув в стороны головы, неслись вскачь. Мирно поскрипывали по наезженному насту широкие полозья; комья снега из под копыт летели вокруг и розвальни то и дело бросало с одной обочины дороги к другой.,

    Седой туман косматыми хлопьями обтекал лошадей, сани и стоявшего в передке веселого подводчика-старика.

    Мы торопливо отскочили с дороги.

    —        Добровольческая армия не ушла еще из Ольгинской? — изо всей мочи крикнул я.

    Веселый старик махнул кнутиком.

    —        И не собирается уходить... Ей и у нас хорошо. Еще недели с три простоить. Генерал Корнилов нонича сбор собираить... хотить с стариками побеседовать...

    Он еще что-то прокричал, но я не расслышал.

    У меня гора свалилась с плеч. Значит на этот раз спасен.

    Тройка как неожиданно выплыла перед нами, так же неожиданно и скрылась.

    Странное и горестное впечатление произвели на меня последние встречи: край пламенеет в лютой междоусобной вражде; всего в нескольких верстах от этих мест люди беспощадно бьют и режут друг друга; земля залита братской кровью, а здесь мирная деревенская идиллия: казак, идущий с женой на базар и с обезьяньим проворством щелкающий семечки, веселый старик на тройке, уверенный, что Корнилов еще три недели простоит в их станице. Какие-то непревзойденные беспечность и легкомыслие. Точно разыгрывающиеся у порога этих людей страшные события их никак не касаются.

    Недолго мы шли, как из густого тумана странными по своему уродству, апокалипсическими очертаниями замаячило какое-то страшилище.

    Дотоле неподвижное облако тумана вдруг от неизвестной причины, без колыханий и разрывов, снялось с земли и целиком медленно стало возноситься кверху.

    На месте страшилища постепенно открывалась обыкновенная приземистая мельница-ветрянка с одним из четырех обломанным крылом.

    Прошла минута-другая нашего путешествия.

    Пелена тумана поднималась все выше и выше; в воздухе становилось теплее.

    Огромный, красный круг солнца в опаловой дымке засверкал низко над землей.

    Перед нами сразу открылся обширный выгон, за ним на плоской равнине курени станицы и церковные главы.

    —        Стой! Кто идет? — раздался громкий молодой голос и шагах в пятидесяти от нас с земли поднялась черная человеческая фигура с винтовкой в руках.

    Мы остановились и назвали себя.

    —        Сложите оружие и идите ко мне! — повелительно скомандовал он.

    Мы повиновались.

    Это был часовой сторожевого охранения Добровольческой армии, студент, бывший чернецовец.

    Захватив винтовку Петрова и мой браунинг, партизан длинными улицами повел нас в комендатуру.

    Нас ввели в довольно просторную, очень опрятную комнату с клеенчатым диваном у одной стены, с кроватью у противоположной, на которой горою высились перины и подушки, накрытые белым, кружевным покрывалом, с большим зеркалом в простенке между светлыми окнами и с портретами царей и героев по стенам.

    Молодой казачий офицер, задумчивый и сумрачный, с фатальным выражением больших, темных, с зеленоватым блеском, глаз, глядевших исподлобья, с роскошным черным чубом, спросил нас, кто мы и откуда?*)


    *) Впоследствии я встретился с этим офицером, помнится, 12 апреля, т.е. два месяца спустя, на улице в станице Ильинской Кубанской области. Я не узнал было его. Так разительна была перемена. Но он сам радостно приветствовал меня. Он был жестоко ранен пулей в грудь на вылет, походил на высохший скелет, с изможденным лицом и потухшим взором.


    Конечно никаких документов у нас не оказалось.

    —        Кто может удостоверить вашу личность в Добровольческой армии?

    Я назвал генерала Алексеева и перечислил всех, начиная с Корнилова, с которыми я сидел в Быховской тюрьме.

    —        А-а... этого за глаза достаточно... — усмехаясь, заключил офицер.

    Личность моего спутника, конечно, удостоверил я.

    Нам возвратили оружие и отпустили на все четыре стороны.

    Мы с Петровым падали от усталости. Идти отыскивать для себя пристанище уже не было сил.

    Петров приткнулся, где-то в углу соседней комнаты, занятой хозяевами дома.

    Офицер любезно предложил мне лечь на диван, на котором он сидел у придвинутого столика, заваленного бумагами.

    Но я, чтобы не причинять ему лишних хлопот, попросил позволения лечь на полу, кстати он был чисто вымыт, натерт желтым лаком и покрыт ковром.

    Я бросил на него свой полушубок, положил в голову свой вещевой мешок — подарок моего партизана и сам растянулся.

    Я спал спокойно, крепко, без сновидений.

    Кажется, это было со мной впервые со дня «великой, бескровной».

    Я открыл глаза, потому что мне стало не вмоготу жарко.

    Нестерпимо яркие лучи солнца пробивались сквозь два больших окна комнаты и падая на пол, заливали меня с головы до ног.

    Прежний офицер, сидя против меня на стуле и мастерски напевая под нос какую-то мелодичную боевую песенку, чистил части своей разобранной винтовки, взглянув на меня, улыбнулся.

    —        Хорошо вы, крепко поспали.

    —        Да так хорошо, как давно не спал.

    Я взглянул на часы.

    Перевалило уже за полдень.

    Ища Петрова, я вышел на низкое крылечко.

    Поднимавшийся по лесенке хозяин дома — пожилой, степенный казак, сообщил мне, что партизан с час назад ушел нанимать для себя лошадей и обещал скоро вернуться.

    Весь окрестный воздух, казалось, купался и дрожал в золотых солнечных лучах; было больно для глаз смотреть на снежное поле, так все оно искрилось и излучалось; с крыш падала частая капель; улица потемнела и загрязнилась, поверх тонкого ледяного наста плавала уже вода. Пахло весной.

    Во все стороны разбрызгивая талый снег, к воротам подкатила подвода.

    С саней спрыгнул Петров и вошел во двор.

    Он очень спешил, потому что его очень озабочивала участь оставленного нами на заводе Гриши и дорога с каждой минутой портилась.

    Я еще раз попросил партизана заехать к моей семье.

    —        Об этом не беспокоитесь, ваше высокобродие — перебил он меня. — Это дело святое. Навещу ваше семейство нонича же, а как только мало-мальски установится дорожка, сам перевезу ее к К-ку.

    Мы сердечно простились.

    Я предложил партизану денег.

    Ни за что не взял.

    —        На што?! У походного человека завсегда всякая копейка на счету. А я иду к себе домой.

    Я пошел в станичное управление и тут только в первый раз увидел ту роковую «тамбу», которую в начале я один, а потом вместе с Петровым всю прошлую ночь так безуспешно искал.

    В штабе армии я встретил множество своих знакомых и сослуживцев по мировой войне и революции.

    Здесь же мне сообщили, что ночью по дамбе бродили большевицкие шайки.

    Несомненно, что сроки моего земного странствия не наступили тогда. Так определено было свыше.

    Неверы и скептики скажут, что своим спасением я обязан случайному сочетанию счастливых обстоятельств.

    Я думаю на этот счет иначе.

    Бог, по молитвам моего небесного заступника св. Серафима Саровского, который и прежде и после не раз спасал меня от неминуемой, казалось, смерти, спас меня и на этот раз от беспощадных большевицких лап, в которые я сам к своему неведению так упорно и так усердно лез.

    С этого момента я был уже в недрах Добровольческой армии, с которой мне пришлось пережить все незабываемые страшные перипетия беспримерного Ледяного похода, сплошь ознаменованного непревзойденной жертвенной доблестью наших мучеников-страстотерпцев — молодых русских поколений.

    Летом 1919-го года мне довелось побывать в местах нашего с Петровым странствия в описанную мною ночь. Тут только мне стало ясно, где мы так много блуждали, почему неоднократно слышали лай собак, топот копыт, тарахтение как бы телег и даже людские голоса. Видел я и заброшенный томатный завод и дамбу, отстоящую от него не более, как в 400-х шагах.

    Разгадка была проста: непостижимо только, как мы могли сбиться с дороги и вместо прямого направления на юг сразу же от запада повернули на восток. Мы блуждали вблизи почти непрерывной цепи амфитеатром расположенных здесь казачьих хуторов и сделав за ночь полукруг но крайней мере в 12-15-ть верст, к рассвету очутились с совершенно противоположной от цели нашего путешествия стороны.

    На этом месте надо поставить точку.

    Но характеристика Петрова не была бы полна, если бы я на этом кончил.

    Партизан выполнил свое обещание, навестил мою жену, но не на следующий день, как мы с ним условились, а в конце марта, т. е. полтора месяца спустя.

    Градом сыпавшиеся тогда на головы всех добрых русских людей несчастия потрясли мою жену. Ибо она целые шесть недель не имела никаких известий. Мой верный вестовой — единственный заступник за мою семью перед революционными властями и разнуздавшейся кровожадной чернью, был призван в ряды ополчения своей станицы, восставшей против власти насильников. Оставшись совершенно без всякой защиты, жена моя жила под постоянной угрозой быть выданной вместе с семьями других офицеров красному атаману, войсковому старшине Голубову для представления «народному» революционному трибуналу, заседавшему тогда в Новочеркасске.

    Тут-то появился Петров.

    Он рассказал жене о нашей встрече, о наших блужданиях и о нашем поручении перевезти ее с детьми и домочадцами в отдаленную станицу К-ую, сообщил, что не явился к ней раньше, потому что попал в руки большевиков и при аресте съел записку, адресованную мною ей, а потом вскоре ему удалось бежать от большевиков, но приходилось долгое время прятаться.

    Напуганная жена моя не сразу поверила партизану, боясь с его стороны провокаций и предательства. Петров рассказал ей такие подробности о тогдашнем положении моей семьи, какие он мог почерпнуть только от меня одного. Тогда сомнения ее отпали.

    Партизан заявил моей жене, чтобы она каждую минуту была готова к дальней дороге, а сам пробрался в красный Новочеркасск, чтобы разведать о настроении.

    Он пропадал несколько дней и возвратился сумрачный и озабоченный.

    — Барыня, минутки одной терять нельзя. Забирайте деточек и надо ехать.

    Он сам отыскал и нанял подводы, что было тогда очень не легко и в страшную черноземную распутицу пеший конвоировал мою семью первые 70 верст по невылазной грязи, последние верст 10 по разлившемуся Дону, сам не раз подвергаясь опасности утонуть.

    Когда жена предложила спасителю моей семьи за труды деньги, он после долгих уговоров согласился взять какие-то пустяки только за «харчи», от платы же наотрез отказался, говоря: «если Бог даст, что увидимся с самим паном, тогда с ним и сочтемся, а теперь ничего не возьму».

    К великому моему прискорбию, мне не удалось никогда больше встретиться с этим простым русским человеком с большой, отзывчивой душой, часто вспоминаю его и думаю: «Жив ли он? Жив ли его названный сыночек Гриша, которого он так сильно любил?»

    Ив. РОДИОНОВ.

    Железнодорожники в 1-м Кубанском походе
    А. ОСИПОВ

    Памяти Л. Г. Корнилова.

    Он пропел свою песнь лебединую,
    Песню горя людской пустоты.
    Не увидит он ласки весенней,
    Не увидит, как вянуть цветы.
    Сколько муки, несчастий негаданных
    Он терпел на тернистом пути,
    Сколько тайн он узнал неразгаданных,
    Сколько слез материнской любви.

    Он был полон мечтой величавою,
    Он хотел дать свободу Руси,
    Чтобы стала Москва златоглавою,
    Чтобы не было красной звезды.

    Но чужою рукой, святотатственной

    Он был взят из мирской суеты.
    И пропел свою песнь лебединую,
    Не дождавшись заветной мечты.

    Николай БУЙНИЦКИЙ. Кадет 65 выпуска Киевского Владимирского корпуса.


    Железнодорожники в 1-м Кубанском походе.

    Их было мало, настоящих профессионалов было вовсе наперечет... Они даже не представляли из себя отдельной части, а всего лишь взвод в составе инженерной роты... Но они не затерялись, их знали, ценили и даже берегли.

    Не мне, бывшему командиру этого взвода говорить, что сделано железнодорожниками в походе — пусть судят другие. Я хочу лишь напомнить, что жел.-дорожные войска имели свое представительство в армии генерала Корнилова и что представительство это было удостоено высокой чести носить имя генерала Маркова.

    Рота с черными погонами и белым вензелем имени Шефа, рота в выдержанно-траурной форме... Как много связано с ней воспоминаний у каждого железнодорожника, состоявшего в ней, или только мечтавшего об этом.

    Тенерь рота раскинулась по всей Европе и уже начинает проникать в Азию — ее чинов можно встретить в столицах от Софии до Парижа и во многих городах от Варны до Тяньцзина. Но она жива, здорова и бессмертна. Так хотим мы, Марковцы, и так будет!

    В походе жел.-дор. взвод был почти неразлучен с генералом Марковым, а всем известно, что генерал Марков был там, где всего ответственнее, всего тяжелее.

    Писать об идее похода, о том, что двигало его участников, после всего, что написано и сказано нашими друзьями и врагами, не входит в мою задачу. Я позволю себе лишь напомнить участникам похода, в связи с переживаемым моментом, что идея возглавления армии ее теперешним Августейшим Вождем была и в период похода.

    Об этом не говорили, или говорили очень мало, но это было. В подтверждение можно было бы привести много фактов, остановлюсь на одном из них — из жизни жел.дор. взвода.

    В числе чинов взвода был прапорщик Шмит — старик лет 60, бывший начальник жел.-дор. депо ст. Екатеринослав. Своей фигурой — высокий и худой, одетый в черкеску и папаху, он напоминал Великого Князя. Прапорщик Шмит был до безумия храбрый, неутомимый и неугомонный, постоянно пылающий жаждой подвига и готовый на все. Его сходство, конечно отдаленное, с Верховным Главнокомандующим возбуждало разговоры о Великом Князе не только в тесной семье взвода, но за его пределами и даже среди населения. Прапорщика Шмита называли Николаем Николаевичем, хотя в действительности имя его было Петр Эдуардович.

    Заканчивая эту краткую заметку долгом своим считаю пожелать вечную память погибшим в борьбе за честь Родины и позволю себе высказать уверенность, что уцелевшие не утратят своего доброго имени и по первому кличу Верховного Вождя слетятся, как один, со всех сторон, чтобы продолжить и на этот раз уже закончить дело, начатое в Донских и Кубанских степях нашими незабвенными Вождями генералами Алексеевым, Корниловым и Марковым.

    «Россия будет Великой и Могучей», сказал умирая генерал Марков. Мы, Марковцы, не можем жить без веры, в то что это сбудется.

    А. ОСИПОВ.
    18 февраля 1926 года Шабац.

    На пути к Саратову
    В. С.

    (Записки сестры милосердия).

    Санитарная двуколка подпрыгнула на рытвине — и я проснулась. Наш передовой отряд длинной вереницей растянулся но березовой аллее. Воспоминания детства. воспоминания о средней полосе России охватили меня. Легко и радостно забилось сердце: ведь с каждым переходом мы ближе к Москве. Прошли бесконечные дни тряски, бесконечной степи, пыли — и вдруг сумрак и свежесть аллеи.

    —        Где мы? — спросила я у санитара.

    —        Да в женском монастыре Т… Если так быстро будем идти, то через дня четыре беспременно в Саратове будем. 'Гам в пригороде у меня ведь хатенка осталась, — ответил русый бородач — саратовец.

    Из-за деревьев показался белый храм и рядом с ним двухэтажное здание, с крестом наверху. Вдоль лужайки расположились правильными рядами серые домики-кельи.

    Затих грохот колес, храп уставших коней, звон кухонной посуды на соседней подводе: летучка остановилась.

    Сестры, стоя возле родника с жадностью пили холодную, чистую воду.

    —        Давно такой не пробовала, — приговаривала сестра Таня, встряхивая короткими, курчавыми волосами. — Вода-то точно в самое сердце входит. Ух, как славно!

    Стояли первые, августовские дни. Воздух был напоен ароматом уходящего лета, ароматом милого севера. Временами кружился, шелестел лист и золотым клочком падал на землю. Хорошо было лежать в высокой траве, чувствовать во всем теле блаженный отдых и невольно вспоминать:

    О не кладите меня
    В землю сырую.
    Скройте, заройте меня
    В траву густую.

    —        Сестрицы, господин дохтур вас просять идтить помещение устраивать — раненые скоро прибудуть, — позвякивая пустыми ведрами, проговорил нараспев, подошедший к роднику, санитар.

    Мы направились к. двухэтажному зданию, в котором доктор наметил расположить отряд. У входа нас встретила старушка-монахиня. Она любовно улыбалась, обнимая поочередно сестер:

    —        Касатки мои, пожалуйте к нам. Но вы посмотрите только, что коммунисты-нехристи у нас понаделали, — жаловалась старушка. — Жили мы тихо, жили мы для Господа. А эти-то нас палками повышибали. Кабы не добрые люди, что нас приютили — по миру пошли бы. Пришли давеча казаки, спасители наши — мы и стали понемногу в обитель собираться. Уже пять сестер, вон, колидор заметают — и монахиня открыла тяжелую дверь.

    Винный запах ударил в ноздри.

    —        Верно пол-то водкой поливали, разливанное море душегубы устраивали, — сердилась старушка.

    Оказалось монастырь был реквизирован под лигу свободной любви; здесь происходили оргии, пьянства. Из кельи выглядывали перевернутые кровати, развороченные тюфяки с торчащей соломой. На полу валялось невероятное количество бутылок, банок из под консервов. На подоконнике сиротливо стояли засохшие комнатные цветы. Среди мусора мелькали переплеты и страницы священных книг. Массивные застежки, может быть от Евангелия, мутно блестели в сору. Особенно трогательны были потертые бархатные книжки поминаний. Они свято хранили имена для кого-то дорогие и близкие. На одной из них я заметила поблекшую от времени дату: 1836-ой год.

    Захотелось собрать, прочитать желтые страницы святых писаний, чтобы понять зачем, за что творится на Руси страшное, необъяснимое?...

    —        О-ох, это видно за грехи наши. Бог не зря напасть посылает, — вздохнула старушка, точно отвечая на мои мысли.

    —        Отвыкли вы от монастырской жизни? — спросила бойкая сестра Ната монахинь, выгребавших сор из коридора.

    —        И что вы, голубка, что вы, сестрица, — укоризненно прозвучал в ответ ей голос. — Как можно отвыкнуть? В миру у вас суетно, а здесь благодать Божия, покой. Все равно что в доме родительском мы. Многие из нас ведь с малых лет в монастыре.

    Сверху раздались печальные, тягучие звуки.

    —        Это фисгармония, — прислушиваясь заметила сестра Ната.

    Звуки усиливались торжественно-низкие.

    —        Да это нехристи в церковь музыку приволокли. Кто-то там сейчас балуется, играет — объяснила старушка. — Идемте-ка со мною, сестрицы; я вас наверх проведу: там у нас теплая церковь была прежде.

    Но скрипучей, деревянной лестнице мы поднялись за монахиней. Открылась дверь в большую, светлую комнату.

    На стенах бросились в глаза темные, пустые места от святых икон. На месте алтаря коммунисты устроили гостиную. Диван придвинули к образу возносящегося Христа. На иконе как раны зияли следы многих нуль. Под образом химическим карандашом были написаны богохульные слона. Но все же сквозь стертую краску просвечивал светлый, благостный лик Спасителя. Около дивана стоял стол с неизменно-опрокинутыми бутылками и кресла красного дерева с голубым бархатом обивки. На одном клиросе стояло пианино, на другом фисгармония, на которой пробовала играть тоненькая, смуглая сестра Зоя, «наша пианистка», как ее называли в отряде.

    С болью смотрели монахиня и сестры на церковь, точно перед ними было живое, израненное тело.

    —        Думаю не грех будет если мы здесь поместим раненых: ведь это домовая церковь, настоящий-то храм рядом, — сказал входящий доктор.

    —        И что вы, батюшка, какой грех! На такое дело Бог не осудит, коли и класть-то сердешных некуда: кельи маленькие, да и то все запакощены, — соглашалась старушка.

    Сестры, санитары принялись за дело и через час уже была готова перевязочная, разложены тюфяки, со свеже-набитой соломой. На лужайке задымились походные кухни, закипели котлы. Стук топора отзывался глухим эхом в соседнем перелеске.

    Раненые все прибывали и прибывали. Настал час обеда. Легко раненые сели за круглый стол, застланный бязевой простыней вместо скатерти.

    —        Точно не в летучке, а в тыловом госпитале, — заметил доктор.

    Санитары разносили «лежачим» миски с дымящимся борщом из баранины. Белые сестры, черные монахини склонялись над тяжело ранеными.

    —        Сестрицы, вы бы хоть на музыке сыграли, — попросил раненый в обе ноги казак.

    —        Ну так и быть, покажите ему ваши способности, пианистка. Только прошу не бравурное, чтобы никого не беспокоить, — обратился доктор к сестре Зое.

    Сестрица мягко взяла несколько аккордов на пианино и полились звуки Чайковского печальные и широкие, как родные просторы.

    Солдаты застыли с ложками в руках, а тяжело раненый, который до сих пор стонал, тихо проговорил:

    —        Важно сестрица играет — душу выворачивает.

    Бывают в жизни минуты, на первый взгляд незначительные, но которые остаются навсегда в памяти. И вот я никогда не забуду комнату-церковь, залитую желтым, августовским солнцем, позлащенные верхушки берез, заглядывающие в широкие окна, раненых, слушающих музыку. Измученные от непрерывных боев воины отдыхали в уюте и тишине. Страдания, кровь раненых освятили поруганную церковь: здесь снова стал дом Божий. И пришла мысль. Не освятит ли кровь страдальцев и Россию? Родина, превращенная я в дом оргий, опозоренная, затоптанная не станет ли снова Русью святой?

    Мелькали дни большой, лихорадочной работы. На монастырском кладбище, под молодыми, склоненными березами поднимались все новые и новые могилы. Да будет память о них священна!

    Освящали монастырский храм. Я оторвалась от работы и зашла на вечернее богослужение. В полутемном, запустелом храме горели две-три лампады и несколько свечей. Плакали коленопреклоненные монахини и раздавался дрожащий голос священника:

    —        Милостив, милостив буди Владыко о гресех наших и помилуй ны.

    А на следующее утро после освящения храма отряд получил приказание свернуться и отступить на село М.: красные прорвали фронт. В восемь часов утра отряд выстроился у ворот монастыря и ждал приказания тронуться.

    Печальные монахини вышли провожать нас.

    —        Разлетимся мы опять, как пташки от ястреба. Душегубы-то придут, — плакала старушка.

    —        Скоро, скоро вернемся, — утешал ее доктор.

    Из кротких, серых глаз монахини текли слезы.

    Бах! — послышалось вдали. Вззз... зазвенело, завизжало, свистнуло в воздухе. Громыхнул разрыв и черный клубок дыма взлетел над пригорком.

    Отряд двинулся. Монастырь скрывался, уплывал, но еще долго возвышался сияющий крест над золотыми верхушками берез.

    В. С.

    Участникам 1-го Кубанского, «Ледяного Похода»

    Пользуясь выходом в свет Сборника 1-го Кубанского похода, позвольте мне, дорогие соратники, передать Вам горячий привет Дальне-Восточной армии, которая, борясь с большевиками на далекой окраине нашей Родины, сделала, подобно Вам, «ледяной поход» по снегам и льдам далекой Сибири, неся, как и Вы, с собою честь и достоинство Русского воина, а в сердце страстную Любовь к плененной Родине и готовность бороться за Ее честь до последнего вздоха.

    По окончании более чем 4-х месячного похода, белая армия Дальнего Востока приказом получила право ношения на георгиевской ленте «Знака отличия Военного ордена за Великий Сибирский Поход» — Тернового венца с золотым мечом.

    Знак этот подобен Вашему. Это сходство эмблем перенесенных страданий и борьбы — является символом той духовной близости с Вами, той общности духа и помыслов, которые заставили Вас на цветущей Кубани, а нас в суровой Сибири унести с собою и сохранить до сегодня честь, достоинство и веру в грядущее будущее обеих групп Единой Национальной Российской Армии.

    Я передаю Вам и прошу Вас, первых носителей и создателей славы белого русского воина, принять горячий привет Ваших братьев с Дальнего Востока.

    Вы были учителями их подвига и пример Вашей доблести зажигал мужеством и жаждой подражания наши сердца в тяжкие дни Великого Сибирского Похода.

    В дни скитаний наших, в бесконечные ночи Великого Сибирского Похода, в неприступных чащах девственной тайги, на льду сибирских реке и сурового Байкала, сжимаемые ледяными тисками 40 градусных морозов, отбиваясь и отгрызаясь от наседающих красных толп — мы думали о Вас, ибо над нами веяли призраки генерала Корнилова и его славных соратников, являя нам пример доблести и героизма.

    Мы видели оледенелые степи Кубани и среди них горсть героев — седых генералов и офицеров снимающих обледенелыми руками винтовки, цветущих юношей в оборванных лохмотьях, детей кадет и гимназистов, несущих свою детскую жизнь в жертву родной России — и мы хотели, — так хотели быть на вас похожими!

    Миновали тяжкие дни походов. Мы потеряли Родину, семьи, личное благополучие, здоровье, а многие и жизнь, но мы сохранили то, что для Русского офицера и солдата было дороже жизни — мы сохранили воинскую честь и выполнили воинский долг до конца.

    Как здесь в Сербии, во Франции, в Германий, у Болгар, Греков и Турок, так и там в Китае, Японии, Америке и во всех углах мира расселенные русские воины добывают, в ожиданий часа спасения Родины, тяжким трудом кусок хлеба.

    Пример данный Вами был уроком для нас и со всех углов далекого Китая и Японии мы смотрим на Вас, доблестных соратников, дабы в нужный момент, по слову Верховного Вождя, стать рядом с Вами и выполнить до конца свой долг.

    Когда пробьет час и снова Россия призовет своих воинов к Славе и Победе, помните, что рядом с Вами, плечо к плечу станем и мы, дабы создав Единую Великую Российскую Армию, бороться до конца за нашу Родину, Ее историю, Ее славу, Ее величие и достоинство.

    Терновый венец наших знаков — символ перенесенных страданий русских воинов, должен спаять всех нас в одну могучую непобедимую Русскую военную силу.

    От лица пославших меня я шлю Вам горячие пожелания благополучия и сил дождаться того грядущего момента, когда наши жизни вновь понадобятся нашей Страдающей Родине.

    Полковник Г. ЯРЕМЕНКО.
    Представитель Д. Восточной Армии и Организаций на Балканах.
    Белград.

    Дневник 1-го Кубанского похода
    (Путь Армии и ее бои. Числа по старому стилю)

    9 февраля 1918 г. около 7 час, вечера выход из Ростова н./Д.

    10 « Аксай — Ольгинская. При переправе у Аксая через Дон, аэропланы большевик. сбрасывали бомбы.

    14        « Хомутовская.

    15        « Утром при выходе — бой. Кагальницкая. 17 « Мечетинская.

    19 « Егорлыкская. 

    21 « Лежанка (бой).

    23        « Плоская.

    24        « Незамаевская.

    25        « Веселая. Около 10 ч. веч. выступление на Ново-Леушковскую.

    26        « Переход через жел. дорогу утром. Обстрел. Старо-Леушковская. 

    28 « Ираклиевская.

    1        марта Березанская (бой).

    2        « Журавский хутор. Выселки-первые (бой).

    3        « Выселки вторые (бой).

    4        « Кореновская (бой).

    5        « В ночь на 6-е выступление на Усть-Лабинскую. Движение с боем.

    6        « Усть-Лабинская (бой). В ночь переход через Кубань.

    7        « Рано утром Некрасовская (бой).

    8        « Утром переход через р. Лабу. Хутор Киселевский (бой).

    9        « Филипповская (бой).

    10        « Рязанская — Габукай (бой).

    11        « Аулы Несшукай — Понежукай.

    13        « Гатлукай, Вошепчий — Шенжий.

    14        « Соединение с Кубанской Армией в ауле Шенжий.

    15 « «Ледяной поход — Боевые части в Ново-Дмитровскую (бой). Обоз в Калужскую.

    17        « Наступление большевиков на Ново-Дмитровскую (бой).

    18        « Под Ново-Дмитриевской (бой).

    23        « В ночь на 23-е Григорьевская и Смоленская (бои)

    24        « Георгие-Афипская (бой).

    26 « Аул Панахес. Переправа через Кубань. Елизаветинская (бой). 

    27,28,29,30,31 Атака Екатеринодара (бои). 

    31 « Смерть Генерала Корнилова.

    1        апреля. Андреевская (бой). Воронцовская. К ночи нем.колония Гначбау (Гнаденау).

    2        « Гначбау (бой). Похороны тела ген. Корнилова.

    3        « На рассвете 3-го захват броневого поезда (бой). Днем — Дядьковская.

    5        « Журавский хутор к вечеру. Ночью переход через жел. дор. линию.

    6        « Утром 6-го Бейсугская. Днем Владимирские хутора (бой). Ночью переход через жел. дор. линию на Бекешевском переезде и захват товарного поезда.

    Утром 8-го Хоперский хутор, утром 9-го Ильинская. Переход 70 часов. 

    9, 10, 11 « Ильинская. Обстрел и бои. 

    12, 13, 14, 15 Успенская. Обстрел и бой в Расшеватой, Новолакинском хут. и др. Выслан разъезд на Дон. 15-го утром выступление. В ночь на 17-е переход через жел. дор. линию между Малороссийской и Мирской. Горькобалковская (бой). 

    17 « Вечером Плоская.

    18, 19, 20, 21» Лежанка (обстрел). Бой в Лопанке 19 го, в Егорлыкской 20-го.

    22    «    Страстная суббота в пути. К ночи Егорлыкская (Св. Пасха).

    23        « Св. пасха. Егорлыкская (бой). Гуляй-Борисовка (бой).

    25        « Мечетинская, Незамаевские, Екатериновская (бои). 

    26 « Штаб в Мечетинской. Лазарет в Манычскую. Веселая, Екатериновская. (бои),

    27 « Сосыка (бой). Крыловская и Ново-Михайловская (бои).

    28 « Крыловская и Ново-Михайловская (бои).

    29 «Екатериновская, Ново-Леушковская, Гуляй-Борисовская.

    30 « Егорлыкская, Гуляй-Борисовская, Мечетинская. 

    1, 2 мая Разъезд Прощальный (бой).

    Приложение: Карта (Прим корректора. Карты в книге нет).


    Кубанский отряд.

    28 февраля Выход из г. Екатеринодара. 

    1 марта Тахтамукай. Аул Шенжий. 

    3 « Переход в Пензенскую.

    6 « Движение на аулы Дворянский и Тахтамухабль. Вечером переправа через Кубань у Дворянского (бой).

    7, 8, 9 « Бой за обладание переправой. Вечером 9-го движение на аул Гатмукай. 9 « Гатмукай (бой), вечером движение (между Пензенской и Шенжием) на Калужскую.

    10        « Бой у ст. Калужской. Прибытие разъезда от ген. Корнилова.

    11        « Ст. Калужская.

    14        Соединение с Армией ген. Корнилова.

    15        « «Ледяной поход» движение на Ново-Дмитровскую (возвратились не дойдя). Прибытие обоза с ранеными армии ген. Корнилова.

    ЗА РОДИНОЙ
    Б. СУВОРИН
    Предисловие

    фото
    Четыре года разделяют нас от того дня, когда безумная чернь, предводительствуемая кучкой фанатиков и пришлых, чуждых России, захватчиков власти, воцарилась над нашей несчастной, потрясенной бездарной революцией, Родиной.

    С тех пор мне пришлось связать свою жизнь с той Армией, которая три года честно боролась против красного засилья на Юге России. Мы знали и радость победы и горечь тяжких разочарований.

    Эти три года можно разделить на три определенных периода. Первый героический период эпопеи ген. Алексеева и ген. Корнилова, который закончился вторым Кубанским походом и смертью основателя Армии ген. Алексеева, второй период борьбы ген. Деникина и третий борьбы ген. Врангеля в Крыму.

    Есть и четвертый период великого страстотерпения Армии на чужбине.

    В этой книге я касаюсь только первого периода — основания Армии, первого легендарного Кубанского похода и событий с ноября 1917 г. по ноябрь 1918 г.

    Пусть мой читатель не ищет в моих очерках истории или исторических мемуаров. Я настаиваю на том, что это только "впечатления'' журналиста, близкого свидетеля этой, мало знакомой читателям, героической эпохи Добровольческой Армии, подвиг которой оценят когда-нибудь много позднее.

    Моя цель была рассказать то, что я видел и что слышал. Я не историк и не критик.

    Как казались мне эти события, иногда крупные и исторические, иногда просто незначительные эпизоды, такими и заносил я их в свою записную книжку.

    Эти скромные записные книжки, с которыми я не расстаюсь, и дали мне возможность набросать в этой книге впечатление о тревогах и мучениях, о редких радостных днях и о том могучем духе, который царил в наших Вождях и в их маленькой героической Армии.

    Я не хочу судить; придут после меня более осведомленные люди и скажут всю правду об этой удивительной эпопее. Я же, надеюсь, что в моих очерках читатель найдет только то, что я ему обещаю — только подлинные впечатления русского человека, которому Бог послал великое счастье разделить великие испытания, на которые позвали нас Алексеев и Корнилов.

    Париж, 15 октября.
    Бор. Суворин.

    I
    ДВА БРИДЖА

    Я никогда не был игроком, хотя едва ли есть игра, в которую я не играю или не мог бы играть, но бридж, который обыкновенно заставляет меня после трех или шести роберов зевать и искать попутчика в места, где не нужно думать о тузах, королях, дамах и валетах, об онерах и «бескозырей», все-таки сыграл в моей жизни удивительную роль.

    Дважды случайно в бридж я проставил свою жизнь и оба раза случайно выиграл.

    17-то ноября (1-то декабря) 1917 года вечером меня посетил Г. Щетинин, который предложил мне от имени Генерала Алексеева, который уже был на Дону, приехать к нему в Ростов на Дону и там стать во главе большой антибольшевистской газеты.

    Наши газеты и «Новое Время» и «Вечернее Время» были уже закрыты большевиками. Я не принимал участия в искусственных образованиях, названных «Утро» и «Вечер», которые должны были заменить дорогие для меня названия. Большевики меня как-то забыли, и я не торопился уезжать. Тогда у нас царила уверенность в том, что власть Ленина и Бронштейна совершенно наносное и не длительное явление.

    Глубоко чтя нашего великого мудреца ген. Алексеева, гордый его выбором, я немедленно согласился. Мы уже стояли в передней, прощаясь, когда зазвонил телефон.

    «Типография захвачена большевиками, газеты больше не выйдут,» говорил чей-то взволнованный голос.

    Надо было выяснить положение, и я спешно покинул свой «home», что бы больше никогда к нему не возвращаться.

    Тогда я и не думал о такой возможности. Я просто ехал к нашему управляющему А. И. Грамматикову, к которому я был кстати приглашен на бридж, чтобы посоветоваться, что нам делать и передать ему известие о моем отъезде. Я и он фактически стояли тогда во главе всего нашего огромного дела, с такой любовью разрушенного впоследствии большевиками.

    Мой извозчик Иван, с которым я не расставался почти двадцать лет, величайший и скрытнейший из всех моих поверенных, ждал меня. Дорога была прекрасная. Было холодно и снежно.

    Мелкой в три ноги — такая у Ивана была повадка — шла некрупная кобылка. Покачивался на облучке на тугих вожжах мой Иван, которого я больше не видал с этой памятной ночи. По пустой Сергиевской, обрамленной особняками, по прекрасной, несравненной набережной вдоль мощной, даже скованной, Невы, мы проехали с ним через Троицкий мост и очутились, минуя наш кусочек «Champs-Elisses», как я его называл на Каменноостровском проспекте.

    Мой друг был человеком большой решимости я немедленно поехал в пасть льву в Смольный, где заседали наши новые владыки, за объяснениями, а мы сели играть в бридж.

    Прошло часа два, пока Грамматиков не вернулся и не выяснил мне, что действительно наша типография и дома захвачены, и мы должны быть арестованными. Он сам видел бумажку о своем аресте, но с презрением заявил малограмотному солдату, что он сам приехал в Смольный по важным делам и что не о чем приставать к нему с пустяками. Солдат, сам не веря еще своей власти, подчинился и Саша, как звали мы его, спокойно вернулся к нам.

    Но было уже поздно. Надо было или ехать домой, или оставаться ночевать у гостеприимного хозяина. Это было не новостью с порядками нашей «Великой бескровной Революции», выкинувшей нам Керенского, и через неполных девять месяцев разрешившейся близнецами Лениным и Бронштейном.

    Саша уговаривал меня остаться, но я решил так. Если Иван меня ждет, я еду домой, если же нет, я остаюсь.

    В той игре случайностей, в которую ввязалась моя жизнь, судьба захотела, чтобы мне повезло, и мой милый Иван, не стерпев мороза, уехал к себе, чтобы на другой день подать мне на мою Кирочную № 40.

    Где ты, мой милый, хороший Иван, со своим незыблемым спокойным красивым русским лицом? А он был Эстонцем!

    Утром в 7 часов меня разбудил мой секретарь. У меня был обыск. Меня ночью приходили арестовать матросы, как называл их Бронштейн, краса и гордость русской революции, за то, что они расстреливали своих беззащитных офицеров. Дом мой оцеплен.

    «Ce l’ais chape’belle,» как говорят французы. Мой первый бридж с большевиками был выигран.

    Оставаться дальше у Грамматикова нельзя было и я, не скажу, чтобы вполне спокойно, пешком прошел к одному верному другу, которого, как и многих других из уважения к юстиции товарищей, я не назову.

    Через дней пять я уже был в Москве, где должен был ждать дальнейших указаний от нашей южной организации. За это время мои большевистские коллеги «распечатали» объявления о том, что я арестован и посажен в тюрьму Кресты.

    Никогда на моей памяти журналиста эта утка не показалась мне такой подходящей к моему положению и поэтому товарищи, слепо верившие в свою печать, бросили искать меня и мне не надо было скрываться.

    Да, кроме того, какой я конспиратор! Я жил в Москве более или менее открыто и только перешел от общей залы любимого ресторана в кабинет и то под угрозой метр-д-отеля не дать мне вина, если я не подчинюсь его требованию. 

    «Je m’inclinais».

     Вот тут-то в Москве я увидал то удивительное честное отношение, которое Cloude Fouere так очаровательно описал в своих «Petite allies», Я спокойно жил, а когда мне неожиданно по приказу с Дону пришлось уехать, не простившись с милой хозяйкой моего гостеприимного крова я нашел свой чемодан, полный закусок, пирогов и вина. Мой поезд был последним, выходящим в Ростов на Дону с вагоном Международного Общества.

    Неуверенная в себе, выкатившая с Кавказского фронта чудо-дезертиров, Совдепия не решалась еще резко порвать с Донскими казаками, а слова «Интернационал» действовали магически на разнузданную толпу, убежденную в том, что в этом международном вагоне и ездит тот «Интернационал», которому теперь поцеловали руку европейские коммунисты! О? эти talons rouges, как похожи вы, на эту отвратительную дикую толпу, пугавшуюся слов «Интернациональный вагон». Однако и среди этих, потерявших облик воинский и человеческий людей, нашелся один молодой вольноопределяющийся еврей, комиссар, ехавший на Кавказ в Баку. Он ворвался в наш вагон и очутился в нашем купэ. Нас стало четверо. Один офицер, я, один из служивших в нашей типографии и большевик. Я ехал с документами метраниажа и ни в чем, казалось мне, не возбудил подозрения своего опасного соседа. Однажды только он удивился тому, что я был в Америке, но, будучи уверен в его неопытности я легко убедил его в том, что метранпаж это должность фактического помощника управляющего типографией, и я был послан туда за машинами. Я немедленно открыл свои запасы яств и напитков представителю новой власти, который снизошел до них.

    В одном из соседних купэ ехали два моих знакомых, оба с сиятельными именами. Каким-то образом у них бумаги были в порядке И они не вызывали подозрения у большевиков.

    Мы уже проехали почти все опасные места. Оставалась узловая станция Лиски. Следующая станция некоторого значения Чертково, как известно было мне, была в руках казаков. Между ними было нечто вроде нейтральной зоны. Мой комиссар об этом ничего не знал и твердо был уверен, что и Ростов и Новочеркасск уже находятся в руках большевиков. Я не разубеждал его в этом заблуждении.

    И вот не доезжая Лиски, Ки. О. предложил мне сыграть с ним и с Гр. Г. в бридж. Наш комиссар просил разрешения посмотреть на игру. Мы конечно согласились. Мои партнеры были предупреждены, что моя фамилия вовсе не Суворин а Мякин, и мы сели играть.

    Это был мой второй бридж с большевиками. О. вел счет и после первого робера выяснилось. что я выиграл.

    «О. проиграл А,»—заявил он, «Г. проиграл, а Суворин выиграл...» и он остановился.

    «Одиннадцать», пришлось мне сказать, и я не помню, прибавил ли я ему несколько пожеланий.

    Мой комиссар обвел всех удивленными глазами и вышел. Думать оставалось очень мало времени. Мы подходили к Лискам, как и все станции запруженной «усталыми» солдатами, которые теперь четыре года борются с «контрреволюцией» под флагом Бронштейна. Надо было принимать какое-нибудь решение. Я решился взять быка за рога и подошел к моему комиссару.

    «Да? действительно я Суворин», сказал я ему, «но прошу Вас меня не выдавать».

    На чем я основывал свою просьбу, я не знал, я говорил о том, что я даром не дамся, что вообще не нужно выдавать людей, вообще что-то говорил несуразное.

    «Но ведь писали, что вы арестованы,» сказал он мне несколько растерянный.

    «Мало ли что пишут в газетах», ответил я. «Но я прошу Вас меня не выдавать».

    Он вдруг завернулся в тогу благородства и весьма высокомерно заявил мне, что хотя я его политический враг, но он никогда не занимался доносами и т. д.

    В это время мы подъезжали к Лискам. Я ушел в свое купэ, обдумывая свое дурацкое положение, в которое поставил меня О. Комиссар ушел на станцию. Я не помню, сколько времени стояли мы в Лисках, но знаю, что эта остановка была для меня ужасно тяжелая. Быть в нескольких часах от «пределов досягаемости» и вдруг из за какого-то бриджа рисковать жизнью. У О. была старая польская водка и мы с помощью закуски нашей «petitealliee» стали ее уничтожать. Но вот вдруг явился комиссар с бутылкой молока и бубликами. Мы не сразу поверили ему, но тут прозвучали звонки и мы тронулись.

    Мы стали чествовать нашего комиссара. Чувство прошедшей опасности подняло настроение и на перебой старались мы напоить большевика. Это было не трудно. Он был из слабеньких еврейчиков, а «старая водка» О. была очень жестокая. Вскоре мы уложили его спать и, выпив несколько стаканов за мое избавление от опасности, поругав О. за его ненужную откровенность, мы тоже отошли ко сну.

    * * *

    Рано утром мы были в Черткове. Когда я взглянул в окно, я увидел бравого казацкого вахмистра с чубом, с фуражкой на ухе и с серьгой в левом ухе. Я все понял.

    Мы были вне сферы досягаемости.

    Быстро я достал из сапога свои настоящие документы и бросился в коридор. В это время меня кто-то тронул за плечо.

    Сзади меня стоял бледный комиссар. Он был в погонах старшего унтер-офицера. Он был так несчастен и бледен, что ему многого не пришлось мне говорить, и я уверил его, что мы его не выдадим. Несколько часов тому назад он мог выбросить меня на растерзание солдатской черни, теперь он был в моих руках.

    Моя биография двигалась с бессмысленной быстротой и непоследовательностью кино-фельетона.

    Мой второй бридж был вновь выигран. Оба раза, в лучшем случае, тюрьма была совсем близко, в первый раз бридж меня спас, во втором чуть-чуть не погубил, но все-таки я его выиграл. Вот тут и делайте выводы: надо или не надо играть в бридж?

    Комиссару я предложил вернуться к большевикам в Царицын, не желая его пускать в маленький Новочеркасск. Он с радостью меня послушался.

    Поздно ночью мы шли в гору Новочеркасска, и я проснулся на другой день в Армии, с которой мне не пришлось расставаться почти до самого конца ее существования на Юге России.

    II
    РОЖДЕНИЕ АРМИИ

    Новочеркасск, столица Дона, построен на высокой горе, увенчанной прекрасным златоглавым собором. Говорят, что какой-то ревнивый атаман построил здесь свой город, чтобы лучше охранить свою возлюбленную. Казаки любят поэтические легенды, и песни их, всегда почти связанные с войной, полны удивительной поэзии и какой-то полувоенной, полулюбовной музыкальности.

    Этот казачий город был восприемником Добровольческой Армии. Все, кто причастился этому великому движению, кто попал в первые дни ее существования, помнят небольшое, совершенно заполненное помещение на Барочной ул. 26, где была главная квартира ее основателя ген. Алексеева.

    Генерал Алексеев, бывший начальник штаба Верховного Главнокомандующего, находился в Петрограде во время восстания большевиков, в конце октября. Он был призван из Смоленска, где он отдыхал среди своей семьи после тяжелых трех лет войны и почти года нравственных страданий, которые принесла ему революция, как и всем честным военным, не собиравшимся делать себе карьеры на демагогии и заигрывании с солдатской чернью.

    Благодаря настойчивости генерала М. В. Алексеева, из Бердичева, где был заточен Керенским ген. А. И. Деникин, удалось перевести ген. Деникина в Быхов (Могилевский), где содержался под стражей другой герой нашей Армии — ген. Корнилов.

    Чтобы ни говорили наши социалисты, факты всегда останутся фактами, и они принуждены будут признать когда-нибудь, что лучшие русские люди не могли служить при них и что лучших генералов они просто сажали в тюрьму. Народный социалист Иорданский держал генерала Деникина в Бердичеве и заставил его подвергаться оскорблениям и смертельным угрозам со стороны грязной разнузданной толпы, среди которой торжестовал этот комиссар.

    Честная русская печать, благодаря ген. Алексееву, заставила Керенского и его социалистическое иравительство перевести ген. Деникина в Быхов, что способствовало впоследствии его бегству в Добровольческую Армию. Останься он в Бердичевском застенке, и нет сомнения, что он погиб бы жертвой этой черни, на которую опирались в мечтах Керенский и его клика. У меня лично есть основание предполагать, что в деле перевода ген. Деникина в Быхов некоторую благоприятную роль сыграли союзные миссии.

    Ген. Алексеев приехал в Петроград вследствии приглашения от Армии участвовать в предварительном собрании (что-то в роде репетиции Учредительного собрания), в так называемом предпарламенте. В тоже время с кружком верных людей он энергично занялся организацией офицерских кадров, которые могли бы дать возможность возродиться, если не всей разлагающейся Армии, то тем ее элементам, которые не могли не видеть, в какую бездну позора ведет их юмористический «главнокомандующий» Керенский, трус и неврастеник и неминуемый большевизм.

    Предпарламент был разогнан большевиками 27 октября и только «оплошность» большевистского офицера не дала им возможности арестовать нашего Вождя, который настойчиво приказывал пропустить себя в Мариинский дворец, уже занятый большевиками.

    Друзья генерала с большими трудностями уговорили его скрыться и, благодаря настойчивости и энергии его адъютанта ротмистра Кирасирского (Его Величества) полка (ныне ген. майора) Шаперона дю Ларре и удивительной русской женщины И. П. Щетининой, ему удалось добраться до Новочеркасска.

    Генерал ехал на Дон под видом купца. Он не был способен к конспирации и чуть ли не в первый же день пути кондуктор, знавший его, уже назвал его «Ваше Высокопревосходительство». На удивленный вопрос генерала, откуда его знает кондуктор, тот отвечал ему, что как же ему не знать начальника штаба Государя, да кроме того в открытом чемодане «купца» лежал китель с погонами генерала от инфантерии. Я надеюсь, что когда-нибудь генерал Шаперон расскажет нам о первых шагах в деле основания Добровольческой Армии и о глубокой патриотической работе покойного ее вождя и основателя. 

    Желая строго держаться плана своей книги именно только изложения своих личных впечатлений журналиста, я не хочу затрагивать сферу деятельности нашего гениального вождя, более точно известную его близким людям.

    Ген. Алексеев 2 (15) ноября 1917 года прибыл в Новочеркасск. Этот день принято считать днем основания Добровольческой Армии, хотя название «добровольческой» она официально получила в конце декабря. По странной игре судьбы последние остатки нашей армии в 1920 году покинули Крым тоже 2 (15) ноября 1921 года. Итак от первых дней трудов ген. Алексеева до ухода ген. Врангеля прошло ровно три года — 1096 дней борьбы, лишений, унесших столько благородных жизней.

    Среди тех, которые положили начало Армии, нет ни ген. Алексеева, ни Корнилова, ни Каледина, ни Маркова, но русская Армия никогда не забудет этих святых имен и навсегда они останутся тем светочем, за которым пойдут наши будущие военные поколения.

    Как я писал уже, я был вызван ген. Алексеевым, который предлагал передать мне организацию печатного органа в Ростове. Но в это время Ростов был в руках большевиков и я не подымал об этом разговора.

    Перед моим отъездом из Питера, я принял поручение от казачьего союза, переданного мне есаулом Самсоновым. Нужно было подробно расспросить ген. Алексеева, что он думает о положении в казачьих землях и дать союзу отчет.

    Я никогда не забуду этого интервью, или вернее лекции, которую прочел мне наш мудрый старик. Все положение было совершенно ясным для меня после него и теперь, вспоминая мои три года, проведенные с армией, я вижу, как тогда уже правильно понял казачью психологию ген. Алексеев и как метко охарактеризовал он многих из его деятелей, проявивших свое истинное лицо много, много позднее.

    Генерал не рассчитывал на подъем казачества. Он отдавал должное высокому чувству долга Каледина, блестящего генерала и выборного атамана Донского войска, но он видел, что его старания поднять казачий дух не могут увенчаться тем успехом, который можно было ожидать. Он очень симпатично отозвался о Митрофане Богаевском, прекрасном ораторе, искреннем казаке и русском человеке, но боялся того, что его утопят в демагогической болтовне, которая стала так захватывать и казачьи политические организации. Очень характерным было одно его сравнение. «3наете, говорил он, когда говоришь с казаками, вечно боишься наступить на какую-то казачью мозоль, обойти их трудно, потому что эти мозоли везде».

    Каледин застрелился в конце января 1918 года, видя неминуемое разложение казачества, а Богаевский был подло расстрелян большевиками без суда в Нахичевани около Ростова в марте того же года.

    Ген. Алексеев говорил и о кубанцах. Они, пожалуй, крепче Донцов, но эти так называемые самостийные группы (он очень резко отозвался о Быче и братьях Макаренках) играют в скверную политику личных честолюбий.

    Терцы были, по его словам, крепче других. но они мало были с организованы и их атаман Караулов, человек, хотя и смелый, но недостаточно сильной воли, чтобы подчинить их своему влиянию.

    Через месяц или два Караулов, член Г. Думы нескольких созывов, был убит солдатской чернью, дезертировавшей с Кавказского фронта.

    У меня, к сожалению, не сохранились во время моих скитаний мои дневники первых дней моей жизни на Дону, и я, боясь ошибиться, не стану настаивать на других подробностях этого интервью. ) Впрочем не могу не указать на то, что ген. Алексеев, говоря о видном социалистическом казачьем деятеле, хорошем ораторе, игравшем, к сожалению, крупную роль среди казачества, Павле Агееве, высказался в том смысле, что он является опаснейшим деятелем в казачестве. Вся деятельность Агеева только доказала справедливость мнения генерала, но только в 1920 году Агеев был объявлен изменником казачеству, когда он уже перестал скрывать свое политическое лицо.

    Во время моего разговора с ген. Алексеевым, явился ординарец и доложил ему, что наши войска уже вошли в Нахичевань. )

    «Сегодня будем в Ростове,» сказал генерал и перекрестился, мы последовали его примеру. На этом счастливом известии я расстался с генералом и через час или два в Новочеркасске было получено радостное известие о том, что наши войска, имея во главе Атамана Каледина, вошли в Ростов и что большевики, несмотря на помощь матросов Черноморского флота, стремительно бегут.

    Но позвольте Вам рассказать, чем была наша «армия», которая смогла взять Ростов, ее было бы смешно так назвать, если бы в ней не было, несмотря на всю ее малочисленность, того высокого духа, который заставлял ее делать чудеса.

    С ноября месяца отовсюду из России на Дон, где гремело имя Атамана Каледина, к казачеству, которому верили все патриоты, стали стекаться офицеры, юнкера, кадеты, гимназисты, студенты и семинаристы. Каким-то образом распространилось известие о том, что там уже ген. Алексеев и что туда ждут Корнилова, бежавшего из Быхова, во главе своих верных Текинцев.

    Многие из этих молодых людей погибали в дороге от руки, потерявшей голову, большевистской черни, на станциях жел. дорог и в пути, но ничто не останавливало горячего патриотизма этой прекрасной молодежи, покрывшей себя неувядаемой славой.

    * * *

    Как-то раз я вышел из своей гостиницы. В гору поднималась кучка кадет. Старшему было не больше 17-ти лет, другим лет 14—15. Они нерешительно подошли к гостинице и, не доверяя «штатскому» («вольному», как говорили солдаты), стали рассматривать список живущих в гостинице. Я вернулся и спросил их, что им нужно? «Мы ищем Г-на X.», и они назвали первое попавшееся имя, которого, конечно, не было в списке.

    «А вы разве не ищите Армию ген. Алексеева?» спросил я. Глаза их загорелись прекрасным молодым блеском. Впереди стоял мальчик в знакомом мне мундире.

    «Вы кадет Михайловского Воронежского корпуса? Мой отец был кадетом первого выпуска вашего корпуса.»

    Лед растаял. «Так точно!» «А я Орловского корпуса,» «я Московского» и они весело сознались, что именно приехали из разных мест России, чтобы поступить в Армию ген. Алексеева и Корнилова.

    Как пробирались эти милые дети, как бросили они свои семьи, как нашли они после многих трудов эту обетованную Армию!

    Я дал им адрес штаба, но раньше посоветовал им пойти на гауптвахту, которую охраняли тоже кадеты (!) Новочеркасского корпуса, чтобы там их казачьи товарищи накормили их.

    Также слеталась сюда другая молодежь.

    Офицеры Армии занимали места в строю рядовыми рядом с маленькими кадетами и великовозрастными семинаристами. У всей этой молодежи был один порыв, одна мечта, жертвовать собой для Родины. Этот дух и вел к победе и этим только и объяснялись успехи этой кучки людей в борьбе с врагом в десятки раз сильнейшим. Святая любовь и вера в своих вождей вела их от одного подвига к другому. И этим, повторяю, мы обязаны были именно их благородной и чистой молодости.

    Старшее поколение думало не так. Я не говорю о военных, я говорю о тех, кто равнодушно смотрел на гибель и жертву этих лучших отпрысков русской молодежи.

    Трагедия «Отцов и детей» встала с необычайной яркостью перед нашими глазами.

    Как-то раз ген. Алексеев присутствовал при похоронах нескольких убитых мальчиков. На их могиле он сказал:

    «Я вижу памятник, который Россия поставит этим детям. На голой скале разоренное орлиное гнездо и убитые орлята. А где же были орлы?»

    Это трагическое восклицание останется навсегда памятником подвигу молодости и равнодушию старшего поколения.

    Когда после взятия Ростова Армии понадобились деньги, то богатейший многомиллионный Ростов собрал что-то около тысячи рублей, а когда в Ростов вошли большевики, Ростовцы на блюде поднесли им 2 миллиона.

    Как-то много позднее, когда летом 1918 года мы вернулись в Ростов, я отправил своего сотрудника к одному крупному общественному и финансовому деятелю переговорить с ним об оказании помощи Армии.

    Он был очень предупредителен и дал целый ряд указаний.

    «Мой сын гимназист (или студент) сам в Добровольческой Армии, был два раза ранен, но опять возвращается в строй, сказал он, а потом стал умолять не называть его имени в газете, так как к нему могут плохо отнестись, если «что» случится.

    Вот вам образчики нашего молодого фронта и нашего старого тыла.

    Армия, которая ушла с Алексеевым и Корниловым в первый незабываемый Кубанский поход, насчитывала не более 3-х тысяч человек, а когда в Ростов пришли немцы и приказали всем офицерам явиться для регистрации, их набралось едва ли не вдвое больше.

    Я не хочу никого осуждать. Я только хочу подчеркнуть то холодное отношение, которое встретила наша маленькая Армия, что однако не могло сломить ее духа и ее веры в Родину.

    * * *

    У такого предприятия не могло не быть и обратной стороны медали и она заключалась в том, что вокруг этого святого дела стали слетаться люди, жаждущие авантюры. Еще до приезда ген. Корнилова, в нашей гостинице я заметил людей, которые довольно явно старались пробиться к власти, пользуясь именем ген. Корнилова. Во главе их был Завойко, бывший ординарцем у ген. Корнилова, игравший при нем во время Керенщины крупную и не очень выигрышную роль.

    Появился Добрынский, таинственный господин, с таинственной репутацией, впоследствии бывший на побегушках у немцев, и даже некий господин М» говоривший о своих миллионах в Париже, мечтавший организовать политическую комбинацию под названием «Рак».

    Слагалась она из первых букв имен председателя Думы Родзянко, ген. Алексеева и атамана ген. Каледина. Я предложил ему хотя бы изменить эту неблагозвучную комбинацию на «АКР» ИЛИ «Кар», но он стоял на своем и вскоре, обиженный общим недоверием, уехал к своим миллионам со своим «Раком».

    Съехались и некоторые политические деятели. Приезжал Милюков, тогда еще не уверовавшийся в необходимость дружбы с немцами, о чем он писал ген. Алексееву летом 1918 г. Приезжал Струве и вечный неудачник, до старости оставшийся политическим вундеркиндом, М. М. Федоров. У всех этих деятелей, кроме профессорского таланта Милюкова, ничего не было и их работа в Армии осталась незаметной. Для меня она оказалась крайне неприятной, так как кадеты, подкрепленные своим лидером, не дали мне возможности открыть газету в Ростове, так как они никак не могли допустить мысли, чтобы печать не была бы в их руках. А ведь от них что-то ждали, как и теперь от них кое-что ждут, как от тех молодых людей, которые вечно подают надежды и ничего больше.

    Нынешний друг Милюкова, Керенский, тоже как-то прискакал в Новочеркасск, после своего бегства от большевиков, но его никто не принял и он немедленно скрылся с той поспешностью ловкого трансформатора, которая позволяет ему так же неожиданно и выскакивать из русской политической коробки с сюрпризами.

    Из других политических деятелей здесь были М В Родзянко, И. И. Львов и приезжал Савинков. Родзянко был в личной обиде на ген. Алексеева за то что тот не призывал его к активной деятельности. И. И. Львов — этот прекрасный образец честнейшего политического деятеля, самоотверженного и глубокого патриота, не ищущего ничего для себя, до самого последнего часа и до ныне, когда я пишу эти строки, оставшийся с Армией, как верный ее друг, всегда пользовался общими симпатиями и только следует сожалеть, что его скромность не позволяет ему сыграть более крупной роли.

    Самую интересную роль ждали от Савинкова. Он приехал в Январе. У Савинкова быт ореол революционного деятеля, за которым могли бы пойти революционные войска. Он не пользовался симпатиями ген. Алексеева, а ген. Корнилов после своего Августовского выступления, когда Савинков, во всем поддерживавший Корнилова, остался в стане Керенского и изменил Корнилову, не мог относиться к нему с прежним доверием.

    Корнилов пробрался на Дон в середине или в первой половине Декабря. Его ждали в Армии, но все-таки его приезд был довольно неожиданным. Этот человек железной воли вышел из Быхова с кучкой своих верных Текинцев. Но, попав в окружение, не рассчитывая пробиться, не желая рисковать своими людьми, он распустил их и сам, переодевшись крестьянином, где пешком, где на подводе, где на поезде среди солдат, возвращавшихся с фронта, проклинавших Корнилова за поддержание дисциплины, проехал на Дон.

    Он сам рассказывал, как в вагоне его ругали солдаты, не подозревавшие того, что этот маленький мужичонка и есть их бывший Верховный Главнокомандующий.

    Несмотря на чувство антипатии, Савинкова все-таки приняли и с ним совещались, но ничего из этого не вышло. Очень скверное на всех впечатление произвел его помощник или адъютант Вендзягольский — тип необычайно самонадеянного и самоуверенного поляка, хваставшийся тем, что за ним пойдут «корпуса». Эти корпуса так и остались в мечтательном распоряжении этого господина, сохранившего от всех тайну своего военного обаяния.

    С Савинковым на Дону я встретился два раза. В первый раз, это было в маленьком кавказском погребке «Арарат» в Новочеркасске. Познакомил меня с ним мой сотрудник К.

    Мы поужинали и говорили о многом. Савинков указывал на недостаточное доверие к нему, незаслуженное по его словам, со стороны генералов и как будто бы верил в свое влияние и силу. Вендзягольский просто хвастался.

    В конце беседы я обратился к Савинкову с вопросом, который крайне меня интересовал и до сих пор интересует.

    «Скажите Борис Викторович,» спросил я, «почему Вы, такой специалист этого дела, не организовали убийства Ленина и Троцкого?»

    «Почему вы думаете, что я такой специалист?» ответил он.

    «Я читал Ропшина,» «Коня Бледного» и «То, чего не было». Савинков не сразу ответил.

    «Тут были другие», сказал он.

    «Но неужели же мог иметь такое влияние Азеф?»

    «Нет, не только Азеф.»

    «Так неужто же эта бездарность Чернов?»

    На это ответа не было и он переменил разговор, и я так и до сих пор не знаю, почему для наших воинствующих эсэров какой-нибудь царский министр казался такой интересной жертвой и почему большевицкие владыки не казались достойными революционной бомбы. 

    Во второй раз я встретился с Савинковым в гостинице «Нью-Йорк», почему-то в номере Добрынского (или как он себя называл хана Татарского). Там был писатель, автор прекрасного романа «Наше преступление», Родионов и мой сотрудник Е. П. Семенов. Из их разговора я понял, что ничего у Савинкова с генералами не выйдет, да и нет у него ничего серьезного.

    Кто меня поразил, так это Родионов, с пеной у рта говоривший об армии и требовавший, чтобы их, казаков, она оставила бы в покое, так как они, казаки, сами справятся с большевизмом. Через месяц он ушел с нашей армией, не доверившись казакам, хотя, вернувшись с нами на Дон, вновь заболел неукротимой и озлобленной казакоманией.

    Мой друг Семенов оставался тем же неисправимым идеалистом, мечтавшим о всеобщем объединении. Добрынский из кожи лез, чтобы играть роль, Вендзягольский позировал и жонглировал своими корпусами.

    Савинков был очень сдержан. Впечатление он произвел на меня довольно сильное. В нем чувствовалось много воли, но в тоже время и неукротимого честолюбия, незнакомого с уступчивостью. Слишком большая пропасть, углубленная Корниловским выступлением, разделяла его от наших вождей.

    Через несколько дней я ехал в Ростов. На вокзале я встретил Савинкова, которого провожал С. С. Щетинин, близко стоявший к ген. Алексееву. Они холодно простились. Я видел, что Савинков уезжает из армии и больше не вернется.

    С тех пор мы уже не встречались.

    III
    КАЛЕДИН И КАЗАЧЕСТВО

    Генерал Каледин был прирожденный военный и настоящий вождь. Коренной казак, скромный офицер, но бывший в гвардии, он одно время занимал довольно незаметное место начальника Донского юнкерского училища. На войне оно заставил говорить о себе, как о начальнике 12 Кавалерийской дивизии, едва ли не лучшей в русской армии, которая всегда справедливо гордилась своей блестящей кавалерией. В нее входили полки: Ахтырский гусарский, Стародубовский драгунский и Белгородский уланский. Как это полагалось, каждой дивизии был придан один казачий полк — Оренбургский. Одно название этих полков для каждого военного русского человека покажет, чего мог достигнуть талантливый начальник с такой частью.

    Дивизию эту вскоре уже перестали называть двенадцатой, а называли просто Калединской. Знаменитое Галицийское (так называемое Брусиловское) наступление застает его уже командующим 8-ей армией. Он берет Луцк и ему обязаны мы первыми успехами этого блестящего наступления. Во время революции он был, после ранения, на Дону и громадным большинством избран в Атаманы войсковым кругом.

    Когда заколебался весь наш фронт и вся армия подверглась разврату Керенской и большевистской демагогии, начало которой положило неудачное слабое министерство Гучкова, казачество все еще крепко держалось старых заветов и традиций.

    Этот народ-воин, живший по-своему особенному укладу, по своим вольным законам, которые близорукое русское правительство любило ограничивать, не мог поддаться так легко большевистской и большевизирующей демагогии. У казаков была своя психология—казачья. Казак был всегда казаком, а не солдатом. Не редко было услышать от казака об офицере регулярной армии, как о «солдатском офицере». Кроме того, казаки были богаче других земледельцев России. Связь их дворянства с простым казачеством была гораздо сильнее, чем в остальной России. Несмотря на то, что военные обязанности лежали тяжелым гнетом на казачестве, казак должен был являться одетым и с конем; целый ряд привилегий охранял его права.

    Революция закрепила эти права и сократила обязанности и казачеству ничего привлекательного не могла обещать голодная демагогия большевизма. Во главе этого народа и стоял генерал Каледин.

    Я помню его на июльском собрании в Москве. собранном Керенским для «объединения» в Большом театре. Он категорически поддержал требование сохранения старой дисциплины, т. е. того, на чем горячо настаивали Алексеев и Корнилов.

    Сам по себе это был человек не словоохотливый и довольно сумрачный. Про него говорили, что редко кто видел его улыбающимся, а не только смеющимся. Почему-то этот казак был женат на француженке, но и жена его не могла заставить нарушить его замкнутый образ жизни.

    Пока цело было казачество, оно всецело ему доверяло. Посланец Керенского—Скобелев, богатый социалист из купцов, торговавших с Персией, которым молва приписывала спекуляцию на персидские туманы, попробовал подорвать доверие к Каледину среди членов демократического Донского круга, но плачевно провалился, и тот же Керенский, который продавал казачество, искал защиты у донских казаков ген. Краснова, когда рухнул карточный домик нашей «великой» революции.

    С успехами большевизма положение Атамана стало особенно тяжелым. Разврат коснулся и казачества. Инстинктивно боясь его, большевики не смели сразу объявить ему войну, но искали всяких поводов, чтобы проникнуть на Дон, пользуясь сравнительно бесправным положением неказачьего земледельческого населения, так называемых «иногородних». С ноября они уже повели довольно интенсивную борьбу.

    Молодые казаки, пробывшие уже три года на войне, были рады отдохнуть и приняли революцию, как освобождение от некоторых своих обязанностей. С другой стороны казачество, всегда гордое и самостоятельное, не мирилось с мыслью, что они должны защищать Россию, когда русские солдаты бегут с фронта. Эта молодежь сыграла тяжелую роль в истории казачества. Старое, не военнопризванное, поколение, так называемые старики ), не могли примириться с этой исихологией и началась трагедия казачества. Вооруженное здоровое казачество не хотело воевать с большевизмом, устав от борьбы. Старики же стояли на стороне порядка и борьбы с большевизмом. Между тем между Атаманом и казачеством стоял Донской войсковой круг.

    Этот парламент, зараженный демагогией, стал искать какого-то сближения с большевизмом, если не в России, то на Дону.

    Каледину стоило громадных усилий сохранить организацию ген. Алексеева. которую готовы были предать левые элементы круга и даже приезд ген. Корнилова держался одно время в строгом секрете.

    Верная крепкая душа этого казака-рыцаря долго боролась с этим положением. С одной стороны демагогия и ненавистническое отношение к нашей армии, с другой его долг и вера в святость целей генералов Алексеева и Корнилова. Каледин, делая все, что от него зависело, чтобы поддержать нашу армию, не мог не делать уступок так называемой демократии, делавшей все, чтобы уничтожить плоды его трудов.

    До самой своей смерти он хотел верить в свое родное казачество и в его силу, но разочарование было так сильно, что он не выдержал борьбы с ним.

    В декабре 1917 г. казачий большевизм уже разросся и одним из лидеров его явился никому неизвестный казак Подтелков.

    Он был фейерверкером гвардейской казачьей батареи, стоявшей в Павловске под Петроградом. В чем заключался секрет его обаяния, осталось неизвестным. Он не был оратором, в его внешности не было ничего привлекательного. Это был тяжелый, наглый, не умный казак, которого каким-то образом вынесла волна революции.

    В казачестве такие фигуры были не редки. Таким был его прообраз Пугачев, один из первых большевиков в России. Я Подтелкова никогда не видел, но люди, видевшие его, находили у него сходство с Пугачевым.

    Казачество было всегда свободолюбиво, но старшее поколение оставалось в тоже время консервативным, младшее же было пассивным или в разбойничьей психологии большевизма искало чего-то, какой-то новой свободы, грабежа и насилия.

    И вот с этим-то грубейшим хамом радикальные донцы заставили свое правительство войти в переговоры. Подтелков приехал в Новочеркасск и чуть ли не кричал на Донское перепуганное правительство. Столковаться с ним ни о чем нельзя было и это путешествие было излишним путешествием в Каноссу Донского правительства.

    Подтелков вернулся на свой большевистский фронт с ореолом. Казачеству и нашей армии был нанесен тяжкий удар.

    Мне трудно объяснить ту психологию, которая царила тогда на Дону. Как можно было воевать с большевиками, организовать борьбу с ними и в то же время мирно разговаривать с их представителями?

    Только историк, который будет иметь пред собой перспективу многих событий, поймет этот феномен. Мое дело только указать на то, что «видели мои глаза».

    Но в тоже время среди казачества, верного старым традициям вольного Дона, явился и другой человек — полная противоположность Подтелкову.

    Это был молодей офицер, тогда еще подъесаул или есаул, Чернецов.

    Если я могу сравнить невежественного и полуграмотного Подтелкова с Пугачевым, то, оставаясь в сфере исторических сравнений, мне хочется Чернецова назвать казачьим Баярдом-рыцарем без страха и упрека.

    Он был сухощав, небольшого роста. Мне его раз показали в Донском собрании. Он сидел на подоконнике и говорил с кучкой офицеров. В нем не было и намека на позу, но мы знали, что за этим человеком люди идут на подвиг и на смерть, как на праздник. Он стоял во главе отдельного партизанского отряда и подвиги его становились легендами. Как летучий голландец, он появлялся перед осмелевшими большевиками и, защищая столицу Дона — Новочеркасск, наносил им страшные удары. Ему, как герою древности, безразлично было, сколько было врагов, он спрашивал только, где они?

    Когда-нибудь казачий летописец напишет монографию этого героя из героев казачества и России, когда-нибудь мы увидим ему памятник и поклонимся ему. К сожалению, демагогия и соглашательство на почве отдельных интересов казачества не могли не коснуться казачьего офицерства, и оно очень неохотно шло на борьбу. В то время, когда Чернецов и некоторые другие начальники партизанских отрядов (среди которых нельзя забыть Краснянского, убитого во время первого похода) пополняли свои, все время убывающие, ряды мальчиками, молодыми офицерами, юнкерами, кадетами, гимназистами, студентами, офицерство, в большинстве собравшееся в Новочеркасске — в Черкасске (как его называют казаки), — не двигалось с места.

    Как-то раз в Донском собрании, незадолго до своей смерти, Чернецов сказал собравшимся вокруг него офицерам:

    «Если меня убьют большевики, я пойму, за что они меня убивают, но вы-то, вы, когда вас поведут на смерть, поймете ли вы, за что вы погибаете?''

    Но то, что называют французы l’abbatement, было слишком сильно. Революция, сорвавшая с офицеров погоны, заплевавшая лучших офицеров, поставившая во главе армий жалкого паяца Керенского, убила дух многих и многих.

    Чернецов пал жертвой «соглашательства», которое проповедывали Донские демагоги во главе с Агеевым, против которых недостаточно сильны были Каледин и Митрофан Богаевский.

    Во время одного из своих рейдов, он встретился с донской большевистской частью. Кем-то когда-то было решено, что донцы не должны были убивать донцов. Положение маленького окруженного отряда Чернецова было тяжелое. Отряду грозила гибель, Во главе большевиков был Подтелков.

    Баярд встретился с Пугачевым.

    Чернецов не хотел проливать кровь своих и он повел переговоры. Ему была гарантирована полная неприкосновенность И он смело приехал в стан врагов.

    Подтелков принял его по-своему любезно и обещал, что партизаны не пострадают и предложил ему проехать в соседнюю станицу.

    По дороге Подтелков и Чернецов ехали верхом рядом. Неожиданно для Чернецова, Подтелков выхватил шашку и нанес со страшной силой удар по голове Донскому горою.

    Жизнь его, этого чистого рыцаря России и казачества, кончилась. Его правдивость, его честность, его доблесть НЕ допускали измены.

    Чернецова не только зарубили, но как говорили, ему отрубили голову казаки. Этот ужас, этот позор навсегда останется на казачестве, не остановившемся перед изменническим убийством своего удивительного героя.

    Через несколько месяцев, когда Дон вновь сбросил иго большевизма, в Новочеркасске торжественно хоронили Чернецова. Приблизительно около того же времени Подтелков ), взятый в плен, был повешен в своей же станице.

    Где теперь их могилы?

    Могила героя, вероятно, в лучшем случае, забыта, могила предателя возвеличена.

    Такова судьба героев гражданской войны в России.

    * * * 

    Вот в    такой атмосфере измены, нежелания борьбы, ненависти к «чуждой» армии приходилось жить Каледину.

    За очень короткое время до своей смерти он обратился к казачьему офицерству с таким призывом, от которого веяло смертью. Он, Атаман, глава всего вооруженного казачества, в «п о с л е д н и й р а з» просил офицерство взяться за оружие.

    Корнилов, командующий Добровольческой Армией, требовал мобилизации и энергичных мерь для проведения ее, а социалисты соглашатели настаивали на изгнании добровольческой армии. Казачьи части рассыпались. Смерть Чернецова, жертвы этого соглашательства, только усилила разлад среди казачества. Одни говорили: «вот до чего довела нас политика Каледина и Чернецова», другие «только казачество, предоставленное самому себе, сумеет отстоять свои права.»

    «Свои права?» Только бы не говорить о России!

    Каледин все это чувствовал и переживал. 30 января со свойственной ему импульсивностью, Корнилов из Ростова заявил Каледину, что он больше без поддержки казачества держать громадный Ростовский фронт не может и начнет грузить войска на юг — на Кубань. В тот же день во время заседания правительства, кто-то, до сих пор оставшийся неизвестным*), передал Атаману, что последние казачьи части, защищающие Новочеркасск с востока, ушли с фронта и что через


    *) Я жил в Новочеркасске до похода (12 февраля 1917 г.) и после, т. е. с мая по декабрь 1918 г» и так, и не мог выяснить, кто был этот негодяй.


    часа два или три войдут большевики. В самом Новочеркасске не было организованных сил.

    Каледин, под угрозой ухода Корниловской армии, которой он не мог помочь, и перед ужасом бесславной гибели принял решение.

    Он заявил своим министрам, что он отказывается от Атаманства и предлагает им передать полномочия общественным организациям, чтобы спасти население столицы Дона от большевистской расправы.

    Он был очень спокоен и решителен. Никто не смел спорить с ним. Его отставка была принята с ужасом, но без возражений.

    Он прошел к своей жене, которую он так любил, этой милой, тихой женщине. которая никогда не интересовалась политикой, не понимавшей ее, думавшей только о муже и вечно молившейся о том, чтобы он не погиб.

    Каледин подошел к ней, ни слова не говоря поцеловал ее и прошел в свой кабинет. Здесь он снял китель, лег на диван и выстрелом в сердце покончил с собой.

    Когда его жена вбежала к нему, его гордая душа уже отлетела.

    В этот день я был в Ростове. Вечером ко мне позвонил журналист Кельнич и подтвердил мне известие о смерти Каледина. Впечатление было такое, будто земля под ногами проваливается.

    Чернецов, Каледин, уход Армии! Куда мы идем?

    Сколько раз впоследствии задавал я себе этот вопрос? Сколько горьких разочарований пережили мы с тех пор? 

    Но Армия не ушла. Каледина торжественно похоронили в Новочеркасском соборе. Собрался круг для выбора нового Атамана.

    Я вновь переехал в Новочеркасск.

    В этой главе я хочу отойти от хронологии и рассказать вам, как стремительно разыгрывалась трагедия Дона.

    Через несколько дней после смерти Каледина я шел с моим другом доктором Э. по направлению к Платовской улице. Перед нами проходила какая-то блестящая конная военная часть.

    Стройными рядами ехали казаки на хороших лошадях. Впереди сотен ехали офицеры. Это не могли быть партизаны, их было слишком много. Но что меня поразило, так это то, что вместе с обозом ехала коляска, в которой сидел денщик с самоваром — старый денщик, в старой коляске командира полка!

    Что это — привидение?

    Нет, это было одно из чудес русской революции и казачьего духа. Шестой Донской полк в полном составе с оружием с Румынского фронта, высадившийся где-то за 200 верст от нас с поезда, в конном строю сквозь большевистский строй пришел в столицу Дона.

    Вновь загорелись надежды, вновь таинственная судьба заиграла перед нами новыми огнями. В Новочеркасске была радость. На другой день был сделан парад доблестному полку. Новый Атаман ген. Назаров, походный Атаман ген. Попов, председатель круга бывший Атаман полк. Волошинов, все члены круга и весь Новочеркасск приветствовали этих героев. Им обещаны были награды и отдых!

    Это-то ИИ погубило все. За отдыхом пошло разложение. Теплая хата, жена под боком, которую давно не видел, заполнили все миросозерцание усталых людей и в два дня полка не стало.

    9 февраля Армия Корнилова ушла из Ростова. 12 февраля в Новочеркасск вошли большевики.

    Войсковой Круг не расходился и, решившись не оказывать сопротивления большевикам, попробовал вновь пойти на соглашение. Заседание шло за заседанием, решения и необычайно демократические и патриотические сыпались как из рога изобилия.

    Ухода Армии из Ростова никто не ожидал и я случайно остался в Новочеркасске.

    12 февраля я заночевал у одного приятеля. Вечером уже не полагалось ходить по улицам. Утром при выходе из гостиницы я встретил нескольких офицеров.

    «Вы знаете, Голубов уже в 10 верстах от Новочеркасска.»

    Голубов был казачьим офицером, старым кадровым, который бросился в большевизм в поисках ..Наполеоновского» счастья. Он считал себя когда-то, кем-то обиженным и теперь ждал своего успеха.

    Я поспешил к себе в гостиницу, где нашел представителя нашей Армии при войсковом Круге ген. Складовского, мирно пьющего кофе.

    «Ваше Превосходительство, знаете ли вы, что большевики подходят к Новочеркасску? «

    «Не может этого быть», ответил он, но все-таки сейчас же пошел в штаб узнавать.

    В гостинице чувствовалась уже начало паники, хотя официально слух не подтвердился.

    Я пошел на всякий случай укладываться. Все мои вещи остались в Ростове, куда я думал вернуться, так что укладка моя не заняла много времени. Во время этого часа мне позвонил встревоженный Аладьин (член первой Думы), уговаривая меня немедленно уезжать в станицу Константиновскую. На лестнице я встретил С С. Щетинина в высоких сапогах, кожаной куртке и с винтовкой за плечами. Он подтвердил мне известие о приближении большевиков и сообщил, что армия находится в станице Ольгинской, куда мне следует немедленно выехать.

    Наконец пришел ген. Складовский, возмущенный тем, что Донской штаб уже бросил Новочеркасск. Мы стали искать извощика, чтобы добраться до Старо-Черкасской станицы — старой столицы Дона и оттуда пробираться к Ольгинской.

    Второпях пришлось сходить проститься с друзьями. Было очень грустно и сердце сжималось от чувства неизвестности. Мы выехали с ген. Складовским только в 6 часов вечера. Было темно, откуда-то слышались крики, были и отдельные выстрелы.

    Толпа грабила юнкерское училище. С Новочеркасской горы мы спускались по Почтовому спуску к железной дороге по прекрасному санному пути. В тоже самое время по Крещенскому спуску со старой аркой, поставленной когда-то в честь приезда Государя, поднимались большевики-казаки.

    Мы обогнали какую-то женщину, бежавшую по железной дороге. Увидев нас, она погрозила нам кулаком и прокричала:

    «Догадались, проклятые!»

    На путях толпа грабила вагоны с углем, наш извозчик провел нас под мостом и мы выехали в степь.

    Было темно и туманно. Шел мокрый снег. Вдали раздавались выстрелы.

    В беловатом тумане на ровной степи слева замаячили конные фигуры. Мы переглянулись с Складовским и удобнее переложили револьверы.

    «Кто едет?» окрикнули нас.

    «Свои» ответили нестройно мы.

    Через мгновение из тумана неожиданно выскочило несколько конных и окружили нас.

    «Кто такие?»

    Скрываться было нельзя, разобраться в этих людях из тумана было трудно и мы назвали себя. Сердце было не на месте.

    Мы сидели в санях, на коленях у нас лежал чемодан, защищаться не было возможности.

    Но тут мы услышали торопливый вопрос.

    «Ваше Превосходительство, не знаете ли где Атаман? Как приятно было услышать это «Ваше Превосходительство!»

    Мы знали только, что Атаман должен был выехать.

    Впоследствии оказалось, что Атаман Назаров решил остаться в Новочеркасске и разделить участь войскового Круга.

    В 6 часов вечера во время заседания в Круг ворвались большевистские казаки во главе с изменником Голубовым. Он был в папахе и с ногайкой в руках.

    «Это что за сволочь?» закричал он, ударив по пюпитру председателя. «Встать».

    Все встали, кроме Атамана и Волошинова.

    Со страшной руганью Голубов приказал вывести выборного Атамана. На другой день его убили. Ту же участь разделил председатель Круга полк. Волошинов. Его не сразу добили и бросили полуживого на окраине города. Придя в себя, истекая кровью, он нашел в себе силы доползти до первой хижины и умолял впустить к себе.

    Хозяйка сбегала за большевиками, донесла и его добили.

    Митрофан Петрович Богаевский не присутствовал на этом заседании, некоторое время скрывался; но был в конце-концов арестован, посажен в Ростовскую тюрьму и холодным весенним утром, несмотря на заверение Голубова, что его не тронут, был расстрелян в Нахичеванской роще.

    Десятки, а может быть и сотни раненых офицеров, которых не успели вывезти, были безжалостно перебиты.

    Сам Голубов не избег суда. Во время весеннего 1918 года восстания казачества он выступил на митинге в одной станице. Сзади него оказался молодой студент, брат расстрелянного Голубовым офицера. Он спокойно прицелился и в затылок убил его наповал.

    * * *

    Но тогда мы с ген. Складовским ничего не знали. Мы были в безопасности и я рассмеялся. Думали ли Вы Ваше Превосходительство, когда-нибудь кататься зимой в степи с редактором «Вечернего Времени»? спросил я его.

    Мы ехали, обгоняя верные части Донцов, уходивших в Старо-Черкасскую станицу, где их собрал походный Атаман ген. Попов.

    Поздно вечером мы сидели у гостеприимного казака в хорошей и богатой хате. Наш хозяин угостил нас и уложил спать. Почему-то на стенках висели две прекрасные раскрашенные французские гравюры времен царствования Александра II, с изображением русской церкви в Париже на rue Daru.

    На другой день 13 февраля я, переправившись с большим трудом через Дон, лед на котором уже был слабым, приехал в станицу Ольгинскую.

    Здесь начался для меня незабываемый первый Кубанский поход. 14 февраля мы ушли на Кубань. Через два дня мой спутник, ген. Складовский, избравший другой путь, думавший пробраться в Россию, был убит в станице Великокняжеской и труп его был найден в колодце вместе с другим обезображенным трупом.

    Так как мы выехали вместе, мои друзья, оставшиеся на Дону, считали, что с ним убит и я. Через некоторое время в большевистской печати появилось сообщение о моей смерти.

    * * *

    Все это я узнал много позднее. Тогда я об этом не думал. Передо мной был какой-то таинственный поход в неизвестность, жуткую, но манящую. Никто из нас не представлял себе тогда в эти лихорадочные дни, что может предстоять нам. Вера в вождей не оставила места сомнениям. Мы знали, что они ведут нас за призраком Родины, мы верили в нее и в победу и с ними все жизненные вопросы упрощались до последней степени, и не слышно было ни одного пессимистического шепота, как будто победа и за ней Родина были нам обеспечены.

    IV
    ЗА РОДИНОЙ

    13-то февраля я очутился в Ольгинской. На другой день армия уходила на юг по «соляному шляху», по которому когда-то чумаки возили соль с побережья Каспийского моря в Россию. Утром 14-то мы ушли. Я был зачислен без особой должности в штаб ген. Алексеева.

    Первые переходы были не так тяжелы.

    Я был на той войне, но застал ее уже на положении позиционной. Наше короткое Рижское наступление в декабре 1916 года и январе 1917 года носило, к сожалению, исключительно эпизодический характер, а после него, с революцией, мы просто жили в более или менее неудобной обстановке. Но каждый из нас знал, что где-то за тобой есть тыл, есть почта, есть связь со своим домом, с тем, что тебе дорого.

    Тут же я начинал новую невиданную кампанию.

    Мы шли ощупью среди большевистского океана, как блуждающий остров, несущий с собой таинственную прекрасную веру в родину. Кругом нас, если не были враги, были равнодушные люди. Мы шли на Кубань без разведки, без уверенности найти друзей и везли за собой громадный обоз, который, впоследствии, растянулся на десять верст.

    Армия, а за ней и часть невооруженного населения, больные и раненые, негодные к строю люди, женщины потянулись неожиданно 9-то февраля поздно вечером из Ростова через Нахичевань к Аксайской станице.

    Держаться в большом городе с большевистски настроенным рабочим населением, с казачеством, неспособным к борьбе, нельзя было, и Корнилов решил двинуться на Кубань, где, как предполагали, ген. Эрдели должен был формировать войска. Екатеринодар еще держался и думали, что мы успеем прийти во время на соединение с кубанцами.

    10-то февраля наша армия переправилась через Дон, перевезла свои 8 пушек и остановилась в Ольгинской станице, в нескольких верстах от Дона.

    Утром 14-то февраля, после того, как Корнилов и Алексеев не могли сговориться с казаками походного атамана Попова, который направился в Сальские степи, мы двинулись в путь прямо на юг.

    Странную картину представлял наш поход. Впереди и сзади воинские части, а посередине, бесконечные повозки вовсе не воинственного вида. Все это двигалось первое время вполне благополучно, если не считать одной глупой паники, все-таки стоившей нам много ценного груза, который интенданты поспешили бросить. 

    Самое тяжелое за весь этот переход, который окончился для нас возвращением на Дон 21 апреля, было чувство совершенной неизвестности. Да и вернувшись в Донские станицы и узнав, что немцы в Ростове, мы опять не знали, куда мы попадем, так как мы знали только то, что к немцам мы не идем. Просматривая на днях свои записные книжки от конца похода, я нахожу краткие указания и вспоминаю, что одни думали, что мы будем уходить на Волгу и в Сибирь, другие мечтали пробраться по о