Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ТАЙНА РОССИИ
    М. В. НАЗАРОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • I. МИРОВАЯ ЗАКУЛИСА И "РУССКАЯ" РЕВОЛЮЦИЯ

    Слагаемые антирусского заговора
    Чьими были "немецкие деньги". (Механизм финансирования революционеров)
    Уроки Белого движения
    За кулисами "нэпа" и "сталинизма"
    Русская Зарубежная Церковь и эмиграция в годы Второй мировой войны
    Два Интернационала и теория конвергенции

  • II. "ПЕРЕСТРОЙКА" И НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК

    Задача для сталкера: "перестройка"
    Западники, почвенники и русская идея
    Вселенские корни и призвание славянской культуры
    'Ложь' и 'правда' Августа 1991-го
    Историософия смутного времени
    'Российско-американская совместная революция' (1993)
    Успехи "оздоровительных реформ"
    'Единственно легальный, всенародно избранный'
    'Простите меня, что я не смог уберечь ваших сыновей...'
    'Свободные, равноправные, демократические, всенародные...'
    Патриотическое движение и коммунисты
    'Мы находимся в гуще российско-американской совместной революции'
    Прогноз на будущее
    Дополнения 1998 года
    Триумф мировой закулисы (1996)
    Почему Ельцин "рискнул" пойти на выборы
    Рекламные технологии политического бизнеса
    И снова нелегитимный президент...
    Оппозиция: 'левые' или 'правые'?
    'России нужна власть капитала'...
    Демократия и 'еврейское счастье'
    Цель 'российско- американской революции'
    Феномен 'красного пояса'
    Что делать патриотической оппозиции
    О национальной идее
    Эпилог-1998

  • III. РУССКАЯ ИДЕЯ И АПОСТАСИЯ

    Смысл истории и тайна России
    Смысл истории
    'Тайна беззакония уже в действии...'
    Гордыня католического Рима
    Реформация и "богоизбранность" капитализма
    Крещение Руси и татарское иго
    Третий Рим - Святая Русь
    Евреи и Америка
    Смутное время и церковный раскол
    "Окно в Европу"...
    Тайна демократии
    Россия и революция
    Историософский смысл большевизма
    Новый мировой порядок и Запад
    "Ромейское царство" и последние времена
    Тайна России
    Миссионеры с рю Пюто... В связи с активизацией масонства в России
    О "слабости" и силе христианства. Неоязычество и еврейский вопрос
    О месте атеизма в истории
    Фашизм - возвращение к "ветхому" Риму
    "Ложь" и "правда" рыночной экономики
    Борьба за Удерживающего. (Об основах внешней политики посткоммунистической России)
    'Общечеловеческие ценности' двойных стандартов
    Удерживающая политика православной России
    О наследии коммунистического периода и правопреемственности
    "Всемирный заговор" как 'содействие распространению демократии'
    Посткоммунистическая "легитимность" как плата за предательство
    'Война цивилизаций' против России
    'Главный приз для Америки' и русский ответ
    О монархии и возможности ее восстановления
    Смысл и истоки монархии
    Причины сокрушения монархии в России
    Ритуальное убийство русского Царя
    'Екатеринбургские останки' как зеркало русской смуты
    Официальная Россия отказывается от помощи Царя-Мученика
    Легитимизм и Православие
    О воссоздании российской монархии

  • ЛИТЕРАТУРА

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА «РУССКАЯ ИДЕЯ»

    Тайна России
    Вероотступничество
    Вождю Третьего Рима
    Жить без страха иудейска!
    Кто наследник Российского Престола?
    Уолл-стрит и большевицкая революция
    Свято-Русское Казачье Войско. Спецназ Третьего Рима
    О Церкви, православном Царстве и последнем времени
    Убиение Андрея Киевского. Дело Бейлиса – «смотр сил»
    Диалог РПЦЗ и МП: «Соединение может быть только в Истине»


    Назаров М.В. Тайна России. Историософия ХХ века. — Москва: Альманах "Русская идея" (вып. 6), 1999. - 736 с.

    В книге описываются: 1) характер и цели антирусских действий "мировой закулисы" на основании тщательно отобранных, достоверных источников; 2) православное понимание смысла мировой истории и призвания России в путях Божия Промысла. Только сочетание этих двух уровней раскрывает духовную суть мировых катаклизмов ХХ в., которые еще не закончились, и позволяет предвидеть будущее.

    В этом масштабе анализируются важнейшие идеологии - демократия, коммунизм, фашизм и др. - с двумя полюсами: "Новый мировой порядок" (царство антихриста) и противостоящая ему Русская идея (удерживающая монархия). Статьи о еврейском вопросе, масонстве, украинском сепаратизме, неоязычестве, внешней политике, экономике. Подробно рассмотрены три путча Б.Н. Ельцина (1991, 1993, 1996) как материал для возможного будущего суда.

    Рекомендуется как исследование, альтернативное советским и западным (и их смеси: нынешним посткоммунистическим) учебникам новейшей русской истории, обществоведения, политологии.
    © "Русская идея", 1999

    О, край родной! — такого ополченья
    Мир не видал с первоначальных дней…
    Велико, знать, о Русь, твое значенье!
    Мужайся, стой, крепись и одолей!

    Ф.И. Тютчев

    I. МИРОВАЯ ЗАКУЛИСА И "РУССКАЯ" РЕВОЛЮЦИЯ

    Цель первого раздела — показать политическую раскладку мировых сил в «русской» революции 1917 г., а также в Первой мировой, гражданской, Второй мировой и «холодной» войнах как связанных единой логикой развития; заполнить в них основные «белые пятна», табуированные как в советской, так и в западной историографии.

    Сразу отметим, что внутренней причиной «русской» революции было ослепление российской интеллигенции и те грехи общества, связанные с утратой православного самосознания, о чем говорил в своих проповедях св. прав. Иоанн Кронштадтский. Но о наших грехах уже достаточно написано всеми, кто только в этом и видит причину падения российской монархии. Поэтому мы считаем необходимым рассмотреть малоисследованную внешнюю причину, а именно: без действий иностранных врагов России революцию тоже не объяснить. И нельзя при этом вину плохо оборонявшейся и излишне доверчивой жертвы считать большей, чем вину атаковавшей ее международной мафии.

    Мы вправе исследовать механизм ее действий, чтобы вынести из этого должные уроки, поскольку и сегодня против России действуют те же силы. Лишь на этой основе можно разобраться в сути тех трагических разрушений, которыми отмечены 1990-е гг. — этому далее посвящен второй раздел, содержащий идеологические выводы. Они, в свою очередь, послужат ступенькой для третьего, историософского, раздела книги — об уникальном призвании России в мировой истории.


    Слагаемые антирусского заговора

    приводится по изданию 1991 года: «Мир, в котором оказалась эмиграция, или чего боялись правые»


    Без этого будет непонятна не только позиция правых, но и миссия всего русского зарубежья: она определялась не только уникальностью ситуации на родине, но в не меньшей степени и состоянием мира, в, котором русской эмиграции пришлось существовать. Споры на тему "жидо-масонского заговора" типичны не только для эмиграции, но и для всей переломной эпохи XIX–XX веков.

    В некоторых кругах программой этого заговора считаются "Протоколы сионских мудрецов". Основное утверждение состоит в том, что евреи, будучи сами немногочисленны, используют тайную масонскую организацию как инструмент для целенаправленного разложения и порабощения христианского мира его же руками с целью установления своего мирового господства — чем объясняются и революция в России, и власть большевиков. Чтобы отделить здесь факты от домыслов, лучше всего обратиться к масонским и еврейским источникам.

    Исследователь Я. Кац в работе "Евреи в масоны в Европе 1728–1939 отмечает, что обвинения в стремлении евреев и масонов к мировому господству "находили симпатии и поддержку в широких кругах еще до того, как они оказались объединены в один лозунг. Слухи, что "таинственные мудрецы" контролируют и эксплуатируют рядовой состав масонства для своих собственных целей, циркулировали почти с самого появления этого движения. Вера в эти домыслы особенно широко распространилась после Французской революции, когда многие противники масонов обвиняли их в ее организации. Наиболее известное литературное изложение этих взглядов — работа иезуита Огюстэна Баррюэля "Memoires pour servir a l" histoire du Jacobinisme"… [1].

    Считая, что эти домыслы могли приобрести такую живучесть лишь при наличии каких-то реальных оснований, Кац пытается искать разгадку этого соединения евреев и масонов в совпадении ряда социально-политических причин. Мы расширим поиск, учтя также особенности самих масонов и евреев.


    * * *


    Масонство возникло как организация тайная — не в том смысле, что она скрывает факт своего существования, а в том, что скрывает свои цели. Во всяком случае, провозглашенное "материальное и моральное улучшение человечества" утаивать не было необходимости и принесение масонской клятвы с угрозой мести за ее нарушение заставляло предполагать наличие иных целей или методов, которых не одобряло бы окружение. То есть уже сама секретность вызывала подозрение.

    Тайные организации существовали всегда — людям свойственно объединять усилия для достижения поставленных задач. Поэтому сами масоны ищут свои истоки в глубокой древности. Нам достаточно уделить внимание современному масонству (ордену "вольных каменщиков"), которое сформировалось в Англии в конце XVII века в идейном пространстве между религиозной Реформацией и антирелигиозным гуманистическим Просвещением — как неоязыческая религия разума, стремившаяся к объединению человечества; к построению "величественного Храма" нового мирового порядка (в этом и заключается параллель со строителями-"каменщиками").

    Масонская энциклопедия считает, что сначала масонство имело христианские черты и лишь позже Андерсон, автор Книги уставов 1723 г., "изменил прежний христианский характер в пользу "религии, которая объединяет всех людей" [2], то есть в пользу принципов Ветхого Завета. Ю. Гессен (ссылаясь на сходные мнения других авторов) пишет, что изменение, как и упоминание Ноевых законов в Книге уставов в 1738 г., "преследовало специальную цель — открыть доступ в союз евреям", ибо "для примирения в масонстве различных христианских учений не было надобности прибегать к Ноевым законам; заповедь Христа была бы в этом случае более уместной" [3].

    Этим в основном и объясняется обилие еврейской символики в масонстве вплоть до еврейского летосчисления (от сотворения мира, а не от Рождества Христова), на что всегда обращали внимание правые круги. Как можно видеть, это не было выражением еврейского возглавления лож, а исходило из мировоззренческого — библейского базиса масонства. Хотя нельзя не отметить и того, что само оформление в Англии современного масонства происходило под еврейским влиянием, совпав с весьма активным возвращением туда евреев при Кромвеле около 1657 г. (после изгнания в 1290 г.). Как подчеркивает Ю. Гессен, масонство "с первых же шагов своей новой деятельности становится лицом к лицу с еврейским вопросом, и вместе с тем в деятельности союза тотчас начинают принимать участие евреи… Еврейский народ пользовался в то время особенными симпатиями со стороны многих просвещенных англичан, а среди пуритан находились даже не в меру восторженные поклонники "народа Божьего"; реформационное движение вызвало особое внимание к Ветхому Завету в ущерб Новому; английское масонство также отдавало предпочтение первому, а потому еврейская религия в своей основе не шла вразрез с религиозными убеждениями основателей союза" [4].

    Как бы то ни было, "масонство стало своего рода секулярной церковью, в которой могли свободно участвовать евреи"… [5], - отмечает иерусалимская "Encyclopaedia Judaica".

    Нужно сказать, что в то время еврейство в целях самосохранения замыкалось в добровольном гетто, уход из которого был связан с проклятьем и отлучением от еврейства (как поступили со Спинозой), поэтому уходить решались немногие. Да и в христианском окружении для некрещеных евреев не было места: они еще нигде не имели равноправия. Только в масонских ложах они могли чувствовать себя свободно, не порывая с еврейской общиной: ложи стали первой «территорией», на которой исчезали сословные и религиозные перегородки; в ложах евреи приобретали деловые "контакты в кругах, которых не могли бы достичь другим способом", — отмечает Кац. Эта социальная функция лож способствовала их быстрому распространению и сильному стремлению еврейства в масонство во всех развитых странах.

    Только в Германии это долго затруднялось — поскольку немецкие масоны упорнее других держались за внешнюю христианскую символику, которая для иудеев была неприемлема. Имелись и прямые ограничения на прием нехристиан (это противоречило масонским принципам, из-за чего еще в конце XIX века заграничные ложи рвали отношения с немецкими "братьями"). Но даже в Германии (в ложах, связанных с заграницей) к началу XIX века евреи в масонстве "были широко представлены старыми, знатными фамилиями: Адлеры, Шпейеры, Раисы и Зихели. Даже самые богатые и наиболее влиятельные франкфуртские фамилии входили сюда: Эллисоны, Ханау, Гольдшмидты и Ротшильды". В начале XIX в. в наиболее солидной, франкфуртской еврейской общине масонами было "подавляющее большинство ее руководства" [6].

    С точки зрения евреев, как пишет "Универсальный масонский словарь", "кажется, не было никакой несовместимости между иудаизмом и масонством. В самом деле, ни в законе Моисея, ни в еврейских традициях, ни в повседневной практике с самой строго формалистической ее стороны нет ничего такого, что могло бы вызвать малейшее сомнение у еврея против того, чтобы стать масоном" [7]. Оговорка "кажется" здесь, очевидно, относится к строго ортодоксальному еврейству, которое смешиваться с неевреями все-таки не желало и признавало лишь чисто еврейские ложи (их тоже возникло немало). Но, например, раввин-реформатор Г. Соломон считал "масонство более еврейским движением, чем христианским… и выводил его родословную скорее от еврейства, чем от христианства" [8].

    В XIX в. "масонство приобрело уверенный и признанный статус в группе, образовывавшей центральную опору всего общества. В этом и заключается ключ к пониманию того, почему евреи толпами так страстно стремились в масонство в XIX веке… С тех пор, как масонские ложи стали символом социальной элиты, запрет на прием евреев в эти организации означал отказ им в привилегии, которую они сами считали себя вправе получить… Отсюда то негодование и гневные крики, с которыми евреи вели свою битву за вступление в ложи" [9] в Германии, — пишет Кац.

    Борьба за столь желанное вхождение в масонство воспринималась евреями как составная часть общей "социальной битвы" за свою эмансипацию. Это совпало с разложением гетто: возник новый тип еврея, "даже не испытывавшего отвращения к христианскому содержанию в масонских ритуалах", — продолжает Кац. Эти евреи "старались внести свет в гнетущую атмосферу своего иудаизма и смягчить чувство изоляции, овладевшее ими, как только начало смягчаться отвращение к близкому контакту с христианским окружением. Этот тип еврея появляется позже снова, как носитель идеологии, иногда оправдывающей игнорирование религиозных различий, иногда аннулирующей саму проблему и значение религии.

    Однако этот распространенный тип еврея не был единственным, взиравшим на масонство. С другой стороны, появились евреи, верные своей религии, которые надеялись, что ложи придут к чисто логическому завершению своих признанных принципов и исключат христианское содержание и символику из ордена" [10].

    Таким образом, в Германии борьба евреев за вхождение в масонство стала частью борьбы внутри самого масонства, "где имелось два фланга: христианский и гуманистический… И позиция растущего числа евреев во внутримасонских разногласиях была на стороне гуманистов" [11]. Эта борьба демонстрирует суть влияния евреев на масонство в целом, что в других странах произошло без особого сопротивления [12].

    Постепенно ложи стали для евреев не только «отдушиной» в стенах гетто, дававшей глоток свежего воздуха, но и — в соответствии с реформаторскими целями масонства — инструментом политической борьбы за обретение равноправия в государственных масштабах. Неудивительно, что в Европе евреи впервые добились этого в 1792 г., после Французской революции, на результаты которой масоны оказали большое влияние ("Свобода, равенство, братство").

    Мистические течения масонства представляли собой сложную смесь оккультизма, астрологии, алхимии, каббалы (в этом еще один источник еврейской символики в масонстве), дополняемые наивной верой в способность человеческого разума постичь конечные тайны Вселенной, обуздать силы природы. Все это руководилось просвещенческим пафосом "свободного искания истины" вне "сковывающих церковных догм". "Свобода мысли для большинства масонов конца XIX и первой половины XX в. означала освобождение от любой религиозной веры, а наиболее решительное меньшинство масонов никогда не скрывало желания просто разрушить традиционные религии" [12] — для "устроения блага человечества". Это решительное меньшинство и определило внешний облик масонства, создав в его лоне могущественный отряд для разрушения консервативных порядков: против монархий с их сословной структурой и против влияния Церкви — за всечеловеческую демократию.

    Борьба за этот новый облик мира объединяла, впрочем, все разновидности масонства, от мистической до атеистической; разными были лишь средства — более или менее радикальные. Масонами были многие деятели буржуазных революций, видные либералы и реформаторы. И дело не в том, сколько евреев было в масонских ложах, а в том, что совпадали цели масонства и еврейства, в свою очередь стремившегося сделать окружающий христианский мир более либеральным, менее чуждым себе.

    Отождествлению масонства и еврейства особенно способствовало создание в 1848 г. в Нью-Йорке чрезвычайно активной впоследствии еврейской ложи Бнай Брит (Сыны Завета), хотя она имеет лишь внешнее сходство с масонскими. В ней тоже "каждый из «братьев» клятвенно обязан вечно хранить в тайне формы деятельности ложи"; однако в отличие от космополитического масонства цели Бнай Брит подчеркнуто национальные: "объединение еврейских мужчин… для достижения высоких целей человечества", "укрепление духовного и нравственного характера соплеменников", "не отказываясь от еврейства, и даже более того — в сохранении верности еврейству" [13], - пишет "Еврейская энциклопедия". Однако "ничто не мешает масону быть членом ордена Бнай Брит и наоборот" [14], - добавляет масонский словарь. Такое совмещение тоже персонифицировалось в отдельных личностях; например, основателями ложи Бнай Брит в Германии были обыкновенные масоны-евреи [15], в Париже — тоже (эмигрант из России — Г. Слиозберг).

    Дело Дрейфуса в конце XIX в. — наглядный пример того, с какой силой этот масонско-еврейский союз проявлялся на практике [16]. Победа «дрейфусаров» и ряд шумных скандалов в связи с незаконными действиями масонов по усилению своей власти во Франции (например, в 1901–1904 гг.: масонская система шпионажа и картотека для контроля офицерского состава армии; циркуляры по проверке мировоззрения чинов полиции) — все это сильно испугало правые круги в Европе. Тем более, что и сами масоны уже не особенно скрывали своих целей.

    В 1902 г. один из масонских вождей во Франции заявлял: "Весь смысл существования масонства… в борьбе против тиранического общества прошлого… Для этого масоны борются в первых рядах, для этого более 250 масонов, облеченных доверием республиканской партии, заседают в Сенате и Палате депутатов… Ибо масонство есть только организованная фракция республиканской партии, борющаяся против католической церкви — организованной фракции партии Старого Порядка… [17]. А в 1904 г. глава Совета ордена, Лафер, объявил: "Мы не просто антиклерикальны, мы противники всех догм и всех религий… Действительная цель, которую мы преследуем, крушение всех догм и всех Церквей" [18].

    Причем, как констатирует авторитетный французский историк масонства П. Шевалье, именно "Дело Дрейфуса… направленное против союза армии и духовенства, дало огромный импульс к завершению антиклерикальной программы" [19]. Это произошло в начале XX века, когда масонство укрепилось у власти, и не только во Франции.

    Разумеется, не все масонство было столь агрессивно-атеистическим: между масонскими послушаниями возникли разногласия по поводу признания или непризнания существования Бога. Не всегда оно было и антимонархическим: во многих странах оно просто вобрало в себя королевские династии, не уничтожая монархий, а преобразовав их в своем демократическом духе. Как писал в «Возрождении» Л. Любимов, вышедший из масонства и сохранивший к нему некоторую лояльность:

    "Конечно, было бы ошибочно утверждать, что английские ложи не имеют никакого политического или общественного значения, но значение это совсем иное, чем во Франции. Английское масонство есть как бы одно из выражений английской великодержавности — и это особенно ощутимо в колониях, где ложи вольных каменщиков — цитадель английского не только политического, но и культурного главенства… Английское масонство в общем составляет часть того великолепного здания, которое именуется Британской империей" [20]. В это здание могут входить и такие масоны, как глава англиканской Церкви (архиепископ Кентерберийский).

    К сожалению, здесь нет места для рассмотрения глубочайшей и интереснейшей проблемы: духовных истоков капитализма — плода протестантской Реформации, масонства и еврейского влияния (как оно отражено хотя бы в книге В. Зомбарта "Евреи и хозяйственная жизнь"). Но смысл этой эволюции очевиден: уход из-под церковной опеки и от христианского миропонимания. Неудивительно, что еще в 1738 г., в один год с введением в масонский Устав упоминания о Ноевых законах, глава католической Церкви папа Климент ХII запретил христианам вступать в масонство под угрозой отлучения; этот запрет повторялся множество раз и формально не отменен до сих пор.

    К тому же политически наиболее активным было масонство антихристианское, достигшее в Европе (где оно преобладало и численно) огромного политического влияния. П. Шевалье признает, что тезисы О. Кошэна, "который считал масонство одним из главных ответственных за революцию 1789 г., "содержат большую долю истины"; и что в 1871 г. "большинство коммунаров были масонами и все имели социалистическую тенденцию" [21]. Это влияние, особенно усилившееся к началу XX в., бросалось в глаза и заставляло отождествлять с собой масонство как таковое.


    * * *


    Выше описано в основном масонское слагаемое теории о "жидо-масонском заговоре". У еврейской стороны были свои особенности, тоже вызывавшие подозрения — с древнейших времен.

    с. Лурье в известном исследовании "Антисемитизм в древнем мире" показывает, что …обычен в древней литературе взгляд, по которому всемирное еврейство представляет собой, несмотря на свою скромную внешность, страшный "всесильный кагал", стремящийся к покорению всего мира и фактически уже захвативший его в свои цепкие щупальца. Впервые такой взгляд мы находим в I в. до Р. X. у известного географа в историка Страбона: "Еврейское племя сумело уже проникнуть во все государства, и нелегко найти такое место во всей вселенной, которое это племя не заняло бы и не подчинило бы своей власти" [22]. Известны подобные высказывания Цицерона, Сенеки, Тацита и других античных авторов.

    Дело в том, что еврейское рассеяние началось еще в дохристианскую эпоху, и уже тогда в окружающих странах жило больше евреев, чем в Палестине — причем везде на особом положении. Так, во времена Птолемеев в Египте, как отмечает "Еврейская энциклопедия": "Они пользуются многими юридическими привилегиями, например, правом не принимать никакого участия в государственном культе; полной внутренней автономией; им принадлежат многие экономические преимущества, например, монополия в торговле папирусом, откуп на некоторые денежные пошлины; в различных спекулятивных отраслях торговли и государственного хозяйства они играют преобладающую роль, этим еще больше питая враждебное к себе отношение других" [23].

    с. Лурье приходит к выводу, что "постоянной причиной, вызывавшей антисемитизм, была та особенность еврейского народа, вследствие которой он, не имея ни своей территории, ни своего языка и будучи разбросанным по всему миру, тем не менее (принимая живейшее участие в жизни новой родины и отнюдь ни от кого не обособляясь) оставался национально-государственным организмом". "Государство без территории" [24] — такова характеристика еврейства в рассеянии этого автора.

    В целях самосохранения в чужих национальных организмах еврейская диаспора стремилась "повлиять на общественное мнение так, чтобы создать нейтральные и дружественные группы", которые могли бы "вести в самых высших кругах античного общества пропаганду широчайшей терпимости по отношению к евреям" [25]. (В этой связи стоит отметить вывод другого еврейского исследователя о еврейском влиянии в эпоху ересей и Реформации: "почти все реформаторы христианства имели по крайней мере одного друга или учителя — еврея, все важнейшие движения реформации в своих истоках обращались к миру еврейской Библии" [26]. Сходное влияние еврейства на формирование масонства в Англии отмечено в цитированной работе Ю. Гессена, а из исследования Я. Каца совершенно очевидно, что в Новое время еврейство видело в масонстве одну из таких дружественных групп).

    "Естественно…что эта еврейская пропаганда усиливала антисемитизм в националистически настроенных, верных традиции кругах", ибо эта агитация, а также стремление евреев к самозащите через уничтожение сословных перегородок и через пропаганду демократичности "как ничто другое способствовало разрушению традиционного уклада" коренного населения. Это усугублялось тем, что евреи в тех же целях самосохранения стремились соблюдать местный закон "лишь постольку, поскольку он не противоречит… положениям еврейского закона", и "при борьбе двух государств или двух партий внутри государства… симпатизировать и по возможности содействовать стороне, более сочувственно относящейся к евреям", — пишет Лурье и продолжает: …евреи, становясь на сторону той или иной партии, считались прежде всего со своими национальными, т. е. еврейскими интересами", ставя их "выше государственного патриотизма" [27].

    Описывая эти черты еврейства, с. Лурье, к сожалению, не ставит вопрос — почему оно такое, и не придает значения еврейской религии. Тогда, как именно она была причиной гордого отмежевания евреев от окружения. Как отмечает "Еврейская энциклопедия", …с древнейших эпох своей истории иудеи хранят сознание того, что только еврейский народ знает истинного единого Бога и является Его избранником; из этого сознания выпекает гордое презрение к окружающим язычникам" [28] (оно наглядно отражено и в Талмуде).

    В этой связи А. Кестлер отмечал, что еврейская религия содержит также элемент расизма: …слово «гой» соответствует… греческому «варвар»… Оно указывает не на религиозное, а на племенное этническое различие. Несмотря на отдельные — и не очень настойчивые — призывы относиться хорошо и к «чужакам» в Израиле, о «гое» в Ветхом Завете говорится всегда с примесью неприязни, презрения и жалости, точно к нему вообще не применимы общечеловеческие стандарты" (а в некоторых местах прямо предписывается двойная мораль в отношении к своим и к чужим). Разумеется, религия, "вызывающая секулярные претензии на расовую исключительность, не может не вызывать секулярные же враждебные реакции" [29].

    Эти реакции были заметны даже в масонской среде: главной причиной, почему немецкие "вольные каменщики" считали евреев непригодными для масонских принципов "равенства и братства", — было указание на еврейскую религию, "запрещающую евреям смешивание с обществом гоев"; к тому же "они все еще ждут земного Мессию, обещанного только им одним, богоизбранному народу" [30], - отмечает Кац. Ю. Гессен также приводит высказывания немецких масонов: …нельзя отрицать, что религиозное учение и законы евреев, если взглянуть на них во всей строгости, в некоторых пунктах не согласны с человечностью, противоречат идее о человечестве, соединенном в Боге; и к этому относится преимущественно взгляд, будто евреи единственно избранный народ Божий" (Краузе); евреи считают, что "Иегова любит только их самих и ненавидит другие народы. Евреям предписана нравственность лишь в отношении других евреев, по отношению же к другим еврей может действовать согласно своим видам" (Ведекинд) [31]…

    Мессианский фактор в еврейской религии особенно важен для понимания рассматриваемой темы. Ибо по сравнению с подозрениями в отношении масонства "домыслы, будто евреи жаждут власти над миром, питались из более глубокого исторического истока. Этот исток — еврейская вера в мессию, который соберет еврейский народ на его древней родине и, в соответствии с распространенной концепцией, установит еврейское господство над всеми другими народами мира. Еврейский мессианизм привлекал внимание христианского мира с древнейших времен… [32], - отмечает Кац.

    К тому же эти обетования выражены в Ветхом Завете: "И истребишь все народы, которые Господь, Бог твой, дает тебе; да не пощадит их глаз твой…" (Втор. 7: 16); "Тогда сыновья иноземцев будут строить стены твои и цари их — служить тебе… чтобы приносимо было к тебе достояние народов и приводимы была цари их. Ибо народ и царства, которые не захотят служить тебе, погибнут, и такие народы совершенно истребятся" (Исаия. 60: 10–12)…

    С распространением христианства взаимоотношения между евреями и окружающим миром наиболее обострились. Евреи с самого начала не приняли вселенский мессианизм Христа, продолжая ждать своего национального мессию. Возникшее христианство уже одним своим существованием воспринималось евреями как бросаемое им обвинение в распятии Сына Божия — и в целях самооправдания они тем более упорствовали в отрицании божественности Христа. А поскольку христианство считало ветхозаветный мессианизм исполненным и упраздненным, евреи видели в этом прямую угрозу своему самосохранению и не упускали возможностей борьбы против этой угрозы (например, распространением ересей). Католики, со своей стороны, применяли такой аргумент, как инквизиция…


    * * *


    Во всем этом, учитывая международные связи еврейской диаспоры, уже можно видеть достаточно причин для появления подозрений о еврейском мировом заговоре. Такое впечатление усугублялось, если учесть, что еврейство имело конкретный могущественный инструмент влияния — деньги.

    с. Рот, главный редактор иерусалимской "Encyclopaedia Judaica", отмечает "расцвет еврейского господства в финансовом мире" к XII в., объясняя это устрожением церковного запрета для христиан на занятие ростовщичеством, почему евреи и "нашли лазейку в этом, самом презираемом и непопулярном занятии"; от него "к ХIII в. зависело большинство евреев в католических странах" [33]. Это объяснение не выдерживает критики, ибо то же свойство прослеживается у еврейства опять-таки с древнейших времен.

    Ж. Аттали, президент Европейского банка реконструкции и развития, отмечает особое еврейское «чутье», благодаря которому с самого возникновения торговли "еврейские общины селятся вдоль силовых линий денег". "Уже в III в. еврейские общины сильно рассеиваются по миру, обеспечивая торговые связи от севера Германии до юга Марокко, от Италии до Индии и, быть может, даже до Японии и Кореи". И обладая наилучшей информацией — становятся советниками монархов, влиятельными людьми. Возникает "почти абсолютное, но совершенно ненамеренное, тысячелетнее господство евреев в международных финансах", длившееся до XI–XII вв. И в дальнейшем, хотя они больше не являются единственными финансистами, "их власть остается могущественной" [34], - считает Аттали.

    Так, в XIX веке …английские Ротшильды устанавливают мировые цены на золото и финансируют большинство европейских правительств" [35]. Как писал в том же XIX веке наш умнейший юдофил В. Соловьев, "иудейство не только пользуется терпимостью, но и успело занять господствующее положение в наиболее передовых нациях", где "финансы и большая часть периодической печати находятся в руках евреев (прямо или косвенно) [36]. А внук раввина Маркс делал из этого факта вывод, что именно евреи — носители капиталистической эксплуатации в мире ("К еврейскому вопросу")… Еще до К. Маркса, повлияв на него, отождествил еврейство с капитализмом один из основоположников сионизма М. Гесс ("О капитале". 1845).

    В это же время быстро разлагается гетто. Известная еврейская публицистка X. Арендт описывает, какими социально психологическими сдвигами это сопровождается в эмансипированной части еврейства:

    "Превращение Ротшильдов в международных банкиров и их неожиданное возвышение над остальными еврейскими банкирскими домами изменило всю структуру еврейского государственного бизнеса… Это дало новый стимул для объединения евреев как группы, причем международной группы.

    Исключительное положение дома Ротшильдов оказалось объединяющим фактором в тот момент, когда религиозно-духовная традиция перестала объединять евреев. Для неевреев имя Ротшильда стадо символом международного характера евреев в мире наций и национальных государств. Никакая пропаганда не могла бы создать символ более удобный, чем создала сама действительность".

    "…Еврейский банковский капитал стад международным, объединился посредством перекрестных браков, и возникла настоящая международная каста. Возникновение этой касты, разумеется, не ускользнуло от внимания нееврейских наблюдателей". Члены этой касты управляли еврейской общиной, не принадлежа к ней социально и географически. Но они не принадлежали и к нееврейской общине… Эта изоляция и независимость укрепляли в них ощущение силы и гордости" [37].


    X. Арендт, как и с. Лурье, также не придает должного значения религиозному аспекту иудаизма, что делает ее исследование весьма поверхностным. Она, кажется, преувеличивает и степень отхода касты еврейских банкиров от иудейской традиции (Ж. Аттали в книге о Варбургах отмечает противоположное). Но и она не отрицает значения еврейского мессианизма в социальной плоскости, отмечая происходившую его трансформацию:

    "Главной особенностью секуляризации евреев оказалось отделение концепции избранности от мессианской идеи. Без мессианской идеи представление об избранности евреев превратилось в фантастическую иллюзию особой интеллигентности, достоинств, здоровья, выживаемости еврейской расы, в представление, что евреи будто бы соль земли.

    Именно в процессе секуляризации родился вполне реальный еврейский шовинизм… С этого момента старая религиозная концепция избранности перестает быть сущностью иудаизма и становится сущностью еврейства" [38], - считает X. Apeндт, приводя пример Дизраэли.

    И здесь сделаем то же важное замечание, что выше сказано о масонах. Не все еврей, конечно, были банкирами; огромная часть еврейского народа веками влачила в гетто жалкое существование. Не все евреи (в этом прав автор "Страны в мира" [39]) выбирают из Библии цитированные выше места: выход из гетто часто был связан именно с отказом от шовинистического мессианизма; возник даже реформированный иудаизм, утверждающий, что "законы справедливости и правды признаются высшими законами для всех людей, без различия расы и веры, и соблюдение их возможно для всех. Не евреи могут достигнуть столь же совершенной праведности, как и евреи… В современных синагогах слова "Возлюби ближнего своего, как самого себя" относятся ко всем людям" [40].

    Но не эти бедные и умеренные слои еврейства бросались в глаза правому лагерю, а активные и влиятельные: финансисты, владельцы средств информации, политики — особенно те представителя возникшего в конце XIX века сионизма, которые наиболее важными местами в Ветхом Завете считали все-таки обетования, подобные приведенным выше… С такими людьми христианское окружение отождествляло цели всего еврейства (впрочем, и о других народах всегда судят по поведению их лидеров и по их священным книгам).


    * * *


    …Таким образом, в возникновении теории "жидо-масонского заговора" произошло совпадение как описанных свойств масонства и еврейства, так и их интересов на разных уровнях: социальном, политическом, мировоззренческом. Разумеется, не все евреи и не все масоны участвовали в этом. Но в зоне совпадения образовалось активное ядро, которое и послужило прообразом рассматриваемой теории заговора.

    Наиболее впечатляюще это символизируют такие еврейские лидеры (упоминаемые в масонских энциклопедиях в числе высокопоставленных "братьев"), как, например, многие Ротшильды; вождь Всемирного Еврейского Союза А. Кремье; еврейские лидеры в Великобритании — барон М. Монтефиоре, в Италии — Э. Натан и другие (многие из них занимали также важные политические посты в странах своего проживания).

    Я. Кац в своей книге рассматривает в основном такие слагаемые теории «заговора», как социальные проблемы борьбы за еврейское равноправие. Страх общества перед еврейским мессианизмом отмечен как бы пунктиром, как «предрассудок». Совершенно не отмечает Кац того, о чем говорится в упомянутых работах с. Лурье, А. Кестлера, Ж. Аттали, X. Арендт, К. Маркса, М. Гесса и др. (разумеется, все они тоже допускают много поверхностных суждений и представляют интерес только в частностях). К тому же, концентрируясь на нетипичной ситуации в Германии, Кац оставляет в стороне огромное влияние масонства в других странах, в том числе деятельность "Великого Востока".

    Но и то немногое, что Кац отмечает, приводит его к выводу на примере Франции: в процессе секуляризации "в глубоком расколе французского общества евреи и масоны четко и очевидно оказались на одной стороне — в секулярном лагере… Враждебность против евреев в социальном и политическом плане смешивалась со старыми теологическими протестами в христианской традиции, преобладающей в католической Франции по отношению к еврейским надеждам на мировое господство в мессианской эре… Когда число евреев в ложах увеличилось и стадо ясно, что многие из них получили ключевые функции, произошло в некоторой степени наложение обеих групп. Требовалось лишь небольшое умственное усилие, чтобы соединить их — учитывая их социальную близость, вызванную не случайными обстоятельствами, а ставшую выражением их исторического и идеологического подобия" [41].

    Как мы видим, еврейский исследователь подтверждает общность социальных, политических и идеологических целей еврейства и масонства. Он прямо связывает проблему эмансипации евреев с необходимостью целенаправленной дехристианизации как общества, так и самого масонства (его освобождения от остатков христианской символики); с этой целью "евреи вели свою битву, внутри масонства всеми средствами убеждения, бывшими в их власти" [42]. Только Кац не называет это «заговором», считая подобную борьбу за дехристианизацию мира "не подрывом существующего порядка" [43], а развитием "прогресса"…

    Он даже наивно полагает, что Церковь выступала против масонства лишь из боязни "соперника, который намеревался достичь той же духовной цели другими средствами [44]. То есть Кац странным образом не понимает, что в глазах христиан и «консерваторов» эта «прогрессивная» борьба еврейства и масонства выглядела именно заговором с прямо противоположной духовной целью.

    Итак, теория о "жидо-масонском заговоре" имела в Западной Европе широкое хождение уже в XIX веке. И для этого — как ни называть этот союз и как к нему ни относиться — имелись основания. Они-то и оказались отражены, по-видимому, в художественной форме — и в так называемых "Протоколах сионских мудрецов" (в том, что это никакие не «протоколы», сегодня трудно сомневаться [45]), и в романе «Конигсби» (1844) будущего британского премьера Б. Дизраэли, о котором X. Арендт пишет:

    "…Он рисует фантастическую картину, где еврейские деньги возводят на престол и свергают монархов, создают и разрушают империи, управляют международной дипломатией… Основанием для этих фантазий было существование хорошо налаженной банковской сети. Она и послужила Дизраэли прообразом тайного еврейского общества, правящего миром. Хорошо известно, что вера в еврейский заговор была одним из главных сюжетов антисемитской публицистики. Весьма многозначительно выглядит то, что Дизраэли, руководимый прямо противоположными мотивами, и в те времена, когда никто еще и не помышлял о тайных обществах, нарисовал в своем воображении такую же картину" [46].


    Мнение исследовательницы, что в те времена "никто не помышлял о тайных обществах", конечно, не соответствует истине (масонские источники отмечают" что и Дизраэли был масоном). Но это не обесценивает ее процитированного вклада в анализ рассматриваемой теории заговора. "Вот еще характерный пассаж из Дизраэли: …страшная революция, на пороге которой стоит Германия, готовится под покровительством евреев; во главе коммунистов и социалистов стоят евреи. Народ Бога ведет дела с атеистами; самые искусные накопители богатства вступают в союз с коммунистами: особая и избранная раса обменивается рукопожатиями с самым низменным плебсом Европы. И все потому, что они хотят разрушить неблагодарный христианский мир, который обязан евреям всем, включая его имя, и чью тиранию евреи не намерены больше терпеть". В воображении Дизраэли мир превращался в еврейский мир, — пишет X. Арендт и замечает: — Все, что говорил позднее о евреях Гитлер, содержится в этих фантазиях" [47].

    То есть "Протоколы сионских мудрецов" не были "программой жидо-масонского заговора", по которой развивался мир. Здесь была обратная причинность: мир в XIX веке находился в похожем состоянии, которое и отразили в духе своеобразной антиутопии как «Протоколы», так и роман Дизраэли. (И в собирательном образе "Большого Брата" у Орвелла можно видеть отражение масонского термина.) Поэтому вера в истинность «Протоколов» живет не смотря ни на какие доказательства их неаутентичности как документа.

    Бессмысленно сводить дискуссию к утверждению или опровержению подлинности «Протоколов»; важно понять исторические реалии, которые послужили прообразом для этих текстов. А их совпадения с реальностью только этим не ограничивались. Как раз дальше самое главное только и начинается, имея уже непосредственное отношение к появлению русской эмиграции…


    * * *


    Первая мировая война и ее результаты дали еще большую пищу для страхов перед "жидо-масонским заговором", и уже не только правому лагерю, но и широким слоям западного общества. Проблема занимала всех, правые круги лишь не стеснялись говорить об этом вслух. Трудно сказать, насколько масонство в еврейство «управляли» событиями: катаклизмы такого масштаба никогда не происходят точно по плану. Войны и революции не организуются на голом месте; они возможны лишь при наличии существенных причин. Но, имея достаточные средства влияния, эти причины можно устранять или обострять.

    Так, масоны верно нащупали "спусковой механизм" войны: противоречия между Россией и центральными державами (Германией и Австро-Венгрией) в отношении к балканским славянам. В суде над убийцами в Сараево наследника австро-венгерского престола выявилось, что масоны дали для этого оружие и согласовали дату покушения [48]. Но этот акт, развязавший войну, был бы бесполезен, если бы не было многих других обстоятельств.

    Нужно сразу признать: никто не виноват в российской катастрофе больше нас самих. Мы не рассмотрели опасностей, не противостояли им, дали себя соблазнить на гибельные пути. "Попустил Господь по грехам нашим", — так говорили наши предки даже после нашествия татар. Но позволительно разобраться и в том, кто и как в очередной раз воспользовался нашими грехами.

    В анализе любых явлений следует различать второстепенные и главные факторы. Поэтому, нисколько не забывая, что существуют разные евреи и разные масоны, к таким определяющим факторам в Первой мировой войне можно отнести именно поведение верхов, тех и других, — хотя бы потому, что они оказались в числе победителей и большую долю ответственности за происшедшее, несомненно, несут. Приведем лишь факты, имеющие отношение к России.

    Считается, что к началу XX века масонских лож в России не было. Их весьма успешное проникновение через «окно», прорубленное Петром I, было пресечено в 1822 г. Александром I. С тех пор масонство в России было запрещено (особенно после восстания декабристов, созревшего в масонских ложах), и в XIX веке известны лишь отдельные вступления русских в заграничные ложи (например, масоном был член 1-го Интернационала Бакунин [49]). В отличие от своих западноевропейских родственников российские монархи более строго относились к христианскому смыслу царского служения, да и призвание православной России ощущалось ими на ином пути.

    Однако в то же время, как отмечает П. Шевалье, "за Исключением российского самодержавия, масонство могло себя поздравить с признанием и принятием на всей планете. Даже католические страны южной Европы — Португалия, Испания, Италия, — где преследования не пощадили орден… в 1914 г. увидели расцвет Великого Востока и Высшего Совета". Понятно, что "белое пятно" России на масонской карте мира не могло не привлечь внимания зарубежных масонов. А их активность как раз в эту эпоху была поразительна — особенно это характерно для французского атеистического масонства, с которым было связано русское: "после революции 1905 г. масонство смогло привить ложи и на русской земле… [50]. Причем имеется свидетельство [51] одного из воссоздателей масонства, что основные его очаги в России восходят к Великому Востоку и к тому самому гроссмейстеру Лаферу, который объявил в 1904 г. целью масонства "крушение всех догм и всех Церквей".

    Еще более возмутительным "белым пятном" Россия была в глазах международного еврейства: Российская империя, где к тому времени находилась самая большая часть еврейского народа (около 6 миллионов), оставалась практически единственным (за исключением небольшой Румынии) государством, в котором существовали ограничения для евреев по религиозному признаку. Поэтому именно в России при поддержке из-за границы наиболее обострились описанные проблемы взаимоотношений между еврейством и христианским окружением.

    Борьба международного еврейства за равноправие единоверцев, в России началась еще в конце XIX в. и усилилась во время русско-японской войны. А. В. Давыдов (масон 33°), в свое время имевший доступ к секретным документам русского Министерства финансов, отмечает безуспешные попытки царского правительства "прийти к соглашению с международным еврейством на предмет прекращения революционной деятельности евреев. Причем банкир "Шифф признал, что через него поступают средства для русского революционного движения" [52]. с. Ю. Витте упоминает в мемуарах, как при подписании мирного договора в Портсмуте еврейская делегация (с участием Я. Шиффа — "главы финансового еврейского мира в Америке" и Краусса — главы ложи Бнай Брит) требовала равноправия евреям, и когда Витте пытался объяснить, что для этого понадобится еще много лет, — последовали угрозы [53].

    Экономическая сторона этой борьбы была, возможно, еще более важной: России были закрыты зарубежные кредиты, в то время как Япония имела неограниченный кредит и смогла вести войну гораздо дольше, чем рассчитывало русское командование. "Encyclopaedia Judica" объясняет, почему: Шифф, "чрезвычайно разгневанный антисемитской политикой царского режима в России, с радостью поддержал японские военные усилия. Он последовательно отказывался участвовать в займах России и использовал свое влияние для удержания других фирм от размещения русских займов, в то же время оказывая финансовую поддержку группам самообороны русского еврейства. Шифф продолжил эту политику во время Первой мировой войны, смягчившись лишь после падения царизма в 1917 г. В это время он оказал поддержку солидным кредитом правительству Керенского" [54].

    Что здесь понимается под "группами самообороны", уточняет издание нью-йоркской еврейской общины: "Шифф никогда не упускал случая использовать свое влияние в высших интересах своего народа. Он финансировал противников самодержавной России… [55].

    О том, как финансовое господство еврейства проявилось в Первой мировой войне, дает представление приводимая А. Солженицыным (в сжатом виде) стенограмма обсуждения русским правительством в августе 1916 г. еврейского ультиматума об отмене ограничений евреям: …повсюду на Западе (и от внутренних банков тоже) тотчас были обрезаны кредиты для России на ведение войны, недвусмысленно закрыты все источники, без которых Россия не могла воевать и недели. Наиболее ощутительно это сказалось в Соединенных Штатах, ставших банкиром воюющей Европы". Кривошеин предлагал просить международное еврейство об ответных услугах: "окажите воздействие на печать, зависящую от еврейского капитала (это равносильно всей печати), в смысле перемены ее революционного тона…. Сазонов: "Союзники тоже зависит от еврейского капитала и ответят нам указанием прежде всего примириться с евреями". Щербатов: "Мы попали в заколдованный круг. Мы бессильны: деньги в еврейских руках, и без них мы не найдем ни копейки…" [56].

    Это уже был выход событий на прямую дорогу к Февралю. Поскольку в подготовке Февральской революции интересы масонства и еврейства совпадали, неудивительно, что ее финансировали и Я. Шифф, и Великий Надзиратель Великой Ложи Англии, видный политик и банкир лорд Мильнер [57]. (Говоря об активности Мильнера в Петрограде накануне Февраля, ирландский представитель в британском парламенте прямо заявил: "наши лидеры… послали лорда Мильнера в Петроград, чтобы подготовить эту революцию, которая уничтожила самодержавие в стране-союзнице.) [58]. Своя причина для поддержки революционеров была у Германии и Австро-Венгрии: ставка на разложение воевавшей против них русской армии, но в здесь, по всей видимости, помогали еврейские банкиры, в том числе родственники в компаньоны Шиффа — Варбурги [59].

    В 1917 г. из масонов состояли [60]:

    — ядро еврейских политических организаций, действовавших в Петрограде (ключевой фигурой был А.И. Браудо — "дипломатический представитель русского еврейства", поддерживавший тайные связи с важнейшими еврейскими зарубежными центрами [61], а также Л. М. Брамсон, М. М. Винавер, Я. Г. Фрумкин и О. О. Грузейберг — защитник Бейлиса, и др.);

    — Временное правительство {"масонами было большинство его членов" [62], - "сообщает и масонский словарь);

    — первое руководство Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов (масонами были все три члена президиума — Н. с. Чхеидзе, А. Ф. Керенский, М.И. Скобелев и два из четырех секретарей — К. А. Гвоздев, Н. Д. Соколов).

    Сразу же после образования Временное правительство начало разработку декрета о равноправии евреев "в постоянном контакте с беспрерывно заседавшим Политическом бюро", т. е. еврейским центром, — пишет его член М. Г. Фрумкин. Но "Бюро высказалось за то, чтобы не издано было специального декрета о равноправии евреев — были голоса и за такое решение, — а что6ы декрет носил общий характер и отменял все существующие — вероисповедные и национальные ограничения". После публикации декрета еврейское Политическое бюро отправилось с депутацией к главе Временного правительства кн. Львову и в Совет рабочих и солдатских депутатов — но не с тем, чтобы выразить благодарность, а с тем, чтобы поздравить Временное правительство и Совет с изданием этого декрета. Так гласило постановление Политического бюро" [63].

    То есть Февраль был их совместной победой, в которой большевики практически не участвовали (лишь иронию судьбы можно видеть в том, что приходу Ленина к власти в Октябре косвенно помогли те же масоны Антанты, требовавшие, от Временного правительства продолжения войны любой ценой — чем и привели его к краху).

    Таким образом, во время Первой мировой войны у России не оказалось в мире друзей, и в то же время, будучи необычным, чужеродным "белым пятном" на карте мира, она притягивала к себе все противодействующие силы; еврейство, масонство, военных противников (Германию и Австро-Венгрию), социалистов, сепаратистов… В западных кругах, помимо политических интересов, существовали и экономические: одна шестая часть суши с ее природными богатствами была заманчивым призом для сильных мира сего. В этом сложении самых разных враждебных сил и их интересов и состоял план [64], предложенный Гельфандом-Парвусом германскому правительству.

    Дело усугублялось тем — и в этом наш главный грех, — что наиболее активная часть российской интеллигенции была не мудрым водителем нации, а проводником разрушительных идей, слепым инструментом враждебных сил. Никакой глава государства не смог бы этому натиску противостоять политически. Поэтому вряд ли оправданно объяснять катастрофу непроведением реформ — в этом, конечно, тоже была причина, но пассивная, а не активная. Когда нужный реформатор появлялся — Александр П. Столыпин, — его убивали представители тех же самых «прогрессивных» кругов, ибо реформы препятствовали их стремлению к "великим потрясениям". Особенно это касается периода столыпинских реформ, которым противодействовали и либеральные и революционные партии — от кадетов до большевиков. Поэтому также не имеет смысла все сводить к "отсутствию политческих способностей" у Николая II.

    Свои решения Государь принимал вовсе не под чьим-то влияниями (это сильно преувеличено его противниками). Он был человеком мягким, но не слабым, а скорее даже непоколебимым — там, где ему не позволяли поступать иначе его нравственные принципы. Он не был способен на расчетливый компромисс и интригу. В политике, как и в жизни, он руководствовался чистой совестью, но этот метод не всегда приносил ожидаемые плоды. Характерна инициатива Николая II по созыву первой в истории конференции по разоружению в Гааге в 1899 г. — она, конечно, была обречена на неуспех в мире, в котором назревала схватка за глобальный контроль…

    Даже сдержанный Г. Катков, проводя верную параллель с образом князя Мышкина, отметил в личности императора "некий элемент святости", веру "в некую как бы волшебную и неизбежную победу справедливых решений просто в силу их справедливости". А это ошибка, так же, как ошибочно верить, что правда восторжествует среди людей просто потому, что она — правда. Это ложное толкование христианской этики есть корень нравственного разоружения"… Отсюда, по мнению Каткова, и общественные беды России [65].

    Но такой упрек в «разоружении» можно сделать многим святым (и самому Христу). Вряд ли это уместно, ибо победное значение святости действует на духовном, а не политическом уровне. И оно становится очевидным не сразу. Возможно, на этом уровне для России было бы гораздо хуже не иметь такого Государя… Поэтому возьмем для оценки российской ситуации иную точку отсчета: окружающий мир находился в некоем вопиющем противоречии с такого рода честной политикой, и в лице своего искреннего монарха Россия оказалась еще одним "белым пятном" на карте мира. Оно притягивало к себе все враждебные силы; в него летела всевозможная грязь и клевета (достаточно просмотреть американскую и русскую либеральную печать того времени). В этой беззащитности можно видеть роковую неизбежность революции: честные политические шаги русского царя, продиктованные побуждениями его христианской совести, вели к ускорению катастрофы.

    Так, он не мог оставить на произвол судьбы славянскую Сербию — и этим (точным был выстрел в Сараево) дал втянуть себя в войну против монархической Германии, с которой у России геополитические интересы "нигде не сталкиваются", — так писал П. И. Дурново в докладной записке Государю в феврале 1914 г., предостерегая против англо-французской ориентации. Но именно к этой ориентации издавна толкала пресса, дипломатия (многие послы — в масонских списках Берберовой) и "прогрессивная общественность", продемонстрировавшая в начале войны патриотический подъем".

    Конечно, защищать Сербию было необходимо, и вина Германии за начало войны неоспорима. Однако эта враждебность нагнеталась давно. Как отмечает даже У. Лакер, "пресса в России, как и в Гермами, играла главную роль в ухудшении отношений между обеими странами… Русские дипломаты в Берлине и немецкие дипломаты в русской столице должны были тратить значительную часть своего времени на опровержение или разъяснение газетных статей…Никогда и нигде пресса не имела столь отрицательного воздействия на внешнюю политику, как в России". Газеты публиковали и то, "что оплачивалось теми или иными закулисным фигурами". "Можно быть почти уверенным, что без прессы Первой мировой войны вообще бы не было" [66]. (Правда, Лакер здесь имеет в виду правую русскую прессу. Защищая интересы балканских славян, она действительно далеко не всегда учитывала мировую раскладку сил. Но антинемецкие настроения издавна культивировались и в более влиятельной «прогрессивной» печати. То же было в Германии, где, как отмечал Лакер, общественное мнением еще в 1890 г. добилось серьезного успеха в разрыве связей между русской и германской монархиями. Однако дальновидные представители именно правых кругов всегда выступали за союз России с Германией; среди либералов же сторонников такого союза практически не было.)

    Уже в ходе войны чувством долга была продиктована (оказавшаяся губительной для России) жертвенная верность Государя союзникам по Антанте, позже предавшим его.

    А его непреклонное упорство в еврейском вопросе, восстановившее против Россия мировое еврейство, объясняется не только стремлением ограничить нараставшее еврейское влияние в общественной и экономической жизни страны [67], но и тем, что Николай II не мог признать достойной равноправия религию с качествами, отмеченными выше A. Кестлером. Государь не мог нравственно принять и той релятивистской «февральской» системы ценностей, которую России ультимативно навязывал окружающий мир. Компромисс царь ощущал как измену по отношению к своему долгу и к христианскому призванию России. Поэтому даже отречение царю представлялось предпочтительнее в ситуации, когда "кругом трусость, измена, и обман", — таковы были последние царские слова.

    О глубине измены и общественного разложения свидетельствует то, что царя тогда предал почти весь высший генералитет, в том числе будущие основатели Белой армии ген. Алексеев и ген. Корнилов — последнему выпало объявить царской семье постановление Временного правительства о ее аресте (если верить М. с. Маргулиесу и Н. Берберовой, то по инициативе А. И. Гучкова были посвящены в масоны генералы В. И. Гурко, М. В. Алексеев, Н. В. Рузский, А. М. Крымов, А. А. Маниковский, Теплов [68]…). Предали Государя даже члены династии: и тот великий князь, который впоследствии был избран «вождем» на Зарубежном съезде (он потворствовал отречению); и другой великий князь, который в эмиграции принял титул Императора (1 марта 1917 г. он явился в Государственную Думу и предоставил офицеров и матросов своего Гвардейского экипажа в распоряжение революционной власти…).

    Разумеется, позже всем им пришлось стыдиться за эти поступки и искупать свою вину, кто как мог. Думается, и миссия эмигрантского императора была бы более успешна, если бы он соединил ее с раскаянием за 1 марта, дав в личном покаянии символ общенационального, а не только настаивал на своих правах. Не в постепенном ли осознании нашим народом своего греха и необходимости покаяния за него заключается внутреннее содержание всего периода коммунистической власти? И не потому ли этот период так затянулся, что это осознание развивалось очень медленно?..


    * * *


    Тогда могло быть два варианта освоения Западом российского "белого пятна": его включение в общемировую систему целиком или его расчленение на составные части и включение их по отдельности. История распорядилась иначе: ценою огромных жертв Россия, несмотря на свою национальную катастрофу, осталась "белым пятном", за освоение которого внешний мир снова ведет борьбу. Но те силы, которые подготовили Февральскую революцию, к жертвам и разрушениям периода коммунистической власти уже прямого отношения не имеют. Это сохранение российского "белого пятна" на карте современного мира можно объяснить лишь тем, что хотя в большевистском руководстве и имелось очень много евреев, причины этому были другие, и Октябрь имел уже другое идейное содержание, чем Февраль. Марксизм-ленинизм был не столько прагматически-политическим явлением, сколько утопической «религией» с обратным знаком. Именно этой фанатичной «религиозностью» можно объяснить невосприимчивость евреев-большевиков к западным либеральным влияниям. Их еврейство модифицировалось в особую, интернационалистическую ипостась (лишь изредка обнаруживая собственно национальные черты: как, например, еврейский национал-большевизм Э. Багрицкого в поэме "Февраль"). А постепенное влияние русской почвы, соками которой режим был вынужден питаться, паразитируя на ней (это прекрасно почувствовал Сталин в борьбе за власть против Троцкого и его "старой гвардии"), привело впоследствии к вытеснению евреев из партруководства.

    Но в 1920-е годы уникальную идеологию большевистского джинна, выпущенного из бутылки Февралем, многие за границей недооценили: и международное еврейство, полагавшееся на кровную связь с евреями-интернационалистами (неоправдавшаяся ставка на Троцкого); и атеистическое масонство "Великого Востока", угнездившееся в социал-демократических партиях и надеявшееся на идейную родственность с большевиками (не помогла и популярность в СССР масона-коммуниста Андре Марти). Недооценил марксистов-большевиков и правый фланг русской эмиграции, поначалу ничего, кроме этих двух видов родственности — с еврейством и масонством — в них не видевший.

    Тем не менее утверждение, будто "жидо-масонский заговор" продолжался в России и после захвата власти большевиками, можно понять на описанном историко-политическом фоне, учитывая перечисленные и новые факторы:

    — непропорционально большое участие евреев в революции [69], в советской администрации, в карательных органах — чем выше уровень, тем больше (причем политическое качество их должностей было гораздо важнее их количества); к тому же возглавили страну бывшие эмигранты, контакты которых с людьми типа Я. Шиффа и Гельфанда-Парвуса уже тогда были известны;

    — бросалась в глаза помощь большевикам со стороны западного капитала в целом, и особенно американского (с большим участием еврейства и масонства) [70], эгоистически стремившегося с самого начала революции завоевать российский рынок независимо от режима, который в России установится. Здесь важно лишь отметить наличие этого фактора, который не мог остаться незамеченным;

    — огромное впечатление на эмиграцию произвело принятие коммунистами пятиконечной звезды — пентаграммы: она "относится к общепринятым символам масонства", имеет связь с традицией каббалы и "восходит к "печати Соломона", которой он отметил краеугольный камень своего Храма" [71], - объясняет популярный масонский словарь. Государственные символы всегда принимаются продуманно — у большевиков же это произошло внезапно и без убедительных объяснений. Было ли это тактической приманкой для западных политиков или просто недомыслием, стремлением выглядеть «прогрессивно», иметь модный значок "как у людей"? Во всяком случае, для правого фланга эмиграции этот факт лежал в том же русле, что и использование в США той же пентаграммы в армии, еврейской звезды в государственной и полицейской символике, масонских знаков на американских долларах (правда, в США это было неудивительно);

    — был также очевиден союз масонов в коммунистов в Западной Европе, прежде всего во Франции в 1920-1930-е годы, когда они совместно противостояли "национально-клерикальной" в затем "фашистской опасности" (пики этого сотрудничества: победа "картеля левых сил" в 1924 г., что привело к открытию советского посольства в Париже: "народный фронт" в 1936–1939 гг.). Этот союз, как и существование масонов-коммунистов, давали правым кругам повод думать, что то же самое (если не большее) происходит и в СССР.

    Чего не было: масонство там было запрещено вместе со всеми некоммунистическими течениями. В 1920-е годы не раз появлялись сообщения о преследованиях масонов в советской России, например, в связи с деятельностью организации «АРА», руководимой масоном Г. Гувером, будущим президентом США. «АРА» (American Relief Administration) оказала немалую помощь голодающим в России, но она, очевидно, заботилась и об идейном окормлении: два сотрудника «АРА» фигурируют в числе организаторов в 1923 г. ложи «Астрея» в Петрограде, у которой было в подчинении еще 6 лож [72], раскрытых большевиками. В числе руководящих членов Всероссийского Комитета помощи голодающим (связанного с "АРА") также были масоны: Е. Кускова, с. Прокопович, М. Осоргин и др., арестованные и высланные за границу — большевики видели в этом Комитете соперничающую «буржуазную» политическую структуру.

    Сотрудничество (экономическое, дипломатическое) между большевиками и "сильными мира сего", особенно в годы нэпа, конечно, существовало, но при этом каждая сторона стремилась использовать другую в своих целях. Большевикам была нужна западная техника и дипломатическое признание, а западному капиталу — российские ценности и природные богатства.

    Возможно, в довольно пестром советском руководстве поначалу оставался и какой-то узкий «смазочный», слой между теми и другими, на основе прежних связей. Например, масон Ю. В. Ломоносов: сначала он — "правая рука министра путей сообщения" Временного правительства; пробыв в Америке в 1918–1919 гг. (в группе посла-масона Б. А. Бахметева), он "вернулся и работал у большевиков: член президиума ВСНХ"; в 1920 г. под его контролем, при участии фирмы Я. Шиффа "Кун, Леб и K° и "красного банкира" О. Ашберга, происходил вывоз царского золота в США [73] (как видим, после революции деньги по тому же каналу, но в гораздо больших количествах, потекли в обратную сторону…). Но достоверных сведений о принадлежности руководящих большевиков к масонству очень мало.

    Е. Кускова утверждала, что в числе масонов "знала двух виднейших большевиков". Н. В. Вольский писал, что масоном был большевик с. П. Середа, будущий нарком земледелия. Секретарь (т. е. глава) масонского Верховного Совета с 1916 г. меньшевик А. Я. Гальперн указал на известного масона-большевика И. И. Скворцова-Степанова, будущего наркома финансов, и на посещение масонских собраний М. Горьким. Собравший эти показания меньшевик Б. Николаевский писал, что в масонскую организацию "входили и большевики, через их посредство масоны давали Ленину деньги (в 1914 г.). Об этой акции финансирования, "которая встретила положительное отношение Ленина", писал также Г. Я. Аронсон (масон до 1914 г.) на основании опубликованного в СССР лишь в отрывках конспиративного письма большевика Н. П. Яковлева [74].

    Г. Катков также отмечает, что имевшие отношение к масонству большевики И. И. Скворцов-Степанов и Г. И. Петровский установили в 1914 г. «по-братски» контакт с масоном А. И. Коноваловым для финансирования большевистской партии [75]. Из книги Н. Берберовой узнаем, что М. Горький был близок к масонам через масонку-жену, Е. П. Пешкову и приемного сына, видного французского масона 3. А. Пешкова [76] (брата Я. Свердлова). Там же опубликовано свидетельство Е. Д. Кусковой, что Н. И. Бухарин, выступая в 1936 г. перед эмигрантами в Праге, сделал масонский знак — "давал знать аудитории, что есть связь между нею и им, что прошлая близость не умерла" [77]. В один из масонских словарей включен К. Радек, правда с оговоркой, что "его принадлежности к масонству, часто упоминаемая, никогда не была доказана" [78].

    Интересная фигура в этом отношении — Л. Троцкий. Он описывает, как во время заключения в Одессе в 1898 г. в течение целого года усердно изучал масонство, получал соответствующую литературу от друзей, "завел себе для франк-масонства тетрадь в тысячу нумерованных страниц и мелким бисером записывал в нее выдержки из многочисленных книг… К концу моего пребывания в одесской тюрьме толстая тетрадь… стала настоящим кладезем исторической эрудиции и философской глубины… Думаю, что это имело значение для всего моего дальнейшего идейного развития" [79], - признает он. Ссылаясь на это, масонская энциклопедия отмечает, что и к большевизму Троцкий пришел через масонство, но масоном не стал [80]. (Тогда тем более интересно выяснить по советским архивам, почему, обладая "кладезем эрудиции", создатель Красной армии выбрал ее символом пентаграмму.)

    Проф. Н. Первушин пишет, что арестованного большевиками в 1920 г. бывшего министра Временного правительства Н. В. Некрасова (секретаря масонского Верховного Совета в 1910–1912 и 1916 гг. [81]) по чьей-то таинственной протекции "освободили и даже допустили к работе в Центральном союзе потребительских обществ в Москве, со значительным повышением по службе". Даже в 1950-е годы Кускова отказала Первушину в опубликовании списка масонов, "так как в Советском Союзе остались члены этой группы и, в частности, в самых высших партийных кругах (!), и она не вправе поставить их жизнь под угрозу" [82] (восклицательный знак Первушина).

    Но даже из приведенных примеров следует лишь то, что оставшиеся в СССР масоны скрывали свое прошлое, а не правили страной, иначе бы им никакие заграничные разоблачения не могли быть опасны. После уничтожения Сталиным старой "ленинской гвардии" шансы на то, что на партийных верхах остались масоны, были практически сведены к нулю.

    А что касается сотрудничества масонов и коммунистов за границей, даже такой критик масонства, как А. Костон, считает, что "коммунисты не поддерживают ложи, когда те находятся у власти, но они поддерживают масонов в тех странах, где те в меньшинстве, поскольку надеются пользоваться ими в своей борьбе против реакции". Большевики "не собирались служить французским масонам, а пытались использовать их" в своих политических целях: Троцкий надеялся, что приход к власти либералов-масонов "типа Керенского создаст чрезвычайно благоприятные условия для коммунистов" [83]. Тот же Троцкий в 1922 г, на IV Конгрессе Коминтерна отвергал масонство вполне искренне как явление буржуазное, каким оно в сущности и было. Поэтому и произошло совмещение обуржуазившейся части социалистических партий и атеистического масонства; последнее видело в этом способ влияния на рабочие массы для удержания их от крайностей — что понимали большевики, стремившиеся как раз к этим крайностям.


    * * *


    Однако, в отличие от советской России, победа еврейско-масонского союза в Западной Европе была очевидна и впечатляюща. Результаты Первой мировой войны говорили сами за себя: падение трех консервативных европейских монархий (в глазах союзников монархическая "Россия попала как бы в разряд побежденных стран", так как "Мировая война… имела демократическую идеологию" [84] — П. Б. Струве); приход к власти правительств масонской ориентации в Германии и в государствах, возникших на месте Австро-Венгрии и в отделившихся частях бывшей Российской империи; провозглашение "еврейского национального очага" в Палестине. Да и сами победители не скрывали своего торжества, о чем свидетельствует итоговая Парижская (Версальская) конференция 1919–1920 гг., проведенная под руководством масонов и еврейских организаций. Об этой конференции стоит привести несколько цитат из еврейских энциклопедий.

    Вот, например, организаторы и участники этой конференции со стороны США: член Верховного суда Л. Брандейс (он же президент Мировой организация сионистов) был председателем американской Комиссии "по сбору материалов для переговоров о мире" [85]. Другая энциклопедия отдает должное "Американскому еврейскому конгрессу, разработавшему предложения для Парижской мирной конференции 1919 г. Члены Американского еврейского комитета Дж. Мак, Л. Маршалл и с. Адлер участвовали в конференции в значительной степени, благодаря их деятельности и связям, евреям были предоставлены права", которых они хотели. В. Барух, председатель Комитета военной промышленности США, сначала был "фактически ответственным за мобилизацию американского военного хозяйства, a затем "работал в Высшем экономическом совете Версальской конференции и был личным экономическим советником президента Вильсона" [86]. Во время войны банковская группа Шиффа кредитовала и Антанту, и Германию; а братья Варбурги поделили сферы влияния, и в то время, как Пауль "имел решающее влияние на развитие американских финансов во время мировой войны", Макс оказывал услуги Германии и затем участвовал в Парижской конференции с немецкой стороны, как специалист по вопросам репараций" [87].

    Одним из плодов этой конференций стала Лига Наций, которая "была, в сущности, масонским творением, и ее первым президентом стал французский масон Леон Буржуа" [88]; гордостью за это творение проникнуты многие масонские источники. Об этой первой попытке создать мировое правительство в немецкоязычной "Еврейской энциклопедии" сказано: "Лига Наций, созданная на мирной конференции 1919/1920 гг… соответствует древним еврейским профетическим устремлениям и поэтому стоит в определенной духовной связи с учениями и воззрениями евреев… Кроме специальных вопросов… есть две области, в которых судьба евреев формально связана с Лигой Наций: создание еврейского национального очага в Палестине и обеспечение прав меньшинств" [89] (выделено в энциклопедии).

    Причем еврейский "национальный очаг" в Палестине впервые был провозглашен в Декларации Бальфура (министр иностранных дел Великобритании, масон), при "непосредственном участии в ее подготовке" упомянутого члена Верховного суда США Л. Брандейса — это произошло в 1917 г., в одну неделю в Октябрьским переворотом в России…

    Все это вместе взятое — в том числе случайные совпадения — не могло не произвести впечатления. В 1920-е годы стала чрезвычайно популярной тема "мирового жидо-масонского заговора", якобы целенаправленно действовавшего и на Западе, и в советской России. "Протоколы сионских мудрецов" вышли на многих языках (даже на арабском и китайском); в Англии они были напечатаны в солидном издательстве и обсуждались в английском парламенте.

    Обеспокоенная газета «Таймс» (владелец которой, лорд Нортклифф, был большим другом еврейства), сравнивая "пророческие предсказания" «Протоколов» с происходящим в России, писала, что большевистские лидеры — в большом проценте евреи, образ действий которых соответствует принципам «Протоколов». От "этого жуткого сходства с событиями, развивающимися на наших глазах", "нельзя просто так отмахнуться". Утверждение, что «Протоколы» сфабрикованы русскими реакционерами, "не затрагивает самой сути «Протоколов»; "необходимо объективное расследование", иначе "это питает огульный антисемитизм" [90]…

    Только на этом фоне можно понять и последующее трагическое развитие в побежденной и униженной Германии: это была реакция — конвульсивная, слепая, злая, перечеркнувшая собственные духовные ценности — реакция крайне правых вил на победу их противников в Первой войне… И лишь ценою еще одной мировой войны масонству в Европе удалось утвердиться окончательно, а еврейству — создать свое государство…

    Их усилия и в промежутке между войнами добавляли новые факты в рассматриваемую теорию заговора. Тот шовинизм, который отметили А. Кестлер и Х. Арендт, приобрел новые черты во многих лидерах политического сионизма, стремившихся повторить в Палестине ветхозаветные "войны Яхве". В. Жаботинский прямо утверждал расовое превосходство евреев "детализированной расовой теорией" развитой им в ряде статей" (например: «Раса», 1913). Ш. Авинери обращает внимание, что "в год прихода нацистов к власти в Германии Жаботинский пишет в подобном же духе в брошюре под названием "Лекция по еврейской истории", изданной организацией Бейтар на идише в Варшаве (1933) [91].

    Заметим, что В. Жаботинский тогда же в 1932 г. вступил в масонство, но пробил в ложе недолго [92]. Видимо, потому, что свой собственный «орден» — Бейтар — увлекал его больше. В статье "Идея Бейтара" (1934) Жаботинский ставит этой военизированной еврейской организации такую цель: …превратить Бейтар в нечто вроде мирового организма, такого, который будет способен по знаку из центра в тот же миг осуществить всеми десятками своих рук одно и то же действие во всех городах и государствах" [93]…

    Вторая мировая война дает новые совпадения, впечатлившие сторонников "единой тайной руки" союз демократий и тоталитарного СССР как в войне, так и в создании еврейского государства… Лишь испуг Сталина перед симпатиями собственных евреев к Израилю и начавшиеся антиеврейские чистки в советском руководстве в конце 1940-х годов заканчивают этот период совпадений, ставя все на свои места: начинается холодная война… Удивительно, что Дуглас Рид и после этого, уже в подавлении Венгерской революции 1956 года находил "продолжение еврейско-талмудистского руководства революцией в ее центре в Москве" [94].


    * * *


    В ваши дни, ретроспективно, можно лучше понять происходившее в России в промежутке между мировыми войнами, в том числе причины и движущие силы революции. Но в те годы часто приходилось судить по отвлекающим внимание внешним признакам, причем ни Запад (затушевавший свое предательство России), ни большевики (приписавшие все революционные лавры себе) не были заинтересованы в объективном анализе происшедшего. (Возможно, именно этим объясняется замалчивание масонской темы в советской школе и историографии, что просто удивительно в сравнении со значением масонства в формировании западного общества.)

    Поскольку из этих событий вырастает вся история XX века вплоть до наших дней, то и сегодня мало кто заинтересован в объективном анализе. Это приводит, с одной стороны — к крайности черно-белых трактовок, с другой — к отметанию всей проблемы как "черносотенного мифа". Поэтому даже на основании безупречных источников трудно писать на столь табуированную тему в столь телеграфном стиле — где каждый факт заслуживает отдельной книги. На эту психологическую трудность жалуются многие видные историки, обставляя даже несомненную информацию осторожными амортизаторами-извинениями. Тем же, кому все это кажется "черносотенным мифом", следует заглянуть хотя бы в указанные источники, в еврейские и масонские энциклопедии по всем затронутым темам, событиям, именам — сводя информацию воедино. Многое, конечно, еще предстоит уточнить тем исследователям, которые (хочется надеяться) получат доступ к документам в архивах.

    Приведенные примеры относятся к прошлому, но в них содержится постоянный психологический элемент: тайная организация масонов (в их числе длинная вереница президентов США) всегда будет вызывать подозрения, а еврейское влияние в мировой политике и прессе невозможно скрыть. Впечатляющих фактов много и в наши дни.

    Главное же, что часто упускается при анализе этой проблемы: рассматриваемый «заговор» есть часть общего энтропийного процесса Нового времени, который и раньше не исчерпывался орденскими или национальными рамками. Проблема заключается в дехристианизации мира, в его отпадении от Бога — в апостасии. В этом секулярном русле лежат и Реформация, и Просвещение, и масонство, и марксизм, и большевизм. И в этом духовном процессе виноваты не масоны или "малый народ": они не только его участники, но и его продукт. Поэтому-то и соединялись в этом русле усилия всех этих течений: это было естественным проявлением их духовного родства, сущность которого часто оставалась вне их сознания. В том числе — вне сознания всего еврейского народа, активно и по-разному участвовавшего в этом процессе. Только в рамках христианской историософии можно понять судьбу евреев во всех ее проявлениях, ставшую религиозной осью человеческой истории.

    Основной водораздел в спорах о теории "мирового заговора" заключается в том, что считать здесь первичным: духовный процесс апостасии и саморазложения человечества, в котором возникают соответствующие деструктивные организации; или же тайные организации, которые вызывают этот процесс.

    Очевидно, все дело в том, где искать первоисточник зла, действующего в мире. С христианской точки зрения, это зло заключается не в человеке, а в, более мощных силах, противоборствующих замыслу Божию о мире и воздействующих на человека, пользуясь его свободой воли.

    В эмигрантских спорах о масонстве Н. Бердяев, беря для оценки правильный духовный масштаб, верно писал, что силы зла в мире могут "действовать разнообразными, не непременно организованными и централизованными путями", то есть нельзя все зло в мире сводить к политическому заговору. Он правильно упрекал правые круги, что они упрощают проблему, относя этот вопрос "целиком к сыскной части, к органам контрразведки" [95]. Но при этом он сам упускал из виду, что эта заговорщическая сторона тоже имеется, и не принимать ее во внимание — тоже упрощение. Ведь невозможно отрицать, что единомышленникам свойственно образовывать организационные структуры. То есть зло в мире может действовать именно разнообразными путями, в том числе и организованными (даже если члены таких организаций не осознают себя инструментами зла).

    Здесь мы имеем два взаимосвязанных уровня — духовный и политический, — питающих друг друга с той или иной степенью сознательности действий участников. Ключ к проблеме — в ее рассмотрении на этих разных уровнях, которые не следует смешивать или сводить проблему только к одному из них. То есть под влиянием сил зла, действующих в мире, происходит злоупотребление человечества своей свободой и бессознательное саморазложение общества. Но внутри этого процесса для какой-то части политиков и властителей ставка на свободу может быть инструментом сознательного разложения общества до атомизированного, духовно ослабленного состояния — для господства над ним.

    Поскольку подобные организационные структуры действуют скрыто — трудно судить об их истинных замыслах и о масштабе их влияния. Но существование их несомненно. Они хорошо просматриваются в отношении масонства и еврейских банкиров к России в годы революции — их целенаправленную координированную деятельность правый фланг имел все основания воспринимать как политический заговор. Левый фланг не в силах отрицать эти факты, ему лишь остается считать этот заговор "прогрессивным".

    В столь сложном мире пришлось русской эмиграции бороться за самосохранение. Значительная часть ее — осознанно или интуитивно — пыталась понять и сохранить русское духовное призвание в чуждом окружении, где многие либералы (а не только масоны и еврейские финансисты) разделяли те же антихристианские идеи. Только, к сожалению, эта борьба нашими эмигрантами не всегда велась с должным пониманием ее духовного масштаба.


    Чьими были "немецкие деньги".

    (Механизм финансирования революционеров)


    Итак, мы уже отметили, что финансирование «русской» революции происходило по нескольким каналам: еврейским, масонским, немецким. Но почти все признанные западные историки сводят проблему к «немецким» деньгам, не проявляя интереса к другим источникам.

    Книга проф. Саттона[1] ценна именно тем, что вскрывает иной мощный источник — Уолл-Стрит. Американский исследователь, правда, уделяет внимание в основном послефевральскому этапу, когда речь уже шла не о борьбе против православной России как главного врага еврейства, а об утилизации «трофея» — тут у всего Запада цель была одна: экономическая колонизация России.

    Однако для лучшего понимания происходивших процессов мы должны все-таки внести в общее «топографическое» понятие Уолл-Стрита некоторые уточнения, не забывая о наличии в нем столь важных специфических составляющих, как еврейство и масонство. Именно это поможет разрешить те «загадки», с которыми проф. Саттон не раз сталкивается в своей книге.

    Бросается в глаза, что источником зла в его книге выступают Рокфеллер и особенно Морган; остальные действующие лица фигурируют в основном как их партнеры. Однако нелишне напомнить, чьим партнером был сам Морган: его отец, основатель фирмы, ранее был банкиром в Англии в тесной связи с Ротшильдами и перебрался в Америку как их финансовый агент. Не отражено должным образом и огромное влияние Я. Шиффа, который в энциклопедиях назван финансовым лидером США того времени (а вместе с родственным кланом Варбургов его господство тем более бесспорно). В числе действующих лиц данной книги у него, несомненно, было партнеров не меньше, чем у Моргана. Заметим также, что и отец Шиффа был связан с Ротшильдами, развивая свою финансовую деятельность как их агент.

    Поэтому можно поставить вопрос и о «немецких» 10.000 долларах Троцкого, обнаруженных в Галифаксе:[2] не могли ли они происходить из другого источника — из тех самых специфических составляющих Уолл-Стрита? Тем более что Троцкий покидал Нью-Йорк на пароходе в компании с крупными нью-йоркскими финансистами.

    Разумеется, из глобального плана Парвуса [1], распределявшего «немецкие» деньги, мы видим, что он предполагал привлечь к борьбе всех противников самодержавия. Накануне высылки из Франции Троцкий, выпуская вместе с меньшевиком Мартовым и Луначарским в Париже газету "Наше слово", уже получал через Раковского «немецкие» деньги от Парвуса [3]. Переезд Троцкого в США не причина разрыва таких финансовых отношений.

    Однако в Нью-Йорке, всемирной столице еврейской диаспоры, ситуация была иной. Там проживало более миллиона евреев, и находились все влиятельные еврейские банки и политические центры вроде "Американского Еврейского Конгресса" и ложи "Бнай Брит". Как Парвус отметил в своем меморандуме: "У российских социал-демократов и еврейского Бунда там имеются важные связи". И множество находившихся там революционеров-эмигрантов из России имели все основания считать своим покровителем Я. Шиффа, не скрывавшего этого. (Внук Шиффа оценил затраты своего деда на революцию в России в сумму около 20 миллионов долларов.) [3].

    В частности, на нашумевшем конгрессе российских революционных партий 14 февраля 1916 г. в Нью-Йорке было заявлено, что отправка "нескольких сот агитаторов в Россию сопряжена с большими расходами", но "нужная сумма, вне зависимости от ее величины, будет предоставлена людьми, сочувствующими революции в России. При этом упоминание имени Шиффа вызвало бурю восторженных приветствий" [4]…

    Сам Троцкий лишь бегло упоминает в своей автобиографии контакты с еврейскими кругами Нью-Йорка: "Мы все успешнее проникали в могущественную еврейскую федерацию с ее четырнадцатиэтажным дворцом, откуда ежедневно извергалось двести тысяч экземпляров газеты «Форвертс»… [5] (точнее, газета называлась Jewish Daily Forward)…

    Но, разумеется, и Троцкий и Ленин тщательно хранили тайны своих заграничных связей. Так, прозвучавшие летом 1917 г. обвинения в связях большевиков с Германией они называли новым "делом Бейлиса" и взаимно защищали друг друга от "возмутительной клеветы". В автобиографии Троцкий отрицает даже само наличие конфискованных у него 10.000 долларов; он скрывает, что ехал в Россию с американским паспортом,[3] и, прикидываясь наивным, замечает об инциденте в Галифаксе: "Нужно сказать, что закулисная механика нашего ареста и нашего освобождения мне и сейчас не вполне ясна" [6].

    В этой закулисной механике, несомненно, скрыты истинные благодетели Троцкого в США; из них проф. Саттон выходит лишь на посредников — Алейникова и Вольфа, которые "были враждебно настроены к России из-за того, как там обращались с евреями… [7]. Эта деталь также не может не навести нас на мысль, что в Нью-Йорке, помимо так и недоказанных "немецких источников" Троцкого, имелись другие потенциальные деньгодатели с той же причиной враждебности к России, что у Алейникова и Вольфа.

    В книге есть и другие многозначительные факты. Например, когда Сенатский комитет США почему-то внезапно прервал обсуждение источника 10.000 долларов Троцкого и на следующий день никого этот вопрос больше не заинтересовал (!). Быть может, по той же причине, что указана в переписке американской и британской спецслужб по поводу еврейских интересов в революции? Тогда было принято "согласованное решение": "кажется очень неразумным предавать гласности… мы похороним все дело". Если британские власти действительно имели "доказательства того, что большевизм является международным движением, контролируемым евреями" — перехваченные "письма от различных групп международных евреев, излагающих план властвования над миром" [8] — то сам факт уклонения от их рассмотрения тоже кое-что значил…

    Однако не так уж важно, существуют такие письма или нет, что стало бы "подтверждением (или не подтверждением)… всемирного еврейского заговора", — как пишет Саттон. Есть множество других бесспорных признаний этих кругов и информации из еврейских и масонских источников…[4] Называть же это «заговором» или "щедрой помощью притесняемым единоверцам в России и их группам самообороны" (как пишет "Еврейская энциклопедия") — вопрос чисто стилистический.

    На этом фоне пора уточнить и само понятие «немецких» денег. Разумеется, столкнув между собою крупнейшие европейские монархии, Финансовый Интернационал сначала решил расправиться с наиболее важным противником — Россией, и подключил к этому силы Германии и Австро-Венгрии. Их средства были брошены на общую чашу весов финансирования «русской» революции.

    Но возникает вопрос: могла ли окруженная почти со всех сторон Германия, с сильно блокированным экспортом (который только и дает валютный доход), иметь достаточное количество реальных денег, чтобы финансировать революционное движение за своими пределами? Разумеется, можно было включить денежный печатный станок в Берлине, но это лишь привело бы к быстрой инфляции марки (что и без того происходило). Кроме того, реализовать марки за границей было очень трудно и по причине запретительных законов военного времени (ведь объекты финансирования находились на территории противника и его союзников), и из-за неуверенности иностранных банков в дальнейшей судьбе марки (это недоверие было вполне оправданным, поскольку после войны марка полностью обесценилась).

    С другой стороны, известно, что основную часть заграничных расходов большинство воевавших стран (даже страны Антанты) покрывали кредитами. Германия же более всех зависела от иностранных кредитов. А кто был кредиторами воюющих стран, — мы уже знаем.

    Таким образом, то, что принято называть «немецкими» деньгами в данной истории, в значительной части было иностранными кредитами, в основном от еврейских банков, у которых на то имелись свои соображения. В книге проф. Саттона дается пример, как Германия, вопреки существовавшим военным запретам, собрала в Нью-Йорке значительные средства для своей подрывной деятельности "в Мексике" (!), получив займы от американских банков. В 1919 г. сенатский Овермановский Комитет также установил, что немецкий "Дойче Банк сумел в своих отделениях в Южной Америке получить от Лондона 4.670.000 фунтов стерлингов" [9].

    Но только ли на далекую Мексику тратила Германия полученные таким способом доллары и фунты? Ведь их можно было перевести в другую валюту в любой стране. По всей видимости, «нейтральная» Америка, кредитовавшая все воюющие страны, была лишь наиболее удобным местом для добывания Германией таких кредитов — в том числе и для финансирования революции в России.

    Примечательно, что, согласно показанию германского агента-посредника Карла Хайнена, — первый заем в 400.000 долларов был предоставлен Германии в сентябре 1914 г. фирмой Я. Шиффа "Кун, Леб & Ко. при участии М Варбурга в Гамбурге — германского филиала фирмы "Кун, Леб & Ко. На вопрос американского разведчика: "Почему Вы пошли к фирме "Кун, Леб & Ко. с. немецкий агент ответил: "Мы считали фирму "Кун. Леб & Ко. естественными банкирами германского правительства и Рейхсбанка" [10].

    Выражение "естественные банкиры", видимо, предполагает, что эти еврейские банкиры имели свои «естественные» интересы в кредитовании Германии, — быть может, именно с той целью, как та же фирма финансировала Японию в годы русско-японской войны?

    Интересно в этой связи признание видного масонского политика Т. Масарика, который, несомненно, был хорошо информирован о раскладке мировых сил, ибо сам служил тем же закулисным силам за щедрый гонорар независимое чехословацкое государство. Масарик пишет в своих воспоминаниях об американско-англо-французском разведывательном бюро, расследовавшем интриги немцев против союзника-России: "Нам удалось установить, что какая-то г-жа Симонс [очевидно, Суменсон] была на службе у немцев и содействовала передаче немецких фондов некоторым большевистским вождям. Эти фонды посылались через стокгольмское немецкое посольство в Гапаранду, где и передавались упомянутой даме". Сведения эти были сообщены Керенскому. И тут Масарик делает важное добавление: бюро прекратило дальнейшее расследование, "когда оказалось, что в это дело запутан один американский гражданин, занимавший очень высокое положение. В наших интересах было не компрометировать американцев" [11].

    Видимо, положение этого "американского гражданина" было столь высоким, что и глава российского правительства Керенский отказался от суда над арестованными в июле по этому делу Троцким и другими ленинскими соратниками; они, на удивление всем, были отпущены на свободу и вскоре устроили Октябрьский переворот… Тогда как антибольшевики П.Н. Переверзев и Г.А. Алексинский, выступившие в газете Бурцева "Общее дело" с разоблачением «немецких» денег, вызвали непонятно резкую реакцию Временного правительства: газета была закрыта, а Переверзев отставлен с поста министра юстиции; "Некрасов и Терещенко были с Керенским полностью согласны… [12]. Столь строгое отношение масонского правительства к своим защитникам и столь мягкое — к своим противникам-большевикам, видимо, объясняется тем, что Керенский опасался раскрытия следствием каких-то нежелательных фактов. (Милюков как-то заметил: "ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли роль" в Февральской революции, — и никто из присутствовавших членов Временного правительства не возмутился этими словами, кроме эсера Керенского [13].)

    Таким образом, если учесть описанный проф. Саттоном механизм добывания Германией средств от главной страны-кредитора и если взять за исходную точку вполне достоверный факт — признания самого Шиффа в финансировании «русской» революции, то может быть логически выстроена следующая цепочка: Шифф и "Кун, Леб и K°. в Нью-Йорке, затем родственные ему банки Варбургов в Скандинавии и Германии (для переправки собственно немецких денег или депозитов в марках использовались и немецкие, например, «Дисконто-Гезельшафт» и др.). На дальнейшем этапе следования денег их формальный получатель, германское посольство (возможно, простым росчерком пера в том же банке Варбурга), передает деньги Парвусу — и тот переправляет их революционерам: курьерами, поставками в Россию товаров для продажи или через различные вспомогательные банки для большей дифференциации денежных потоков, как, например, стокгольмский "Ниа Банкен", российские банки «Русско-Азиатский», «Сибирский» и другие.

    В этой схеме европейские Варбурги, похоже, были главными организаторами кредитов, предоставляемых Германии из США (что делалось в нарушение "общепринятой нормы международного права… — не оказывать военных займов воюющим странам" [14], как подчеркивал госсекретарь США Р. Лансинг). А Парвус был распределителем денежных потоков российским революционерам, причем ему не приходилось отчитываться перед немецким посланником о конкретных получателях денег. Таким образом, эти «немецкие» деньги совсем не обязательно должны были даже попадать в Германию.

    Возможно, были и другие подобные каналы финансирования, от других банков. Например, проф. Саттон упоминает деньги, поступавшие большевикам от А. Гомберга (также связанного с американским финансовым миром) и от американского банкира Я. Рубина, который "помог установлению советской власти в Одессе", имея финансовые отношения с П.А. Рокфеллером, М.Л. Шиффом и Джеймсом Шпейером.

    Во всяком случае, отмеченное выше Ханной Арендт тесное переплетение еврейских банкиров во всем мире чрезвычайно облегчало финансирование клиентов во всех воюющих странах, в обход военных запретов. Для наглядности переплетения приведем несколько примеров из "Еврейской энциклопедии": Шифф происходил из Франкфурта-на-Майне (где его отец был сотрудником Ротшильда) и имел тесные связи с Ротшильдами и другими банкирами Европы. Шифф был женат на дочери своего компаньона банкира Леба. С семьей Лебов через женитьбу породнился Пауль Варбург. Феликс Варбург был женат на дочери Шиффа. Их семьи были связаны подобными браками с банкирами Отто Каном, Оппенгеймерами, Гольдбергами, Магнусами и прочими еврейскими банкирскими домами в самых разных странах.

    Однако, разумеется, прямых документальных подтверждений такой цепочки финансирования, с письменными распоряжениями Шиффа, банковской документацией Варбурга и т. п. еще никто не опубликовал, и вряд ли такого рода бумаги могут быть доступны исследователям.

    Опубликованы лишь секретные документы на уровне «распределителя» денег, Парвуса, из архива германского МИДа, захваченного англо-американцами в конце Второй мировой войны. И хотя публикаторы этих бумаг стремились подчеркнуть лишь «немецкие» деньги в «русской» революции, стараясь не уделять внимания «инородным» фигурам, все же не удалось обойтись без Варбургов.

    В сборнике "Германия и революция в России. 1915–1918 фамилия Варбург (без имени) впервые встречается в комментарии составителя Земана и лишь после Февраля 1917 г., когда революция была сделана, поэтому "Варбурги и Колышко, Стинесы и Бебутовы исчезли со сцены" [15], - пишет Земан как о чем-то само собой разумеющемся для него, хотя фамилия Варбург в сборнике еще не появлялась. Очевидно, что до Февраля Варбург все-таки играл на этой «сцене» какую-то роль, которая осталась за пределами включенных в сборник документов.

    В другом месте, опять-таки лишь из комментария Земана мы узнаем, что в июле 1916 г. Колышко (бывший секретарь с. Ю. Витте) и князь Д.О. Бебутов (один из учредителей первых масонских лож в России в начале XX в.) вели в Стокгольме переговоры с представителями МИДа Германии о финансировании в России «прогерманской» пропаганды, и участие в переговорах принимал Варбург [16], но соответствующие документы Земан почему-то в сборник не включил. (Немцы тогда выделили 2 миллиона рублей, на которые в мае 1917 г. начала выходить газета Горького "Новая жизнь", — предполагает Земан.)

    Таким образом, фамилия Варбург предстает в этом сборнике как весьма заметная фигура умолчания — чем это издание и примечательно.

    Интересующая нас тема практически осталась за пределами и другого сборника германских документов, составленного во Франции А. Шерером и Ж. Грюневальдом [17]. Правда, там находим телеграмму германскому посланнику в Стокгольме от заместителя статс-секретаря Циммермана (занимавшегося финансированием революционеров в России с самого начала акции Парвуса в январе 1915 г. [18]):


    "Берлин. 30 июня 1915

    Лично.

    Расшифровать лично. Банкир Макс Варбург из Гамбурга в ближайшие дни прибудет к вам с особо секретным заданием, которое он изложит Вашему Высокоблагородию лично. Для видимости он будет выступать в роли специального уполномоченного немецкого правительства по валюте и вопросам, связанным с разрешениями на экспорт в нейтральные страны, и будет вести переговоры в связи с неурегулированными авансами и франкированием задержанных товаров. Прошу сообщить всему персоналу посольства, включая генерального консула Хауга, только эту цель поездки и оказать господину Варбургу необходимую поддержку во всех переговорах, или просить об этом господина Хауга. Но до его прибытия об этом деле вообще не нужно упоминать.

    Циммерман"[19].

    Суть "секретного задания" Варбурга, которое должен был расшифровать лично (!) сам посланник, во французском сборнике не разъясняется. Однако в сопоставлении со сборником Земана эта телеграмма приходится хронологически на большой временной пробел между предоставлением Германией Парвусу первой суммы в 2 миллиона марок, одобренной 11.3.1915, и запросом статс-секретаря Ягова (от 6.7.1915) на выделение еще 5 миллионов марок. Как видно, Земан в своем сборнике о «немецких» деньгах не счел достойным упоминать столь важное письмо Циммермана о миссии Варбурга, а составители французского сборника о "дипломатии и проблемах мира" не сочли нужным в связи с "секретным заданием" Варбурга упоминать о «немецких» деньгах.

    Уже со времени революции кому-то надо было упорно привязывать всех революционеров только к немцам: и Троцкого, и даже Керенского (см. в книге Саттона гл. 2 и приложение 3, документ 2). В этой связи вспоминаются сенсационные "документы Сиссона" о финансировании немцами большевиков (Троцкого и др.), опубликованные в 1918 г. [20]. Как предполагает проф. Саттон, "подбрасывание поддельных документов могло быть приемом… Документы Сиссона, драматически «доказывая» исключительную связь Германии с большевиками, обеспечивали дымовую завесу, скрывая от общества" роль американских банков с Уолл-Стрита [21]. Во всяком случае, странно, что "документы Сиссона" сначала были официально объявлены подлинными и спешно изданы Комитетом США по общественной информации, а затем признаны "явной и грубой подделкой". Если все они действительно представляют собой фальсификацию (нам тут приходится верить лишь на слово их разоблачителю Кеннану), то странно излишнее засвечивание в этих документах настоящих банковских участников операции: Варбурга, "Ниа Банкен", «Дисконто-Гезельшафт»… Сам Кеннан заметил, что "те, кто подделывал их, определенно имели доступ к какой-то необычно надежной информации". Если так, то, возможно, назначение этих бумаг было — явной их поддельностью дискредитировать некоторые важные крупицы истины, ранее просочившиеся из закулисы в печать. Катков тоже полагал, что назначение "документов Сиссона" было тем же, что и "Протоколов сионских мудрецов", — вызвать у ученых недоверие к исследованию этого вопроса.

    За пределами всех респектабельных западных публикаций всегда оставалась и масонская составляющая нашей темы. Проф. Саттон выходит на нее вплотную. описывая механизм освобождения Троцкого в Галифаксе и упоминая масонство одного из участников цепочки Култера. Намек в книге достаточно прозрачен: …лояльность может не всегда оказаться такой, какой она провозглашается или видится. Мы можем высказать догадку, что Троцкий, Алейников, Вольф, Култер и Гуаткин, действуя ради общей конкретной цели, имели также какую-то общую более высокую цель, чем государственная лояльность или политическая окраска… Эта лояльность более высокая, чем формируемая обшей непосредственной целью, не обязательно должна выходить за рамки обычной дружбы, хотя это и трудно себе представить при столь многоязычной комбинации" [22].

    Из этого можно предположить, что не только среди революционеров в России, но и на международном уровне координация агентов "мировой закулисы" в разных странах осуществлялась масонством, которое в ту эпоху играло огромную роль в странах Антанты (для этого достаточно заглянуть в масонские энциклопедии). Об этой координации можно точно судить и на примере международных контактов российских масонов-февралистов (визиты в Россию лорда Мильнера и французского министра-социалиста А. Тома [23]), вероятно, именно тесное сотрудничество с «младотурками» (турецкими масонами) не только обеспечило богатство Парвуса в 1910–1914 гг., но и ввело его в международное масонство высоких степеней (он указан в списке Н. Свиткова [24]), сделав ключевой фигурой в распределении между революционерами «немецких» денег, то есть денег, одалживаемых Германии еврейскими банками для «русской» революции.

    Впрочем, быть может, через Парвуса проходили и иные денежные потоки без всякой связи с немецкими инстанциями. Поэтому мнение Каткова о роли резидентов Парвуса в организации февральских беспорядков и информация Гулевича о роли в этом людей Мильнера не так уж противоречат друг другу, если Парвус был в контакте с Мильнером, например, по масонской линии.

    Возможно, какая-то закулисная заграничная координация была и причиной объединения Троцкого с Лениным после их возвращения в послефевральскую Россию. Обычно политиков объединяет общий противник — однако тут объединение произошло после свержения общего противника, когда часто начинается соперничество однотипных групп и их лидеров.

    Напомним, что Троцкий, ранее сотрудничавший в ленинской «Искре», в 1903 г. порвал с Лениным, а в 1904 г. вышел также из фракции меньшевиков и занял промежуточное положение между ними. Стремясь к объединению тех и других, он действовал с самостоятельной группой, издавая с 1908 г. во Львове и затем в Вене газету «Правда» — самое популярное тогда из изданий, нелегально ввозимых в Россию. Поэтому, когда Ленин в 1912 г. решил вновь издавать свою газету, он украл это название, вызвав возмущение Троцкого, длившееся как раз до 1917 г. Вернувшись в Россию, Троцкий объединился с Лениным. В предположении, что их объединению помог общий источник денег, проф. Саттон, видимо, прав.

    Разумеется, что касается действительного размаха и подробностей финансирования «русской» революции, мы тут смогли показать лишь верхушку айсберга. Ведь даже из Германии финансирование революционеров было организовано по нескольким параллельным каналам.

    Так, летом 1916 г. кайзер поручает канцлеру "предпринять более решительные шаги по проникновению в Россию при содействии "банкиров, евреев и так далее"…. В ответ канцлер "заверяет кайзера, что министерство иностранных дел поступает соответственно его указаниям, но что, к сожалению, самая в этом отношении "многообещающая личность" — банкир Дмитрий Рубинштейн — арестован в Петрограде во время "еврейского погрома" [25] (т. е. за незаконные финансовые операции).

    Одна из акций этого «проникновения» была предпринята во время заграничной поездки заместителя председателя Думы А.Д. Протопопова (1916): немцы предложили ему встретиться с "крупным немецким промышленником, принадлежащим к влиятельной банкирской семье Варбургов" — это был Фриц Варбург, написавший затем для германского министерства отчет об этой встрече, на которую "немцы возлагали большие надежды". Столь доверительная миссия была выполнена членом клана Варбургов с большой готовностью и сверхпатриотизмом [26].

    Крупный чиновник германского министерства финансов М. фон Земиш почему-то избрал свой собственный, столь странный способ финансирования революционеров, что "следовало соблюдать абсолютную секретность, даже в отношении министерства иностранных дел" [27], а деньги шли в Стокгольм помощнику военного атташе Нассе (контакт был установлен через находившихся в Швейцарии большевика Г. Шкловского и меньшевика П. Аксельрода).

    Еще более пестрая картина царила среди получателей денег. Австро-Венгрия выделила 800.000 марок украинскому самостийному "Союзу Освобождения Украины". Парвус лично приложил руку к организации украинской "пятой колонны". Германия финансировала грузинских сепаратистов. Эсеры получали деньги не только от Германии (через Цивина-Вайса и Левинштейна-Блау), но и от Австрии через "посредника в той женевской группе, «вожаками» которой являются "Кац с Черновым". Это некто "Зайонц, Марк Мендель Хаимов, мещанин города Седлеца", вошедший в сношения с Пельке [Пельке фон Норденшталем, австрийским консулом. — М.Н.] и ездивший с соответствующими поручениями в Вену" [28].

    Выявить точную картину финансирования революции историки, пожалуй, не смогут никогда, потому что все ее участники были крайне заинтересованы в неразглашении информации. Ф. Каэн (Cahen), германский сотрудник в Копенгагене, причастный к плану Парвуса, заявил в воспоминаниях, что кое-что "так и останется тайной, потому что в бумагах министерства ничего найти не удастся" [29]. К тому же многие германские архивы погибли.

    с. Мельгунов указывает еще одну причину, почему практически невозможно проследить источники и пути денег: "Была еще сложная, подлинно двойная, бухгалтерия тех русских банков, которые были в своей деятельности слишком тесно и неразрывно связаны с немецким капиталом… [30]. Поскольку тут же упоминается имя банкира Мануса, то выражение "русский банк" у Мельгунова имеет лишь географическое значение, и сказанное может быть отнесено ко всем другим банкам-участникам.

    В России историки давно надеются, что когда-нибудь откроется доступ к российским и советским секретным документам. Но сохранились ли они?

    Многое сгорело уже в Феврале. Мельгунов отмечает «специфический», то есть с целью уничтожения документов, характер разгрома полицейских архивов в России после февральской революции. Оставшиеся невредимыми архивы были сразу же «обработаны» по поручению Керенского масоном Котляревским, который "вывез из департамента полиции те бумаги, "которые считал нужным"; расследование деятельности царской полиции производилось комиссией под руководством масона Н.К. Муравьева при участии масона П.Е. Щеголева [31]. Мельгунов отмечает закрытие и в США архивов русской заграничной политической разведки [32]. Немало советских архивов было уничтожено перед угрозой немецкой оккупации Москвы и Ленинграда, а архив Московского военно-революционного комитета был сожжен большевиками еще в октябре 1917 г. — "для тщательного уничтожения всякого рода протоколов и документов, которые могли бы нас скомпрометировать в случае неудачи восстания" [33].

    Но как бы то ни было, раскладка сил, действовавших в «русской» революции, уже не вызывает сомнений. Если честным историкам где-то откроются возможности для архивной работы, то им уже остается лишь документально уточнить детали. Независимо от того, появится ли когда-нибудь такая возможность (архивы ведь и сейчас уничтожаются), — главная истина очевидна.


    Уроки Белого движения

    Белое движение спасло честь России в революционной катастрофе. Подвиг русских добровольцев навсегда останется доказательством, что не «выбрал» русский народ большевицкую власть, а сопротивлялся ей до последней возможности.

    Однако, уважая мужество и жертвенность наших дедов,[5] полезно разобраться и в том, почему они не победили. Причин поражения, конечно, много и они проанализированы разными авторами. В данной статье затронем вопрос, наименее исследованный: какую роль в судьбе русских Белых армий сыграли их союзники страны Антанты. (Во избежание упреков в тенденциозности будем опираться на широкий спектр источников.)

    Вот что писал об этом Ленин: "В продолжение трех лет на территории России были армии английская, французская, японская. Нет сомнения, что самого ничтожного напряжения этих сил этих трех держав было бы вполне достаточно, чтобы в несколько месяцев, если не несколько недель, одержать победу над нами"; но этого не случилось, поскольку большевикам удалось «разложить» вражеские войска [1].

    Дело было, конечно, не в «разложении» интервентов. А в том, что пресловутой "интервенции 14 государств против советской республики" — не было. Иностранные войска были введены на российскую территорию с другими целями — не для свержения власти большевиков. Эта «интервенция» делится на два разных периода до окончания Первой мировой войны (ноябрь 1918 г) и после.

    Немцы в ходе воины оккупировали Прибалтику и юг России для пополнения истощенных запасов — согласно Брестскому договору с большевиками. Поэтому немцы не боролись против большевиков, а всячески поддерживали их. Немцам было важно контролировать новую власть в России, чтобы против них не восстановился восточный фронт, — и этот контроль они надеялись осуществить, с одной стороны, деньгами и инструкторами для создававшейся Красной армии, с другой стороны — агитацией в нейтральных странах за дипломатическое признание большевиков (особенно после подписания Брестского мира, отдавшего Германии огромные российские территории).

    Статс-секретарь фон Кюльман инструктировал посла в Москве: "Используйте, пожалуйста, крупные суммы, поскольку мы чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы большевики выжили… Мы не заинтересованы в поддержке монархической идеи, которая воссоединит Россию. Наоборот, мы должны пытаться предотвратить консолидацию России насколько это возможно, и с этой точки зрения мы должны поддерживать крайне левые партии" [2]. Германские представители в Москве, как утверждал Деникин, даже выдали чекистам офицеров из белого подполья. Это было сделано потому, что немцы рассматривали армию Деникина как союзницу Антанты.

    Страны же Антанты высадили в 1918 г. свои десанты в России именно в надежде восстановить против Германии восточный фронт. В июле 1919 г. в британском парламенте Черчилль объяснял эти десанты тем, что иначе немцы захватили бы ресурсы России и тем ослабили бы союзную блокаду. Власть большевиков как таковая Антанту не интересовала.

    Так, десант в Мурманске 2 марта 1918 г. был необходим, чтобы немцы не воспользовались этой базой для подводных лодок; высадка была произведена с согласия Троцкого (противника Брестского мира), который направил соответствующий приказ Мурманскому совету [3].

    Высадка Антанты в Архангельске (лишь после его захвата 2 августа 1918 г. белым отрядом Чаплина) имела ту же цель. Как писал командующий экспедиционным корпусом Антанты, "было чрезвычайно важно спасти огромное количество военных складов" [4], чтобы немцам не досталось военное имущество, приобретенное еще царской Россией в США и Англии. К этому времени войска «интервентов» на Севере достигли 13 тысяч.

    Аналогичные причины имел в июле-августе 1918 г. десант Антанты на Дальнем Востоке (около 7,5 тысяч американцев, 4000 канадцев, 2000 итальянцев, 1500 англичан, 1000 французов): надо было обеспечить тыл для продвижения на запад 50-тысячного Чехословацкого корпуса (составленного из австрийских военнопленных) опять-таки для восстановления противогерманского фронта, а не против большевиков — подчеркивали представители Антанты [5]. Однако эти «интервенты» остались в Сибири, охраняя железную дорогу. БСЭ, видимо, по оплошности, признает, что они, "кроме японских войск, не были способны к наступательным операциям".

    Япония же, также находившаяся в состоянии войны с Германией, была заинтересована лишь в экономической эксплуатации Дальнего Востока и двигаться за эти пределы не собиралась. Она высадила десант во Владивостоке 5 апреля 1918 г., увеличив его в июле до 70 тысяч. Колчаку они никогда не помогали, поддерживая лишь местных атаманов Семенова и Калмыкова.

    Единственной иностранной частью, принимавшей тогда участие в вооруженных действиях на стороне белых войск, был Чехословацкий корпус, — но лишь до окончания Первой мировой войны. Потом Антанта приказала чехословакам покинуть Россию через Владивосток.

    В этот первый период гражданской войны союзники оказывали некоторую помощь Белым армиям снаряжением, но очень скупо и не бесплатно. Платить, впрочем, было чем: летом 1918 г. белым войскам удалось овладеть почти всем золотым запасом дореволюционной России (сосредоточенным в годы войны в Казани) — многими сотнями тонн золота, платины, серебра, драгоценностей на фантастическую сумму в 1 миллиард 300 миллионов золотых рублей (в ценах 1914 г.) [6]. Именно поэтому финансисты из США и Японии решили поставлять Белой армии в Сибири необходимое снаряжение в обмен на золото — разумеется, с большой выгодой для себя. Обладание такими средствами давало также возможность финансирования и других Белых армий — все они признали Колчака верховным главнокомандующим.

    Однако, даже имея огромные деньги, Колчаку почему-то не удавалось оперативно воспользоваться ими, тем более для финансирования других Белых армий. Переговоры о поставках значительного количества военного снаряжения необъяснимо затягивались, хотя золото поставщики охотно брали. Многие десятки тонн золота были направлены Колчаком в Японию и Сан-Франциско, но ответные поставки задерживались… Белые генералы полагали, что причиной тому была продолжавшаяся в Европе война, требовавшая от союзных с Россией стран Антанты направления туда основных сил и средств…

    По окончании войны в ноябре 1918 г., казалось, наступил новый этап. В румынском городе Яссы состоялось совещание [7] дипломатических миссий союзников с приглашенной ими делегацией от возникших тогда в России "буржуазно-демократических" антибольшевицких группировок (социалистический Союз Возрождения, кадетский Национальный Центр и более правый Совет Государственного Объединения). Все они возлагали на это совещание большие надежды, не сомневаясь, что теперь-то Антанта направит войска на помощь союзнице-России для ее освобождения от немецких ставленников-большевиков — подобно тому, как во Франции в этой войне воевал Русский экспедиционный корпус.

    Из протоколов совещания видно, что и союзники, участвовавшие в переговорах, особенно военные (например, французский командующий союзными войсками в Румынии и на Юге России Вертело), были готовы такую помощь оказать. Они не признавали советскую власть, подчеркивали, что "продолжают считать Россию существующей" [8] и что Добровольческая армия, не признавшая Брест-Литовской капитуляции, сохранила преемственность русского участия в общей борьбе против немцев (как мы уже отметили, это было одной из причин немецкой помощи большевикам против белых даже летом 1918 г.).

    По замыслу совещания, ген. Деникин (возглавивший Добровольческую армию после смерти генералов Алексеева и Корнилова) должен был стать главнокомандующим, а "Русская делегация" в Яссах — "неоспоримым моральным центром русского дела", представителем России в международных отношениях (в том числе на предстоявшей Мирной конференции), чем "устранила бы конкуренцию в деле всенародного представительства". Фактически "Русская делегация" должна была стать ядром формирования русского правительства [9].

    В "Записке, адресованной союзному командованию", русская делегация писала: "Велики и безмерны страдания народа, живущего под этим режимом самой жестокой и бессмысленной тирании… Если страны Согласия [Антанты. — М.Н.] желают видеть новую Россию крепкой и здоровой, членом семьи цивилизованных народов, если эти страны не хотят того, чтобы население Севера России умирало сотнями тысяч от голода… если, наконец, эти страны признают, что Россия в течение первых лет войны принимала в ней огромное и славное участие, внеся, следовательно, большой вклад в окончательную победу, и что именно ввиду ее усилий, направленных на победу над общим врагом, усилий, превзошедших национальные силы, она испытывает все невыразимые несчастья, которые ее подавили, — одним словом, если победное Согласие непоколебимо решило возродить Россию, помощь, которую они России окажут, не должна ни опоздать, ни быть незначительной… Мы не сомневаемся в том, что союзниками уже выработан ряд мер, столь же решительных, сколько и мудрых, для устранения язвы большевизма" [10], - писали русские члены Совещания.

    "Ряд мер" западными союзниками России действительно был выработан. И, вероятно, они были вполне «мудрыми». Но лишь с их собственной точки зрения, а не с точки зрения России.

    Прежде всего "оказалось, что никаких полномочий для серьезных переговоров местные представители Антанты не имеют. Едва ли не по почину местных людей создалась самая идея этого Совещания… самое заседание есть лишь безответственный обмен мыслями вслух" [11], вспоминал позже один из участников совещания Н.В. Савич. Публикатор этих документов Н.Н. Рутыч подчеркивает, что западные представители в Яссах лишь "по инерции" обещали помощь русским силам, "будучи оторванными от главных политических центров" Антанты.

    "Центры" же совсем не собирались выполнять союзнические обязательства перед Россией. Выяснилось, что война в Европе была не причиной задержки помощи белым со стороны Антанты, а единственной причиной оказанной помощи вообще. Французский министр иностранных дел Пишон объяснил в парламенте: "Все наши вмешательства в России за последний год… все, что мы сделали против большевиков, было в действительности сделано против Германии" [12]. Черчилль также заявил, что с окончанием войны "исчезли все аргументы, которые могли вести к интервенции" [13]…

    Таким образом, "видеть новую Россию крепкой и здоровой", как надеялась "Русская делегация", члены "цивилизованной семьи народов" не пожелали. Ни одно из белых правительств в годы гражданской войны, даже в период их наибольших военных успехов, не получило дипломатического признания стран Антанты (за исключением признания де-факто правительства ген. Врангеля в Крыму — в силу специальных соображений и обстоятельств, о чем скажем далее).

    Следует заметить, что в то время Красная армия была еще плохо организована и со стороны Антанты было бы достаточно прислать около десяти дивизий на Украину и на Кубань — в виде тыловой "армии прикрытия" русским добровольческим частям при их формировании, участия в боевых действиях от Антанты не требовалось, подчеркивали члены Ясской делегации [14]. Однако даже этого сделано не было.


    * * *


    Вместо помощи Белым армиям Антанта к началу 1919 г. приняла решение отгородиться от хаоса в России кордоном из пограничных с нею государств — Румынией, Чехословакией, Польшей. В январе 1919 г. Антанта сделала белым предложение, возмутившее их: начать переговоры с большевиками на Принцевых островах [15]… Случаи же «интервенции» стран Антанты на территории бывшей Российской империи после ноября 1918 г. имели целью не свержение власти большевиков, а обеспечение своего влияния во вновь образованных государствах.

    Так, англичан интересовала бакинская нефть; к ноябрю 1919 г. они заняли Баку и железную дорогу до порта Батуми. Как вспоминал один из белых деятелей: "С легкой руки англичан грузины заняли определенно враждебную позицию к русским вообще и Добровольческой армии в частности. Русские в Тифлисе подвергались настоящему гонению. Особенно потерпела русская Церковь…; Деникин даже "просил англичан разъяснить, имеем мы дело с союзниками или с врагами? [16]. Небольшие английские части появились и в другой желанной сфере британских интересов — в Закаспии, контролируя железную дорогу Красноводск-Ашхабад.

    Еще раньше англичане появились в Прибалтике, в декабре 1918 г., после ухода оттуда немцев — для поддержки независимости прибалтийских государств. В августе 1919 г. английский эмиссар по заранее составленному списку назначил Северо-Западное правительство при ген. Юдениче, потребовав от всех членов подписать лист, на котором было "неграмотным русским языком написано… признание эстонской независимости", иначе Антанта прекратила бы помощь [17], вспоминал М Маргулиес (участвовавший в составлении этого "правительства").

    Впрочем, обещанной помощи от Антанты все равно не последовало даже в дни наступления Юденича Независимые же эстонцы в ответ на его просьбу о помощи заявили, "было бы непростительной глупостью со стороны эстонского народа, если бы он сделал это" После отхода Юденича от Петрограда "эстонский народ", по требованию Троцкого, разоружил Белую армию и посадил зимой за колючую проволоку. От болезней и эстонских репрессий тогда погибли тысячи белых воинов и членов их семей [18]. За это эстонцы получили от большевиков около 1000 кв. км русских земель по мирному договору от 2 февраля 1920 г., а большевики получили возможность экспорта золота (маскируя его российскую принадлежность) в другие страны через таллиннский порт.

    Франция в начале 1919 г. тоже застолбила свою сферу влияния в Одессе и Севастополе, прислав войска на смену отходившим немцам: две французские и полторы греческих дивизии. Их командование заключив союз о помощи с правительством самостийной украинской Директории, не способной контролировать положение; французы заняли Херсон, Николаев и продвинулись на 100 км севернее Одессы, запрещая Добровольческой армии наступление на петлюровцев [19].

    Но уже в марте-апреле при первой же угрозе со стороны большевиков, хотя и имея трехкратное превосходство перед ними, французы спешно эвакуировались, забрав у Белой армии русские военные суда и ценности Госбанка. Вопреки обещаниям, французы не передали белым и богатейшие фронтовые запасы царской армии, которые при бегстве были оставлены большевикам [20]…

    Донскому атаману Краснову французы предъявили такие условия своей «помощи»: возмещение французским предпринимателям всех убытков, происшедших "вследствие отсутствия порядка в стране, в чем бы они не выражались, в порче машин и приспособлений, в отсутствии рабочей силы… обязаны возместить потерявшим трудоспособность, а также семьям убитых вследствие беспорядков и заплатить полностью среднюю доходность предприятий с причислением к ней 5-процентной надбавки за все то время, когда предприятия эти почему-либо не работали, начиная с 1914 года" [21]. "От союзников, вопреки установившемуся мнению, мы не получили ни копейки", писал ген. Краснов о положении на Дону.

    В этот второй период нередко единственным источником боеприпасов для белых частей было — с бою добывать их у красных (которые пользовались центральными складами царской армии). Если страны Антанты и оказывали какое-то материальное снабжение Белым армиям, то на строго коммерческой основе. Летом 1919 г. Черчилль объяснил своему парламенту, что поставляемое белым снаряжение, будучи избытком для Англии, приносило коммерческую выгоду. К тому же то немногое, что поставлялось, как правило, было трофейными излишками (часто с захваченных русских же складов царской армии), — и за это бралась оплата вывозимым российским сырьем, зерном, золотом, а также российскими средствами в западных банках. В целом союзники и Япония вывезли тогда из России средств намного больше, чем поставили вооружений. Например, около 150 тонн золота было направлено Колчаком в Японию и в США в уплату за заказанное, но так и не полученное снаряжение [22], можно вспомнить также часть российского золотого запаса и множество других ценностей, увезенных чехами с Дальнего Востока [23].

    Следует отметить и то, что поставки Колчаку были обещаны лишь при условии признания им всего государственного долга России. При этом львиная доля поставок предназначалась чехам. А когда потребность в войне против Германии отпала, — чехи воевать отказались и вместе с союзниками способствовали восстанию "сибирской демократии" (эсеров и большевиков) против Колчака, который был предательски выдан на расправу французским генералом Жаненом…

    В заключительный период гражданской войны англичане также эвакуировали свои немногочисленные контингенты и в апреле 1920 г. даже предъявили генералу Деникину (и его преемнику Врангелю) требование прекратить борьбу с большевиками (ибо "Ленин гарантировал белым амнистию"…) [24].

    Французы же, как признал позже Мильеран, оказали тогда кратковременную поддержку Крыму по одной единственной причине: чтобы спасти звено вышеназванного «кордона» — Польшу, где к власти пришли единомышленники. Армия Врангеля, ударив в тыл большевикам в Северной Таврии, отвлекла часть их сил от польского фронта. Тогда-то (10.8.1920) и последовало признание французами правительства Врангеля де-факто: чтобы он для закупки снаряжения смог воспользоваться дореволюционными русскими средствами, хранившимися за границей, — и чтобы заодно обязался оплатить прежний долг России Когда же Польша при помощи Антанты и Врангеля выдержала натиск красных, — ни поляки, ни французы помогать белому Крыму даже не подумали. "Да какой же нам смысл помогать вам? Пусть Россия еще погниет (так и сказал!) лет 50 под большевиками, а мы встанем на ноги и окрепнем!.. [25] — таким был ответ Пилсудского на просьбу о помощи. В октябре в Риге был подписан польско-советский договор, и освободившиеся войска Троцкий бросил против Врангеля… Конец известен.

    Отметим также, что французские кредиты администрацией Врангеля воспринимались как "просто ростовщические", а условия поставок снаряжения, по словам П.Б. Струве, были "крайне обременительны". Франция обещала поставить только свои излишки и трофеи — в обмен на столь нужные в самом Крыму хлеб, уголь, шерсть. "В сущности, французская помощь сводилась, в финансовом плане, к тактическому ходу, позволившему бы Франции получить с Врангеля выплату долгов его предшественника и продать ему в рассрочку чужое, ненужное ей имущество" [26]. Из собственно французских поставок успел прибыть лишь один пароход с запасами из "вещей, бесполезных для войны, на сумму около 8 миллионов франков, согласно договору, заключенному еще генералом Деникиным, — и это все" [27]. Правда, французы помогли при эвакуации, — но для оплаты «издержек» забрали себе русский торговый и военный флот вместе с грузами и даже конфисковали личные счета лиц из окружения ген. Врангеля… В Константинополе, не желая кормить русскую армию (надеявшуюся на возобновление борьбы!), французы стремились к ее распылению, уговаривали вернуться в Крым (где обещанная «амнистия» обернулась террором Куна и Землячки), была попытка покушения на упорствовавшего Врангеля (чье-то судно протаранило его яхту в Константинополе)…

    Ясно, что белая эмиграция восприняла эту политику стран Антанты как предательство (именно это стало вскоре важнейшей причиной «сменовеховства» раз у русского дела на Западе союзников нет, то эмиграции не остается ничего другого, как примириться с большевиками и восстанавливать Россию изнутри…).


    * * *


    Но все это общеизвестные факты. Перейдем от фактов предательства к анализу его причин.

    На Западе в виде причины наиболее часто называют собственное «недомыслие», мол, не предвидели силы и опасности большевизма — хотя предупреждения о его всемирной опасности звучали постоянно. Вспомним отчаянный призыв "S.O.S. Л. Андреева в 1919 г: "То, что ныне по отношению к истерзанной России свершают Правительства союзников, есть либо предательство, либо безумие… Надо совсем не иметь ушей, — или иметь, но ничего ими не слышать, — чтобы не услыхать этих воплей и стонов, треска непрерывных расстрелов, что составляют неумолчную песню России в течение последних полутора лет… Надо совсем не иметь чувства достоинства и даже простой опрятности" [28]… (Эта традиция толковать свои предательства как «непонимание» устоялась в западной советологии и для объяснения всей последующей коллаборации с нелегитимными правителями СССР.)

    Более близкую к истине причину можно видеть в эгоистическом изоляционизме союзников (не помощь, а "санитарный кордон"): зачем напрягаться ради кого-то? "России больше нет", — заявил французский премьер Клемансо. Это избавляло союзников и от «выплаты» русской доли в совместной военной победе: передачи Константинополя и проливов. Конечно, и для этого нужно было не иметь совести. (Заметим, что в отличие от политиков, у французских военных совесть была: они помнили о том, что именно вступление в войну русской армии — неподготовленное и оплаченное большой кровью — спасло Францию в 1914 г; и позже русское наступление спасло французов от разгрома. Маршал Фош признавал: "Если Франция не стерта с карты Европы, она этим прежде всего обязана России" [29]. Но политические центры Антанты не считались и с совестью своих военных…)

    Однако была еще одна причина предательства, выходящая за рамки «непонимания» и эгоизма. Она не всегда проявлялась отчетливо, но свое влияние тоже возымела. На нее указывают известные слова британского премьера Ллойд Джорджа "Торговать можно и с людоедами" (и чем они слабее, тем выгоднее торговля), — но подлинное представление об этом дает документальное исследование американского профессора Э. Саттона "Уолл-Стрит и большевицкая революция" [30].

    Оказывается, могущественные круги стран Антанты с самого начала гражданской войны оказывали большевикам закулисную поддержку, финансируя даже их революционную пропаганду в Германии и Австро-Венгрии. Эта поддержка определялась не столько правительствами, сколько финансовыми кругами, которые стремились захватить российский рынок и сумели оказать соответствующее влияние на свои правительства.

    Поскольку официальные западные дипломаты в Москве далеко не всегда годились для выполнения этого замысла, Уолл-Стрит направил в Россию свое представительство (адвокатов и промышленников) под видом "миссии Красного Креста". Ее инициатор У.Б. Томпсон в меморандуме британскому премьеру Ллойд Джорджу в декабре 1917 г. изложил следующий план: "Необходимо создать мощный неофициальный комитет со штаб-квартирой в Петрограде для действий, так сказать, на заднем плане, влияние которого в вопросах политики должно признаваться и приниматься дипломатическими, консульскими и военными официальными лицами союзников" [31].

    В Англии эту линию проводил лорд Мильнер (один из лидеров английского масонства, активно причастный к Февральской революции в России, влиятельный политик и директор лондонского "Джойнт Сток Банка"). В результате "британское правительство установило неофициальные отношения с большевиками, послав в Россию своего владевшего русским языком агента Брюса Локкарта", которого "выбрали для своей миссии Мильнер и Ллойд Джордж лично". Французское правительство назначило таким же представителем в России симпатизировавшего большевикам Жака Садуля, старого друга Троцкого.

    Таким образом, "союзные правительства нейтрализовали своих собственных дипломатических представителей в Петрограде и заменили их неофициальными агентами, более или менее симпатизировавшими большевикам" [32] доказывает проф. Саттон. (Возможно, именно это объясняет историю с неудачным выступлением антибольшевицкой организации Савинкова "Союз защиты Родины и Свободы" в июле 1918 г: официальные дипломаты

    Антанты спровоцировали его на восстание в Ярославле, Рыбинске и Муроме, обещая английский десант с севера, но Англия не оказала этой поддержки.)

    Поведение Локкарта описано и им самим [33], и другими авторами: Троцкий встречался с ним ежедневно, выдал ему пропуск в Смольный, предоставил собственный поезд для поездок между Москвой и Петроградом, и даже снабдил таким документом: "Прошу все организации, Советы и Комиссаров вокзалов оказывать всяческое содействие членам Английской Миссии, госп. Р.Б. Локкарту, У.Л. Хиксу и Д. Герстину. Комиссар по иностранным делам Л. Троцкий" [34]. Локкарт и Садуль слали своим правительствам донесения, что "интервенция союзников в помощь белым против большевиков будет обречена на неудачу и может спасти положение лишь интервенция в помощь большевикам против немцев"; надо "использовать… их новую революционную армию для этого дав им возможность провести всеобщую мобилизацию, — …не в старой царской войне, но в новой революционной войне с цитаделью реакции, Германией, и тем спасти молодую революционную республику [35]. Соответствующие предложения были сделаны большевикам официально и англичанами, и французами, и американским послом Френсисом [36].

    Обычно историки отмечают лишь одну из причин этого: попытки восстановить русский фронт против Германии, разорвать немецко-большевицкий союз. С учетом данных проф. Саттона (свидетельствующих о стремлении "сильных мира сего" освоить Россию экономически) ситуация выглядит и сложнее, и понятнее.

    Стоит также отметить, что тогдашнее коммунистическое руководство было составлено по двум разным линиям: из кадров Ленина (которых финансировали и перебросили в 1917 г. в Россию немцы) и кадров Троцкого (которых финансировали и тогда же переправили в Россию на пароходе американские банкиры). Возможно, разные обязательства Ленина и Троцкого перед своими деньгодателями в какой-то мере сказались и на их разном отношении к Брестскому миру (Троцкий пытался его сорвать, что было в интересах Антанты; и вообще Троцкий выступал за союз с Антантой против Германии [37]). Интересно в этом контексте и убийство летом 1918 г. германского посла Мирбаха будущим троцкистом Я. Блюмкиным (что обострило германо-большевицкие отношения), и покушение Доры (Фани) Каплан на "германского агента" Ленина (тут тоже много неясного, тем более что покушавшаяся была немедленно ликвидирована). Все это еще предстоит расследовать историкам, как и тот факт, что обе (германская и американская) линии финансирования революционных партий осуществлялись через одни и те же банки в скандинавских странах (Варбург и др.), — вероятно, с общей координацией (вплоть до предоставления немцам из США кредитов на эти цели).

    Разумеется, в смуте тех времен ставка западных финансовых кругов на большевиков не была стопроцентно последовательной; ведь западные правительства должны были считаться и с распространенными в военной среде антибольшевицкими настроениями, и с уже упомянутым эгоизмом невмешательства у населения своих стран… Но в числе этих факторов ставка "сильных мира сего" на большевиков тоже присутствовала, проявляясь иногда в большей степени, иногда в меньшей, что зависело и от поведения самих большевиков (более всего этому мешал идейный антикапитализм многих из них).

    В принципе, эти финансисты были готовы "ставить государственные деньги как на революционную, так и на контрреволюционную лошадь, которая выглядела возможным победителем" [38]. Им было не так уж важно, кто будет править в России: важно, чтобы это правительство было подконтрольным. Но поскольку банкиры из США давно финансировали крайние революционные партии, а теперь их «подопечные» оказались у власти, предпочтение отдавалось им; к тому же — как более централизованной администрации будущего объекта экономической эксплуатации, — считает Саттон.

    Все это вместе взятое объясняет не только двойственное отношение союзников к Белому движению, но и частые просоветские настроения «интервентов». В частности — то "необъяснимое и загадочное противоречие" между заявлениями французских военных в Екатеринодаре и политикой посланного из Парижа в Одессу полковника Фрейденберга, чья деятельность в 1919 г., как говорилось в секретном документе Добровольческой армии, "поразительно совпадала с работой… большевицких агентов". "Русская контрразведка неоднократно доносила, что некоторые представители Французского командования сами находились в оживленных сношениях с местными большевицкими элементами"; а при оставлении Одессы французы не препятствовали тому, что "вооруженные рабочие и еврейские организации… расстреливали чинов Добровольческой армии" [39]. (Вспомним и американского банкира Якоба Рубина, который признал, что "помогал образовать советское правительство в Одессе" [40].)

    Думается также, что не "военно-организационный талант" Троцкого остановил в 1919 г. Юденича у Петрограда, а политика Ллойд Джорджа, который еще в 1918 г. "настойчиво пытался убедить" в Лондоне кадетку А.В Тыркову-Вильямс с мужем, "что следует сговориться с Троцким, который… в настоящее время является единственным государственным человеком в России" [41]. Без этого обстоятельства было бы трудно объяснить и то, почему англичане перед уходом из Мурманска и Архангельска, "вместо того, чтобы передать запасы и снаряды русским, утопили все в море: после их ухода снабжение велось со дна моря… [42]. Американцы оказались практичнее: вместо того, чтобы топить амуницию, продали ее (через своего "представителя Красного Креста") большевикам в кредит с оплатой будущими поставками сырья [43].

    И об англичанах в Крыму представитель ген. Врангеля (еще не имея доступа к той информации, которую получил Саттон) писал, что они "под флагом "Красного креста" и оказания помощи… снарядили специфическую разведочную организацию, действия которой могут быть чреваты последствиями: не исключается возможность передачи большевикам сведений военного характера, добываемых этой миссией для сообщения в Лондон. Так, по крайней мере, утверждает агентура, в отношении которой не может быть никаких сомнений" [44]. Напомним, что именно тогда англичане требовали от белых капитулировать перед ленинской "амнистией"…

    "Американские интервенты" на Дальнем Востоке проявляли еще более откровенную лояльность к большевизму, отражая царившее в США "общественное мнение"; они недоумевали, почему "русская интеллигенция ведет борьбу с такой передовой партией, как большевики". Американское командование установило там "добрососедские отношения" с красными партизанами, что способствовало "их усилению и дезорганизации колчаковского тыла… [Поэтому] Колчак поднимал вопрос об удалении американских войск еще в апреле 1919 г., а [его сотрудник] Сукин, сторонник американцев, сообщает Сазонову, что "отозвание американских войск является единственным средством для сохранения дружественных отношений с Соединенными Штатами"… [45] — писал Мельгунов.

    И если в книге "Уолл-Стрит… проф. Саттон еще полагал, что американцы оказывали некоторую помощь белым, то, изучив позже секретные инструкции президента США Вильсона командованию американского экспедиционного корпуса, Саттон приходит к такому выводу: "Тщательное изучение доступных архивов показывает, что американская интервенция имела мало общего с антибольшевицкой деятельностью, как это утверждают Советы, Дж. Кеннан и другие писатели… На самом деле Соединенные Штаты захватили Транссибирскую магистраль и удерживали ее ["чтобы не пустить к магистрали японцев"] до тех пор, пока Советы не окрепли настолько, чтобы ее контролировать… Имеются данные Госдепартамента, что большевикам поставлялось оружие и снаряжение… Советы были так благодарны за американскую помощь в революции, что в 1920 году, когда последние американские войска уходили из Владивостока, большевики устроили им дружеские проводы" [46].

    Чехи в 1919 г., в ответ на готовность некоторых частей возвращаться домой, двигаясь совместно с Колчаком на запад, с боями против большевиков — получили от своего политического руководства (Т. Масарика), подчиненного Антанте, строжайший запрет на это; приказ был: возвращаться вокруг всего глобуса через Владивосток. На фоне этого приказа понятнее выглядит и то, что чешское командование забрало все паровозы для вывоза на восток награбленного русского имущества, обрекая белые войска и массы беженцев на гибель; и то, что чехи и французский генерал Жанен вступили в союз с эсерами и большевиками, вплоть до выдачи им адмирала Колчака — очевидцы событий уже тогда приходили к выводу о "сознательности и продуманности" этих действий [47]. (Тогда же в руки красных перешел и оставшийся у Колчака золотой запас империи.)

    Прилагались соответствующие усилия и на Западе. В то самое время, как несколько тысяч американских «интервентов» находилось на Севере и в Сибири, финансисты Уолл-Стрита открыли в начале 1919 г. в Нью-Йорке Советское бюро, которое организовало кампанию против Колчака, и помогли основать американскую компартию. А ведь это было время наибольших шансов на победу белых!

    Причем, из кого состояли круги, помогавшие большевикам с Запада, было видно невооруженным глазом. Даже такой либеральный деятель, как кн. Г.Н. Трубецкой, высказал Деникину "убеждение, что в Одессе, так же, как и в Париже, дает себя чувствовать настойчивая работа масонов и евреев, которые всячески хотят помешать вмешательству союзников в наши дела и помощи для воссоздания единой и сильной России. То, что прежде казалось мне грубым вымыслом, либо фантазией черносотенников, приписывавших всю нашу смуту работе «жидо-масонов», — с некоторых пор начало представляться мне имеющим несомненно действительную почву" [48]. Нетрудно догадаться также, какие "эмигранты из царской России" поощряли пробольшевицкие симпатии в американских частях на Дальнем Востоке [49]. Понятно и то, почему во влиятельной западной прессе Белые армии часто выдавались за антисемитские…

    Сам проф. Саттон, страхуясь от возможных обвинений в антисемитизме, включил в книгу целую главу, в которой оправдывается, что, хотя указанные им круги Уолл-Стрита пестрят еврейскими фамилиями, — это были вовсе "не евреи, а интернационалисты" (среди которых периодически выплывает фирма "Кун, Леб и K°., возглавляемая тогдашним главой американско-еврейского финансового мира Я. Шиффом)…

    Для облегчения экономических сделок было желательно дипломатическое признание Советской России. С этой целью банкиры усилили нажим на свои правительства, утверждая, что 90 % русского народа поддерживают большевиков, "а остальные десять процентов — бывшие собственники и представители правившего класса… Конечно, они недовольны" [50]. Один из инициаторов этой политики, У.Б. Томпсон, выпустил соответствующую книжку "Правда о России и большевиках".

    Таким образом, чтобы правильно оценить небывалую наглость и живучесть большевиков в гражданской войне, их способность выходить из самых отчаянных положений, перебрасывая с места на место интернациональные карательные войска для подавления множества разрозненных русских восстаний, — надо учесть это обстоятельство: они знали, что Антанта против них бороться не будет. Такой пропагандой ("Антанта вам не поможет!) большевики успешно разлагали и белый фронт [51]. Это было сильнейшим психологическим допингом для всех большевицких мероприятий по удержанию власти.

    Это позже подтвердил и Ллойд Джордж: "Мы сделали все возможное, чтобы поддерживать дружеские дипломатические отношения с большевиками и мы признали, что они де-факто являются правителями: Мы не собирались свергнуть большевицкое правительство в Москве": Президент США Вильсон "считал, что всякая попытка интервенции в России без согласия советского правительства превратится в движение для свержения советского правительства ради реставрации царизма. Никто из нас не имел ни малейшего желания реставрировать в России царизм… [52].

    Только на этом фоне становятся понятны переговоры правительств Антанты с незаконной властью большевиков (что противоречило идее "санитарного кордона") на целой серии международных конференций 1921–1922 гг. — в Каннах, Генуе, Гааге, Лозанне, — которые вскоре привели к дипломатическому признанию коммунистического режима главными европейскими странами. Последовавший в России «нэп» с раздачей богатейших концессий "сильным мира сего" тоже можно лучше понять с учетом вышесказанного… (…).[6]

    Помимо надежд на быструю наживу, проф. Саттон видит в описанной политике "сильных мира сего" и более серьезные, геополитические интересы:

    "Россия была — и остается сегодня — крупнейшим нетронутым рынком в мире. Более того, Россия, как тогда, так и сейчас, представляет собой крупнейшего потенциального соперника американскому промышленному и финансовому господству… У Уолл-Стрита должны бежать холодные мурашки по коже при мысли, что Россия может стать следующим, превосходящим Америку, промышленным гигантом.

    Зачем позволять России становиться таким соперником, бросающим вызов американскому господству?.. Так, наиболее простым объяснением наших фактов является то, что синдикат финансистов Уолл-Стрита расширил свои монополистические амбиции и горизонты действий до глобального масштаба. Перед ними стояла задача захватить гигантский русский рынок, превратить его в техническую колонию для эксплуатации горсткой могущественных американских финансистов и корпорациями, находящимися под их контролем" [53].

    "Они хотели иметь рынки, которые можно было бы эксплуатировать монопольно, без конкуренции со стороны русских, немцев и кого бы то ни было, включая американских бизнесменов, не входящих в круг избранных. Эта замкнутая группа была аполитична и аморальна. В 1917 г. она преследовала единственную цель — захватить рынок в России… Уолл-Стрит действительно достиг этой цели. Американские фирмы, контролируемые этим синдикатом, позже принялись за построение Советского Союза… [54], внеся большой вклад в выполнение пятилетних планов и в вооружение (что прoф. Саттон как патриот Америки считает преступлением).

    Однако не было сомнений, что России отводилась роль колонии. А.Р. Вильямс, сотрудник большевицкого Бюро международной революционной пропаганды, расхваливаемый в советских энциклопедиях как "интернационалист и друг СССР", заявил в свое оправдание перед Сенатским комитетом США (расследовавшим дело о большевицкой пропаганде в Америке): "Может быть, это верно, что при советском правительстве развитие жизни пойдет медленнее, чем это было бы при обычной капиталистической системе. Но почему такая великая индустриальная страна, как Америка, должна желать создания другого великого промышленного конкурента-противника? Не соответствуют ли интересы Америки в этом отношении тому медленному развитию, которое Советская Россия сама планирует для себя? [55]. (…).[7]


    * * *


    Но противники у России были и будут всегда. На описанном фоне лучше задаться вопросом о наших, русских «вождях»: могли ли тогдашние белые правительства и зарубежные представительства быть "неоспоримым моральным центром русского дела", на что они претендовали?

    Документов на эту тему в эмиграции опубликовано столько, что ответ можно дать сразу. Мужество белых воинов — славная страница русской истории. Менее славным было поведение их тыловых правительств, в которых хотя и было много искренних патриотов, — но либералы-февралисты при поддержке Антанты почти везде доминировали над более правыми деятелями и стали одной из причин поражения. Белое движение было уложено ими в прокрустово ложе борьбы проигравшего Февраля против победившего Октября — без понимания того, что и Февраль, и Октябрь были вехами одного процесса разрушения исторической России; сами же февралисты своим непониманием происходящего и привели к Октябрю. Понимать это они начали лишь в эмиграции (ниже воспользуемся их же собственными оценками — как ранними, так и поздними)…

    Характерны уже первые обращения этих политиков к Западу ("Обращение Добровольческой армии к союзникам", "Заявление Главного Комитета Всероссийского земского и городского объединения") [56], как и документы Ясского совещания. Они оттеняют не только неисполненный долг стран Антанты, предавших Россию, но и то, что политики-февралисты, потерявшие власть и надеявшиеся ее восстановить с помощью своих прежних западных покровителей, были далеки от понимания как их истинных целей, так и причин российской катастрофы и Мировой войны. Война "имела демократическую идеологию", поэтому "Россия попала как бы в разряд побежденных стран" [57] — признал уже в эмиграции П.Б. Струве. Только сквозь призму этой идеологии войны, в которой демократиям удалось столкнуть между собою главные европейские монархии и привести их все к поражению, — понятно и поведение Антанты в нашей гражданской войне.

    Этот «демократический» фактор (заключавшийся прежде всего в отрицании православной монархии) виден в Ясском совещании как у представителей Антанты, так и у многих русских делегатов. Что было логично: стоило ли затевать в России Февральскую революцию (подготовленную февралистами совместно с эмиссарами Антанты), чтобы теперь допустить восстановление "реакционного самодержавия"?.. (Участник совещания К.Р. Кровопусков: "Россия может быть возрождена и объединена лишь на демократической основе… восстановление монархии представлялось бы с этой точки зрения вредным" [58]). Большинство сочло неприемлемым на роль «вождя» даже бывшего Главнокомандующего армии Вел. Кн. Николая Николаевича (из-за "царской крови", хотя он поддержал февральскую революцию); утвердили Деникина, в армии которого русский гимн "Боже, Царя храни! был заменен на Преображенский марш…

    Для левой части февралистов (многих членов "Союза Возрождения", представленного на Ясском совещании) «реакционными» вскоре оказались даже Колчак и Деникин. Эсеры провозгласили их "сознательными сторонниками возврата к старому режиму", отказались от борьбы с большевиками и объявили войну белым "всеми теми методами, которые партия применяла против самодержавия". Эта борьба приобрела большой размах в тылу у белых, "подрывая их дело изнутри" — вместе с большевиками. А Керенский заявлял в западной прессе (ноябрь 1919 г.), что "террор и анархия, созданные там режимом Колчак-Деникин, превосходят всякое вероятие… Нет преступления, которое не совершили бы агенты Колчака по отношению к населению, они представляют тиранию и самую черную реакцию" [59].

    У более правых же февралистов «демократическая» политика превратилась во внешний нажим на Белые армии через подобные "русские делегации", ставшие белыми правительствами. Так, созданное в Париже в начале 1919 г. "Русское политическое совещание" (под председательством кн. Г.Е. Львова, первого главы Временного правительства), игравшее роль представительства Белых армий на Западе, постоянно требовало от белых генералов провозглашения "глубоко-демократического характера целей, преследуемых русским антибольшевицким движением". Вот характерный текст одной из телеграмм "Политического совещания", разосланной из Парижа 5 марта 1919 г. всем Белым армиям: 6 января мы телеграфировали Вам об усилении демократических идей после войны, закончившейся победой демократии. Ныне Политическое Совещание считает своим долгом осведомить Вас о дальнейшем росте их авторитета в международной конъюнктуре. В общественном мнении они приобретают все большую силу и влияние их становится требовательнее. Под влиянием их идут работы Конференции [Версальской Мирной конференции. — М.Н.], ими же определяется в значительной степени отношение к вопросу о признании независимости отдельных частей России. Даже возможность помощи нашим национальным армиям в борьбе с большевиками измеряется степенью демократичности наших Правительств и Политического Совещания, доверием и симпатиями, которые внушают они. Всякая тень старой России внушает недоверие. В опасении призраков политической и социальной реакции склонны в каждом шаге отыскивать и преувеличивать сомнения в искренней демократичности новой национальной России. Наше Политическое Совещание подвергается критике с точки зрения неясности демократической физиономии. Это не единственная, но одна из причин, тормозящих успех достижения наших конечных целей…. Поэтому необходимо "практическое подведение демократического фундамента русской государственности путем выборов в какой бы то ни было форме" [60] (выделено в оригинале).

    Чтобы оценить критику, которой подвергалось даже это "Политическое совещание" со стороны демократических кругов Антанты, нужно отметить его «физиономию»: оно на три четверти состояло из масонов [61] — то есть демократы критиковали за «правизну» даже их! Самого правого из членов Совещания, царского министра Сазонова, которого поддерживал Колчак, февралисты просто затравили [62], хотя и он был вынужден порою слать, например, такие телеграммы Главнокомандующему:


    "Секретная телеграмма Министра Иностранных Дел на имя Адмирала Колчака от 10 мая 1919 г. с. 985.

    Лично. В виду все растущего политического значения еврейских международных кругов и обнаруживаемых ими опасений еврейских погромов в связи с дальнейшими успехами Ваших войск, считали бы крайне желательным, чтобы Вами было сделано еще теперь какое-нибудь успокоительное заявление в этом отношении. Таковое заявление могло бы носить форму телеграммы на мое имя, конечно без ссылки на мою, в которой сообщили бы мне Ваше твердое решение энергично подавлять всякие антиеврейские движения, где бы они не проявлялись. Подобная телеграмма могла бы частным образом быть использована мною с большой выгодой и привлекла бы Российскому Правительству симпатии здешних и Английских политических и банковских кругов.

    Сазонов" [63].

    А чтобы оценить возможность осуществления процитированных демократических требований «Совещания», надо учесть, что подавляющее большинство белых воинов были монархистами (позже, в эмиграции, это стало очевидно, что отметил П.Б. Струве). Не удивительно, что Белое движение неуклонно правело и каждый его последующий вождь (Деникин, Колчак, Врангель) опирался на все более правых политиков (вплоть до вполне компетентного правительства в Крыму). А на Дальнем Востоке, где белая власть в лице ген М. К. Дитерихса существовала до конца 1922 г., на Земском Соборе была даже провозглашена православно-монархическая идеология борьбы за Святую Русь и были восстановлены Основные законы Российской империи [64]; правда, было уже поздно…

    Не поэтому ли в конце концов ставка Антанты на большевиков возобладала, поскольку те в ее глазах были менее «реакционны», чем Белые армии с их подспудным монархизмом?

    Конечно, кого правительства Антанты хотели бы видеть во главе России, заметно по участию масонов не только в ясской "Русской делегации" (многие влиятельные ее члены — в масонском списке Н. Берберовой [65]) и в парижском "Политическом совещании", но и в антибольшевицких правительствах: Н.Д. Авксентьев во главе Уфимской директории; Н.В. Чайковский во главе Северного правительства в Архангельске, не говоря уже о многих их министрах и сотрудниках [66]. Северо-Западное правительство при ген. Юдениче возглавил с. Г. Лианозов ("Думаю, все это правительство составлялось «Союзниками» из масонов" [67], - писал Р. Гуль.) Были влиятельные масоны в правительствах Колчака и Деникина. У Врангеля их уже, кажется, было мало, поскольку он свел гражданскую администрацию к минимуму, да и Антанта отказала ему в поддержке. (Участник Ясского совещания масон М.с. Маргулиес и масонские "Последние новости" в это время уже травили Врангеля за "реакционность"…)

    Во всем этом можно предположить одну из причин, почему анафематствовавший большевиков Патриарх Тихон в начале гражданской войны отказался дать благословение представителям Добровольческой армии (он долго жил в США и прекрасно знал, кто правит на Западе). И мог ли он его дать, если тогда в белых правительствах заседали деятели, как, например, глава Архангельского правительства Чайковский, объяснявшие Западу причины большевицких зверств тем, что "мы слишком долго переносили губительный самодержавный режим…наш народ политически менее воспитан, чем другие союзные народы" [68]?..

    В данной статье, оценивая февралистские круги, можно исходить даже не из того, какое мировоззрение правильно, монархическое или демократическое, православное или масонское (это вопросы отдельные). А из того, что, разделяя "демократическую идеологию" Мировой войны, наши февралисты и в гражданской войне фактически действовали в пользу иностранных интересов, а не интересов России. Хотя бы уже потому, что помимо союза с демократической Антантой, другой возможности борьбы за Россию они себе не представляли. Если бы они понимали, что надеяться можно только на внутрироссийские силы, — кто знает, быть может, легче было бы найти общий язык и с консервативным российским крестьянством? Оно оказало мощное стихийное сопротивление большевикам, повсеместно устраивая независимые от белых восстания, но не нашло смычки с Белым движением…

    Заметим в этой связи, что для подавления этих восстаний использовались в основном мобильные карательные отряды интернационалистов, безжалостные к чуждому им русскому населению. Они составили ударное ядро Красной армии из более 250.000 бойцов (венгров, австрийцев, поляков, чехов, финнов, прибалтов, китайцев и т. п.). Исследователь этого вопроса М. Бернштам пишет, что "это была денационализированная и деклассированная человеческая прослойка… сорганизованная" из военнопленных и из люмпен-пролетариата разных стран, находившегося в России на заработках", а также из "интернациональной социалистической интеллигенции, оказавшейся в России или съехавшейся туда сразу после революции [69]. (К этому причастны и некоторые пассажиры ленинского поезда и парохода Троцкого, ставшие комиссарами) По советским данным, в 1918 г. интернационалисты составляли 19 % Красной армии, в 1920 г. после всеобщей мобилизации населения — 7,6 %.

    М. Бернштам отмечает, что столь высокий процент иностранцев уникален в истории гражданских войн. "Для войны, в которой основные операции — не стратегические фронтовые, а подавление повстанчества и сопротивления коренного населения, роль 8-19-пооцентного ударного костяка именно на подавлениях сосредоточенного, является ключевой ролью в победе режима над населением".

    Но вернемся к белым политикам. Влиятельнейшим из них был один из патриархов революционного движения, масон и член "Политического совещания" Н.В Чайковский, который настойчиво утверждал "правильную организацию власти" в Белом движении, необходимость "разграничения военной и политической власти", военные должны только воевать, передав все политические функции своим правительствам и "не вмешиваясь" в "политическое управление страной" [70]. Причем, как уже показано выше, парижское "Политическое совещание" предписывало Белым армиям даже войну вести на "демократической основе" — что еще никому в мире не удавалось.

    Это справедливо раздражало военных, даже Деникина, которому по сути предписывалось в выборном "демократическом представительстве" дать право голоса и социалистам, и казачьим самостийникам; в то время как он и Колчак считали, что в тогдашнем хаосе была возможна лишь национальная диктатура. По признанию белого поверенного в делах в Лондоне К.Д. Набокова, "большинство русского офицерства ненавидит Антанту" [71] из-за ее поощрения антирусских сепаратистов. Даже в Северном правительстве, которое стояло "на первом месте по демократизму", приведенная телеграмма "Политического совещания" вызвала "немало недоумения" [72]. Тем не менее и Деникин, и Колчак, и Миллер были вынуждены выдавливать из себя "демократические обещания"… А их неисполнимость в военное время лишь укрепляла им на Западе славу "диктаторов"…

    Не удивительны поэтому слова Деникина о "Политическом совещании": армия "не имеет в Париже никакого представительства, ни в смысле защиты наших интересов, ни в осведомлении Запада о деятельности и боевых успехах армии Юга, ни даже простого опровержения тех вздорных слухов и небылиц, которые распространялись нашими недругами"; еще резче была оценка Врангеля: члены «Совещания» стремились "вредить в иностранных кругах тому делу, которое с таким трудом приходилось вести" [73].

    Демократически суженный кругозор февралистов сказался и в геополитике. Призывая к борьбе с "последним союзником Германии — большевицким правительством продуктом одной из военных махинаций германского военного изобретения, при помощи которых Германия пыталась обрести господство над миром" [74], делегаты в Яссах возлагали вину за победу большевизма только на Германию, имея в виду транзитные вагоны для группы Ленина, но упуская из виду не менее вместительный пароход и американский паспорт Троцкого, как и "помощь единоверцам" Шиффа (которая, вероятно, шла через те же скандинавские банки Варбурга и др.).

    Наивно напоминая союзникам о "мировой опасности большевизма" (на примере революционной агитации в Германии, Польше, Венгрии), о том, что борьба с ним нужна не только для спасения России, "но и для спасения европейской, может быть, более того мировой культуры" [75], - участники делегации не догадывались о роли в этом все того же Уолл-Стрита, который тогда поддерживал эти пропагандистские акции большевиков в Европе (подтверждено документально проф. Саттоном).

    Правда, в заслугу "Русской делегации" в Яссах следует поставить то, что после большевицкого переворота представители как левых, так и правых партий, забыв о прошлых спорах, проявили единство в сохранении целостности России: "Отрицание Брестского договора и признание единой, неделимой России в границах августа 1914 года, за исключением, однако, Польши" [76]. На подобной позиции (делая еще одно исключение: для Финляндии) стояли и последующие белые правительства. Однако сохранить единую Россию в союзе с Антантой, при такой ее политике, они не могли.

    Следуя инерции Мировой войны, они видели опасность единству страны только со стороны Германии, стремившейся оторвать от России Малороссию и Прибалтику, хотя уже тезисы президента США Вильсона о предстоявшем после войны "самоопределении наций" выдавали те же цели Антанты. И даже когда эти цели стали очевидны, — это мало что изменило в проантантовской ориентации многих февралистов.

    Примеры расчленительской антирусской политики Антанты отчасти приведены выше на примерах Прибалтики, Украины, Закавказья. Есть и официальный документ высшего уровня: в мае 1919 г. в ноте Клемансо, подписанной также Вильсоном и Ллойд Джорджем, выдвигалось требование к Верховному Правителю России Колчаку признать фактическую самостоятельность всех новообразованных государств [77]. (Опять-таки заметим, что их почти везде, при поддержке Антанты, возглавили масоны. Так, помимо чехословацких руководителей Т. Масарика и Э. Бенеша, в масонских источниках [78] упоминаются: в Польше Пилсудский, в Грузии премьер-министр Гегечкори и министр иностранных дел Чхенкели; на Украине председатель Центральной Рады М. Грушевский, затем председатель Директории Петлюра, много масонов было среди прибалтийских политиков, например, премьер-министр Литвы М. Слежявичус и будущий президент Латвии Земгал).

    Деникин потом горько упрекал союзников, что они, не признав официально ни одно из русских белых правительств (за исключением признания «де-факто» Врангеля ради спасения Польши), охотно и торопливо признавали все новые государства, возникшие на окраинах России [79] (Эти "независимые государства" подобострастно заискивали перед Антантой, отказываясь помочь Белому движению. Потом, когда коммунизм в виде исторического возмездия пришел и на их землю, все они — чехи, поляки, кавказцы, эстонцы и даже наследники знаменитых латышских стрелков — винили в этом только русских…)

    И по отношению к самим русским, например, английская политика на Севере России "была политикой колониальной, т. е. той, которую они применяют в отношении цветных народов": солдаты и офицеры "до такой степени грубы в отношении нашего крестьянина, что русскому человеку даже и смотреть на это претило", писал ген. Марушевский (по оценке демократа с. Мельгунова — "один из самых объективных наблюдателей"). "Отрезанные почти от всего мира трудностями сообщений и стеснениями, скажем просто, английской «диктатуры», мы были положительно политически слепы. Малейшее желание проникнуть за эту завесу вызывало определенное противодействие со стороны английского командования. Связь с Чайковским в Париже была слаба и заключалась в письмах, доходивших с редкими курьерами, другие сведения были случайными и проходили через английскую цензуру" [80]. Унизительная же зависимость от иностранцев вела к тому, что даже на чисто русских белых территориях, как в Северной области, накапливались "несомненное непонимание и даже вражда между властью и населением" [81].

    Можно себе представить, какой нравственной проблемой все это было для многих белых деятелей, сознавая свое бессилие и стиснув зубы, идти на компромиссы ради хоть какой-то возможности борьбы…

    Похоже, Россию тогда могло (теоретически) спасти одно: если бы в 1918 г. чудом прозрели и белые генералы, и немцы, заключив между собою консервативный антибольшевицкий союз. Предпосылки для него отмечают многие мемуаристы. Савич (депутат Государственной Думы, участник Ясского совещания, затем сотрудник правительств Деникина и Врангеля) пишет, что даже в кадетских кругах в начале гражданской войны не все надеялись на Антанту; многие (даже Милюков) считали, что "только немцы могут оказать нам реальную помощь, если мы сумеем доказать, что восстановленная с их помощью Россия будет им глубоко благодарна, явится их постоянным союзником и другом. Последняя точка зрения, видимо, разделялась большинством присутствующих" на совещании, описанном Савичем. Самому ему, однако, "казалось невероятным, чтобы немцы решились изгнать во время продолжающейся еще борьбы на Западе своих подневольных союзников и послушных вассалов-большевиков" [82]. В немецкой политике тогда возобладала близоруко-эгоистическая ставка на расчленение России: отторжение от нее Украины и Прибалтики (и опять-таки, как и в странах Антанты, это произошло вопреки мнению многих немецких военных, готовых помочь Белому движению).

    По мере накопления горечи от предательств Антанты германофильские настроения распространились даже в Сибири, в окружении Колчака [83] — но было поздно: побежденная Германия вышла из игры и Антанта не позволила ей пойти на союз с русскими белыми (иначе бы наиболее известная попытка такого союза, армия П.М. Авалова-Бермондта, могла принять более серьезные формы). Однако тот факт, что вскоре Германия, стремясь изменить результаты Версальского договора, повела тайное двадцатилетнее сотрудничество с большевицкой Россией, — свидетельствует о том, что потенциал естественного русско-германского союза имелся. И будь в обеих странах более достойные правительства — судьба Европы могла сложиться иначе…

    Деникин же, напомним, в начале гражданской войны верил обещаниям союзников по Антанте и сохранял им верность настолько, что действовал даже себе во вред "Мы, русские, мира с немцами не заключили", — любил говорить генерал Деникин. И когда в 1918 году немцы предлагали свою помощь Добровольческой армии, он категорически отвергал ее [однако, соглашаясь получать немецкие боеприпасы через формального посредника, ген. Краснова — М.Н.]. И когда в июле 1918 года немецкая кавалерия, стремясь на Кубань, занятую Добровольческой армией, стала переходить реку Ею через Кущевский железнодорожный мост, последний по приказу ген. Деникина был взорван, несмотря на то, что Белая армия прервала свою связь с Севером: [84], вспоминал соратник Деникина полковник П.В. Колтышев… Тогда же Деникин отказался и от совместного с ген. Красновым похода на Волгу для воссоединения с восточным антибольшевицким фронтом, что обещало важный стратегический успех; он предпочел занять Кубань и ждать там прибытия "союзников":

    Инерция войны против Германии и верности «союзникам», их лживые обещания помощи, вместе с масонской солидарностью за спинами военных, — все это вело к тому, что трагедия России должна была завершиться по начатому сценарию: продолжалась ориентация добровольцев на Антанту, которая не собиралась свергать большевиков. Монархисты же в Белом движении, под демократическим давлением, оказались растеряны и были вынуждены свернуть свои знамена, считая, что отбытое провозглашение монархического начала и неизбежно вытекающее из этого название февральского переворота своим настоящим именем было бы равносильно отказу от содействия Антанты, без которого успех борьбы с большевизмом считали недостижимым" [85].

    Поскольку выше не раз отмечался масонский фактор, стоит сказать, что в русских делах он все же не всегда имел доминирующее политическое значение. Во-первых, принадлежность к ложе не означала единства политических взглядов у тех или иных русских масонов: сначала их сплачивала борьба против монархии, а в гражданской войне — необходимость борьбы против большевизма; но среди них были более левые и более правые деятели. Во-вторых, само русское масонство занимало по отношению к западному явно подчиненное положение. Поэтому даже то обстоятельство, что в числе белых правительств было немало масонов-патриотов, имевших личные связи с главами правительств Антанты, — не помогло их антибольшевицким усилиям, поскольку они свою роль уже выполнили (в Феврале), и описанные геополитические цели "мировой закулисы" имели высший приоритет.

    Характерна в этом отношении безуспешная попытка Чайковского и Савинкова переубедить своего революционного «брата» Пилсудского, который уже осенью 1919 г. спас большевиков, в самый критический для них момент заключив с ними первое перемирие, — и уже тогда сознательно, в тайном контакте с Лениным (через Ю. Мархлевского), чтобы дать красным возможность расправиться с Добровольческой Армией: "Сотрудничество с Деникиным в его борьбе против большевиков не отвечает польским интересам" [86]. Переговоры русских «братьев» с Пилсудским (в январе 1920 г.) привели лишь к тому, что Чайковский и Савинков обещали "полную демократизацию" правительства Деникина, которое должен был возглавить сам Чайковский; Деникину пришлось согласиться (осуществлению этого плана помешала новороссийская эвакуация). Причем из письма Савинкова видно, что одной из причин заключения поляками мира с большевиками и с украинскими самостийниками были "настойчивые советы Ллойд Джорджа" [87]…

    То есть русских масонов Антанта тогда использовала как пешек в своей геополитической игре: для свержения и предотвращения восстановления монархии в России, для ее расчленения, для создания "санитарного кордона" (вместо освобождения России от большевиков) — и затем обманула их ожидания. В эмиграции русские масоны не были допущены ни на Мирную конференцию, ни даже в западные ложи на роли, соответствующие их российским степеням посвящения… Они годились на Западе разве что еще для контроля над русским консервативным зарубежьем [88]; конспиративные же эмигрантские организации, возглавленные масонами, были терпимы странами Антанты и подконтрольными ей лимитрофами не в последнюю очередь из-за разведывательных услуг (пример этому — организация Савинкова)…

    Правда, как уже сказано, в эмиграции многие из февралистов начали осознавать происшедшее. Тот же Чайковский писал уже в 1920 г.: "Итак, правительства великих держав признали заведомых преступников и предателей союзных интересов в мировой войне за правомочную власть и не только вступали с нею в переговоры, но и были готовы заключать с нею формальные и заведомо дутые международные договоры. Мало того, они не только сами делали это, но побуждали (если только не принуждали) к тому же целый ряд слабых, вновь возникших за счет России при их же содействии, государственных образований… В этом — весь ужас современного мирового скандала! Рано или поздно, все повинные в этом моральном маразме, конечно, будут призваны к ответу: В другой статье даже до такого верного ощущения дошел Чайковский: "Есть что-то странное, что-то бессознательное и суеверное в этом страхе перед грядущей в России реакцией. "Колчак и Деникин — царисты, а их окружают известные реакционеры и черносотенцы! … [89] (выделено в оригинале).

    На парижском Зарубежном съезде в 1926 г. правые настроения преобладали уже у значительной части февралистов. Ранее, уже в 1921 г., монархический съезд в Рейхенгалле и I Всезарубежный Собор Русской зарубежной Церкви в Сремских Карловцах, как и дальневосточный Земский Собор в 1922 г., восстановили традицию монархического правосознания на правом фланге русского зарубежья. Еще больше эмиграция поправела в 1930-е гг.; тогда же многие русские масоны вышли из лож [90], вернулись к Православной Церкви…


    * * *


    Последствием предательства России демократиями в Первой мировой войне стало и то, что на их стороне во Второй мировой войне русских эмигрантов воевало намного меньше (более всего во французской армии: около 3000 молодых призывников), чем в союзе с немцами. Подавляющее большинство военной белой эмиграции (члены РОВСа, НТСНП, РНСУВ и др.) [91], помня об уроке, полученном в годы гражданской войны, попытались бороться за создание Русской Освободительной Армии на немецкой стороне — как вместе с бывшими советскими военнослужащими (РОА ген. Власова), так и самостоятельно: казачьи части Краснова, Шкуро, Туркула, созданный в Югославии Русский корпус, 1-я Русская национальная армия Б.А. Хольмстона-Смысловского. И в эти тяжелые для России годы как старые, так и новые «союзники» опять-таки продемонстрировали, что друзей у России нет…

    Поскольку свою Вторую мировую войну западные демократии вели все с той же идеологией, они снова предпочли союз с большевиками, а не с народом России, и уже не только торговали с нашими «людоедами», но и воевали вместе с ними, а после войны выдали им миллионы их противников — обманным путем, с жестокими расправами в Юденбурге, Платлинге, Лиенце… Былые «союзники» выдали на казнь и тысячи белых эмигрантов — Краснова, Шкуро и других офицеров…

    Автор книги "Жертвы Ялты" Н. Толстой напоминает, что в их выдачах участвовали и те западные деятели, прошлое которых было связано с Белым движением: "лорд Киллирн, посол в Египте, ставшем перевалочным пунктом для многих русских, репатриированных в 19431945 годах, был верховным комиссаром в Сибири у адмирала Колчака; генерал-лейтенант Бурроус, руководитель военной миссии в Москве с марта 1944 года, и генерал-майор Колин Габбинс, руководитель ССО [Службы специальных операций по выдачам. — М.Н.], в 1919 году были в Архангельске с генералом Айронсайдом, а фельдмаршал Александер, которому… сдались казаки, воевал против большевиков вместе с прибалтийским ландсвером" и был награжден "Юденичем орденом Святой Анны 3-ей степени" [92]. Многие из этих военных снова оказались бессильны против приказа, исходившего из уже знакомых нам политических сфер: те всегда действовали по закону какой-то иной морали, иной силы, которая сминала человеческие чувства и этические нормы…

    Все это познавательно не только с исторической точки зрения. Мало чем от описанной эпохи отличается и нынешнее время: и руководящих неофевралистов в России предостаточно, и цели «помощи» Запада те же сначала он помогал горбачевской «перестройке», затем обретению независимости "угнетенных Россией народов", теперь помогает "построению демократии"…

    На этом фоне совсем не кажутся преувеличением слова первоиерарха Русской Зарубежной Церкви митрополита Виталия: "Будут брошены все силы, миллиарды золота, лишь бы погасить пламя Русского Возрождения. Вот перед чем стоит сейчас Россия. Это почище Наполеона и Гитлера" [93].

    За этими словами — 75-летний опыт русской белой эмиграции.

    1991–1993 гг.


    Статья была напечатана в газетах «Северо-Восток» (Новосибирск. 1993. с. 2–3), "Наша страна" (Буэнос-Айрес. 1993. с. 2251–2259), а также в журналах «Кубань» (Краснодар. 1993. с. 9–10) и "Московский вестник" (1994. с. 2).

    Здесь воспроизводится в несколько измененном виде: добавлены отдельные абзацы в виде дополнительных иллюстраций и сокращены темы, отраженные в других статьях данного сборника.


    За кулисами «нэпа» и "сталинизма"

    За годы гражданской войны и военного коммунизма (1918–1921) Россия потеряла около 15 миллионов человек — 10 % своего населения [1]. Это была цена, которую народ заплатил за попытки сопротивления коммунистической власти. К сожалению, эти попытки были безуспешны, ибо подавлялись небывалым террором. Но в результате этого народного сопротивления, после того, как в марте 1921 г. восстали даже моряки Кронштадта, "гордость революции", — большевики были вынуждены пойти на нэп — "новую экономическую политику": первое в своей истории идеологическое отступление от попыток немедленного воплощения марксистской теории. При этом они также поняли, что им не обойтись без экономической помощи капиталистических стран.

    Собственно, именно к этому решению и стремилась подтолкнуть большевиков финансовая олигархия стран Антанты. Уже в апреле 1920 г. ее представители встретились в Копенгагене с советским наркомом Л.Б. Красиным — для переговоров о восстановлении торговых отношений. В мае Красин (организатор множества большевицких ограблений банков) был приглашен для многомесячных переговоров в Лондон; Ллойд Джордж был от него в восторге как от "интеллигентного и честного человека" [2]. Это было в разгар польско-советской войны, когда Врангель вышел из Крыма на просторы Северной Таврии, — после чего даже спасенное им правительство Польши предало его, заключив договор с большевиками…

    Переговоры представителей "мировой закулисы" и большевиков продолжились еще до окончания гражданской войны на Дальнем Востоке (где белое правительство генерала М.К. Дитерихса продержалось до октября 1922 г.) на целой серии конференций 1921–1922 гг. — в Каннах, Генуе, Гааге, Лозанне. Мрачную символику можно видеть в том, что эти конференции проходили одновременно с Кронштадтским мятежом и сотнями крестьянских восстаний в России, безжалостно подавлявшихся интернациональными войсками… Но, если о чем-то и были разногласия на этих конференциях, — то не о терроре большевиков, а лишь о размерах советской платы за признание демократиями коммунистической власти. Именно на основании этого опыта Ленин утверждал, что капиталисты готовы продать большевикам ту веревку, на которой будут повешены (правда, теперь мы видим, что капиталисты оказались не такими простаками).

    В 1922–1924 гг. коммунистический режим в России был признан главными европейскими странами, что открывало дорогу торговле. Вспомним знаменитую фразу британского премьера: "Торговать можно и с людоедами". При этом цель западного капитала, говоря словами проф. Саттона, была проста: "С учетом неэффективности централизованного планирования при социализме, тоталитарное социалистическое государство является прекрасным рынком для его захвата капиталистическими монополиями, если им удастся заключить союз с представителями социалистической власти" [3].

    Как это происходило, проф. Саттон подробно описал в своих других книгах, показав скрытый как от западных, так и от советских граждан огромный размах участия западных фирм, и прежде всего Уолл-Стрита, в построении СССР. Поэтому отметим вкратце и другую сторону этого размаха: чем большевики платили за него.

    В 1920 г. объем промышленного производства составил 13,8 % от 1913 г., сельскохозяйственная продукция около трети [4], поэтому разрушенная Россия остро нуждалась в товарах, медикаментах, техническом оборудовании. Поскольку восстановить загубленное революцией производство большевики не умели, они, стремясь спасти свою власть и поэтому, особо не торгуясь, решили купить все необходимое за границей. Взамен предложили золото, произведения искусства, музейные коллекции, вплоть до коронных драгоценностей Российской империи.

    Этот аспект распродажи России для удержания власти отражен и в циничном письме Ленина (19.3.1922) о тотальном "изъятии церковных ценностей" под предлогом голода — без этого "никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности, немыслимо":

    "Строго секретно. Для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей, и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь [перед] подавлением какого угодно сопротивления… Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий…

    …Официально выступать с какими-то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, — никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий [он был назначен уполномоченным Совнаркома по учету и сосредоточению церковных ценностей. — М.Н.]… Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства нам удастся по этому поводу расстрелять, тем лучше" [5].

    Заметим, что большевики, вернув себе в начале 1920 г. золотой запас империи, не нуждались в "церковных ценностях"; в этой кампании у них преобладала богоборческая цель, и вместо ожидаемых Лениным "сотен миллионов" или «миллиардов» золотых рублей они получили тысячную долю того: больше у Церкви не было.

    Кроме того, большевики издали декреты о национализации всего достояния России, а также о конфискации имущества не только у Церкви, буржуазии, эмигрантов, но и о конфискации золота и драгоценностей у всего российского населения (декрет от 16.4.1920). Российские ценности, как пишет проф. Саттон, шли за границу целыми пароходами. До сих пор опубликованы лишь неполные сведения [6] об этой закулисной стороне нэпа, но ясно, что в руках коммунистов оказались огромные богатства, накопленные Россией за всю ее историю, — и именно эти богатства помогли советской власти выиграть войну против русского народа.

    Газета "Нью-Йорк Таймс" сообщала, например, что только за первые восемь месяцев 1921 г. США импортировали золота на 460 миллионов долларов, из них 102,9 миллионов приходятся на фирму, основанную Шиффом "Кун, Леб и K°. [7]. Золото поступало не только из России, ибо банкам Соединенных Штатов задолжали все воевавшие страны. Однако из России — "величайшего военного трофея, который когда-либо знал мир" [8] (так Россия была названа в меморандуме 1918 г. финансиста У.Б. Томпсона Ллойд Джорджу о необходимости поддержки большевиков) — поток золота был наиболее мощным, учитывая, что оно декларировалось как привозимое из Швеции. Франции, Голландии и других стран, — так как прямые поставки золота в США от большевиков осложнялись из-за их дипломатического непризнания.

    В документах проф. Саттона показано, что Госдепартамент нашел для этого удобную уловку, допуская возможность "незнания"(!) американскими фирмами советского происхождения ввозимых ценностей. Однако американские газеты не раз описывали (как и проф. Саттон [9]) механизм «отмывания» награбленного большевиками золота: оно переплавлялось в Скандинавии и ввозилось в США с новыми клеймами. В частности, "директор шведского Монетного двора заявил, что в этом году [то есть с 1.1. по 22.4.1921. — М.Н] они переплавили 70 тонн золота стоимостью около 42 миллиона долларов США, и большая часть этого золота ушла в США в уплату за товары. На переплавленное золото ставились клейма шведского Монетного двора. Количество большевицкого золота, находящегося в настоящее время в стокгольмских банках, оценивается в сумму более 120 миллионов долларов США" [10], - сообщил он.

    Не случайно именно в 1921 г., с началом советского нэпа, золото хлынуло в США небывалым потоком. "Нью-Йорк Таймс" выносит на первую полосу заголовок "Золотой потоп в Пробирной палате" и сообщает: "В результате непрерывного потока золота со всех краев земли, сейфы правительственной Пробирной палаты оказались до отказа набиты золотом в брусках, полосах и монетах, в результате чего она была вынуждена приостановить прием и спасовать перед тем количеством, которое банкиры собирались вывалить перед ней для переплавки и сертификации… [11]. В итоге, если в 1913 г. золотой запас США составлял 1,9 миллиарда долларов, то в 1927 г. он увеличился до 4 миллиардов.

    "Нью-Йорк Таймс" сообщает и о прибытии 29 апреля 1921 г. "советского золота" в Париж на 10 миллионов долларов — "первой из нескольких партий согласно контракту, подписанному в Москве французской делегацией". Коммунистическая газета «Интернасьональ» сообщила ранее о поставке во Францию 200 ящиков золота стоимостью более 50 миллионов долларов и высказала мнение, что Франция стала перевалочной базой для поставок советского золота в Швейцарию и Англию [12].

    Таким образом, все главные демократические страны — в нарушении собственных же законов и уважения права частной собственности — соучаствовали в ограблении России интернационалистами-большевиками. На зарубежные рынки были выброшены даже иконы, церковные чаши, кресты и ризы — происхождение их было очевидно, но нередко они выставлялись в фешенебельных витринах… "Торговлю с людоедами" и скупку награбленного благословила и католическая Церковь; она вступила с большевиками в свои переговоры, надеясь на утверждение в России католичества на руинах Православия [13].

    "Любое государство, христианское хоть по имени, пропади у него священная лжица из собора, поставит на ноги всю полицию, и бодрствующий закон найдет святотатцу кару" [14], - писал И. Шмелев в 1928 г. Но для России бывшие ее союзники применяли иное понимание закона. Западные суды отказывали в исках владельцам русских торговых фирм, разрешая коммунистической власти продавать награбленные у них товары с их же торговыми клеймами. Вот что означала фраза французского премьера Клемансо в Версале: "России больше нет"…

    Шмелев: "Мир изменил союзнице-России, изменил низко и жестоко. Мир не только легко забыл, что для него сделала Россия своей кровью, но даже пробовал отрицать, что она сделала. Мы знаем множество случаев этого мирового бессердечия, чтобы не сказать — бесчестия. Этот десяток лет прохождения нашего по свету дал нам ужасный опыт и такое познание "добра и зла", что уж лучше бы было не познавать" [15].

    В любом цивилизованном государстве скупка награбленного и ворованного — незаконна; имущество подлежит возврату законному владельцу. Вернутся ли в Россию эти ценности? Во всяком случае, как сказал И. Шмелев, "не забудем этого никогда. Не смеем".

    Не забудем и о размахе концессий: большевики, выгнав и уничтожив своих капиталистов, ради сохранения своей власти были готовы сдавать в аренду чужим организаторам-капиталистам не только недра (добычу золота, угля, цветных металлов), но и огромные территории; в 1920 г. Ленин (тайным соглашением!) был готов передать Америке "для экономической утилизации" всю Камчатку [16] (этому помешали претендовавшие на эти же территории японцы, которые поэтому поддержали там антибольшевицкие выступления).

    Проф. Саттон в своих работах, на основании документов, приходит к выводу, что и позже лишь с помощью западного (прежде всего американского) капитала большевики восстановили экономику ("индустриализация") — на 95 % благодаря западной технологии.

    В США эти финансисты были столь могущественны, что в сделках с большевиками обходились и без дипломатического признания СССР (оно состоялось лишь в 1933 г.). Позже многие из тех фирм сочли необходимым показать себя в глазах общества антибольшевиками. О закулисной же их деятельности Саттону удалось узнать только из правительственной документации, "которая была в течение 50 лет недоступна для опубликования". (Впрочем, и в 1973 г. ему не разрешили познакомиться с некоторыми архивами Госдепартамента.)


    * * *


    Судя по "золотому потопу" в Нью-Йорке, прибыли Уолл-Стрита были огромны. Однако, помимо сиюминутного обогащения на вызванной большевиками российской разрухе, Уолл-Стрит имел в России и долгосрочную политику. Говоря словами Саттона (гл. II): "Синдикат финансистов с Уолл-Стрита расширил свои монопольные амбиции до глобального масштаба. Гигантский российский рынок надлежало захватить и превратить в техническую колонию, которая будет эксплуатироваться немногими мощными американскими финансистами и подконтрольными им корпорациями" — "при помощи централизованного социалистического правительства" [17].

    Поначалу Уолл-Стрит вполне мог быть доволен большевицким правительством. Особенно теми его деятелями, кто шел навстречу в раздаче концессий и заказов. Одно время председателем Главконцесскома был Троцкий. И если вспомнить его слова: "Что нам здесь нужно, так это организатор наподобие Б. Баруха", то, похоже, он был не прочь взять на себя эту роль щедрого раздатчика госзаказов капиталистам. (Сталин в 1926 г. заметил о рвении Троцкого, что его планы гигантских строек "должны сообразовываться с нашими ресурсами", с чем Троцкий "явно не считается" [18].)

    В первые годы большевицкой власти на ответственную работу в области внешней торговли и дипломатии назначались революционеры, побывавшие в эмиграции и имевшие опыт общения и связи с соответствующими заграничными кругами (об этом говорит состав аппарата таких наркоматов). Но, с другой стороны, и капиталисты могли использовать те же личные связи в своих целях, надеясь на особое отношение к себе со стороны тех государственных деятелей Советской России, которых они совсем недавно финансировали. Вероятно, не исключались и новые денежные услуги (описанный проф. Саттоном случай с получением личных 25.000 долларов масона-февралиста Ломоносова, утраченных вследствие Октябрьского переворота, — безобидный, но показательный: член президиума ВСНХ Ломоносов приехал в США как глава советской Комиссии по закупке железнодорожной техники) [19].

    Судя по тому, что в 1935 г. в полузабытом кремлевском сейфе покойного Свердлова были обнаружены золотые монеты царской чеканки на сумму 108.525 рублей, 705 золотых изделий с драгоценными камнями и заграничные паспорта, 7 чистых и 7 заполненных [20], - даже высшие большевицкие лидеры не были лишены забот о своем будущем на случай краха своего режима. (Заметим, что брат Свердлова, З.А. Пешков, был влиятельным французским политиком по особым поручениям).

    Однако большевицкое руководство было неоднородно. После смерти Ленина обострилась борьба за власть, а в ней как оружие использовались не только "идеологические уклоны" противников, но и то, что еще недавно было их преимуществом: связь с западными влиятельными кругами. До этих аргументов дошло в 1930-е гг. на серии процессов против антисталинской оппозиции.

    Эти процессы западные советологи часто называют "началом государственного антисемитизма в СССР". Действительно, нельзя не видеть, что среди репрессированных оказалось множество членов партии еврейского происхождения. Думается, это обстоятельство имеет важное значение в понимании причин происходивших чисток. Однако вряд ли тут правильно видеть именно антисемитизм, то есть расовую ненависть к евреям.

    Причин столь большого числа евреев в числе репрессированных, по нашему мнению, три, и они взаимосвязаны: во-первых, евреев было много в числе "старой революционной гвардии", которая своим авторитетом стремилась ограничить личную власть Сталина; во-вторых, евреи как более последовательные интернационалисты преобладали в числе идейных противников нового сталинского курса на построение социализма в одной стране; в-третьих, определенную роль тут сыграли планы Сталина в международной политике, которые были несовместимы с еврейским составом аппарата. И поскольку, таким образом, еврейская составляющая в компартии приобретает характер важного политического фактора, без которого не понять смысла событий в эту эпоху, — мы должны рассмотреть все эти обстоятельства.

    Проф. Саттон не согласен с Черчиллем, что "евреи сыграли очень большую роль" в большевицкой революции (приложение 3 в его книге). Так ли это — можно судить хотя бы по списку видных революционеров, проехавших через Германию с Лениным [21]. Вероятно, мало чем отличался от него по составу и упомянутый в книге Саттона "длинный и таинственный список" лиц, сопровождавших Троцкого. (В своих воспоминаниях он не называет имен даже тех своих спутников, которые были сняты с парохода в Галифаксе, — среди них известные Мельничанский и Чудновский; а из революционеров, находившихся в то время в Нью-Йорке, Троцкий упоминает только наиболее известные фигуры, как Бухарин, Коллонтай, Володарский, с.с. Зорин — брат А. Гомберга, старый знакомец Троцкого Л. Дейч — все они вскоре оказались в России.)

    Разумеется, после революции по мере быстрого роста партии за счет сотен тысяч людей процент евреев сильно уменьшился. Однако важно не столько количество, сколько качество: какие посты занимали эти евреи, какие решения принимали для всей страны, какие были от этого результаты. Ведь один человек во главе тоталитарного режима по влиянию пересиливает всех остальных.

    В этой связи вспомним, какое влияние имел тот же Троцкий: главный руководитель Октябрьского переворота, нарком иностранных дел, нарком по военным делам и бесспорный создатель (безжалостно-карательными средствами) Красной армии, один из лидеров Третьего Интернационала, председатель Реввоенсовета республики, имевший чистые бланки с подписью Ленина, заранее одобрявшей все возможные решения Троцкого [22]. Троцкий также возглавлял секретную Комиссию по конфискации церковных ценностей. Он был подлинным мотором большевицкой революции (особенно когда уже был болен Ленин), без него все могло быть совершенно иначе.

    Другой ключевой фигурой первых послереволюционных лет был Свердлов. "Та работа, которую он делал один в области организации, выбора людей, назначения их на ответственные посты… будет теперь под силу нам лишь в том случае, если на каждую из крупных отраслей, которыми единолично ведал тов. Свердлов… вы выдвинете целые группы людей" [23], - писал Ленин. Такую же оценку Свердлову давали Троцкий и историк-меньшевик Б. Николаевский.

    После смерти Свердлова и Ленина бесспорными лидерами партии и государства остались Бронштейн-Троцкий, Радомысльский-Зиновьев (глава Исполкома Коминтерна, в период болезни Ленина возглавлял правительство), Розенфельд-Каменев (председатель Совета труда и обороны, еще при Ленине председательствовал на заседаниях Политбюро) — и значительно ниже по известности стоял грузин Джугашвили-Сталин (генеральный секретарь ЦК партии, что поначалу рассматривалось как аппаратно-чиновничья должность).

    Впрочем, и сам Ленин, как теперь пишут еврейские исследователи, тоже был по материнской линии (Бланк) еврейского происхождения [24]… Горький как-то спросил Ленина: жалеет ли он людей? Ленин ответил: "Умных жалею. Умников мало у нас… Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови" [25]. В результате, уже по ленинскому критерию отбора таких «умников», пригодных для дела компартии, их оказалось очень много на ответственных постах, доходя до 80–90 % в наркоматах финансов, иностранных дел и внешней торговли (см., например, приведенный проф. Саттоном список Советского бюро в Нью-Йорке). Они преобладали в числе комиссаров гражданской войны и затем в руководстве карательных органов, правда, дополняясь латышами, поляками и др. Убийство Царской семьи, что имеет для русских людей особое значение, «курировал» Свердлов, организовал на месте и возглавил Юровский…

    Разумеется, все они давно отошли от национальных еврейских традиций отцов и дедов. Однако и к русской культуре не приобщились. Более того, как писал совсем не антисемит, а либерал и бывший марксист Г.П. Федотов, — еврейство было силой, "которая в эту эпоху вливалась в русскую интеллигенцию, усиливая ее денационализированную природу и энергию революционного напора… Освобожденное духовно с 1880-х годов из черты оседлости силой европейского «просвещения» еврейство оказалось "максимально беспочвенно, интернационально по сознанию и необычайно активно… Его ненависть к царской и православной России не смягчается никакими бытовыми традициями. Еврейство сразу же занимает в русской революции руководящее место" [26]. И Ленин подчеркивал, что именно евреи "сорвали тот генеральный саботаж, с которым мы встретились сразу после Октябрьской революции и который был нам крайне опасен. Еврейские элементы… выручили революцию в трудный момент" [27], составив аппарат новой власти в ее борьбе с "генеральным саботажем" русского народа.

    На это не могли закрывать глаза и честные евреи, издавшие в 1923 г. в Берлине примечательный сборник "Россия и евреи". В обращении "К евреям всех стран! они отметили, что в глазах русского народа "Советская власть отождествляется с еврейской властью, и лютая ненависть к большевикам обращается в такую же ненависть к евреям" [28].

    "Теперь еврей — во всех углах и на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе красной армии… Он видит, что проспект Св. Владимира носит теперь славное имя Нахимсона, исторический Литейный проспект переименован в проспект Володарского, а Павловск в Слуцк. Русский человек видит теперь еврея и судьей и палачом"; "а все еврейство в целом… на нее [революцию] уповает и настолько себя с ней отождествляет, что еврея-противника революции всегда готово объявить врагом народа" [29] (И.М. Бикерман).

    Примечательно, что авторы сборника отмежевались от евреев-большевиков как предателей интересов и России, и еврейства. Они предупредили, что рано или поздно коммунистический режим падет, и это грозит еврейству трагическими последствиями: "Непомерно рьяное участие евреев-большевиков в угнетении и разрушении России грех, который в самом себе носит возмездие…; за это "евреи неминуемо должны… в будущем жестоко поплатиться как за попытку в ложно понятых собственных интересах способствовать сохранению строя, оказавшегося таким гибельным для России" [30].

    Это в значительной мере было причиной еврейских погромов в годы гражданской войны. Лозунг "Бей жидов, спасай Россию! стал для многих самоочевидным рецептом борьбы. В этой связи в июле 1918 г. Ленин издал специальный Декрет" "Совнарком предписывает всем Совдепам принять решительные меры к пресечению в корне антисемитского движения. Погромщиков и ведущих погромную агитацию предписывается ставить вне закона… [31]. (Вот чем объясняется и требование Ленина, чтобы Троцкий в своей антирелигиозной кампании выдвигал впереди себя декоративную фигуру Калинина).

    К середине 1930-х гг., накануне чисток, эта проблема в партии еще более обострилась, особенно после страшной коллективизации, ответственным за которую многие сочли наркомзема Я.А. Яковлева (Эпштейна). Хотя более важное значение имели карательные органы, организовавшие искусственный голод. Напомним, что в 1934 г. евреи занимали в этих органах все первые посты: главой НКВД был Г. Ягода (с 1924 г. — заместитель председателя ОГПУ), его первым заместителем был Я.с. Агранов (Соренсон), начальником ГУЛага — М. Берман, начальником контрразведки — с. Урицкий, начальником иностранного отдела — А. Слуцкий при заместителях Б.Д. Бермане и с. М. Шпигельгласе; таковы были и многие начальники лагерей, как, например, знаменитого Беломорканала — с. Фирин, Н. Френкель, Л. Коган, Я. Раппопорт, с. Жук [32].

    В это же время Гамарник возглавлял Политуправление Красной армии; Л. Каганович — Комиссию партийного контроля, в которую входили заместители Ярославский (Губельман) и Петерс, члены — Беккер, Брике, Генкин, Гроссман, Давидсон, Левин, Меерзон, Поспелов (Фейгельсон), Рабичев, Рубинштейн, Френкель, Хавкин, Шарангович, Кахиани, Шадунц. В комиссии советского контроля, возглавлявшейся Куйбышевым, заместительницей была Землячка (Залкинд), членами — Беленький, Анцелович, Гайстер, Розенман, Бауэр, Вейнбаум, Венгерова, Геммервердт, Гиндин, Гладштейн, Гольдич, Дейч, Карлик, Киссис, Сомс, Манфред, Меламед, Розит, Трилиссер, Фейгин, Межлаук, Назаретян и Хаханьян.

    Аналогичное положение было в печати и в наркомате «просвещения», кадры которого выпестовал еврей и масон Луначарский. Борьбою против Церкви руководил Е.М. Ярославский (Губельман), член ЦК ВПК(б), бессменный глава "Союза воинствующих безбожников".

    А. Кац дополняет картину в сфере советской разведки, которую возглавляли М.А. Трилиссер (1921–1929), A.X. Артузов-Фраучи (1929–1934), А.А. Слуцкий (1934–1938), Шпигельглас (1938);

    "среди евреев-резидентов отметим А. Шустера в Лондоне, В. Кривицкого в Нидерландах, А Орлова в Испании, Б. Рыбкина в Финляндии", П. Гутцайта в США, Б. Бермана и Б. Гордона в Германии, Эрдмана в Риме, Рейсса в Швейцарии, героев испанской войны Л. Штерна и Н.А. Эйтингона;

    ценных агентов М. Аксельрода, Я. Райха, А. Дейча, Г. Смолку и др.

    То же в дипломатическом ведомстве: "Евреи-большевики составляли костяк Наркомата иностранных дел. Два из трех заместителей Литвинова [Валлаха] — Сокольников (Бриллиант) Г.Я. и Карахан Л.М. были евреями. Евреи возглавляли важнейшие отделы Наркомата: 1, 2, 3-й Западные, 1-й Восточный, консульский, печати и информации, экономический. Аппарат этих и других отделов почти полностью был укомплектована большевиками-евреями.

    В 1920-1930-е годы евреями были послы в Германии (Иоффе А.А., Суриц Я.З.), Англии (Розенгольц А., Майский И.М.), Италии (Штейн Б.Е.), Австрии (Петровский А.М.), Японии (Юренев К.К.), Румынии (Островский М.с.), Испании (Розенберг М.), Латвии (Бродовский с. И.), Литве (Карский М.А.), Уругвае (Минкин А.Е.), Турции (Карахан Л.М.), Китае (Иоффе А.А.)… В те годы евреи-большевики наиболее полно отвечали требованиям ЦК ВКП(б) по профессиональным качествам и преданности большевизму" [33] (вспомним замечание Ленина об "умниках").

    Кац резюмирует:

    "В целом, евреи-большевики верой и правдой служили ВКП(б), способствуя ее авторитету и власти над советским народом. Трудно сказать, как без них сложилась бы диктатура Сталина… Существовали целые пласты общества, где влияние евреев было особенно важно… это прежде всего сфера идеологии: политуправление армии и флота, культпросвет с важнейшим из искусств — кино, коммунистические Университеты и Академии. Здесь они были непревзойденными в марксизме-ленинизме говорунами — редакторами центральных и местных газет и журналов, лекторами, журналистами, агрессивно и не без таланта утверждающими политику центральных органов ВКП(б) [34].

    Учтем и такое замечание Каца: "Впервые в истории возникла лавина смешанных русско-еврейских браков, особенно среди интеллигенции, партийных функционеров и партийной элиты. Партийцы, очевидно, равнялись в этом деле на Политбюро, члены которого — Бухарин, Молотов, Рыков, Ворошилов, Андреев, Киров, Калинин, Ежов и др. — поголовно имели жен-евреек. По-видимому, они этим подчеркивали свою революционность" [35]. Таким образом, картина становится еще более однозначной что важно в свете нижеследующих соображений.

    Ибо вторая причина — почему оказалось много евреев в числе противников сталинского курса — связана не только с их количеством в "старой гвардии" и их ведущим положением на верхах, но и с их позицией в тогдашнем идейном споре, разделившем партию. Внешне он шел между сторонниками Троцкого, считавшими "невозможной победу революции в России без победы мировой интернационалистической революции", которую следует развивать по линии Коминтерна, — и сторонниками Сталина, тоже верившими в мировую революцию, но взявшими курс на построение и укрепление социализма сначала в одной стране, России, "без чего мировая революция невозможна". Ибо они поняли, что сохранить власть можно, лишь оперевшись на самый многочисленный русский народ — и хотя бы как-то учитывая его интересы.

    Если верить попавшим к немцам в 1930-е гг. документам, то уже в 1934 г. цели Сталина были следующими: "ВКП(б) должна временно отказаться от самого своего идейного существа для того, чтобы сохранить и укрепить свою политическую власть над страною. Советское правительство должно на время перестать быть коммунистическим в своих действиях и мероприятиях, ставя себе единственной целью быть прочной и сильной властью, опирающейся на широкие народные массы в случае угрозы извне" (Постановление Политбюро ВКП(б) от 24 мая 1934 г.) [36]. Даже если эти документы были списаны информатором неточно или были подброшены немцам специально, для зондажа, — это в чем-то похоже на последующие действия Сталина. Пойти же по этому пути можно было, лишь реабилитировав русский патриотизм, историю и национальные традиции русского народа, — в разном отношении к этому и состояла внутренняя суть пролегшего в партии водораздела.

    Это подтверждается многочисленными высказываниями Троцкого о "термидорианском строе" Сталина, который "без знания иностранных языков — был неотделим от русской почвы", никто "не верит более в революционную роль Сталина!. И Троцкий делал вывод: "Коминтерн уже труп. Его покидают с одного конца патриоты, с другого — интернационалисты"; из последних должна быть создана "новая международная организация, которая отбросит назад Коминтерн и нанесет смертельный удар авторитету советской бюрократии на ее национальных позициях в СССР" [37].

    Таким образом, противоречие между троцкистами и сталинистами было не только в очередности этапов и задач, связанных с мировой революцией, но и в отношении к русскому народу. У Троцкого отсутствовали малейшие признаки понимания русского национального чувства. Даже в Царь-пушке и Царь-колоколе в Кремле он видел "тяжелое московское варварство" [38]. И вспоминая суждение Федотова, можно понять, что отмеченный выше еврейский стержень существовавшего партийно-государственного аппарата уже по своим духовно-психологическим качествам не был склонен к назревшему национал-большевицкому решению. Такие аппаратчики автоматически становились на сторону Троцкого и его соратников (составив подавляющее большинство антисталинской оппозиции [39]) — что проявилось уже в отношении к Брестскому миру, который они воспринимали не как «передышку», а как "измену делу мировой революции". (Вообще, как отмечал Фрейд, ассимилированное еврейство во всех странах космополитично, ибо подсознательно чувствует свою причастность к влиятельному народу, рассеянному по всему миру, и таким образом весь мир становится для евреев глобальной ареной деятельности.)

    В сборнике "Россия и евреи" также затрагивается этот аспект: "единственную причину участия евреев в революционном движении: было бы неправильно искать только в бесправии и в тяжелом экономическом положении еврейских масс в черте еврейской оседлости. Существуют причины и другого рода, которые следует искать уже не во внешнем гнете и не в бесправии, а в процессах, происходящих внутри самого еврейства", считал И.О. Левин. Так, в Баварии и Венгрии, где коммунистам удалось на короткое время захватить власть "количество евреев-участников… огромно… число евреев-руководителей большевистского движения в Венгрии доходило до 95 %… между тем правовое положение евреев в Венгрии было прекрасным, никаких ограничений в правах евреев там уже давно не существовало и, наоборот, евреи в Венгрии в культурном и экономическом отношениях занимали положение, при котором антисемиты уже могли говорить о еврейском засилии".

    И Левин продолжал: "На наш взгляд, объяснение… следует искать как в характере большевистского движения, так и в специфических особенностях культурного уровня еврейского народа… Конечно, не случайно то, что евреи…не связанные в своем большинстве никакими традициями с окружающим их миром, часто в этих традициях видевшие не только бесполезный, но и вредный для развития человечества хлам, оказались в такой духовной близости к этим революционным идеям" [40].

    Заметим, что объяснение этому (достаточно простое) надо искать в связи с исторической религиозной судьбой еврейства в целом. Этот феномен уже давно логично и убедительно рассмотрен в православной историософии[8] но это сейчас выходит за рамки нашей темы.

    Сталин в своих чистках, чувствуя непригодность имевшегося партаппарата для решения назревших проблем, руководствовался лишь прагматическими потребностями удержания власти. Как писал даже М. Агурский об этой замене евреев "новым социальным слоем народа, большей частью крестьянского происхождения" — "это была реакция огромной славянской страны на интернационалистические, космополитические эксперименты 1920-х и 1930-х годов, которые игнорировали национальный фактор. Сталин просто поднял этот новый слой к власти: он не создал его. Без преувеличения можно рассматривать чистки 1936–1938 годов как один из последних этапов гражданской войны в России" [41].

    Разумеется, исход этого этапа "гражданской войны" был важен и для Уолл-Стрита. Ознакомившись выше с методами и масштабом действий "мировой закулисы" трудно себе представить, что она лишь безучастно наблюдала за внутрипартийной борьбой в СССР, не пытаясь повлиять на ее исход в пользу тех, кого считала более полезными себе. При этом, надо полагать, вновь оказались важны старые связи революционеров-эмигрантов с заграницей, куда в 1929 г. был выслан Троцкий.

    Он, видимо, не случайно стал главной фигурой сталинских обвинений — и как вождь "старой гвардии", и как приверженец "перманентной революции", а также и по своим личным особенностям. Всех его контактов с западным миром мы не знаем, но стоит отметить хотя бы некоторые его родственные и личные связи, которые, с одной стороны, создавали ему поддержку на Западе, с другой стороны — делали из него удобную мишень для сталинских обвинений в двурушничестве, "связях с капиталистами" и работе на них. (При этом сам Сталин любил о себе подчеркивать, что не жил в эмиграции.)

    Дядя Троцкого, банкир-миллионер Абрам Львович (Лейбович) Животовский, был членом специального консорциума "Русско-Азиатского банка", сотрудничал с "Америкэн Металл Компани" и нью-йоркским "Нэшнл Сити Бэнк"; представителем его фирмы в Японии был знаменитый английский агент Сидней Рейли (З. Розенблюм, родившийся в семье евреев из России). У Абрама Животовского известны как предприниматели и биржевые дельцы еще три брата: Тевель (Тимофей), Давид, Илларион. Абрам и Давид, возможно, были масонами (они открывают список 385 лиц, имевших в 1909 г. отношение к делу масона кн. Д.О. Бебутова). Сын Тевеля, то есть один из кузенов Л. Троцкого, был женат на сестре лидера меньшевиков Ю.О. Мартова (Цедербаума), высланного в 1920 г. в эмиграцию. После октябрьского переворота все братья Животовские эмигрировали в Стокгольм и затем осели в разных странах (Франции, США), "пытаясь наладить контакты между Советской республикой и коммерческими кругами Запада" [42]. (Примечательно, что в своей автобиографии, изданной в 1930 г., Троцкий ни разу не упомянул фамилии Животовских!)

    Земляками Троцкого из Елисаветградского уезда Херсонской губернии были также следующие известные большевицкие деятели и иностранные бизнесмены [43]:

    — Г.Е. Зиновьев (Овсей Гершон Аронов Радомысльский; "к началу 1920-х гг…собрал вокруг себя немалое число родственников и земляков, что вызвало недовольство со стороны части партийной организации Петрограда").

    — В.К. Таратута (Арон Шмуль Рефулов, женившийся ради денег для партии на богатой купчихе, член ЦК РСДРП(б), затем один из руководителей ВСНХ и Внешторгбанка СССР).

    — Яков Моисеевич Шатуновский (член Петроградского Совета, начальник политчасти Главного Управления учебных заведений, сотрудник Реввоенсовета).

    — Григорий Натанович Мельничанский (сотрудник Профинтерна и Коминтерна, член Президиума Госплана и Комиссии внешних сношений при ВЦСПС).

    — Е.Ф. Розмирович (ур. Майш, стала председателем следственной комиссии Верховного Трибунала ВЦИК, затем женой посла СССР в США А.А. Трояновского; ее сестра-революционерка Е.Г. Майш-Бош в начале 1920-х гг. была чем-то вроде гражданской жены Г. Пятакова).

    — Братья Гомберги [44], упоминаемые проф. Саттоном:

    — Александр Гомберг — американский бизнесмен, литературный агент Троцкого в США, секретарь, переводчик и консультант "миссии американского Красного Креста" в России в 1917 г., в 1927 г. становится экспертом по России в "Чейз Нэшнл Бэнк", сотрудничал и был знаком с К. Радеком, Зиновьевым, Каменевым и его женой, Бухариным, Раковским, Пятаковым, Крестинским, судебные процессы над антисталинской оппозицией в 1930-е годы затронули многих его друзей. Сергей Гомберг — псевдоним "с.с. Зорин", в 1906 г. эмигрировал в США, откуда вернулся с Троцким, в СССР один из референтов Зиновьева, в 1924 г. стал членом ЦК РКП(б). Вениамин Гомберг — член ЦИК на первом съезде Советов в 1917 г., при большевиках руководитель Русско-германской торговой компании и Всесоюзного химического синдиката, чьим зарубежным партнером была "ИГ Фарбениндустри".

    — Американские миллионеры Хаммеры: Юлиус — один из основателей компартии США и сотрудник Советского бюро в Нью-Йорке; его сын Арманд в особом представлении не нуждается, разве что стоит добавить, что в годы нэпа он через маскировочное «окно» в Эстонии, пробитое Тартуским мирным договором для экспорта большевиками золота, вывез из России в США и на западные рынки огромное количество русских музейных ценностей [45].

    Следует также учесть, что Л.Б. Каменев был женат на сестре Троцкого — Ольге Давидовне.

    Таким образом, многие видные большевики, включая всех трех лидеров антисталинской оппозиции — Зиновьева, Каменева и Троцкого — были земляками, выходцами из одного уезда, и имели важные зарубежные связи, прежде всего с США. О наличии этих связей показывает попытка заступничества Трояновского за братьев А. Гомберга в СССР — Вениамина и «Зорина», связанных с антисталинской оппозицией. Когда за границу был выслан сам Троцкий, он там не нуждался в деньгах и имел мощную охрану; причем с ним поддерживали контакты многие его агенты в СССР (они были выявлены в 1936–1938 гг. после захвата чекистами архивов Троцкого у его сына в Париже).

    В этом кругу вращались многие осужденные оппозиционеры. Немало их находилось за границей на дипломатической работе или ездили туда (Радек, Раковский, Крестинский, Пятаков, Бухарин, Бессонов, нарком внешней торговли А.П. Розенгольц и др.), так что у них были возможности и политических контактов, и коммерческих дел (Розенгольца на процессе обвинили в финансировании оппозиции через нелегальные заграничные сделки).

    Нелегальные связи с западными кругами, бесспорно, поддерживал Бухарин. В 1936 г. он встречался в Париже с меньшевиками Б.И. Николаевским и Ф.И. Даном, информируя их о состоянии внутрипартийной борьбы в СССР. Выступая на одном из эмигрантских собраний в Праге, по свидетельству масонки Е.Д. Кусковой, Бухарин сделал масонский знак, "давая знать аудитории, что есть связь между нею и им, что прошлая близость не умерла" [46]. И как стало известно лишь недавно, Бухарин, вернувшись из этой загранпоездки, летом 1936 г. тайно встречался с послом США в СССР У. Буллитом "в поезде по пути в Петроград, во время которой Бухарин ему рассказал, что Сталин ведет тайные переговоры с немцами" (известно от секретаря американского посла [47]).

    Стоит отметить и возможность масонских связей, которые, в отличие от партийных, отличаются большей неустареваемостью — из-за приносимой клятвы с угрозой смертельной кары за ее нарушение… (…).[9]

    На этом фоне было бы интересно найти объяснение тому, почему в Советской России была использована масонская символика в качестве государственной — пятиконечная звезда (пентаграмма). Ведь символ — это отображение некоего духовного содержания (о значении пентаграммы скажем в конце). И не может быть, чтобы большевицкие вожди, вводя эти символы, не поинтересовались их происхождением, — а вышеперечисленные большевики-масоны просто не могли их не знать (прежде всего Троцкий, сделавший звезду символом Красной армии).

    Даже если считать звезду древним символом, то удивляет, как мог попасть в советский герб столь редкий в геральдике «молот», прочно узурпированный масонством, в частности как символ власти мастера ложи, откуда возникло масонское выражение "власть молота" в значении "власть мастера в открытой ложе" [48].

    Может быть, не в последнюю очередь этой символикой объяснялось то, что "сразу же после революции 1917 г. французские масоны высказались за установление отношений с Москвой…. "Великая ложа" и "Великий Восток" в 1924 г. ходатайствовали о принятии СССР в Лигу наций… в надежде, скорее иллюзорной, что им удастся осуществить в России триумф масонских принципов" [49], пишет французский историк масонства.

    Правда, в 1922 г. тот же Троцкий на IV Конгрессе Коминтерна заклеймил масонство как "буржуазное явление", но это никогда не мешало ему пользоваться помощью тех же буржуа — как раньше для революции, так и потом для восстановления разрушенного ею хозяйства…

    Выше мы привели лишь несколько разрозненных указаний на то, что за процессами 1930-х гг. и обвинениями оппозиционеров в «терроре» и "работе на капиталистические разведки" с целью "свержения социалистического строя" могли скрываться и реальные факты связей с заграницей. Некоторые из заявлений обвиняемых в какой-то мере похожи на правду, например, признание Раковского, друга Троцкого, о подготовке "дворцового переворота" с целью "восстановления капиталистических отношений… через открытый шлюз для внешней торговли…, через широко открытые двери для концессионных капиталов". Бухарин, отрицая связи с разведками, признал эти цели в качестве своих убеждений [50].

    Взгляды Бухарина называли «правыми» — но, конечно, не в смысле ориентации на русскую национальную традицию; его антирусские высказывания достаточно известны. Бухарин был «правым» в смысле сочетания социализма с рыночными отношениями в экономике; такими же «правыми» были Рыков, Томский. Это не противоречило "построению социализма в одной стране", тем более что Сталин потом использовал некоторые их тезисы. Поэтому причину репрессий над бухаринцами, видимо, следует видеть в том, что они, опасаясь личной диктатуры Сталина, приняли сторону троцкистов-интернационалистов, составлявших основную часть антисталинской оппозиции.

    Зиновьев же и Каменев, по мнению Троцкого, органично вписывались в ряды интернационалистов — все "должно было враждебно противопоставить их той волне самобытности, которая угрожала… смыть Октябрьскую революцию" [51]. Но они, будучи сначала союзниками Троцкого, предали его, — а потом по логике событий настал и их черед, ибо они по всей своей сути были несовместимы с "самобытным термидором" Сталина.


    * * *


    Разумеется, сталинские чистки помешали осуществлению начатой Уолл-Стритом политики — превратить СССР в свою подконтрольную колонию. Однако в 1930-е гг. "мировая закулиса" была вынуждена стерпеть внутрипартийную победу Сталина и не ссориться с ним. Ибо СССР был нужен ей для другой, более важной цели: для разгрома неожиданно возникшего главного врага "мировой закулисы" — фашизма.

    Ведь все это участие Уолл-Стрита в укреплении СССР в 1920-1930-е гг. происходило на фоне возрастания в Западной Европе национальной реакции на победу "мировой закулисы" в первой мировой войне, и эта реакция нравилась западным демократиям гораздо меньше, чем коммунизм. Эти новые авторитарные режимы в Европе предложили альтернативную (корпоративную) общественную модель, отменявшую паразитическую роль банков и финансируемых ими партий — что грозило нарушить глобальные демократические планы банкиров…

    Это движение в то время объединяли под названием "фашизм"[10] — но до Второй мировой войны это слово не имело того расистского значения, которое ему придают сегодня, распространяя и на гитлеровский национал-социализм. В фашистском движении еще до Гитлера участвовали католическая Церковь (католическое социальное учение) и видные европейские экономисты; во всех демократических странах росли партии фашистского типа, а фашистские государства демонстрировали быстрые экономические успехи, опираясь на широкую поддержку народа (Впрочем, уже в итальянском фашизме были сильны языческие, нехристианские черты — что и обрекло его в конечном счете на поражение.)

    Для "мировой закулисы" стало ясно, что справиться с этим движением можно только силой — то есть путем новой всеевропейской войны. Для этого необходимо было представить своим народам убедительный военный повод, то есть агрессора, чтобы оправданным ударом по нему разбить все европейское национально-корпоративное движение. А агрессора надо было взрастить.

    Родоначальник фашизма Муссолини мало годился на эту всеевропейскую роль. Еще меньше — генерал-христианин Франко и сдержанный профессор Салазар. Однако неуравновешенный Гитлер (его нацизм отличался от классического фашизма именно расовой теорией) был весьма обнадеживающей точкой приложения сил — именно он из всех авторитарных режимов 1930-х гг. получил наибольшие кредиты Уолл-Стрита. (Этот феномен не оставили без внимания и демократические авторы, хотя умолчали о закулисной сути этого явления [52].)

    "Мировая закулиса" выбрала для этой роли Гитлера и с учетом того, чьими руками будет осуществлен его будущий разгром. Ибо антиславянская направленность книги "Майн кампф" (1924) давала надежду, что именно агрессия Гитлера против славян станет поводом для войны и будущей расправы. (Показательно, что США признали СССР через 10 месяцев после прихода к власти Гитлера.) Этой цели служило и Мюнхенское соглашение 1938 г., развязавшее Гитлеру руки для экспансии на Восток за счет принесения в жертву Чехословакии. Так в шахматах жертвуют фигуру, чтобы подтолкнуть противника в ловушку и поставить мат. (Р.Б. Локкарт тогда сразу утешил друга Масарика: Чехословакия сдается Гитлеру лишь временно, скоро мы ее вернем.)

    Б. Николаевским приведено много документальных фактов, что Сталин надеялся на союз с национал-социалистической Германией еще с 1934 г., поскольку это устраняло бы для СССР опасность втягивания в назревавшую войну. Поэтому в политике антисталинской оппозиции (ориентированной на западные демократии) — и соответственно в чистке аппарата — сыграл роль еще и этот фактор, о котором Бухарин информировал посла США.

    Николаевский так пишет об этой причине чистки:

    "Расправлялись со всеми, относительно кого могла возникнуть мысль, что они не примут идеи соглашения с гитлеровской Германией… Расправы особенно усилились, когда два крупнейших резидента НКВД за границей, работавшие в тесном контакте с аппаратом, не просто порвали с НКВД, но и начали выступать с разоблачениями в зарубежной печати. Это были Рейсс и Кривицкий… Оба они были евреями, и очевидно, что на их решение повлияли планы Сталина вступить в союз с воинствующим антисемитом Гитлером" [53]. По той же причине во главе МИДа Литвинов был заменен русским Молотовым.

    Пакт СССР с Германией в августе 1939 г. был логичен. Известный советолог Л. Фишер в переписке с Николаевским отметил: "Соглашение с Западом для СССР означало войну [против Германии], в то время как соглашение с Гитлером означало отсутствие войны в течение какого-то времени"; то есть Сталин "мечтал направить гитлеровскую экспансию на Запад" [54], превратить войну во внутриевропейскую «разборку» и выиграть время, заодно вернув захваченные Польшей русские земли.

    Так Сталин вновь нарушил планы Запада — европейская война началась не по самому простому и дешевому, мюнхенскому сценарию: Гитлер сначала занял почти всю Европу. Но при исходных геополитических целях Гитлера — расширение Германии за счет славянских земель — столкновение между нею и СССР рано или поздно должно было произойти. Тем более, что Сталин настаивал на включении в советскую зону влияния Финляндии, Румынии, Болгарии и Проливов в Средиземное море, на что Гитлер пойти не мог. Поэтому Сталин, разумеется, тоже готовился к будущей войне с Германией, но Гитлер его опередил.

    В конечном итоге, расчет тех кругов, кто финансировал Гитлера и устроил Мюнхенское соглашение, оправдался… После нападения Германии на СССР Сталину вновь пришлось ориентироваться на западные демократии и объяснять им причины своего национал-большевицкого поворота лишь как прагматические: "Мы знаем, народ не хочет сражаться за мировую революцию; не будет он сражаться и за советскую власть… Может быть, будет сражаться за Россию" [55], - говорил Сталин Гарриману, уполномоченному президента США Рузвельта.

    Таким образом, праздник 9 мая как "День победы над фашизмом", помимо победы советской армии над нацистской Германией, означает — если вдуматься в его буквальное название — победу "мировой закулисы" над своим главным тогдашним врагом, массовым европейским движением фашизма, ценою славянской крови.

    Нередко говорят: другого выхода у Сталина не было. Не было — как у коммуниста. Православный же патриот во главе Российского государства постарался бы создать подлинный нравственный оплот противостояния планам "мировой закулисы" в союзе с такими корпоративными государствами, как Испания, Португалия, Австрия (при канцлере Дольфусе), быть может и с Италией (с оказанием на нее корректирующего давления), и, разумеется, с большинством славянских, балканских и восточноевропейских народов, опасавшихся нацистской экспансии. Но это опять-таки другая тема.

    Можно сказать, что чистки и процессы 1930-х гг., были своеобразным отзвуком описанной проф. Саттоном "большевицко-американской совместной революции" 1917–1921 гг. Проф. Саттон тоже отмечает: "Эти вымученные пародии на судебные процессы, почти единодушно отвергнутые на Западе, могут пролить свет на намерения Троцкого", ибо "Троцкий сумел создать себе поддержку от интернационалистов-капиталистов".

    Но об истоках зарубежных связей оппозиционеров Сталин, разумеется, предпочел умолчать, ибо при расследовании этого скомпрометированной оказалась бы вся большевицкая партия, начиная с Ленина, пришедшая к власти на деньги врагов России. Сталин сам был причастен и к большевицкой государственной измене в годы Первой мировой войны, и к геноциду крестьянства в годы коллективизации. И в дальнейшем он не превратился "из Савла в Павла" (за которого его нередко выдают не слишком последовательные патриоты). Он не вернул страну к Истине и к подлинному патриотизму, а лишь использовал его внешние традиционные черты для укрепления собственной власти. Марксистская идеология продолжала оставаться "единственно верной", культ вождя утверждался под лозунгом: "Сталин — это Ленин сегодня". Это не означало и ослабления репрессий против народа, стоивших жизни все новым миллионам людей по принципу — "лес рубят, щепки летят".

    Даже если вопрос поставить так: пошла ли объективно на пользу русскому народу национальная мутация большевизма, начавшаяся этими процессами и заявившая о себе в последующее десятилетие в связи с войной, то польза тут была не благодаря Сталину, а благодаря сопротивлению самого русского народа, подспудно пересилившего беснования интернационалистов.

    При неправедных режимах надо всегда разделять интересы власти и интересы народа. Иногда они невольно совпадают, как, например, в защите целостности государства. Однако национал-большевизм потом и помешал воссозданию подлинного русского патриотизма, ставя его под удар обвинений в «сталинизме» и т. п., сужая исторический и духовный кругозор его носителей. Партия же в целом до конца держалась своей ложной богоборческой идеологии, не жалея ради нее своего народа.

    Но и утверждать, как это долго делали левые либералы на Западе и затем советские потомки репрессированных партийцев, что главным — и чуть ли не единственным! — палачом народа был Сталин, "исказивший учение Ленина", — это значит обелять ленинско-троцкистскую «гвардию», которая с 1917 г. совершила наиболее жестокие преступления против русского народа.

    Видный революционер, затем эмигрант В.Л. Бурцев, в связи со сталинскими процессами 1930-х годов, выпустил книгу с подзаголовком "По поводу 20-летнего юбилея предателей и убийц", в которой писал: "Историческая Немезида карала их за то, что они делали в 1917-18 гг. и позднее… Невероятно, чтобы они были иностранными шпионами из-за денег. Но они, несомненно, всегда были двурушниками и предателями — и до революции, и в 1917 г., и позднее, когда боролись за власть со Сталиным… Не были ли такими же агентами… Ленин, Парвус, Раковский, Ганецкий и другие тогдашние ответственные большевики? В этих процессах Сталин "не проявил никакого особенного зверства, какого бы все большевики, в том числе и сами ныне казненные, не делали раньше… Сталин решился расправиться с бывшими своими товарищами", ибо "чувствует, что в борьбе с Ягодами он найдет оправдание и сочувствие у исстрадавшихся народных масс. В России… с искренней безграничной радостью встречали известия о казнях большевиков… [56].

    Понятен поэтому восторг одного старого офицера, который сказал тогда: "Я счастлив. Тюрьмы полны евреями и большевиками" (эту фразу передают многие авторы, например, Р. Медведев и Л. Разгон).

    Январь 1998 г.


    Этот материал представляет собой часть нашего послесловия к книге Э. Саттона "Уолл-Стрит и большевицкая революция" (М., 1998).


    Русская Зарубежная Церковь и эмиграция в годы войны

    Трагедия для любого народа — когда разное понимание национально-государственных интересов раскалывает нацию на противоборствующие части. Гражданские войны переживали в своей истории многие народы. При этом одну воюющую сторону, как правило, образует официальная (независимо от ее правоты) власть, которая хотя и имеет добровольных сторонников, обычно составляет свою армию приказом о мобилизации. Вторая сторона в гражданской войне — оппозиционная, которая не имеет центральных рычагов власти и формируется из добровольцев, готовых рисковать жизнью ради своего понимания блага государства (так, например, в начале XVII в. по призыву Патриарха Гермогена формировалось ополчение Минина и Пожарского против «официальных» властей — семибоярщины и королевича Владислава).

    Гражданская война редко обходится и без участия в ней иностранных сил, которое может быть как скрытым, так и открытым в пользу одной из сторон. Вспомним, что в XVIII–XIX вв. и Россия оказывала помощь европейским монархам в восстановлении законной власти.

    Можно сказать, что в XX в. вся российская история представляет собой непрерывную гражданскую войну между сторонниками национальной России и ее противниками в лице либеральной демократии и коммунизма при постоянной поддержке последних с Запада. Так, события 1905–1907 гг. были скорее не революцией (ведь она не достигла цели), а первой вспышкой гражданской войны, в которой силы старого порядка еще смогли победить революционеров

    В следующем этапе нашей гражданской войны, начавшемся подспудно в годы Первой мировой, монархическую власть победили сначала масоны и социалисты (Февраль), затем верх одержали коммунисты-интернационалисты (Октябрь); и те и другие — при мощной поддержке "мировой закулисы", спровоцировавшей ради этого сам мировой конфликт. В 1917–1922 гг. против большевиков боролись белые и крестьянское сопротивление; в 1920-1930-е гг. гражданская война тлела в России подспудно в виде восстаний с отдельными обострениями (такова коллективизация, уничтожившая независимое крестьянство).

    Побежденные коммунистами сторонники православной России ушли в катакомбы, чтобы там хранить Истину, и в эмиграцию — готовиться к новому "весеннему походу" против интернационалистов. На всезарубежном съезде в 1926 г. было заявлено:

    "Мировая коммунистическая партия… является в отношении России внешней силой, а не русским национальным (хотя бы и скверным, жестоким, варварским) правительством… Интересы России противоположны интересам Интернационала", поработившего ее. "Отношение к советской власти как к плохому, но русскому правительству, означает непонимание ее существа". "Сколько бы других народов ни признало коммунистическую партию, властвующую над Россией, ее законным правительством, русский народ ее таковым не признает и не прекратит своей борьбы против нее" [1].

    Из эмиграции эта борьба велась, конечно, неадекватными средствами: вылазками боевиков, отстройкой контрреволюционного подполья, поначалу были и набеги вооруженных отрядов (на Украине, в Белоруссии, на Дальнем Востоке). Возможность более серьезных действий представилась эмигрантам в 1941 г. — при наличии уже новой иностранной силы, выступившей одновременно против "мировой закулисы" и «жидо-большевизма», хотя и преследовавшей при этом свои собственные цели.

    Позиция тех, кто воевал в эти годы в Красной армии против гитлеровцев, защищая родную землю, достаточно ясна и уважаема для современных поколений нашего народа. Менее известны цели и действия тех русских людей, которые были не меньшими патриотами России, но оказались по другую сторону линии фронта. Причем, если в их числе несколько тысяч белогвардейцев прямо рассматривали это как продолжение прежней гражданской войны (поэтому назвать их «предателями» нельзя: они советской власти не присягали, а были ее изначальными противниками), то для миллионов советских граждан это была их собственная попытка избавления от коммунистической власти. Но и говоря о них, не следует забывать, что после революции прошло лишь два десятка лет, все взрослое население помнило дореволюционную Россию и свою присягу Царю, Помазаннику Божию (приносившуюся всеми подданными по достижении совершеннолетия), как и то, что сделал с Россией большевизм, — соответственным было и их отношение к советской власти.

    В эмиграции участниками этой попытки опубликовано достаточно материалов [2]. Здесь мы рассмотрим события на примере участника невоенного: Русской Зарубежной Церкви, — которая была духовным пастырем и выразителем надежд всей русской эмиграции в ту эпоху. А для анализа ее настроений необходимо учесть политические перемены в Европе и эмиграции в 1930-е гг.

    После победы над монархиями в Первой мировой войне западные демократии вступили в полосу небывалого кризиса. Реакция на него возникла не только слева — прокоммунистические движения, но и справа — авторитарные националистические режимы во многих странах, которые часто объединяют под названием фашизма. Их успешные социальные и политические реформы,[11] поддержанные католической Церковью, привлекали внимание всего мира В политике это выразилось в создании "Антикоминтерновского пакта" (Берлин-Рим-Токио, 19361937), который — впервые на государственном уровне! официально провозгласил борьбу с коммунизмом.

    Демократии же, напомним, поддержали большевиков в революции и в гражданской войне, а с появлением фашизма вступили с ними в политический союз (антифашистские "народные фронты", интербригады в Испании) Только на этом фоне можно понять симпатии почти всей русской эмиграции к фашизму и ее надежды на помощь Антикоминтерна в освобождении России, где большевики устроили "безбожную пятилетку" и коллективизацию, унесшую жизни 10 миллионов крестьян.

    Не удивительно, что и в самой России в то время встречалось такое же отношение к фашизму. Так, вполне правдоподобны (хотя это запись на допросе) слова расстрелянного архиепископа Волоколамского Феодора (Поздеевского), последнего ректора Московской духовной академии "Мы стоим за борьбу фашизма против коммунистической идеологии, отсюда и против советской власти.

    Но мы утверждаем, что фашизм не разрешает всех социальных проблем с точки зрения религии. Одним полезен фашизм для Православной Церкви — это тем, что он поможет нам изменить советский строй и восстановить монархию, где снова Церковь займет господствующее положение" [3]. Подобные надежды повсеместно проявились в СССР в начале немецкой оккупации…

    Лишь с учетом этого исторического фона можно рассматривать и позицию Русской Зарубежной Церкви. Сделать это представляется тем более уместным, что ее противники постоянно бросают ей обвинения в "сотрудничестве с Гитлером".


    * * *


    Прежде всего следует отметить, что в русской эмиграции было три православных юрисдикции:

    1) консервативная Русская Зарубежная Церковь, объединившая поначалу эмиграцию во всем мире; и отделившиеся от нее в 1926 г. две либеральных:

    2) американская митрополия и

    3) «парижский» экзархат митрополита Евлогия, подчиненный сначала Москве, а затем Константинопольскому Патриарху. (Малочисленные зарубежные приходы Московской Патриархии здесь можно не учитывать.)

    Однако в предчувствии надвигавшихся военных событий эмиграция, как военная, политическая, так и церковная, проявила стремление к объединению: «парижский» митрополит Евлогий кратковременно (1934–1935), а Американская митрополия на весь военный период (19351946) воссоединились с Зарубежной Церковью. Так что в годы войны Зарубежная Церковь была практически едина и отражала настроения подавляющего большинства русской политической эмиграции. (Приходы митрополита Евлогия, вновь отделившиеся под давлением его либерального окружения, составляли лишь около 6 % всех зарубежных)

    В 1938 г. на II Всезарубежном Соборе в Сербии было предложено, чтобы Церковь "обратила свое попечительское внимание" на эмигрантские организации "и помогла им выйти на путь подлинно православных и подлинно русских миропонимания и общественно-государственного идеала" [4]. Имелось в виду то, что все правые организации выражали симпатии к фашизму как к политическому союзнику — который, однако, не соответствовал православному миропониманию, ибо имел языческие черты.

    И именно благодаря четкой позиции Русской Зарубежной Церкви эти эмигрантские организации (за редчайшими исключениями) сохранили верные критерии в оценке фашизма [5]. Но перейдем к конкретным обвинениям, предъявляемым Зарубежной Церкви ее критиками.

    В виде самого «компрометирующего» факта (за отсутствием других) обвинители всегда приводят благодарственный адрес 1938 г. тогдашнего первоиерарха Зарубежной Церкви митрополита Анастасия (Грибановского) Гитлеру как главе германского правительства — с признательностью за щедрое пожертвование на постройку православного собора в Берлине. Но не нужно забывать, что это было еще до начала Второй мировой войны, что правительство Гитлера было законно избрано и признано всеми странами мира и что в таких случаях принято выражать официальную благодарность. Хвалебные же выражения митрополита Анастасия (Гитлер был назван "вождем в мировой борьбе за мир и правду", за которого "верующий русский народ, стонущий под игом рабства и ожидающий своего освободителя, постоянно возносит к Богу молитвы" [6]) следует рассматривать в описанном выше историческом контексте.

    Заметим также, что "текст этого адреса был составлен заранее приходским советом означенного храма. Ознакомившись с содержанием его, Высокопреосвященнейший митрополит Анастасий не одобрил приданной ему редакции и хотел изменить ее, исключив из адреса все, что не имело прямого отношения к главной цели его — выразить благодарность жертвователю — Германскому правительству и его главе… Однако это оказалось практически неосуществимым ввиду того, что адрес в таком виде прошел уже через официальную цензуру" [7].

    Еще более понятными и этот прорусский жест Гитлера, и ответная благодарность Церкви предстанут на фоне общего положения в Германии. В марте 1936 г. Германская епархия Русской Зарубежной Церкви получила государственный статус "корпорации публичного права" (какой имели также католики и протестанты). Именно вокруг этой епархии немцы тогда решили объединить остальные эмигрантские православные общины на территории Рейха (прежде всего это касалось 13 «евлогианских» приходов, подчиненных Парижу). Однако эта мера была предпринята не по инициативе Зарубежной Церкви (ее даже не спрашивали). Германское правительство само стремилось «централизовать» управление каждым вероисповеданием — в целях лучшего контроля.

    Выбор в пользу Русской Зарубежной Церкви немецкие власти обосновали тем, что она, во-первых, "не только объединяет в настоящий момент почти всех русских православных архиереев за пределами России, в Европе, на Дальнем Востоке и в Америке, но… и повсеместно признается канонически безупречной, и, во-вторых, она ни разу не уклонилась от выбранной и в данных условиях единственно возможной и правильной линии, которая состоит в следующем: самостоятельная организация церковной жизни за рубежом, пока вновь не возникнет возможность воссоединиться с русской Церковью на родине… в соответствии с указом почившего Патриарха Тихона, изданным в то время, когда он еще был на свободе и не подвергался какому-либо нажиму со стороны советского правительства" [8] (имеется в виду указ, 362 от 20.11.1920 об автономном самоуправлении епархий при невозможности беспрепятственной связи с возглавлением Церкви в Москве — этот указ стал основой каноничного существования Русской Зарубежной Церкви).

    Митрополит же Евлогий, напомним, имел под собой только 6 % приходов всего православного зарубежья и к тому же сначала был в советской юрисдикции, а затем "самовольно перешел в юрисдикцию греческого Вселенского Патриарха — этот путь трудно признать каноническим" [9] (это понимали даже немецкие чиновники); тем самым «евлогианская» юрисдикция перестала быть русской. Таким образом. Германская епархия Русской Зарубежной Церкви была признана единственным юридическим лицом и владельцем всего дореволюционного имущества Русской Церкви на территории Германии.[12]

    Но, разумеется, немцы в своем выборе руководствовались не только каноническими причинами. Очень важно было и то, что глава «евлогианских» приходов находился на территории недружественного Германии государства (масонско-демократической Франции), где "на митрополита было оказано давление со стороны" в том смысле, чтобы не объединяться с зарубежным Синодом, — отмечали хорошо информированные сотрудники Рейхсминистерства по делам религий.

    Поэтому итог сравнения с немецкой точки зрения был логичен: Русская Зарубежная Церковь "собрала вокруг себя самые активные правые элементы, наиболее последовательно мыслящие национально, которые больше всего способны к антибольшевицкой борьбе, в то время как очень многие люди, которые занимают главенствующее положение среди паствы митрополита Евлогия, склоняются влево, имеют в высшей степени либеральные взгляды… Все их публикации… недвусмысленно доказывают, что они служат известным неправославным и даже собственно не русским, а скорее интернациональным и в любом случае антигерманским интересам и тем самым оказывают услуги мировому масонству и большевикам" [12].

    Приводя эти документы, исследователь данной темы А.К. Никитин отмечает также, что германские власти, кроме стремления к унификации, имели и пропагандную цель: в СССР в это время "безбожной пятилетки" 19321937 гг. шли жесточайшие преследования Церкви — и гитлеровский режим старался представить себя идейным противником большевизма, поддерживая Православие. Кроме того, Германия надеялась этим привлечь к себе симпатии других православных стран как возможных союзников — Румынии, Болгарии, Греции, а также поначалу и сербов в Югославии.

    Поэтому в 1939-1940-е гг. Рейхсминистерство по церковным делам предприняло и ряд других шагов, чтобы завоевать симпатии православных верующих. В частности, после оккупации Польши, где были жесточайшие гонения польских властей на Православие с арестами духовенства и закрытием только в одном 1938 г. 114 храмов, немцы постарались восстановить справедливость: …православное население встречает доброжелательное отношение со стороны немецких властей, которые по первой просьбе населения возвращают ему отобранное поляками церковное имущество" [13].

    В самой Германии готовилось открытие финансируемого государством Богословского академического Института в Берлине, который должен был заменить «евлогианский» Институт в Париже и закрытый после оккупации Польши православный факультет Варшавского университета. В подготовке участвовали архиепископ Серафим (Ладе), епископ Василий (Павловский), философ Н.с. Арсеньев, проф. Дорошенко, проф. архимандрит Грегор (Перадзе) [14].

    В этом же русле лежала и упомянутая постройка православного собора в столице Рейха, одобренная лично Гитлером; она была представлена как важное политическое событие, поэтому и понадобился благодарственный адрес Гитлеру. Заметим, что ни один из епископов в других странах (даже противников Германии) не осудил тогда этого адреса, который был само собой разумеющимся. Поздравления и подарки в связи с постройкой этого храма Русская Зарубежная Церковь получила от православных Церквей из Сербии, Болгарии, Греции, Польши, Сирии…

    Более того: можно привести пример, как не менее горячо подчеркивал свою лояльность гитлеровскому режиму глава либеральной «парижской» юрисдикции митр. Евлогий, не желавший терять контроль над своими приходами в Германии. В письме от 4 октября 1937 г., переданном через посла Германии в Париже, он писал рейхсминистру по церковным делам:

    "Немецкое правительство считает нецелесообразным сохранять в Германии две юрисдикции русской православной Церкви, ибо, как показывает опыт дел в Лютеранской Церкви, одна из противоборствующих церковных группировок всегда выступает против правительства.

    Позволю себе преданнейше выразить решительный протест против сформулированного таким образом подозрения, которое никоим образом не соответствует действительности. Ни я лично, ни мое духовенство, как и члены вверенных мне приходов, ни разу не навлекли на себя подозрение в нелояльности по отношению к правительству Рейха. Напротив, наше духовенство всегда проявляло полное почитание и преданность правительству этой страны, которая оказала гостеприимство нам, русским беженцам; в этом духе уважения и преданности наше духовенство воспитывает и свои приходы… Я, как и все мое духовенство… охраняем нашу христианскую паству от всех лжеучений, масонства, теософии, коммунизма и всех других учений, противных учению нашей Церкви… Что касается наших приходов, находящихся в Германии, то во всех наших храмах возносятся молитвы о правительстве этой страны и о немецком народе. В 1936 году на епархиальном собрании представителей духовенства и мирян из 14 стран была выражена благодарность правительству германского Рейха за благосклонное отношение к нашим приходам и их защиту…

    Наконец, если правительство германского Рейха пожелает привлечь русские православные церкви к сотрудничеству в борьбе с коммунистическим безбожным движением, как и с другими движениями, работающими против христианства… то правительство Рейха найдет с нашей стороны полное согласие и поддержку" [15].

    Письмо это, впрочем, ничего не могло изменить в немецких планах церковной унификации. Никитин подробно описывает, как «евлогианские» приходы в той или иной степени сопротивлялись этому решению, но в конце концов почти все были вынуждены смириться. Однако несправедливо перелагать на Зарубежную Церковь ответственность за давление немцев на эти приходы. Зарубежная Церковь не только не воспользовалась этим для их подчинения себе, но и сделала все возможное в той ситуации, чтобы смягчить последствия гитлеровского диктата, нередко защищая «евлогианское» духовенство перед властями. В частности, после оккупации немцами Бельгии Берлинский "архиепископ Серафим буквально вызволил из гестапо главу «евлогианской» общины в Бельгии архиепископа Александра (Немоловского) Брюссельского, взял его на поруки, поселив при русском храме в Тегеле и таким образом спас его" [16].

    Архиепископ Серафим сделал также все возможное, чтобы выработать приемлемое и для немецких властей и для «евлогиан» юридическое определение их статуса. Между архиепископом Берлинским Серафимом и епископом Пражским Сергием (викарием митр. Евлогия) было заключено письменное соглашение (21.10/3.11.1939 г.) о том, что для «парижских» приходов "сохраняются их самостоятельность и внутрицерковная жизнь", как и их "подчинение епископу Сергию" и "юрисдикционное отношение к митрополиту Евлогию"; они лишь чисто юридически, согласно немецкому закону, входят в состав епархии архиепископа Серафима, который поэтому должен иметь доступ к их документации и право, в случае необходимости, предлагать те или иные дисциплинарные меры, поскольку несет ответственность за эти приходы перед немецким министерством по церковным делам [17].

    Порою из-за этого заступничества и по другим причинам взаимоотношения самой Зарубежной Церкви с немецкими властями оказывались натянутыми. Так, по свидетельству К. Кромиади, стараясь помочь преследуемым евреям, предшественник владыки Серафима (Ладе) в Берлине "архиепископ Берлинский и Германский Тихон приходивших к нему с просьбой русских евреев крестил и выдавал им свидетельства о крещении. К сожалению, это им не помогло, а Гестапо потребовало от Синода убрать Тихона из Германии. В результате архиепископ Тихон был отозван в Сремские Карловцы, а ближайшие его сторонники репрессированы… В. Левашов был посажен в тюрьму, граф А. Воронцов-Дашков предупрежден, что если не успокоится, то будет выслан из страны, а у К.К., представителя от германской епархии на заграничный собор в Сремских Карловцах, Гестапо отобрало документы с запретом покидать страну и с угрозой быть арестованным" [18], - пишет К. Кромиади (обозначив себя инициалами). Правда, по другим данным, немцы такого требования Синоду не предъявляли, архиепископ Тихон был отозван из Германии самим Синодом в результате административной инспекции, поскольку у архиепископа осложнились отношения и с собственной паствой [19].

    Следующим архиепископом Берлинским и Германским (позже митрополитом) стал Серафим (Ладе), немец по происхождению. Именно он заключил упомянутое соглашение с «евлогианскими» приходами. В мае 1942 г. Германская епархия была преобразована в Средне-Европейский Митрополичий округ, насчитывавший почти 100 общин, включая монастырь преп. Иова Почаевского в Словакии. Но и митрополиту-немцу пришлось нелегко в отношениях с гитлеровскими идеологическими министерствами, поскольку он отказался выйти из подчинения зарубежному Синоду (как того хотели гитлеровцы).

    Отношения резко ухудшились в 1941 г. После германской оккупации других православных стран и с началом войны против СССР у гитлеровских властей значительно уменьшилась пропагандная необходимость поддержки русского Православия. Главе Зарубежной Церкви митрополиту Анастасию был запрещен приезд в Берлин, германские власти выпустили инструкции о недопущении эмигрантского духовенства на оккупированные российские территории, о запрете на общение старой эмиграции с «остовцами» (восточными рабочими) и пленными — чтобы не допустить национально-политического становления независимой от немцев русской силы, создать которую стремились и эмигранты, и бывшие советские военные.

    Почему же все-таки немалая часть эмиграции, несмотря на эти трения с гитлеровскими властями, продолжала связывать с Германией надежды на освобождение России и в последующие годы?


    * * *


    В годы этой войны в русской эмиграции не было подлинных «пораженцев» (сравнимых с позицией пораженца-интернационалиста Ленина в Первой мировой войне). Возникший новый вариант «пораженчества» для многих людей был лишь выбором меньшего зла в создавшейся ситуации и питался патриотизмом — только более активным: использовать создавшуюся ситуацию для освобождения родины от антинационального режима. Гитлеризм к началу войны еще не проявил своего подлинного лика, германское общество было неоднородно, немцы проводили успешные социальные реформы, раздавали антикоммунистические обещания, признали Православие одной из главных религий на территории Рейха это возобновило надежды на тот самый "крестовый поход" Европы против коммунизма, к которому призывал Бунин в 1924 г. в известной речи о русской эмиграции и к которому себя готовил Русский Обще-Воинский Союз (в него были преобразованы Белые армии в зарубежье).

    Такие надежды встречались во всех церковных юрисдикциях, что проявилось при нападении Германии на СССР. Противники Зарубежной Церкви обычно указывают в этой связи лишь на заявление пребывавшего в Париже ее митрополита Серафима (Лукьянова, после войны он присоединился к Московской патриархии): "Да благословит Всевышний великого Вождя Германского народа, поднявшаго меч на врагов самого Бога. Да исчезнут с лица земли масонская звезда, серп и молот" [20].

    Но и принадлежавший тогда к «евлогианской» юрисдикции архимандрит Иоанн (Шаховской, будущий архиепископ Сан-Францисский в Американской Церкви) тоже приветствовал начало войны против СССР: "Кровавая операция свержения Третьего Интернационала поручается искусному, опытному в науке своей германскому хирургу" [21]. Ранее сам митрополит Евлогий в письме рейхс-министру предлагал свои услуги в антикоммунистической борьбе. И даже клирик юрисдикции Московской Патриархии о. Георгий Бенигсен вспоминает о начале войны в Риге: "На всех лицах затаенная радость… [22].

    Антирусские места в "Майн кампф", о которых предупреждал генерал Деникин (противник союза с Германией), большинством не принимались всерьез: эта книга была написана в 1924–1925 гг., тогда еще мало известным авантюристом, и имелась надежда на поумнение ее автора на посту главы государства. К тому же русофобии в 1939–1940 гг. (после заключения пакта Молотов-Риббентроп) хватало и со стороны демократий. Тот же Деникин отмечал: "Часть французской прессы, понося справедливо большевиков, оскорбительно валит в одну кучу с ними старую Россию и народ русский" [23]. Об этом писал и орган связи зарубежного воинства «Часовой»: "говоря о германо-советском военном союзе, часть прессы находит возможным оскорблять РОССИЮ…отождествляя ее с большевиками", и "те самые, которые в период пресловутых переговоров с большевиками, захлебываясь, писали о «демократизме» и «культурности» советского правительства, теперь говорят о русских "азиатских ордах" [24]. К тому же эмиграция еще не забыла предательство Антантой союзницы-России и ее Белых армий; потом к этому добавился союз демократий со Сталиным…

    Главное же: после нападения немцев на СССР выбор уже заключался не в том, кто «лучше», нацисты или демократы (чтобы защищать их во французской или английской армии), а в том — включиться ли в события на русской земле, стараясь использовать их для помощи своему народу, или остаться в стороне от этих событий. Поэтому многие правые эмигранты сочли меньшим злом Германию не столько потому, что поверили в объявленный Гитлером "крестовый поход", сколько потому, что надеялись сами превратить войну в такой поход — при его поддержке населением России. Поэтому и участие русских в антигитлеровском «Сопротивлении» на территории Германии, с нравственной точки зрения подвижническое и оправданное, с политической точки зрения было скорее редким исключением (за участие в антигитлеровской группе "Белая роза" был казнен член мюнхенского прихода Зарубежной Церкви А. Шморель [25], прославленный недавно как мученик в Германской епархии).

    Основания для надежд на такой исход событий в России были: в первые месяцы войны советские солдаты не были готовы воевать за коммунистический режим (несколько миллионов попали в плен — вопреки приказу живыми не сдаваться), а народ, помня «культурных» немцев по прежней войне, встречал «освободителей» хлебом-солью. Это были не единичные случаи, а повсеместное стихийное явление лета 1941 г., описанное множеством свидетелей и заснятое на пленку кинооператорами. После двух десятилетий террора настроения в СССР были такие, что, если бы на оккупированных немцами территориях были созданы независимое Российское правительство и освободительная армия, — им не потребовалось бы боев с советскими войсками: достаточно было бы одного морального воздействия.

    Поэтому не только в эмиграции, но и у многих советских военачальников возникла мысль о вооруженной борьбе за освобождение от коммунистического режима, и многие из них тоже были убеждены, что их поддержит народ. Один из руководителей нынешнего немецкого Научного центра военной истории И. Хофман на основании документов показывает, что уже в 1941 г. такое мнение высказывали попавшие в плен командующие советскими дивизиями, корпусами, армиями — генералы Ф.А. Ершаков, с. Огурцов, Снегов, П. Абранидзе, Бессонов, Кирпичников, Д.Е. Закутный, Ф.И. Трухин, И.А. Благовещенский, Егоров, Куликов, Ткаченко, Зыбин, Х.Н. Алавердов, М.И. Потапов, М.Ф. Лукин. В 1942–1943 гг., помимо А.А. Власова, Г.Н. Жиленкова, В.Ф. Малышкина, такую же готовность выражали генералы М.М. Шаповалов, И.П. Крупенников, Ю.А. Музыченко, П.Г. Понеделин, полковники В.И. Боярский, К.Л. Сорокин и др. [26].[13]

    Все они ставили условием — создание независимого русского правительства со статусом союзника Германии. Эта идея находила положительный отклик в немецких военных кругах. Не следует забывать, что германское общество, в отличие от советского, еще не успело стать полностью тоталитарным; между старыми военными и нацистской партией имелись серьезные разногласия. Расистскую антиславянскую политику Гитлера считали губительной для Германии многие представители высшего военного слоя: В. фон Браухич, Ф. фон Бок, Вагнер, Герсдорф, Р. Гелен, В. Канарис, Г. Линдеман, граф фон Шенкендорф, Г. фон Кюхлер, X. фон Треско, фон Ренне, В. фон Фрейтаг-Лорингхофен, К. граф фон Штауфенберг и др. — из-за этого многие из них были смещены Гитлером со своих постов.

    В аристократических кругах сохранились симпатии к России в духе старой бисмарковской политики; этому способствовала и вышедшая в 1938 г. в Швейцарии книга немецкого философа (женатого на русской эмигрантке) В. Шубарта "Европа и душа Востока" [27]. Для традиционно-консервативных немцев-христиан Гитлер был едва ли не язычником… Наиболее оппозиционные круги, к которым примыкали также дипломаты (бывший посол в Москве В. граф фон дер Шуленбург), банкиры и промышленники (в Германии не была запрещена частная инициатива), отчаявшись повлиять на фюрера, устроили на него 20 июля 1944 г. покушение (неудачное; сотни человек были казнены)…

    Именно с такими немцами искали сотрудничества как эмигранты, так и ген. А.А. Власов, считая, что известный компромисс допустим, а освобожденная от коммунистов Россия не даст себя поработить иноземцам. Но Гитлер, как и его ближайшее партийное окружение (Розенберг), отвергали саму мысль о союзе с русскими. Правда, в немецких войсках, по инициативе военачальников, были разрешены небольшие части из русских добровольцев, общей численностью до миллиона человек [29], но их стали называть "Русской Освободительной Армией" (РОА) лишь в целях пропаганды, для поощрения перебежчиков (разбрасывались соответствующие листовки над советскими позициями). В действительности эти мелкие части подчинялись немецкому командованию и не имели никакого отношения к созданной позже армии Власова.

    Цель Гитлера была превратить «унтерменшей» — славян в рабов, а Россию в колонию. Произвол на оккупированных территориях и бесчеловечное обращение с пленными невозможно было скрыть. Тем самым Гитлер придал войне — в глазах советской стороны — характер Отечественной, и на стороне защищавших коммунистический режим оказалась своя важная правда: они защищали родную землю. Их героизм, их жертвы — навсегда останутся в русской (а не только советской) истории.

    На этом и сыграл Сталин, привлекший к делу обороны уцелевших епископов и даже восстановивший в сентябре 1943 г. патриаршество. Но неужели можно обвинять зарубежных епископов в "услужении Гитлеру" за то, что они, собравшись в октябре 1943 г. на совещание в Вене, не признали такую процедуру назначения Патриарха канонической?.. За то, что они не поверили в патриотизм коммунистической власти,[14] еще недавно сатанински преследовавшей Церковь? Все помнили, что не кто иной, как Сталин объявил "безбожную пятилетку", после которой к началу войны во всей стране службы совершали лишь 4 архиерея и оставались открытыми несколько сот храмов…

    Кстати, одновременно это Венское совещание направило докладную записку германскому правительству с критикой его политики на оккупированных территориях в России; никаких приветствий Гитлеру и его правительству не было [30]. И во время богослужений в Зарубежной Церкви молились не о "победе Гитлера", а о "помощи Божией для освобождения Родины от большевицко-коммунистического ига" и о прекращении войны: "Еще молимся о еже утолити вся крамолы, нестроения, раздоры же и кровопролитные брани, грех ради наших сущия, и прекратити вскоре брань, и мир всему мipy даровати… [31].

    Для Русской Зарубежной Церкви и в годы войны главными были не политические соображения, а духовные. Она не имела доступа к соотечественникам на родине, но не могла оставить на произвол судьбы миллионы русских людей, оказавшихся к западу от линии фронта. Она не могла быть равнодушной к их надеждам и усилиям, к их выбору меньшего зла.

    Прежде всего она старалась спасать советских пленных, от которых Сталин отказался как от "изменников Родине". СССР отказался подписать международную конвенцию о гуманном обращении с пленными, — предоставив Гитлеру морить их голодом на законном основании. В то время как пленные западных армий содержались в сносных условиях, под опекой Международного Красного Креста, — советские умирали с голоду. К лету 1942 г. их погибло около 2 миллионов человек; лишь после этого, благодаря протестам адмирала Канариса, фельдмаршала фон Бока и других военачальников, русских пленных стали лучше кормить и использовать в качестве рабочих.

    Для помощи пленным эмигранты с самого начала войны устраивались на работу в соответствующие немецкие учреждения. Кромиади, работавший в одной из распределительных комиссий, описывает, что эта проблема "подняла на ноги всю русскую эмиграцию. Вопрос о помощи военнопленным стал в эмигрантской среде самым животрепещущим вопросом; священники с амвона призывали свои паствы к оказанию помощи братьям, погибающим в неволе, а общественные деятели создавали комитеты по сбору пожертвований и продолжали это дело до самого конца войны… у лагерей военнопленных целыми днями маячили мужчины и женщины, пытаясь улучить момент, чтобы передать пленным принесенное" [32].

    Не допускали эмигрантов и к «остовским» рабочим. Лишь в 1944 г. с величайшим трудом митрополиту Серафиму удалось добиться разрешения для 15 разъездных священников на обслуживание «остовских» лагерей. Как он отмечал, этому все же способствовало то обстоятельство, что "в правительственных кругах рассматривали Православие как иностранное вероисповедание и, чтобы не обидеть болгарских и румынских союзников, с нами обращались более осторожно. Представитель церковного министерства часто говорил нам: ваше счастье, что вашу Церковь считают иностранным вероисповеданием" [33]. В этом еще одна причина того, что Русская Зарубежная Церковь не была тогда запрещена (в отличие от политических эмигрантских организаций).

    На оккупированные советские территории эмигранты сами по себе не допускались — ибо "они объединяются с населением в противогерманских интересах" (так говорилось в соответствующем циркуляре). Они могли проникать на Восток лишь нелегально или завербовываясь в немецкие фирмы. Однако возрождению там религиозной жизни немцы не препятствовали. Восточный министр-язычник Розенберг считал, что христианство "делает славян более послушными", но при этом поощрял антирусские сепаратизмы и делал ставку на искусственное создание независимых Белорусской и Украинской Церквей. (Впрочем, с малым успехом: уйдя в эмиграцию, большинство из этих белорусских и украинских епископов присоединилось к Русской Зарубежной Церкви.) И хотя немцы запрещали Зарубежной Церкви помогать своему народу на оккупированных территориях, она пыталась это делать нелегально, в меру возможностей — прежде всего религиозной литературой и антиминсами для тысяч вновь открытых храмов и многих монастырей. Находившаяся в словацком Ладомирове обитель преп. Иова Почаевского печатала Евангелия (100.000 экз.), молитвенники (60.000) и другие издания для нелегальной переправки в Россию (в том числе через солдат-словаков) [34].

    В этом отношении гораздо лучшие возможности для "сотрудничества с гитлеровцами", то есть для помощи своему народу, имело эмигрантское православное духовенство из Польши и Прибалтики, не принадлежавшее к Зарубежной Церкви. Одним из первых восстанавливать религиозную жизнь на оккупированных территориях отправился архимандрит Филофей (Нарко) из Варшавы, ставший епископом Могилевским; в последний период оккупации он возглавлял Церковь в Белоруссии (позже, в эмиграции, он стал архиепископом Берлинским и Германским). В августе 1941 г. по благословению митрополита Пантелеймона (Рожновского) в оккупированную Белоруссию направились архимандрит Серафим (Шахмут) и священник Григорий Кударенко из Жировицкого монастыря, открывшие множество храмов и затем осевшие в Гомеле [35]. При открытии храмов народ рыдал, не в силах сдерживать чувств…

    А по инициативе митрополита Виленского и Литовского Сергия (Воскресенского) — прибалтийского экзарха Московской Патриархии! — в августе 1941 г. на Псковщину прибыла "сотрудничать с гитлеровцами" целая миссия из 15 священников-эмигрантов, в основном из Прибалтики, в их числе были и выпускники парижского «евлогианского» Богословского института. Миссию возглавляли поочередно прот. Сергий Ефимов, затем прот. Николай Коливерский, прот. Кирилл Зайц; в числе духовенства также прибыли о. Георгий Бенигсен (секретарь миссии) о. В. Толстоухов, о. Иоанн Легкий, о. Алексей Ионов и др. Миссия охватила оккупированную территорию Псковской, Новгородской, отчасти Ленинградской и Калининской областей — все они находились в ведении не тылового, а военного немецкого командования, которое не занималось проведением розенберговской политики по отношению к населению [36]. Хотя все храмы на этой территории были ранее закрыты или разрушены большевиками, религиозный подъем народа был столь огромным и неожиданным для эмигрантов, что один из них сохранил такое впечатление о первом богослужении: "Нам показалось, что не священники приехали укреплять народ, а народ укрепляет священников"… Миссия просуществовала до апреля 1944 г., открыв около 300 храмов, в которых служили около 174 священников. Многим из них, оставшимся в СССР, пришлось за это заплатить лагерями, а то и жизнью…

    Возможно, именно за эту миссионерскую деятельность в апреле 1944 г. был убит и митрополит Сергий то ли гитлеровцами (за слишком независимое поведение?), то ли советскими агентами в немецкой форме. Отметим, что он был переведен в Ригу из Москвы как экзарх лишь в начале 1941 г. и намеренно остался под немцами, скрывшись от эвакуации; затем выпускал антикоммунистические воззвания, а свою принадлежность к Московской Патриархии он объяснил в меморандуме немецким властям следующим образом: 1) Московская Патриархия никогда внутренне не примирялась с безбожной властью. 2) Патриархия только подчинялась советской власти де-факто как реальной власти и только после победы последней в гражданской войне. 3) По этой причине прекратилась обязанность повиноваться советской власти с началом теперешней войны — поэтому-то я имею внутреннее право выпустить свое воззвание, призывающее к восстанию народы России" [37].


    * * *


    Разумеется, помимо окормления гражданского населения и «остовцев», Церковь не могла оставить вне своего попечительства и зарождавшееся вопреки воле Гитлера Русское Освободительное Движение. К тому же и со стороны недавних советских людей имелся большой ответный интерес к эмигрантам. Так, по словам Кромиади (будучи в прошлом царским полковником, он стал начальником личной канцелярии ген. Власова), Власов придавал первой эмиграции "большое значение. В предстоящей антикоммунистической борьбе он отводил ей место как носительнице старых традиций русского народа и его моральных устоев, культурных и религиозных идей, попранных коммунистами. В его представлении старая эмиграция должна была служить связующим звеном между прошлой исторической Россией и теперешней. К тому же привлечение старой эмиграции на борьбу против большевиков вместе с новой означало использование всех наших возможностей, ибо практически в общем деле обе эмиграции дополняли друг друга" [38].

    Правда, именно из-за разницы мировоззрений нередко возникали трения между старой и новой эмиграцией. "Антибольшевизм эмиграции более принципиален и идеен", эмигранты прекрасно понимали, как была создана и функционирует вся пирамида коммунистической власти, тогда как подсоветские люди, нередко сами бывшие "составной частью этой пирамиды, не могли видеть ее структуру так отчетливо, как это было видно со стороны… Они редко отрицали систему в целом" [39], - так это описывал А. Казанцев. Характерно и упоминание во власовском Пражском Манифесте "прав, завоеванных… в народной революции 1917 года" после "свержения царизма" — это никак не могло выглядеть достижением в глазах правой эмиграции. Показательно осторожное отношение к Манифесту генералов РОВСа: В.В. Бискупского ("он монархист и поэтому ничего сказать не может") и А.А. фон Лампе ("он обязан доложить сначала о тексте начальнику Союза генералу А.П. Архангельскому") [40]. Это была одна из главных причин, почему некоторые старые эмигранты, большей частью монархисты (например, ген. П.Н. Краснов), не признавали "красного генерала" Власова как руководителя всего движения…

    Все же наличие конкретного врага отодвигало подобные разногласия на второй план — в среде военных. Тем более, что с детства верующими были генералы Ф.И. Трухин, М.А. Меандров и сам Власов, который до революции учился в духовной семинарии (Власов сразу нашел общий язык с митрополитом Анастасием, получив от него благословение на свою деятельность). Главным препятствием для создания Русской Освободительной Армии были не внутренние разногласия, а запрет Гитлера, который не без оснований опасался, что РОА выйдет из-под немецкого контроля (в этом он оказался прав: самым крупным военным действием РОА стало освобождение Праги в мае 1945 г. — от гитлеровцев).

    Гитлер согласился на создание РОА лишь в безвыходном положении, когда война была уже в сущности проиграна и когда уже не было русской территории, на которую Движение могло бы опереться. 14 ноября 1944 г. в Праге был провозглашен Комитет Освобождения Народов России (КОНР) со статусом независимого российского правительства. Власов специально выбрал для этого славянскую столицу, куда все съездили на один день специальным поездом. Этот торжественный акт был оформлен в соответствии с международным этикетом: присутствовали дипломатические представители союзных с Германией стран, иностранные корреспонденты. Создание КОНРа было поддержано духовенством Русской Зарубежной Церкви, ее первоиерарх митрополит Анастасий и митрополит Серафим присутствовали на второй церемонии обнародования Манифеста КОНРа (специально для русской эмиграции) 18 ноября в Берлине, где от духовенства выступил о. Александр Киселев (до войны живший в Эстонии и не принадлежавший к Зарубежной Церкви).

    В Манифесте говорилось, что "Комитет Освобождения Народов России приветствует помощь Германии на условиях, не затрагивающих чести и независимости нашей Родины. Эта помощь является сейчас единственной реальной возможностью организовать вооруженную борьбу против сталинской клики". В январе 1945 г. КОНР заключил, за подписью Власова, соглашение с правительством Германии о предоставлении вооружения и снабжения — в форме кредита, который КОНР обязался в будущем выплатить.

    Лишь после этого — в январе 1945 г. — началось формирование двух власовских дивизий. Немецкий МИД рассматривал соглашение с КОНРом как внешнеполитический акт, а 28 января 1945 г. вооруженные силы КОНРа (многие продолжали называть их РОА) были объявлены армией союзного с Германией государства. Немецкие представители в русских частях имели лишь консультативные и связные функции. Эта русская армия была в юридическом и военном отношении отделена от Вермахта, она имела на серой немецкой форме (другой пошить было уже невозможно) русские нарукавные знаки, а на шапке кокарду РОА. Значок РОА (белый щиток с синим Андреевским крестом в красном обрамлении) по предложению генерала Малышкина был принят еще в феврале 1943 г. (тогда Розенберг перечеркнул девять первых эскизов с бело-сине-красным флагом, на что Власов сказал: "Я бы так и оставил: русский флаг, перечеркнутый немцами, потому что они его боятся" [41]). На штандарте главнокомандующего РОА — изображение Георгия Победоносца. Гимн — "Коль славен наш Господь в Сионе".

    В частях появились русские священники. "Некоторые из них уже состояли в юрисдикции Зарубежной Церкви, некоторые же покинули родину, находясь в юрисдикции Московской Патриархии, и не смогли по ряду причин оформить свое новое каноническое положение. На подобного рода вещи тогда не обращалось особого внимания. Часть священников оставалась также в юрисдикции Вселенского патриарха" [42] — так описывает это протопресвитер штаба вооруженных сил КОНРа Дмитрий Константинов (впоследствии клирик Американской юрисдикции). Кроме него, духовным окормлением РОА в разное время руководили о. Александр Киселев из Эстонии и архимандрит Серафим (Иванов) из монастыря в Ладомирово [43]. В торжественном молебствии о даровании победы вооруженным силам КОНРа, кроме митрополитов Анастасия и Серафима, в числе священников участвовали прот. Адриан Рымаренко, о. Георгий Бенигсен [44].

    То есть, и в этот период войны мы видим "сотрудничество с Гитлером" представителей разных православных юрисдикции. Так что не очень понятно, почему тот же самый прот. Георгий Бенигсен, присоединившись после войны к Американской Церкви, будет обвинять Зарубежный Синод в "писании благодарственных адресов Гитлеру, войска которого… убивали на фронте детей «наивных» православных американцев" [45]…

    Тем более естественным было присутствие духовенства в русских частях, созданных военными первой эмиграции еще до появления РОА. В "Русском корпусе", сформированном на Балканах уже летом 1941 г., в числе священников в корпусном журнале "Наши вести" упоминаются о. Владимир Могилев, о. Владимир Ульянцев, прот. Борис Молчанов, прот. Григорий Баранников, иеромонахи Никодим (Нагаев), Антоний (Медведев), Викторин (Лябах), старшими корпусными священниками были прот. Иоанн Гандурин и иеромонах (затем игумен) Никон (Рклицкий) — после войны четверо из них стали архиереями в разных епархиях русского зарубежья [46]. В "Русской Национальной Народной армии" (создана в марте 1942 г. под руководством инженера с. Н. Иванова и полковника К.Г. Кромиади) был о. Гермоген Кивачук. Имелось русское духовенство и в частях, созданных ген. Б.А. Хольмстоном-Смысловским (последнее их название: 1-я Русская Национальная Армия), а также в казачьих частях генералов-эмигрантов Краснова, Туркула, Шкуро.

    К этому следует лишь заметить, что представители Церкви не столько брали на себя духовное водительство военно-политической борьбой против безбожных поработителей Отечества, сколько выполняли свою вечную миссию спасения душ, считаясь с войной как с фактом. Как недавно напомнил архиепископ Серафим (Дулгов), в годы русско-японской войны именно так повел себя архиепископ Николай (Касаткин) в Японии: он оставался со своей японской православной паствой в стране, воевавшей против России, а ведь японцы были коварным врагом!.. Тем не менее архиепископ Николай исполнил свой пастырский долг, против чего российской церковной властью не было высказано ни слова упрека; недавно он причислен к лику святых как Московской Патриархией, так и Зарубежной Церковью.

    Так же и священники РОА и русских эмигрантских частей были со своей паствой там, куда ее позвал патриотический долг, помогая ей быть достойной звания христиан в столь трудном положении. Они совершали требы, принимали исповеди, причащали, отпевали погибших. Приходилось и разъяснять основы Православия бывшим советским военнослужащим (как, например, в школе РОА в Дабендорфе). И снова заметим, что православное духовенство в странах, воевавших против Германии, в том числе остававшиеся в США иерархи Зарубежной Церкви, не осуждали своих собратьев в Германии, полагая, что им на месте виднее, как поступать.

    Ведь это политическое движение было шире, чем РОА, оно включало в себя широкие гражданские слои населения. Поэтому многие называют его Русским Освободительным Движением (РОД). Кромиади свидетельствует: "В то время, за исключением ура-патриотов, принимавших коммунистов за «своих», вся остальная эмиграция относилась к РОА как к своей национальной армии и делила с ней горе и радость" [47]. Вероятно, это не преувеличено: так, в Париже, когда 24 июля 1943 г. генерал В.Ф. Малышкин выступал в зале «Ваграм» перед русской эмиграцией как представитель Власова — 6000 эмигрантов устроили ему овацию; его выступление "произвело сильное впечатление даже на демократические круги русской эмиграции, стоявшие в непримиримой оппозиции к немцам", — писал меньшевик Б. Николаевский, ссылаясь на восторженное письмо присутствовавшего на собрании либерала В.А. Маклакова: "по отзывам даже тех, кто пришел заряженным против Власова, это произвело впечатление бомбы" [48].

    Такую же картину рисует А. Казанцев:

    "Самотеком по всем углам небольшой уже тогда Новой Европы создавались группы и общества содействия, собирались средства, пожертвования, крестьяне приносили свои незамысловатые драгоценности, серебряные нательные кресты и обручальные кольца, рабочие — свои скромные сбережения, собранные за годы тяжелого труда. Во все инстанции Комитета приходило ежедневно до трех тысяч писем и телеграмм, с изъявлением готовности принять посильное участие в борьбе" [49].

    Для сравнения стоит привести цифру тех эмигрантов, которые участвовали в войне на стороне западных демократий. В Европе больше всего русских оказалось во французской армии (было мобилизовано по призывному закону около 3 тысяч) плюс несколько сот добровольцев в «Сопротивлении» [50]… Наверное, не намного больше их было и в американской армии.

    В задачи КОНРа входили также культурные, экономические, социальные — это было своего рода правительство "государства в государстве". КОНРу удалось значительно улучшить положение русских пленных и «остовцев», уравняв их в правах с остальными иностранцами. "За короткое время своего существования КОНР стал партнером, с которым Германия не могла не считаться Немцы, привыкшие обращаться с миллионными массами русских, как им заблагорассудится, столкнулись с учреждением, которое ограничило их власть. У бесправных и беззащитных русских появился влиятельный защитник, отстаивающий их жизненные интересы" [51], - отмечает Хофман. Причем немало было для этого сделано именно духовенством.

    Следует, однако, напомнить, что возглавление Зарубежной Церкви во время войны оставалось в Сербии, и, как позже говорил сербский Патриарх Гавриил: "Митрополит Анастасий с великой мудростью и тактом держался при немецкой оккупации, был всегда лояльным к сербам, из-за чего не пользовался доверием немцев и несколько раз подвергался оскорбительным обыскам" [52].


    * * *


    Как известно, в конце войны западные демократии отвергли все попытки РОДа объяснить свой союз с немцами. И Власов, и старые эмигранты (П.Н. Краснов) писали коллективные обращения в Лигу Наций, в Международный Красный Крест, королю Георгу VI, архиепископу Кентерберийскому, супруге президента США Рузвельта… Объясняли, что сталинское правительство не имеет полномочий от народа, который постоянно боролся против большевиков (гражданская война, восстания), и РОА продолжает эту борьбу. Отмечалось, что при коммунистическом режиме были убиты многие миллионы человек; "поэтому не он должен быть союзником демократий, а РОД"… Одна из попыток установить контакт с западными властями предпринималась через Швейцарию (с помощью митрополита Анастасия и философа Б.П. Вышеславцева).

    Никто из них не знал, что участь бывших советских граждан была давно предрешена союзными демократическими правительствами. Первые группы русских в немецкой форме были захвачены англо-американцами в Северной Африке и тихо выданы в СССР через Египет и Иран, по устной договоренности, еще в 1943 г. В 1944 г. так же стали поступать с пленными, захваченными в Европе. 11 февраля 1945 г. эта договоренность была зафиксирована в Ялте подписанием секретного соглашения между демократиями и Сталиным о выдаче в СССР всех советских граждан по состоянию границ на 1 сентября 1939 г., независимо от их согласия. (Генерал де Голль заключил со Сталиным свое "ялтинское соглашение" 29 июня 1945 г. [53]…)

    Выдачи были произведены в разное время, но всегда — обманным путем и с большой жестокостью. Освободители Праги (1-я дивизия КОНРа), Власов и его штаб были выданы американцами уже 12 мая: в расположение обезоруженных власовцев были впущены советские танки, которые расстреливали бегущих людей… Казаки с семьями были выданы англичанами, с сотнями жертв, в мае-июне. 2-я дивизия КОНРа (уже лишившаяся генералов Трухина, Боярского, Шаповалова, Зверева и др. — они были захвачены чешскими партизанами и частью убиты, частью выданы советским органам) была под командованием Меандрова интернирована и ей предстояла депортация в СССР порциями (из нее спаслась десятая часть)… Выдачи бывших советских граждан происходили во всех странах, в том числе в Скандинавии и в Америке, причем во Франции чекисты получили полную свободу действий и отлавливали беглецов, разъезжая по стране на автобусах. (Лишь маленькое княжество Лихтенштейн отказалось присоединиться к этой всеобщей демократическо-коммунистической расправе над русскими людьми.)

    Старая эмиграция, не подлежавшая выдаче, приложила огромные усилия по спасению выдаваемых на смерть соотечественников (помогали бежать, укрывали, изготавливали поддельные документы). И в этом заслугу Зарубежной Церкви трудно переоценить. Однако на официальном уровне сделать удалось не так уж много.

    В своей книге Й. Хофман тоже отмечает: в августе 1945 г. "митрополит Анастасий заявил протест генералу Эйзенхауэру, и это, несомненно, повлияло на решение приостановить выдачи", но лишь на время. Накануне выдачи в Платтлинге в феврале 1946 г. даже "папа Пий XII, откликнувшись на мольбу Православной Церкви за рубежом о помощи, заявил протест против "репатриации людей помимо их воли и отказа в праве убежища". Секретарь Синода "протоиерей граф Граббе и полковник Кромиади по поручению Синода посетили штаб-квартиру во Франкфурте, тщетно пытаясь добиться отмены приказа. Их отослали к правительству в Вашингтоне, а оно ответило на послание Синода лишь 25 мая 1946 г., когда все уже было кончено" [54].

    Попыток остановить выдачи Синодом было предпринято множество. Бывало, священники с крестами в руках становились перед английскими и американскими солдатами, пытаясь их остановить, вразумить — их нередко сметали с дороги прикладами и резиновыми дубинками…

    Митрополит Анастасий в письме американскому главнокомандующему Эйзенхауэру описывает такую выдачу в Кемптене: американцы "нашли всех эмигрантов в церкви, горячо молящихся Богу, дабы Он спас их от депортации… они были силой изгнаны из церкви. Женщин и детей солдаты волокли за волосы и били… Священники всячески старались защитить свою паству, но безуспешно. Одного из них, старого и уважаемого священника, выволокли за бороду. У другого священника изо рта сочилась кровь, после того, как один из солдат, стараясь вырвать из его рук крест, ударил его в лицо. Солдаты, преследуя людей, ворвались в алтарь. Иконостас, который отделяет алтарь от храма, был сломан в двух местах, престол был перевернут, несколько икон были брошены на землю. Несколько человек было ранено, двое пытались отравиться; одна женщина, пытаясь спасти своего ребенка, бросила его в окно, но мужчина, который на улице подхватил этого ребенка, был ранен пулей в живот… [55].

    Англичане действовали особенно подло, заверяя, что "выдачи несовместимы с честью Великобритании" — так было в Австрии, в лагере Пеггец близ Лиенца (там остановился Казачий стан генерала Доманова — полувоенное поселение). Сначала всех разоружили (под предлогом "замены вооружения"). Затем 28 мая 1945 г. (якобы "на конференцию") были вывезены и переданы СМЕРШу офицеры. А 1 июня был предпринят штурм лагеря (более половины его составляли женщины и дети) — во время богослужения под открытым небом, под тысячегласное пение "Отче наш"; в молящихся стреляли, кололи штыками, били священников, перевернули престол. Десятки трупов, окровавленные иконы и хоругви остались на площади… Англичане (в значительной мере состоявшие из говоривших по-русски польских и украинских эмигрантов-евреев, некоторые очевидцы писали о них как о "палестинском корпусе" [56]) передали всех СМЕРШу, а в последующие дни вместе со СМЕРШем устроили совместную охоту на беглецов в горах — общее число жертв было не менее 150…

    При этом англичане даже перевыполнили Ялтинские обязательства: "Тысячи беженцев, никогда не живших в Советской России, покинувших свою страну в 1919 г. в качестве союзников англичан и американцев и, соответственно, не имевших отношения к Ялтинским соглашениям, были переданы в Австрии СМЕРШу по договоренности столь секретной, что до сих пор принимаются самые исключительные меры для сокрытия следов этой операции" [57], - пишет живущий в Англии исследователь этой трагедии Н. Толстой (за разглашение правды против него было возбуждено дело, что привело к лишению его всего имущества по приговору английского суда…)

    Так, "по ведомостям Казачьего стана, не меньше 68 % офицеров Доманова, или около 1430 человек, являлись старыми эмигрантами"; немало их было среди рядовых и членов семей. В числе не подлежащих выдаче были хорошо известные англичанам союзники по первой мировой и гражданской войне генералы Краснов, Шкуро (награжденный английским орденом Бани), Султан-Гирей Клыч (предводитель кавказцев). "Никак нельзя сказать, что старые эмигранты не старались привлечь внимание к своему статусу. Султан Гирей прибыл в лагерь в Шпиттале в полной форме царского офицера, генерал Кучук Улагай размахивал… албанским паспортом. В Пеггеце многие показывали майору Дэвису нансеновские паспорта и паспорта различных европейских стран". Вообще у англичан "могло создаться впечатление, что у казаков заправляют делом исключительно старые эмигранты" [58].

    Однако полученный английским бригадиром Мессоном "устный приказ полностью исключал всякую возможность не выдавать казаков, не являющихся советскими гражданами". Другой английский офицер свидетельствует: …мне было приказано сообщить белоэмигрантам в наших лагерях, что им предстоит перевод в другие лагеря русских пленных. Затем мне надлежало погрузить их всех, в том числе женщин и детей, на грузовики, вывезти в советскую зону и передать советским представителям" [59].

    Многие, зная, что их ожидают мучения и казнь, при выдачах сразу кончали с собой, чтобы избежать вымученного отречения от своих идеалов. Митрополит Анастасий разрешил совершать отпевание таких самоубийц: "Их действия ближе к подвигу святой Пелагии Антиохийской (8 окт.), выбросившейся из высокой башни, чтобы избежать поругания, нежели к преступлению Иуды" [60]. На местах особо кровавых выдач Русская Зарубежная Церковь ежегодно проводит панихиды, на которые съезжаются русские люди из разных стран…


    * * *


    В любой гражданской войне каждая из сторон может привести те или иные весомые аргументы для оправдания своей позиции. Для православного же человека главным критерием в оценке противоборствующих сторон должно быть их отношение к главной Истине — к Богу. Христос заповедал нам, что любовь к Богу и служение Ему должны быть выше любви к родной земле и даже к родителям (Мф. 10:37; 19:29), не говоря уже о правительстве. Даже верность Царю-Помазаннику наш святой и идеолог-государственник преп. Иосиф Волоцкий строго обусловливал тем, служит ли сам Царь Богу или же своим греховным страстям, — призывая не слушаться царя-отступника даже под угрозой смерти.

    Именно поэтому в нашей гражданской войне всего XX в. по одну сторону стояли и монархисты-черносотенцы, противившиеся революционерам; и белые воины, выступившие (несмотря на многие недостатки непредрешенческого Белого движения) против интернационалистов-богоборцев; и те русские патриоты 1940-х гг., которые были готовы отдать жизнь за воссоздание православной России в борьбе против ее противников.

    Вот только в 1941–1945 гг. противников у России было столь много, что на практике сделать выбор в пользу Истины было очень непросто, учитывая, что гражданская война между белыми и красными в чистом виде уже не шла, а была лишь ее попытка в рамках небывалой по жестокости внешней войны, значение которой перевесило возможный вариант возобновления гражданской. Если судить по идеологической сути режимов, это была война двух врагов России друг с другом: врага внутреннего (большевизма) и внешнего (нацизма). Однако Сталин быстро сообразил проявить лояльность к русскому патриотизму как к союзнику, враг же внешний тупо проводил на оккупированных территориях антирусскую политику, толкая народ на сближение с коммунистической властью.

    Таким образом, разделенные линией фронта, разные части нашего народа имели разные возможности действий для борьбы за Россию против разных ее врагов. Поэтому и проблема выбора меньшего зла решалась ими по-разному. Этот сложный нравственный вопрос зависел не только от географического местопребывания, но и от разных личных оценок целого ряда факторов: целей Гитлера, террора Сталина, возможности эволюции коммунистической власти в сторону патриотизма и Церкви, наличия антикоммунистического потенциала в народе, возможности отстройки независимой русской силы…

    Даже в советской армии этот вопрос не всеми решался одинаково. Как уже сказано, к лету 1943 г. — еще до создания РОА — на немецкой стороне в виде мелких частей воевало около миллиона бывших советских военнослужащих (тогда как в годы Первой мировой войны из 2,5 миллионов российских пленных лишь 2 тысячи западно-украинских самостийников поддались на посулы и перешли в немецкую армию) [61]. Такие цифры трудно объяснить простым предательством. По сути, это было подобие гражданской войны в рамках Второй мировой. И можно себе представить ее исход, если бы немцы решились на создание русского национального антикоммунистического правительства…

    Легко судить о прошлом, зная, чем все кончилось. Труднее было принимать решение, когда будущее было неопределенно, а от выбора нельзя было уклониться. Поэтому те обвинители, кто не стоял перед столь сложным выбором, вряд ли имеют право осуждать ту часть эмиграции, которая не уклонилась от участия в помощи своему народу — в той форме, в какой это было возможно в ее положении.

    Тем более никто не имеет права осуждать русское зарубежное духовенство, которое не оставило без своего духовного окормления русских людей, сделавших такой выбор. Все они, побежденные, заплатили за это слишком дорогую цену. Как, впрочем, и победители. Вся наша многострадальная страна до сих пор расплачивается за действия тех, кто захватил власть в 1917 г., и их нынешних преемников.

    Завершим эту статью последними абзацами из военных глав "Миссии русской эмиграции":

    "Вспоминая о том выборе меньшего зла, который стоял перед русским Зарубежьем в начале войны, можно видеть, что в своих надеждах жестоко обманулись обе части эмиграции [ориентировавшиеся на Германию — и на западные демократии]: ни Гитлер, ни демократии не были заинтересованы в свободной России. Гитлер погубил в концлагерях миллионы противников коммунистического режима, а Запад после войны выдал уцелевших на расправу Сталину — тоже миллионы… Обманулись и те — как в эмиграции, так и в СССР — кто надеялся на перерождение коммунистического режима после победы…

    Однако годы войны наглядно показали существование в России национально-освободительного потенциала, проявившегося, несмотря на все разрушения и потери. И лишь состояние мира было таково, что этот потенциал не мог реализоваться, — в этом причина спорных и сомнительных сторон явления РОД.

    Вторая мировая война стала экстремальной ситуацией, в которой обнажилась духовная суть всех сил, противоборствовавших в расколотом мире: капитализма, коммунизма, фашизма. К осмыслению их сущности мы еще вернемся, но уже сейчас виден главный политический урок тех лет. Они окончательно показали, что ключ к освобождению и возрождению России — только в самой России; что освобождение снаружи — вряд ли возможно, ибо в эгоистическом мире у русского дела нет друзей. А против врагов россияне способны бороться даже при таком режиме.

    Послевоенный период характерен тем, что в мире остались только две из этих сил, в конфликте между которыми, грозившем новой мировой войной, предстояло жить и действовать политической эмиграции — помня о полученном уроке" [62].

    1990–1994 (добавления 1998 г.)


    Краткий вариант статьи ранее опубликован по-русски и по-немецки: Вестник Германской епархии. Мюнхен. 1994. с. 5 и 6; Der Bote der deutschen Diozese der Russichen Orthodoxen Kirche im Ausland. Munchen. 1994. с… 5–6; а также в значительном сокращении: Родина. Москва. 1997. с. 11.


    Два Интернационала и теория конвергенции

    "Мировая закулиса" сделала все для сокрушения в России православной монархии, а затем отдала предпочтение красным перед белыми в гражданской войне и троцкистам-интернационалистам перед национал-большевиками. Лишь необходимость использовать СССР для разгрома фашизма заставила «закулису» в годы войны примириться с национальной мутацией коммунизма, но после этого объявление "холодной войны" было логично.

    Но почему же все-таки "мировая закулиса" сочла коммунистическую диктатуру в СССР, ставившую себе цель мировой революции, меньшей опасностью по сравнению с фашизмом, не отвергавшим частной собственности? На что надеялся Уолл-Стрит, поддерживая большевиков в 1920-1940-е гг., несмотря на знаменитое ленинское обещание повесить капиталистов на той «веревке», которую они сами для этого дают?

    Видимо, это разногласие "мировая закулиса" надеялась преодолеть в рамках своей долгосрочной стратегии. Так, американский ученый пишет, что в начале XX в. возникла следующая "программа захвата власти": "международные финансисты и социалисты будут организованы в одно движение… Правительства всего мира… должны быть социализированы, но верховная власть должна оставаться в руках международных финансистов" [1]. Разумеется, такое отношение этих финансовых кругов к большевизму не было единственной политической доктриной в западном мире, но, имея в своих руках столь мощный инструмент, как финансы, им удавалось оказывать решающее закулисное давление на свои «демократические» правительства.

    Для иллюстрации совмещения этой идеологии с коммунистической вспомним "Коммунистический манифест" Маркса-Энгельса: "Законы, мораль, религия — все это… не более как буржуазные предрассудки…. Это относилось и к понятию национальности: "Рабочие не имеют отечества… Национальная обособленность и противоположности народов все более исчезают уже с развитием буржуазии, со свободой торговли, всемирным рынком, с единообразием промышленного производства и соответствующих ему условий жизни" [2]. Здесь заметна сходная интернационалистическая цель объединения мира под одним правительством (сейчас ее называют "мондиализмом"); разница лишь в том, что капиталисты предназначали в мировые правители себя, а коммунисты — себя…

    Не противоречит этому и идея "перманентной мировой революции" Троцкого, цель которой можно видеть по его восторженным отзывам о США:

    "Я оказался в Нью-Йорке, в сказочно-прозаическом городе капиталистического автоматизма, где на улицах торжествует эстетическая теория кубизма, а в сердцах — нравственная философия доллара. Нью-Йорк импонировал мне, так как он полнее всего выражает дух современной эпохи… Цифры роста американского экспорта за время войны поразили меня. Они предопределяли… решающую мировую роль Соединенных Штатов после войны… Я уезжал в Европу с чувством человека, который только одним глазом заглянул внутрь кузницы, где будет выковываться судьба человечества. Я утешал себя тем, что когда-нибудь вернусь" [3].

    Того же Троцкий хотел и для Европы: …лозунг Соединенных Штатов Европы — без монархий и постоянных армий — стал бы в указанных условиях объединяющим и направляющим лозунгом европейской революции" [4].

    Разумеется, Ленин и Троцкий считали, что банкиры, космополитизируя мир, «бессознательно» содействуют мировой коммунистической революции. Банкиры же полагали, что революционеры, разрушая мир христианских ценностей, работают на установление всемирной власти денежной олигархии. Но в представлениях об обществе будущего их идеологии во многом совпадали, как и во враждебном отношении к «реакционной» православной России. Ленин лишь выражал свою ненависть к ней иными, чем Шифф, — классовыми терминами: "Лозунг национальной культуры есть буржуазный (а часто и черносотенно-клерикальный) обман… Пролетариат же не только не берется отстоять национальное развитие каждой нации, а напротив… поддерживает все, ведущее к слиянию наций". "Может великорусский марксист принять лозунг национальной, великорусской, культуры? Нет… Наше дело — бороться с господствующей, черносотенной и буржуазной национальной культурой великороссов" [5].

    Во всяком случае, ситуация была очевидна для 1920-х годов, которую описал проф. Саттон: "Революция и международные финансы не так уж противоречат друг другу, если в результате революции должна установиться более централизованная власть. Международные финансы предпочитают иметь дело с централизованными правительствами. Менее всего сообщество банкиров хочет пустить экономику на самотек и децентрализовать власть… Эти цели живы и сегодня. Джон Д. Рокфеллер излагает их в своей книге "Вторая американская революция", на титульном листе которой красуется пятиконечная звезда" [6].

    На фоне этих выводов понятно, что не только теорией были такие высказывания русских религиозных философов, как, например, парижанина В.Н. Ильина: "Совершенно нецелесообразным представляется… противопоставление революции капитализму и буржуазному строю. Так как золотой телец, «мамона» — финансовый капитал, есть тоже представитель идеи чистой власти, то отсюда связь революции с «мамоной» несмотря на видимость борьбы. В сущности, нужно говорить так: и революция и мамона являются двумя ликами одной и той же идеи чистой власти, ее феноменологией… Теперь совершенно ясно, почему современная буржуазия, капитализм и масонство так тесно связаны с лоном революции, почему они это лоно поддерживают и питают… [7].

    Это питание даже на межгосударственном уровне продолжалось до 1940-х гг. В результате в годы Второй мировой войны в компартии окрепла не только национал-большевицкая часть (на волне реабилитированного русского патриотизма), но и интернационалистическая, которой было доверено установить контакты с западными «союзными» кругами ради «ленд-лиза». Немалую роль в этом сыграл созданный в 1941 г. "Еврейский антифашистский комитет". В первые годы войны США, по их данным, поставили "братскому режиму" в СССР 14,5 тысяч самолетов, 7,5 тысяч танков, на 1 миллиард долларов боеприпасов, 475 тысяч тракторов и тягачей, 30 тысяч металлорежущих станков, 2 тысячи локомотивов, более 300 тысяч тонн цветных металлов, резину (в которую было обуто три четверти колесного транспорта), 2 миллиона тонн продовольствия, одежду…

    Без американской помощи Сталин не удержался бы после сокрушительных поражений 1941 г. Таким образом, "мировая закулиса", преследуя свои цели, вновь спасла коммунистический режим в России, а десятки миллионов русских жизней спасли демократию в Европе. Но это тесное взаимодействие с Западом вновь вызвало, как и в 1930-е гг., внутрипартийные идеологические разногласия и необходимость новых чисток.

    Послевоенную борьбу между национал-большевиками и интернационалистами Сталин сначала использует лишь для истребления подозрительных и отработавших кадров с обеих сторон. Но эта борьба усугубилась симпатиями советских евреев к Израилю, созданному решением Совета Безопасности ООН (при активном участии СССР). Стихийные приветственные демонстрации во время визита в Москву Голды Меир вызвали у Сталина недоверие к евреям [8], - пишет И.Б. Шехтман. И если учесть высокий процент евреев в советской интеллигенции, то планы Сталина провести уже действительно еврейскую чистку приобретают правдоподобные объяснения. Началась подготовка к новому процессу над «шпионами»; еврейские авторы постоянно утверждают, что были подготовлены материалы, оправдывающие депортацию евреев на Дальний Восток, но этому помешала смерть вождя.

    Многие признанные на Западе исследователи считают, что диктатору помогли умереть те, от кого он хотел избавиться. "Гипотеза об убийстве Сталина основана на серьезных доводах" [9], - пишет М. Геллер. Очевидно, что ближайшие соратники Сталина, обреченные на заклание, имели для этого особые причины, — считает Авторханов: "из 11 членов Политбюро пять оказались еврейскими родственниками (Молотов, Маленков, Ворошилов, Хрущев, Андреев), один — евреем (Каганович), один «полуевреем» (Берия) [10]; для них было естественно — защищаться.

    Послевоенная "холодная война" между коммунизмом и капитализмом наметилась, однако, еще накануне антиеврейской кампании — поскольку коммунизм в России, особенно после реабилитации русского патриотизма в годы войны, все больше переставал быть слабым, интернационалистическим. "Мировая закулиса" увидела, что недооценила ни агрессивного глобального потенциала коммунистической идеологии, ни национальных особенностей России, которую оказалось "легче убить, чем повалить".

    Лишь с этого времени и началось противостояние Запада Советскому Союзу, но не столько коммунизму, сколько возможности воссоздания на его месте исторической России. Этому служило и подталкивание «десталинизации» в сторону интернационализма (что при Хрущеве привело к новым гонениям на Церковь), и сведение коммунистических преступлений только к «сталинизму» и репрессиям против «своих», и последующая "борьба за права человека"… Наиболее наглядно в этот период США выразили свою цель в "Законе о порабощенных нациях" (1959) [11], определив своего врага как "русский коммунизм" и официально обязавшись поддерживать против него все сепаратистские движения среди народов СССР.

    Разногласия же "мировой закулисы" с марксистской идеологией и в этот период не были принципиально несовместимыми (вспомним активность А. Хаммера). К тому же молодое поколение партийных функционеров взрастало на зависти к материальному уровню Запада и с комплексом неполноценности перед ним. Это было неизбежным следствием экономически неэффективной системы, основанной на очевидной лжи и несвободе, — что вело к невольной идеализации противоположного строя. В годы «перестройки» именно эти иллюзии, умело манипулируемые с Запада, помогли "мировой закулисе" разрушить СССР и укрепиться во всех его обломках.

    В 1970-е гг. проф. Саттон ставил вопрос: "Может ли капитализм быть тезисом, а коммунизм антитезисом для достижения цели революционных групп и их финансистов — синтезировать эти две системы в какую-то еще неизвестную мировую систему? [12].[15] Для обозначения этого синтеза как цели "холодной войны" возникла идея «конвергенции» капитализма с коммунизмом в нечто среднее.

    В действительности же после крушения СССР произошла конвергенция в одну сторону: коммунистического общества в западное. Но и западное общество все более обнаруживает умело маскируемые тоталитарные черты это, видимо, и должно стать тем «третьим», к которому стремятся банкиры: всемирной космополитической тоталитарной демократией, называемой "Новым мировым порядком". Уже знакомый нам Ж. Аттали описывает этот "торговый строй" как общество, предельно атомизированное, но и предельно подконтрольное банкирам посредством электронной техники.

    Усиление активности "мировой закулисы" по унификации мира и подавлению в нем очагов возможного сопротивления (и альтернативных общественных моделей) мы видим на примерах Ирака, Сербии, а также России, где у власти с 1991 г. поставлены «демократические» силы, обеспечивающие западный контроль.

    Как было отмечено уже в 1918 г. в меморандуме банкиров Уолл-Стрита Ллойд Джорджу: "Демократическая Россия стала бы величайшим военным трофеем, который когда-либо знал мир" [13]. В 1990-е гг. она стала таким трофеем…


    1991–1993 гг.

    Этот материал — отрывок, взятый из помещенной ранее в данном сборнике статьи — "Уроки Белого движения".


    II. «Перестройка» и Новый мировой порядок

    Работы этого раздела были написаны автором как современником событий, cтремившимся повлиять на них в меру своих, пусть небольших, возможностей.


    Статьи до 1991 г. имели целью предупредить об опасностях западной демократии, показать подлинный масштаб идейного выбора, перед которым стоят "прорабы перестройки", и дать им конструктивный ориентир. Не все в тех надеждах оказалось бесспорным, если смотреть с руин получившегося результата. Тем не менее три статьи того периода, открывающие этот раздел, кажутся уместными в данном сборнике, поскольку отражают и эволюцию автора: от оптимистических надежд на оздоровление России и мира в русле "социального христианства" эмигрантских философов — до осознания нашего времени как предапокалипсического.

    Автор надеется, что эти статьи могут быть полезны и сегодня так называемым "просвещенным патриотам" (особенно христианско-демократического склада), готовым изжить те же иллюзии и осознать религиозный масштаб драмы мировой истории, главной ареной которой в XX в. стала Россия. К тому же молодые читатели, которые не помнят баталий «перестройки», смогут лучше понять, почему рухнула сверхдержава СССР.

    Статьи после Августа 1991 г. вскрывают механизм современного разрушения России и подводят нас вплотную к историософии нашего смутного времени. Ключевые аргументы кое-где повторяются, поскольку каждая статья писалась для самостоятельной публикации и в каждой было необходимо показать общий масштаб проблемы. Поэтому иногда сделаны сокращения повторов и общих мест, ставших теперь излишними. Анализ трех путчей Ельцина (1991, 1993, 1996) дополнен новыми данными, важными и для символики нашей эпохи, и для будущего суда над преступниками — если ему будет суждено состояться…


    Задача для сталкера: "перестройка"

    О том, что происходит в Советском Союзе и называется «перестройкой», можно писать по-разному.

    Можно, например, взять точкой отсчета признаки правового государства и утверждать, что существенных перемен в СССР не произошло, и не произойдет, поскольку партия настаивает на реформах "в рамках социалистической системы". Что происходит очередной обман народа, и партия лишь хочет заставить людей лучше работать. Что ничего не изменится, пока существует однопартийная диктатура, ее монополия на средства информации и т. д. — можно добавить к перечню этих условий много других, столь же правильных, сколь и часто повторяемых.

    Однако повторять лишь правильные перечни все же скучно. Время от времени хочется всмотреться в процесс «перестройки» и с другой точки зрения: написать не о том, чего не происходит, а о том, что происходит. Попытки такого рода я уже предпринимал (см., напр., «Посев», 1987, с. 3; "Вестник РХД", 1987, с. 150). Эта статья как бы продолжение тех размышлений, все еще не очень популярных.[16] Для лучшего понимания дальнейшего сначала вкратце повторю тезисы предыдущих статей.

    Они исходили из предпосылки, что, конечно, только с независимой от партии активностью общества связаны надежды на оздоровление страны. Но поскольку в процессе перемен важна и официальная сторона, определяемая правящим слоем, — интересно рассмотреть поведение той его части, которая понимает необходимость демонтажа системы. Ведь всем, в том числе правителям, ясно, что причина кризиса — историческое банкротство коммунистической идеологии. Отказ от нее объективно необходим. Однако для партийных инициаторов "перестройки сверху" этот отказ от "единственно верного учения" невозможен, ибо оно — единственная легитимация их власти. "Ветхое тряпье" идеологии партия не может сбросить,[17] чтобы не предстать перед народом голой. Кроме того, вся государственная система, как крутящийся волчок, держится на собственной идеологической инерции, и если его остановить — он упадет вместе с реформаторами. В этих условиях им не остается ничего иного, как поступить с идеологией по методу Колумбова яйца: реформами взломать скорлупу социалистической системы, продолжая еще длительное время называть разбитое яйцо целым и утверждать, что именно это и есть настоящий социализм, который хотел строить Ленин. По мере же приобретения авторитета «сталкеров», выведших страну из тоталитарной «зоны», у них, возможно, возникнет новая, практическая, легитимация власти, которая заменит негодную старую.

    Примерно такой ход мысли, возможно, присущ хотя бы части верховных реформаторов. В принципе он приемлем и для большей части народа, которому не так уж важно, называть ли более достойное человека общество все еще социализмом или как-то иначе — потомки разберутся. Не нужно быть лингвистом, чтобы согласиться с Шекспиром: "То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохранило бы свой чудный запах"…

    То есть в основе этой гипотезы лежит допущение, что — перед лицом государственной катастрофы — интересы и страны, и большинства ее новых правителей хотя бы в одном совпадают: осторожный безболезненный демонтаж тоталитарной системы лучше, чем быстрый обвал и хаос. Но в этом и основное слабое место всей концепции: насколько правители готовы поставить интересы страны выше интересов сохранения собственной власти?..

    Тем не менее, этот возможный вариант стоит доработать хотя бы теоретически — даже если на практике все произойдет совсем иначе. Мне кажется важным не столько настаивать на правильности своего анализа происходящего, сколько донести до сведения верховных реформаторов возможность для них этого пути.

    На этот раз сосредоточим внимание на следующем: 1) есть ли признаки того, что в СССР идет демонтаж социализма? 2) как и в каком направлении этот демонтаж может быть легально проведен?

    От 1848 — к 1984 …

    Какой скукой еще недавно веяло от идеологических статей в советской прессе! Сейчас же именно эти темы — а не сенсационно-поверхностные разоблачения очередных социальных язв — определяют достигнутую глубину «перестройки». Именно в идеологических публикациях, в подтверждение гипотезы демонтажа, за прошедшие два года можно найти немало новых трактовок социализма. Достаточно перечислить качества социализма искомого, которые, стало быть, до сих пор в СССР отсутствуют «созидательный», «нравственный», «народный», "с человеческим лицом", который "надо наполнить всем богатством нашей культуры, философией, религией…

    Чтобы эти определения оценить по достоинству, следует обратиться к истокам понятия, полагая в основу изданный в 1848 г. "первый программный документ научного коммунизма" — "Манифест коммунистической партии". (В предисловиях к английскому изданию 1888 г. и немецкому 1890 г. Маркс и Энгельс разъясняют, что лишь из политических соображений они не назвали его социалистическим манифестом: чтобы отмежеваться от ненастоящих социализмов, недостаточно радикальных).

    Вот какой смысл вкладывали в понятие социализма основоположники (цитаты по брошюре «Госполитиздата», 1951 г.):

    1) "Уничтожение частной собственности" (с. 48). Это достижимо "лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения": "отмена права наследования", "конфискация имущества", "обязательность труда для всех, учреждение промышленных армий" (с. 55–56).

    2) "Уничтожение семьи! — сначала это цитируется как выдвигаемое коммунистам обвинение, от которого, однако, Маркс и Энгельс вовсе не отмежевываются: "Коммунистам можно было бы сделать упрек разве лишь в том, будто они хотят ввести вместо лицемерно прикрываемой общности жен официальную, открытую" (с. 51–53). "Общественное и бесплатное воспитание всех детей" (с. 56). Как о положительной цели об "уничтожении семьи" говорится и в оценке "утопического социализма" (с. 68).

    3) Уничтожение нации: "Отменить отечество, национальность. Рабочие не имеют отечества… Национальная обособленность и противоположности народов все более исчезают… Господство пролетариата еще более ускорит их исчезновение" (с. 53).

    4) Уничтожение религии: коммунизм "отменяет вечные истины, он отменяет религию, нравственность" буржуазной эпохи, ибо "коммунистическая революция есть самый решительный разрыв… с идеями, унаследованными от прошлого" (с. 54–55). В дальнейших работах основоположники заклеймили религию как "средство закабаления масс" и "опиум народа".

    И чтобы ни у кого не оставалось сомнений: "Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя" (с. 71).

    Как позже восторгался Ленин, в этом документе "с гениальной ясностью и яркостью обрисовано новое миросозерцание, последовательный материализм, охватывающий и область социальной жизни", и дан метод практического осуществления: "теория классовой борьбы и всемирно-исторической роли пролетариата" (ПСС, т. 26, с 48)…

    Надо ли доказывать, что ни один из пунктов этой «гениальной» программы не удался? Вот уже спорят и в советской прессе: осуществлен ли в СССР социализм или нет? Активист «перестройки» Ю.Н. Афанасьев считает, что нет. Редакция «Правды» (26.7.88) на той же странице утверждает, что несмотря ни на что — да: "Неужели Ю.Н. Афанасьев «забыл» о таких определяющих чертах нашего строя, как социалистическая система хозяйства, основанная на общественной собственности на средства производства, отсутствие класса эксплуататоров… с.

    Наверное, не стоит спорить. Обе стороны правы. Социализм в СССР не осуществлен — ибо в теоретически замысленном виде неосуществим. Потому что эта утопия не учитывает сложность мира и человеческой природы. Человек не укладывается в ее упрощенные представления, и попытки ее реализации неизбежно требуют насилия. Отсюда логично оправдание коммунистами насилия уже не только против «класса-угнетателя», но и против "несознательных масс", которых следует вести к счастью вопреки их воле.

    Но именно поэтому построенный в СССР социализм со всеми его жертвами осуществлен — как единственно возможный практический результат провозглашенных постулатов. То, что было с "гениальной ясностью" спроектировано в 1848-м, обнаружило столь же ясную логику превращения в «орвелловское» общество столетие спустя. Другого варианта воплощения эта теория не оставляет. Разве что подвергнуть ее постулаты ревизии, демонтажу. История практического осуществления социализма-коммунизма и представляет собой историю демонтажа его догм под натиском реальности.


    К истории демонтажа "завиральных идей"

    В истории социализма не раз осознавалась утопичность его целей, что приводило к расколам и ревизиям. Крупнейшим, пожалуй, было бернштейнианство, уведшее за собой западную социал-демократию; в России — ленинский нэп, о котором теперь В. Селюнин пишет как о "стремительной эволюции" Ленина и немногих его соратников — от "завиральных идей" к трезвому восприятию реальности ("Новый мир", 1988, с. 5), а сотрудник ЦК КПСС А. Ципко считает, что "Владимир Ильич в конце жизни отказался от наивной веры в чистый социализм, чем сильно разочаровал большинство теоретиков партии" ("Наука и жизнь", 1988, с. 12).

    Сталин реставрировал донэповское понимание социалистической экономики. Но и в его период большевики под натиском реальности были вынуждены отказаться от большинства пунктов «Манифеста». Ценность семьи была молчаливо реабилитирована еще до революции; А. Коллонтай, пытавшаяся было развивать идею "общности жен", успеха не имела, ибо обобществлять своих жен на практике мало кому захотелось. Так же втихую, "до окончательной победы социализма", оправдали институт государства — когда сами распробовали вкус государственной власти. О национальных традициях вспомнили в 1940-е, когда потребовалось опереться на патриотизм в отражении внешнего врага.

    И вот в 1980-е гг. — под угрозой экономического кризиса и потери статуса военной сверхдержавы — в СССР заговорили о реабилитации рыночных отношений и частной собственности: эта "причина всего социального зла" все больше признается необходимым элементом здоровой экономики, а причиной зла и кризиса объявлена "священная корова" социализма — центрально-директивная система управления…

    Все это официально провозглашается как возврат к ленинскому нэпу. Однако, насколько тогда Ленин действительно отказался от "завиральных идей" и от "наивной веры в чистый социализм", и насколько это был тактический прием, — идут споры даже в советской печати. Но оставим в стороне и этот спор: даже если Ленин перед смертью действительно что-то «осознал», — вряд ли это теперь кому-либо важно, кроме партии, нуждающейся хотя бы в одном рукопожатием вожде.

    Более важно другое: тезис о предсмертном «поумнении» Ленина есть признание «неумности» классической марксистской идеологии и свидетельство идущей ее радикальной ревизии. И, несомненно, ревизии даже большей, чем нэп, ибо опыт трагедии заставляет пересмотреть и мировоззренческие основы идеологии (см. дискуссию в "Вопросах философии", с. 9, 1988), и ее отношение к религии (см. интервью антирелигиозного министра Харчева в «Огоньке», 1988, с. 50). По сравнению с этим вызревшим идеологическим измерением нэп 1920-х гг. выглядит действительно лишь сугубо экономическим тактическим ходом, и его упоминают сегодня, пожалуй, не как цель, а лишь для легитимации перестройки: как имевший место прецедент ревизии; как предначертанное (хоть и поздно, но "самим Лениным") направление поисков "истинного социализма".

    Таким образом, от первоначальных социалистических догм, ради которых загублены десятки миллионов людей, на практике не осталось ничего. Что бы ни говорил сегодня генеральный секретарь: "Больше социализма! и т. п. — его социализм далеко не тот, который себе представляли основоположники. Растеряв все свое "вечное идейное богатство", социализм пронес сквозь свою историю лишь один стойкий признак, который основоположниками мыслился как временный: право на насилие. Это наследие социализма и представляет собой главное препятствие для его демонтажа.

    Ибо сколько бы ни набирала размах «гласность», трудно забыть урок 16-месячной полусвободы в Польше в 1980–1981 гг. Тогда даже 10-миллионная «Солидарность», объединившая практически всех трудящихся страны, потерпела неожиданное для себя поражение, недооценив грубую силу власти. Эта сила пока не слишком проявляет себя в «перестройке», но она существует. Вполне возможно, что провал реформ или неконструктивный "разгул полусвободы" приведут и в СССР к диктатуре какого-то нового типа. Нового в том смысле, что откровенная «легитимация» власти силой сделает ненужной сохранение легитимирующего мертвеца в мавзолее. Будет ли эта диктатура трагедией для страны или шагом на пути к здравому смыслу, — зависит не от жуткого звучания слова «диктатура», а от ее сущности и целей.[18] Однако, вполне допуская и такой вариант хода событий, вернемся все же в русло рассматриваемого частного случая гипотезы мирного демонтажа.


    Ловушки в "зоне"

    На пути осуществления этой концепции есть и ряд объективных препятствий, коренящихся в раскладке политических сил советского общества — о многих из них я уже говорил в предыдущей статье ("Посев", 1987, с. 3) Сейчас рассмотрим внутренние противоречия гипотезы.

    Ловушки в ней, как и положено в таинственной «зоне», могут быть совершенно непредсказуемы. Их создают не только противники перестройки", но сама реальность. В этом вообще уникальность явления тоталитаризма: он есть не что иное, как борьба против реальности. Это игнорирование не только природы мира и человека, но и фактов, для остального мира очевидных. Поэтому проблеме взаимоотношений власти с реальностью в анализе тоталитаризма следует уделить особенное внимание.

    Стремясь к победе над бытием, социализм был самоуверен лишь в начале (вера в неизбежную мировую революцию и т. п.). Дискуссия о возможности победы в одной стране уже была переходом к обороне. Социализм попытался утвердиться на ограниченной территории, сконцентрировав усилия на избранную «зону» бытия по принципу кумулятивного заряда. Стабильность такой «зоны» тем больше, чем больше удается искоренить в ней инородные влияния. Поэтому у власти возникает потребность в самоизоляции и в тотальном контроле над бытием: и на уровне общественной памяти о прошлом (переписывание истории) и на уровне человеческой души — чтобы нейтрализовать угрозу ее врожденной свободы. В этом же кроется причина инстинктивной агрессивности тоталитаризма к внешнему миру: инородное окружение уже одним своим существованием представляет собой онтологическую угрозу системе, построенной на лжи, и лишь поглотив его, можно окончательно искоренить исходящую от него опасность "подрыва строя". Поэтому в любом тоталитаризме заложено стремление к перманентной экспансии: ему хочется объять весь мир до предела, любой неподвластный клочок пространства другие страны, необитаемый полюс, космические тела все подсознательно воспринимается как вызов всемогуществу Системы, и она стремится его освоить, промаркировать, застолбить.

    Сегодняшние преемники большевиков, пожалуй, осознали, что чем в большем противоречии с реальностью находится система, тем она уязвимее и тем больше усилий должна затрачивать на поддержание своей жизнеспособности. Их задача — снизить эту уязвимость, приведя режим в большее соответствие с окружающим миром. И если такое желание действительно имеется, — его исполнение неизбежно будет начинаться по законам еще старого общественно политического пространства, искаженного силовым полем тоталитаризма.

    Одно из главных таких искажений — феномен «двоемыслия», столь блестяще проанализированный в конце 1940-х гг. независимо друг от друга в художественной форме Дж. Орвеллом (1984) и в научной Р. Редлихом ("Сталинщина как духовный феномен"). Двоемыслие всегда сопутствует тоталитаризму как оружие в борьбе против реальности — для внедрения в смысловые недра бытия через язык. Поэтому и переход от двоемыслия к нормальной онтологии слова (в рамках данной гипотезы) начинается с перемены цели двоемыслия и соответственно его знака с отрицательного на положительный.

    Необходимость наполнения легитимирующей социалистической терминологии иным содержанием приводит к возникновению такого «сталкерского» приема, как феномен "положительного двоемыслия", когда оно применяется уже не для укрепления тоталитаризма, а для маскировки его безболезненного преодоления. Мудрая фраза английского классика, что "лицемерие есть дань, которую порок платит добродетели", сегодня в СССР может быть прочитана наоборот: это дань, которую пробуждающаяся добродетель платит еще господствующему пороку. В этом одно из интереснейших явлений периода «перестройки», без учета которого анализ действий реформаторов невозможен. "Только в рамках социализма! на этом языке означает не столько цель, сколько правила игры…

    К тому же, поскольку демонтаж должен начинаться еще против инерции системы, кратчайшим расстоянием в таком пространстве будет не прямая линия (известно, что, меняя галсы, можно постепенно двигаться по морю и против ветра, тогда как иным способом, даже если изо всех сил дуть в паруса, цель ближе не станет).

    Эта онтологическая особенность создает, однако, первую ловушку реформаторам: «нормальное» общество за пределами «зоны», не знакомое с ее свойствами и «сталкерским» искусством передвижения, воспринимает социалистическую терминологию всерьез и не видит в ней отличия от прежнего двоемыслия. Таким образом, реформаторы лишают себя доверия и помощи со стороны окружающего мира, в котором есть силы, способные эту помощь оказать в гораздо большем объеме и более продуманно: чтобы не укреплять старые общественные структуры, а поощрять самозарождающиеся новые…

    Но и эту серьезнейшую тему на сей раз вынесем за рамки статьи. Что еще трагичнее — двоемыслие не пробуждает доверия к реформаторам в собственном народе, изверившемся в многочисленных прежних обещаниях. На пятом году «перестройки» магазинные полки более пусты, чем до нее. Разрыв между словом партии и доверием народа по-прежнему огромен, а без этого доверия реформы сверху обречены на провал…

    Нельзя не видеть и другую опасность приема двоемыслия: использование слова «социализм» ради легитимации власти держит самих реформаторов в узде прежней идеологии. Слово все-таки оказывает огромное влияние на жизнь. Уже сегодня ситуация парадоксальная: на практике от идеологии ничего не осталось, в построение коммунизма никто не верит, но ее словесное астральное тело продолжает держать общество в своей власти…

    К тому же, хотя на сознательном уровне идеология и преодолена, подсознательно она действительно может иметь "опору в массах". И.Р. Шафаревич прав: социалистическая тяга к примитиву, хотя бы в виде уравнительной справедливости и зависти к успешному соседу, существует. Так что "освобожденный от коммунистического рабства" народ, в значительной своей части, может и не захотеть той свободы, которая усложняет ему жизнь. Желающих воспользоваться этими настроениями может оказаться много…

    Перестройка может оказаться бесплодной не потому, что партийные консерваторы победят либералов, а потому, что у самих партийных либералов идеология не преодолевается, а лишь сворачивается в куколку, из которой, напитавшись энергией воспрянувшего от полусвободы народного тела, может вылупиться новая разновидность материалистического монстра.

    У двоемыслия есть ловушка и более конкретная. Партия, привыкшая оперировать извращенными смыслами слов, мало задумывается о внутренней несовместимости провозглашенных ею понятий «гласности» и «демократии» с безгласными и недемократичными основами своей власти. Однако и эти новые слова тоже оказывают воздействие на жизнь. По мере раскрепощения общества эта несовместимость обостряется. В национальном вопросе — особенно (именно он и может стать причиной краха мирной "перестройки").

    С этой точки зрения на фоне «гласности» картина парадоксальна. Общество имеет над собой партию, которую никто не выбирал. Которая ответственна за невиданный в истории геноцид над собственным народом, пропорционально сравнимый с камбоджийским коммунизмом. И которая непонятно зачем обществу нужна.

    Этот вопрос партия должна решить и сама для себя. До сих пор у нее была функция хотя и малопочетная, но ясная и оправданная в собственных глазах: держать, сосать и не пущать. Однако чем большее число функций будет передано другим институциям, тем с большим удивлением общество вправе взирать на «свою» партию: зачем ему сей "Ум, Честь и Совесть нашей эпохи"? Может, товарищи, "ваша эпоха" уже прошла? Ведь если отдать "всю власть Советам" как избираемым органам самоуправления вплоть до парламента и правительству как компетентным специалистам, то в чем должна заключаться "руководящая и направляющая роль" партии?..

    В любом случае, претендент на "руководящую роль" в обществе должен подкрепить свою претензию не "единственно верным учением", а соответствующими качествами. Но КПСС присваивает себе статус элиты без доказательств, несмотря на огромную вину перед народом, которому по-прежнему оставляет статус "недоразвитых масс". И если проблема легитимности власти компартии будет всегда оставаться щекотливой по нормам права, подвергаясь моральному давлению мира извне, то нежелание масс мириться со статусом «недоразвитости» будет обострять проблему изнутри.

    Если партийные реформаторы не найдут способа разрешения этих противоречий, то в созревании их кроется неизбежный крах рассматриваемой концепции безболезненного демонтажа. В этой связи создание второй — непартийной, деидеологизированной — точки опоры власти по линии Советов было бы верным шагом, если последует перенесение на него центра тяжести власти, а затем и ампутация "партийной ноги".

    Этот вариант удобен для деидеологизации системы власти. Но он вряд ли решает проблему снятия с партийных деятелей личной моральной ответственности за причастность к геноцидной партии. Эту ответственность, помимо приобретения авторитета «сталкера», может снять лишь покаяние.


    С "ненулевой надеждой"…

    Допущение покаяния, наверное, звучит странно в статье на политическую тему. Действительно, не слишком ли увлекся автор?

    Но в том-то и дело, что рассматриваемая гипотеза не чисто политическая. Она метаполитическая, предполагающая возможность действия в истории, особенно в ее судьбоносные моменты, не только прагматического расчета и эгоистических факторов. В ней, как и в позиции общенационального согласия, лежит надежда на образ и подобие Божье в человеке, который, бывает, просыпается и у разбойника. Надежда на то, что новое поколение правящего слоя, лично не ответственное за создание и укрепление режима и связанное лишь проблемой легитимации власти, более открыто восприятию здравого смысла. Этой «ненулевой» надеждой было когда-то продиктовано и солженицынское "Письмо к вождям".


    Выскажу, кстати, мнение об идущих сейчас в эмиграции дискуссиях в связи с разным отношением к «перестройке». Известный армянский деятель Э.В. Оганесян сделал правильное замечание: разные позиции часто объясняются тем, любят или нет Россию противники режима. Но и среди любящих, видимо, есть деление на:

    1. позицию политической оппозиционной партии, которая готова не только критиковать, но и взять власть в свои руки; оппозиция есть претензия на власть, и она тем более обязывает к бескомпромиссному отрицанию власти неправедной;

    2. позицию непартийную, свойственную людям, не склонным резко делить общество на партии, на своих и чужих, а готовым видеть «свое» и «чужое», «черное» и «белое» в любом человеке. Трагичность ситуации в стране еще и в том — и здесь, возможно, одна из причин стабильности режима, — что в сегодняшнем российском человеке «белое» и «черное» политически не отделены друг от друга: вследствие ли постоянного обмана, эксплуатации властью природного добра человеческой души или вследствие патриотизма. Так, в годы войны многие искренне умирали "За Родину, за Сталина", не умея отделить одно от другого. Так и сегодня кое-кто ратует за "сильную руку усатого батьки", в сущности лишь протестуя против разгула коррупции и бесхозяйственности. Задача в том, чтобы объединить общенациональное «белое» — ради высших ценностей.

    Утрирование первой позиции грозит партийной узостью при утрате общенациональной духовной цели служения. Утрирование второй чревато безответственным утопизмом. Истина же, наверное, в правильном сочетании обеих позиций: бескомпромиссности убеждений — и христианской любви в действиях по их претворению в жизнь. В этом, пожалуй, две стороны того мудрого патриотизма, который необходим стране.

    Конечно, нельзя делать ставку на личность правителей: человек подвержен соблазнам, зло может в той или иной форме овладеть им и пересилить даже его добрые побуждения (если они есть). Успех перемен определяется состоянием всего общества. Однако доказательств невозможности пробуждения совести у наших «Савлов» — тоже нет. Часто их зло не первично, а коренится в элементарной необразованности и под влиянием опыта способно постепенно преодолеваться (интересны в этом отношении опубликованные в США мемуарные записи Хрущева). Хочется надеяться, что урок пережитой трагедии оказывает и на новое поколение правителей моральное воздействие от противного, совершая эпохальный поворот общества к "новому мышлению", даже если за этим термином скрываются не поддавшиеся истреблению старые нравственные ценности. Может ли вообще у России быть иная надежда, чем нравственный поворот в ведущем слое общества?..

    Роль общественности в наступившее время характеризуется заполнением открывшегося тематического пространства. Но сознание общества продолжает быстро раскрепощаться и помимо публикаций официальной прессы. Рано или поздно очерченный сверху объем заполнится и неизбежно наступит «перелив», качественный скачок в новые пространственные сферы здравого смысла. Сможет ли КПСС вместить это развитие, от ее идеологии уже мало зависящее, в свои "правила игры" — или неизбежен конфликт и на этом срок действия рассматриваемой концепции заканчивается?


    * * *


    Итак, исторический демонтаж марксистской утопии в СССР несомненен. «Перестройка» — его наиболее важный этап, но и это не означает ее окончательного преодоления. И дело здесь, очевидно, не в том, "чего хочет Горбачев", а в сложной взаимосвязи рассмотренных выше противоречивых факторов, необходимость отказа от идеологии — и проблема легитимации власти; экономическая неэффективность центрально-директивной системы — и обеспечиваемый ею контроль над обществом; необходимость введения новых степеней свободы общества — и возможность его выхода из-под контроля; приведение основ системы в онтологическое соответствие с реальностью — и невозможность предать гласности целый ряд тем и фактов, затрагивающих основы легитимности (взять, например, истинный облик Ленина или роль "немецких денег" в большевицом перевороте: как выглядит с точки зрения морали эта сделка с врагом, в условиях войны, направленная на поражение своего государства?..)

    Во всей этой паутине разнонаправленных векторных сил находятся и власть, и общество в СССР. Сторонники и противники «перестройки» оказались в каждом социальном слое. И даже мощный вектор любого благонамеренного генсека в такой ситуации компенсируется множеством противоположных. Утвердить свое направление развития он сможет, лишь создав условия, при которых положительно направленные векторы будут складываться, а отрицательные гаситься всей логикой жизни общества. Этого верховным реформаторам добиться не удалось. Разумеется, все революции начинаются действиями активного меньшинства. Но их конечный успех определяется тем, находят ли они опору в обществе.

    Однако пора перейти от тактико-политического уровня гипотезы к идейно-философскому, поискать идеологические пути ее осуществления.


    Ложь и правда социализма

    Итак, мы имеем дело с утопией, стоившей жизни сотням миллионов людей во всем мире.

    Но куда записать ту жертвенную страсть социалистов, которая двигала ими сто лет назад, обрекая на опасности, тюрьмы и гибель — "ради счастья народа"?

    Даже в солженицынском "Красном колесе" духовный мир большинства революционеров-фанатиков кажется несколько упрощенным. "Красное колесо" — ретроспективный анализ заключительной стадии духовной болезни, но не начальной. Солженицын, кажется, не ставил себе задачу концентрироваться на двойственности, греховности человеческой природы, которая делает возможной эту болезнь, — что было показано Достоевским.

    Думается, внутренний мир революционеров изначально был сложнее, поскольку отражал вечные противоречия человеческого бытия, и лишь в обостренно-безбожном варианте их решения открыл путь разгулу сил зла — под маской добра. Бердяев, которому принадлежит знаменитая фраза о "лжи и правде коммунизма", подметил, что "русские из жалости, сострадания, из невозможности выносить страдание делались атеистами, потому что не могут принять Творца, сотворившего злой, несовершенный, полный страдания мир. Они сами хотят создать лучший" ("Истоки и смысл русского коммунизма"). В этой неспособности решить проблему теодицеи[19] исток русского социализма, победить огромную духовную ложь которого можно, лишь признав его частичную социальную правду: неприятие несправедливости — особенно тогдашнего капитализма.

    Эта мысль о "лжи и правде социализма" — одна из основных в социально-политическом аспекте русской религиозной философии: в трудах Бердяева, Булгакова, Франка, Струве, Федотова, которые знали, о чем писали, ибо сами проделали путь "от марксизма к идеализму" и к Православию…

    Именно так в том же XIX в. возникло течение "христианского социализма", выступавшее как против социальной несправедливости капитализма, так и против атеистической крайности социалистов. Оно ставило себе цель преобразить мир не насилием, а любовью, солидарностью и созданием более справедливых законов. Пыталось, говоря словами отца Сергия Булгакова, отнять у Маркса и вернуть Христу несправедливо отнятое социальное призвание Церкви.

    Правомерность термина "христианский социализм" обсудим ниже. Сейчас же обратим внимание на то, что для какой-то части общества — и прежде всего для Церкви — это течение могло бы стать сегодня «социалистической» формой антисоциалистической активности в русле идущего официального демонтажа системы…

    Однако вспомнить об этом следует не только для того, чтобы указать на "христианский социализм" как на возможное тактическое русло развития "социалистической перестройки". Таким руслом[20] могла бы, в принципе, стать и западная социал-демократия, об опыте которой сегодня в советской печати можно встретить положительные упоминания. Для этого нет даже легитимационных препятствий: переименовав партию в "социал-демократическую" и подав это как восстановление первоначального названия (РСДРП), партийные реформаторы могли бы убить сразу нескольких зайцев. Этим гениальным «сталкерским» ходом можно было бы отбросить скомпрометированное название КПСС, усвоить государственный опыт своих, вновь признанных, дальних родственников — западных социал-демократий, развязать себе руки для дальнейших идеологических преобразований. Учитывая мировоззренческий уровень большинства партийных реформаторов, подобное наполнение социализма новым содержанием — наиболее вероятное.


    О "ереси утопизма"

    Основной порок социализма, как мы видели, заключается в противоречии между утопией и реальностью. "Уничтожить ночь для повышения урожаев" (А. Платонов) не удалось. Но и для христианского социализма основная проблема остается та же: греховность человека. Делать ставку на человеческий альтруизм, на "день без ночи" — неосуществимая утопия. Без учета определенного элемента эгоизма в обществе оно не сможет существовать. В этом суть рыночной экономики: основанная на неравенстве, не во всем справедливая и далекая от нравственного идеала, она создает, однако, столь большой "общественный пирог", что даже часть его, достающаяся малоимущим слоям, обеспечивает им более достойное существование по сравнению с претендующей на справедливость, но неэффективной, экономикой социалистической.

    Однако не предается ли при выборе рынка идеал справедливости? Не производится ли его подмена мещанским материальным благополучием?

    Дилемма не столь проста. И не столь уж примитивен исходный мотив современных социалистов-идеалистов на Западе, ибо они предпочитают в этой дилемме духовную ценность материальной. Однако жестокой иронией и даже местью судьбы кажется то, что утопичное представление социалистов о природе мира приводит к его разрушению — вследствие чего и духовное лишается своего земного сосуда.

    Размышляя над этим перерождением благих социалистических стремлений во зло, с. Франк дал емкое понятие "ереси утопизма". Она возникает, когда скоропалительные рецепты "устранения ночи" не учитывают всей сложности противоборства добра и зла в мире, что превращает "благодетелей человечества" в инструменты действия злых сил. "Можно сказать, что никакие злодеи и преступники не натворили в мире столько зла, не пролили столько человеческой крови, как люди, хотевшие быть спасителями человечества" (спасителями земными, вне Церкви).

    В своей книге "Свет во тьме" (1949), откуда взята приведенная цитата, Франк исходит из таинственных слов в Евангелии от Иоанна (1:5): "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его". Они допускают два толкования: оптимистическое — как торжество света над тьмою, но и пессимистическое — как непреодолеваемое сопротивление тьмы, ибо она не рассеивается полностью. Только в сочетании обоих смыслов выражается антиномическая суть природы земного мира. В этой двойственности его трагическая тайна и драматизм человеческого бытия в условиях постоянной борьбы между добром и злом.

    Только "Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы" (1 Ин. 1:5). В нашем же земном мире свет и тьма сосуществуют неустранимо. Поэтому, говоря о нравственных задачах человека, следует проводить различие "между абсолютной Христовой правдой, превосходящей всякое земное устройство и доступной только сверхмирным глубинам человеческого духа, и ее всегда несовершенным земным воплощением — иначе говоря, между сущностным спасением мира и его ограждением от зла". Говоря известными словами В. Соловьева, задача не в том, чтобы построить на земле рай, а в том, чтобы не допустить ада. Вера в достижение на земле абсолютного добра есть смешение разных уровней проблемы. Эта задача превосходит человеческие силы. Никакими законами, диктатурами и жертвами она не выполнима. Ставить ее себе есть "ересь утопизма".

    Типичной ересью утопизма родился рассматриваемый нами социализм. Он возник из потребности в справедливости, но замахнулся на построение "земного рая". "Рай был истолкован как равенство. А равенство — как исключение "неразумной, стихийной" свободы; как насильственная нивелировка всех во всем. У практиков социализма, в отличие от теоретиков, уже не идея разрабатывается для человека, а человек приносится в жертву утопической идее. Так, "если верить воспоминаниям Троцкого, то именно "рослые сибирячки, которые выносили на станцию жареных кур и поросят, молоко в бутылках и горы печеного хлеба", укрепили его в необходимости разрушить до основания старый мир"; Троцкий и "смерть от недоедания в годы военного коммунизма ставил намного выше в нравственном отношении, чем сытую жизнь миллионов рабочих и крестьян в период нэпа" (А. Ципко. "Наука и жизнь", 1989, с. 1).

    Эта логика перерождения благих побуждений во зло подсознательно отражена и в коммунистическим гимне «Интернационал». Поскольку реально существующий мир не хочет и не способен «уравниваться», — он должен быть "разрушен до основанья, а затем…. «Затем» не получается, поскольку старый мир сопротивляется, что вызывает еще большее ожесточение строителей "нового мира" Начинается "решительный бой", который приносит все большие разрушения и жертвы среди народа, ведомого к «избавленью» — без Бога, "своею собственной рукой"…

    "Так попытка осуществить "царство Божие" и «рай» на земле, в составе этого, неизбежно несовершенного мира, с роковою неизбежностью вырождается в фактическое господство в мире адских сил", — писал с. Франк. — "Задача совершенствования мира… в утопизме сводится фактически к уничтожению мира". В этом смысле понятен и вывод, сделанный Шафаревичем: социализм есть "стремление к самоуничтожению, инстинкт смерти человечества" ("Из-под глыб". Париж, 1974).

    "Последний и решительный бой", растянувшийся в России на столетие, сегодня идет к концу. Руководство КПСС, кажется, осознало поражение утопии и всерьез занято поисками выхода из критического положения. А поражение заставляет многих обратиться к наиболее простой (вот где сказывается изолированность от мирового опыта…), лежащей под рукой, альтернативе. Сначала она звучала лишь в рецептах «радиоголосов». Но вот уже и в советской прессе можно найти призывы перенять западную общественную модель, — то есть отдать предпочтение противоположной части рассматриваемой дилеммы.

    Впервые откровенно это прозвучало в выступлении Л. Попковой "Где пышнее пироги" ("Новый мир", 1987, с. 5). Конечно, в голодной стране вопрос о пирогах превращается в проблему "быть или не быть" Однако, даже при осознании "ереси утопизма", пышность пирогов вряд ли может быть достаточным критерием для определения целей и ценностей цивилизации. Речь же в «перестройке» — по большому счету — идет именно об этом. Если история дает России шанс начать с начала, следовало бы задуматься об общечеловеческих выводах из опыта обеих общественных систем. Ибо "самая простая альтернатива" может оказаться еще одной утопией.


    О ереси этического равнодушия

    Опирающиеся на естество современные демократии располагают людей к духовной лени, материализации потребностей и жизненных ценностей. Рынок, обеспечивающий больший "общественный пирог", управляет и культурой, воспринимает из нее лишь то, что имеет рыночную стоимость, занижает вкус по среднему стандарту, эксплуатирует низменные инстинкты. Так рынок, обеспечивающий материальное процветание, может отрицательно влиять на духовную атмосферу, и, если общество не противодействует этому рыночному опошлению, оно духовно вырождается. Как же этому противостоять?

    Конечно, движение к добру и спасению может быть только свободным, иначе эти ценности лишаются своего смысла. Но, чтобы человек вообще их рассмотрел и оценил, он должен быть соответствующе подготовлен. При этом нужно учитывать, что в непрерывной битве между добром и злом восхождение вверх всегда гораздо труднее, чем скольжение вниз. Свобода — необходимое условие для духовного роста, но недостаточное, поскольку она этически нейтральна и может быть использована как в добро, так и во зло. Однако в современных западных демократиях возник культ свободы: под термином «плюрализм» он все больше получает значение этически узаконенного равнодушия к Истине, порою даже оправдываемого "с христианской точки зрения"…

    До сих пор это равнодушие к абсолютным ценностям спасало западные демократии от чрезмерных внутренних трений. Оно не становилось опасным благодаря двум условиям: во-первых, в обществе сохранились христианские традиции; во-вторых, человечество было не столь могущественно, чтобы уничтожить себя. Но с каждым годом эти условия ухудшаются. Число индивидуумов, которым физически доступны действия с катастрофическими для мира последствиями, постоянно растет по мере научно-технического прогресса. Кроме того, уже не термоядерная война, но обычный эгоизм массы людей грозит цивилизации опасностью — взять хотя бы экологическую проблему. Перед человечеством стоит труднейшая задача соединения нравственности и свободы: воспитания у граждан творческого отношения к свободе и ответственного, добровольного отказа от злоупотребления ею.

    Но как далеки от осознания этого западные демократические институции — прагматичные, часто ставящие цели лишь в пределах избирательного срока, делающие ставку на механически-правовые гарантии, неспособные, однако, предвидеть все случаи злоупотреблений, — и иррациональное зло легко обходит рационально воздвигаемые ему барьеры… Как тонка граница между цивилизацией и варварством в таком обществе — продемонстрировала недавняя авария электросети в Нью-Йорке, когда почтенные домохозяйки и клерки в галстуках превратились в толпу дикарей, громящую витрины магазинов с отключенной сигнализацией…

    Указанные противоречия неразрешимы в той плоскости, в которой они возникли. Социализм в этом отношении методологически родствен фашизму. Кроме того, ложь буржуазного и ложь социалистического идеала, разные по размерам и последствиям, имеют и нечто общее. Вот как видел это Бердяев:

    "Социализм — плоть от плоти и кровь от крови буржуазно-капиталистического общества… Он духовно остается в той же плоскости. Социализм буржуазен до самой своей глубины и никогда не поднимается над уровнем буржуазного чувства жизни и буржуазных идеалов жизни. Он хочет лишь равной для всех, всеобщей буржуазности…рационализированной и упорядоченной, излеченной от внутренней, подтачивающей ее болезни… ("Философия неравенства").

    В этом еще одна причина, почему усилия социалистов по переделке мира — Сизифов труд. Как писал Герцен, отошедший в конце жизни от революционной веры: "Разрушь буржуазный мир: из развалин, из моря крови возникнет все тот же буржуазный мир" ("Письма к старому товарищу"). Так и Ленин в постоянном воспроизводстве «мелкобуржуазности» видел неистребимую "опасность для социальной революции" (ПСС, т. 39, с. 421–422).

    Сейчас в СССР даже из океана пролитой крови вновь возрождается эта буржуазность, которую приветствует прагматичное либеральное западничество, равнодушное к набившим оскомину высшим истинам любого рода, и которую нравственно не приемлет почвенничество, стремящееся к поиску духовного идеала.


    Обозревая оба склона…

    Умом можно прекрасно понять наших прагматиков-западников. Привлекающее их взоры западное общество несоизмеримо достойнее человека не столько "пышными пирогами", сколько ценностью свободы — по сравнению с тоталитаризмом. Но если взять иную точку отсчета, то нравственным и эстетическим чувством нельзя не быть на стороне идеалистов-почвенников, которые сегодня могли бы повторить слова К. Леонтьева:

    "Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей всходил на Синай, что эллины строили свои изящные Акрополи, римляне вели Пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арабеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, немецкий или русский буржуа… благодушествовал бы «индивидуально» и «коллективно» на развалинах всего этого прошлого величия?.. Стыдно было бы за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки! (Собр. соч., М., 1912–1914, т. V, с. 426).

    Конечно, почвенники сильно рискуют здесь приблизиться к "ереси утопизма" в ином варианте, стремясь все население демократий побудить к служению высшим ценностям и забывая, что, наверное, все-таки уже хорошо, если общество дает эту возможность тем, кто их для себя открыл и хочет этого служения… Но встает вопрос: неужели российская катастрофа не дала никакого результата, кроме невиданных жертв? Неужели прогресс для России лишь в отступлении к сегодняшней западной модели, которая — "вершина человеческих возможностей"?

    С этим согласиться трудно. Значение нашего чудовищного эксперимента для человечества можно видеть не только в том, что он воочию продемонстрировал "ересь утопизма", вскрыл ее разрушительную суть. Но и в том, что в этой битве более, чем когда-либо, обнажились бездны и высоты человеческого духа, несоизмеримые с мещанским идеалом супермаркета и демократического эгоизма. Принять его было бы обессмысливанием наших жертв, исторической капитуляцией, предательством своего возможного предназначения к чему-то иному.

    Здесь присутствует отблеск еще одной тайны и онтологической дилеммы: взаимосвязи между добром и злом в земном мире, "лежащем во зле"…[21] Во множестве случаев страдание — необходимое условие для возвышающего катарсиса. Лагерный опыт многих зэков-писателей достаточное тому свидетельство в наши дни, и тем более — опыт множества православных подвижников.

    Способно ли российское общество, после своего мученического опыта, к катарсису общественному? Во всяком случае наша задача лежит в этом направлении, а не в усвоении гедонистических идеалов тех благополучных народов, которым пережить подобную экстремальную ситуацию не было дано. Российский опыт может оказаться полезным уроком и для них. Но для этого осознать свой опыт сначала должны мы сами.

    Наиболее остро опыт тоталитаризма ощущается в России. Однако наиболее выпукло он осмыслен русскими философами, которые имели возможность окинуть его взором в рамках общечеловеческой судьбы. Один из них, Г. Федотов, выразил это в следующих словах:

    "Русская эмиграция судьбой и страданием своим поставлена на головокружительную высоту. С той горы, к которой прибило наш ковчег, нам открылись грандиозные перспективы: воистину "все царства мира и слава их" вернее, их позор. В мировой борьбе капитализма и коммунизма мы одни можем видеть оба склона — в Европу и в Россию: действительность, как она есть, без румян и прикрас" ("Новый град", 1932, с. 2).

    Можно сказать, что русские религиозные мыслители увидели на Западе «правду», но и «ложь» демократии, хотя и не соизмеримую с ложью социализма. И отказались от капитуляции перед греховностью мира как «нормой» (ведь не признаем же мы за норму болезни); сочли, что в человеческих силах сужение сферы действия этой «нормы» — не только законодательно-запретительными мерами, но и нравственно-воспитательными.

    Этого невозможно достигнуть без осмысления того, для чего человечеству вообще мир, порядок и благоденствие; в чем наше предназначение после удовлетворения материальных потребностей.

    Для разрешения рассмотренных дилемм необходимо подняться на иной уровень обзора и той, и другой крайностей: отделить ложь от правды у каждого и соединить эти правды. Это будет уровень их синтеза, когда найденное решение будет духовным, но неутопичным; служебным, но не близоруко-прагматичным. При этом рассмотренные выше общественные ценности — социальная справедливость (этическая ценность); свобода (онтологически укорененный дар); экономическая эффективность (ценность прикладного значения) — связываются в треугольник со следующими отношениями:

    — социальная справедливость не должна нарушать свободу и препятствовать экономической эффективности (то есть гасить в людях творческую энергию);

    — свобода не должна вырождаться в вопиющее социальное неравенство и ограничивать экономическую эффективность с другого конца: эгоизмом предпринимателей, оценивающих успех не с точки зрения интересов общества, а лишь своих интересов;

    — экономическая эффективность не должна подчинять себе высшие ценности справедливости и свободы, превращаясь в самодовлеющий экономизм. Это преувеличение экономического «базиса» свойственно не только марксизму (в котором уровень развития производительных сил определяет производственные отношения и всю "надстройку") Экономический материализм присущ и капитализму, когда экономика превращается в почти не зависящее от воли людей чудище, питающееся их эгоизмом и поощряющее в них его постоянное самовоспроизводство, когда в жертву этому экономическому молоху приносятся все ценности цивилизации.

    Очевидно, гармония земной жизни достигается в том случае, когда треугольник из плоской фигуры превращается в пирамиду с вершиной в виде абсолютных духовных ценностей, определяющих и направленность свободы, и критерии справедливости, и ставящих экономическую эффективность в подобающее ей служебное положение.

    Каждая из сторон — Запад и Восток — имеет свои исходные позиции для движения к этому идеалу. И каждая может двигаться — если захочет. Захотеть — уже много. Мы должны захотеть.

    Честно говоря, если учесть особенности русского характера (не слишком стремящегося к благополучию и к рациональной организации жизни), не особенно верится, что Россия когда-либо станет лидером экономического прогресса. Но, может быть, задача России в этом и не заключается. Как писал В. Соловьев, "такой народ… не призван работать над формами и элементами человеческого существования, а только сообщить живую душу, дать жизнь и цельность разорванному и омертвелому человечеству через соединение его с вечным божественным началом" ("Три силы").

    Может быть, такой народ способен приблизиться к идеалу негедонистического общества, когда "общественный пирог" будет не самоцелью, а необходимым средством для достойной человека жизни? И, может быть, начиная в каком-то смысле с нуля, нам будет даже проще ориентироваться на экологически чистую и социально уравновешенную рыночную экономику, которая служила бы человеку, а не порабощала бы его ставкой на непрерывный рост материального потребления?..

    Как бы то ни было, опыт и коммунизма в России, и западных демократий показывает, что человечество подчинено социальному злу в меру своей природной греховности и что зло может проявляться по-своему в разных общественно-политических системах. Сопротивление злу и отвоевание территории у него возможно только путем внутреннего нравственного совершенствования, для чего и нужны абсолютные ориентиры, даваемые нам в откровении свыше и подтверждаемые нашей интуицией.

    Этому и должны служить государственные структуры, в которых поощрялись бы лучшие стороны человеческой природы и не было бы явной пищи для развития худших. Конечно, нельзя забывать, что речь идет о постоянной земной битве между добром и злом, но она имеет смысл независимо от невозможности земной победы над «тьмой». Эта борьба обладает духовной самоценностью как дело защиты мира от сил зла, как расширение границы действия в нем света и потеснения тьмы. Эту благородную цель и поставило себе то движение, которое поначалу имело название "христианский социализм".


    От "христианского социализма" — к социальному христианству

    Формулировка "христианский социализм" в этой статье, как уже сказано, рассматривается лишь в виде тактического русла (конечно, не для партии, а для части общественности) при легальном демонтаже социализма советского. В общем же она неудачна, хотя, нужно сказать, русские философы относились к этому термину по-разному. Попробуем определить их общий знаменатель.

    Так, Бердяев писал:

    "Сходство христианства и социализма утверждают лишь те, которые остаются на поверхности и не проникают в глубину. В глубине же раскрывается полная противоположность и несовместимость христианства и социализма, религии хлеба небесного и хлеба земного. Существует "христианский социализм" и он представляет очень невинное явление, во многом даже заслуживающее сочувствия. Я сам готов признать себя "христианским социалистом". Но "христианский социализм" по существу имеет слишком мало общего с социализмом, почти ничего. Он именуется так лишь по тактическим соображениям, он возник для борьбы против социализма… и проповедовал социальные реформы на христианской основе" ("Философия неравенства").

    с. Л. Франк был еще более категоричен:

    "Понятие "христианский социализм" — поскольку под социализмом разуметь не умонастроение, а некий общественный «строй»… — содержит опасное смешение понятий… С точки зрения христианской веры… предпочтение имеет тот общественный строй или порядок, который в максимальной мере благоприятен развитию и укреплению свободного братско-любовного общения между людьми. Сколь бы это ни казалось парадоксальным, но таким строем оказывается не «социализм», а именно строй, основанный на хозяйственной свободе личности…. Следует уяснить "принципиальное различие между социализмом… и социальными реформами. Социализм есть… замысел принудительного осуществления правды и братства между людьми; в качестве такового он прямо противоречит христианскому сознанию свободного братства во Христе. Идея же социальных реформ и социального законодательства состоит в том, что государство ограничивает хозяйственную свободу там, где она приводит к недопустимой эксплуатации слабых сильными" ("Путь", 1939, с. 60).

    Г.П. Федотов, однако, хотя и признавал, что именно попытка реализации социалистических идеалов "повинна в гибели России", поставил себе "дерзновенную цель": "спасти правду социализма правдой духа и правдой социализма спасти мир" ("Свободные голоса", СПб., 1918, с. 1). Эту цель он пронес через всю жизнь и, например, в 1932 г. писал:

    "Социализм в XIX веке пережил три стадии: утопическую, революционную, реформистскую". Ни одна из них, даже западноевропейская реформистская, не достигла благих целей своего замысла. "Но эта гибель доктринального социализма есть творческая гибель. Если социализм умирает, то сама жизнь социализируется… Создается "общество совершенно нового типа, еще небывалого в истории мира, за которым можно оставить имя социалистического, при всей многозначности своей освященное традицией рабочего движения и пафосом нравственной идеи" ("Новый град", 1932, с. 3).

    И о. Сергий Булгаков против слова «социализм» ничего не имел: "Достоевский говорил иногда: Православие есть наш русский социализм. Он хотел этим сказать, что в нем содержится вдохновение любви и социального равенства, которое отсутствует в безбожном социализме". "В православном предании, в творениях вселенских учителей Церкви (свв. Василия Великого, Иоанна Златоуста и др.) мы имеем совершенно достаточное основание для положительного отношения к социализму, понимаемому в самом общем смысле как отрицание системы эксплуатации, спекуляции, корысти".

    "…русский коммунизм показал с достаточной очевидностью, каким безмерным бедствием он является, будучи осуществляем как жесточайшее насилие с попранием всех личных прав. Однако это именно потому, что душа его есть безбожие и воинствующее богоборчество. Поэтому для него и не существует тех религиозных границ, которые полагаются насилию признанием личной свободы… Однако возможен иной, так сказать, свободный или демократический социализм, и, думается нам, его не миновать истории. И для православия нет никаких причин ему противодействовать, напротив, он является исполнением заповеди любви в социальной жизни… Когда железные клещи безобразного коммунизма, удушающие всякую жизнь, наконец разожмутся, русское православие духовно использует те уроки, которые посланы ему Провидением в дни тяжелых испытаний, в области социального христианства" ("Православие", Париж, 1965).

    Именно это определение — "социальное христианство" — кажется, и есть искомый общий знаменатель в высказанных мнениях. Булгаков определяет его далее так:

    "Речь идет о большем, даже неизмеримо большем, нежели "христианский социализм" в разных его видах, как он существует во всех странах. Речь идет о новом лике христианства общественного, о новом образе церковности и творчества церковного социального… Отец Сергий находил для этого даже догматическое основание, исходя "из общей идеи Церкви… эта идея есть не что иное как идея боговоплощения. Христос принял человеческое естество во всей его полноте и во всем историческом объеме. Освящение и искупление, и конечное преображение относится не только к личному бытию, но и к человеческому роду, к социальному бытию, — о нем вопрошается и по нему судится человек на Страшном Суде. И христианская общественность несет эти новые заветы боговоплощения, которое раскрывается в силе своей во все времена человеческой истории разными своими сторонами, и в наше время хочет раскрыться в области социальной".

    Это время, о котором полвека назад мечтал о. Сергий Булгаков, кажется, наступает. И его трактовка "христианского социализма" может быть тактически полезна легальным реформаторам в СССР — для придания духовной координаты реформам. Конечно, после вскрывшихся чудовищных преступлений против народа советский социализм вряд ли вместит в себя положительное содержание. Но сейчас дело не в том, как правильно окрестить ожидаемого ребенка. Главное — не выплеснуть его, то есть проблему совершенствования социальной справедливости, вместе с водой антитоталитаризма.

    История социализма в России "означает экспериментальную проверку и, в результате ее, самоупразднение социализма", — предвидел Франк еще в 1924 г. ("Религиозно-исторический смысл русской революции"). Это самоупразднение социализма путем доказательства от обратного — основной аргумент и в рассматриваемой нами концепции демонтажа, в которой присутствует интуитивно ощущаемая убежденность в том, что эпоха социализма кончилась.

    Конец этой эпохи, — писал Франк, — есть "крушение вавилонской башни, которая строилась человечеством в течение четырех веков. Путь, на который человечество вступило с эпохи ренессанса и реформации, пройден до последнего конца… Наступает или должна наступить эпоха подлинной зрелости человеческого духа, одинаково чуждой и суровой трансцендентной духовной дисциплине его детства в лице средневековья, и бунтарскому блужданию его юношеского периода. В зрелости идеалы и верования детства снова воскресают в нашей душе, но мы уже не наивно подчиняемся в их лице внешней духовной силе, воспитывающей нас, а истинно свободно воспринимаем их личным свободным духом….


    * * *


    Трудно сказать, какой облик приобретет понятие социализма в ходе официальных реформ. Но такие факты, как снятие запрета с религиозной литературы, публикации работ русских религиозных философов — свидетельствуют о небывалых, глубинно-мировоззренческих процессах, идущих за социалистическим фасадом «перестройки». Так, в журнале "Вопросы философии" (c. 9, 1988) А.В. Гулыга называет исток подлинно русской философии: "Новый завет. Христианская идея свободной личности изначально стала русской идеей". И он призывает: "Наше новое мышление может сегодня опереться на отечественную традицию. Нам нет резона создавать новые ценности, да и никакая философия не в состоянии их создать, она сможет их только выявить, отстаивать, распространять".

    Осознание обществом проблематики на этом уровне важнейший пласт необходимых перемен, по сравнению с которым лишь прикладное значение имеют реформы в экономической, юридической и даже политической областях, на что пока что только и обращают внимание советологи. Многие из них духовную суть идущего в стране процесса до сих пор не рассмотрели.

    Эта глубина осознания проблематики «перестройки» уже присуща значительной части общества. Она отражается в литературе, журнальных статьях, мышлении и делах людей самых разных профессий и на самых разных уровнях по положению в системе власти. Независимо от того, реализуется ли рассмотренная в этой статье «сталкерская» концепция демонтажа, или России предстоит иной путь выхода из тоталитарной «зоны», трудно себе представить, что это воистину выстраданное российским обществом новое мышление марксизм сможет заключить в орвелловские кавычки своей "новоречи".

    Тоталитаризм сейчас сам выдает, как в сказке о Кащее, онтологическую причину своей гибели: он не смог победить реальность, не смог переделать природу мира и человека. Но как насилие, дошедшее до мыслимого предела, тоталитаризм оказался непобедим насилием — ибо для этого оно должно было быть еще большим. Невозможность этого — как физическая, так и этическая сделала нереальным этот вариант, которому политически активная оппозиция режиму, начиная с эмигрантской мечты о "весеннем походе" и до последующей теории "подпольной армии освобождения", отдала столько сил. В сущности, подобные целепостановки выполняли лишь роль сплочения политических организаций, пробуждая чувства жертвенности, служения и братства в их рядах. Основным же результатом их деятельности, вероятно, стало то, что политиками часто рассматривалось как побочное: создание и сохранение вечных ценностей. Тоталитаризм, странным образом, сделал их более действенными как раз на территории своей «зоны», где столь рьяно пытался их искоренить. В сегодняшней России именно они становятся основным оружием против тоталитаризма, разбитое Кащеево яйцо которого не выносит дыхания вечности. Очевидно, ему суждено умереть естественной смертью, даже если агония будет беспокойной.

    Остается повторить, что в этих условиях, в нашей разрушенной стране, христианский поиск национального согласия — единственная политическая позиция, которая есть одновременно и цель для будущего, и средство достижения этой цели.

    Февраль 1989 г.


    Статья была опубликована в самиздатском журнале «Выбор» (Москва. 1989. с. 8), в эмиграции в журналах: "Вестник РХД" (Париж. 1989. с. 157), «Катарсис» (Мюнхен. 1990. с. 5); отрывок — в «Посеве» (Франкфурт-на-Майне, Спец. вып. 1989).


    Западники, почвенники и русская идея

    "И те и другие любили свободу. И те и другие любили Россию, славянофилы как мать, западники как дитя…

    (Н. Бердяев, "Русская идея").

    "Да, мы были противниками…, но очень странными: у нас была одна любовь, но не одинаковая. У них и у нас запало с ранних лет одно сильное… чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы — за пророчество: чувство безграничной, обхватывающей все существование, любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно"

    (А. Герцен, "К.с. Аксаков").

    В этих двух цитатах курсивом отражено то историософское противостояние внутри русской культуры, которое зародилось в XIX в. и в новой форме проявляется в наши дни. Глядя "в разные стороны", западники и славянофилы (чья традиция соответствует в дальнейшем почвенникам) увидели судьбу России в двух разных исторических ракурсах, и на вопрос, — в чем российское призвание? — дали два разных ответа.

    Западники сочли Россию «дитем» в сравнении с "передовой Европой", которую они хотели «догонять». Главной русской особенностью, по их мнению, была социально-правовая отсталость. В то же время первое поколение западников (Чаадаев, Герцен, Грановский) в 1830-е гг. не отрицало своеобразия России и ее особой миссии в истории. Даже "неистовый Виссарион" Белинский писал: "Каждый народ играет в великом семействе человеческого рода свою особую, назначенную ему Провидением, роль"; "только живя самобытной жизнью, каждый народ может принести долю в сокровищницу человечества" ("Литературные мечтания"). И даже антипатриотичность провоцирующих философических писем Чаадаева не помешала ему позже написать, что "придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы" (1835 г, письмо Тургеневу) А в "Апологии сумасшедшего" (1837) Чаадаев утверждал: "Я полагаю, что мы пришли после других, для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия". И еще: …мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество".

    Тогдашние западники еще не были оторваны от религии, для многих из них она была волнующим вопросом, правда, скорее личного, а не историософского порядка. В отходе от религиозного (православного) понимания истории и образовалась развилка, отделявшая их от славянофилов.

    Западничество созревало как русский плод самоуверенного европейского Просвещения, упрощавшего сложность бытия до материального уровня, и их взгляд на российскую судьбу, как видно из цитат в начале статьи, исходил из развивавшегося тогда в Европе секулярного «пророчества» о прогрессе, в русле которого они и надеялись на ведущую роль «юной» России. Славянофилы же, предвидя разрушительность этого «прогресса», искали понимание своеобразия российского пути не в секулярном европейском будущем, а в русском христианском прошлом. Пример этого различия: отношение к крестьянской общине, в которой западники видели готовую «социалистическую» форму (А. Герцен), а славянофилы — религиозно-нравственный «хор» (К. Аксаков).

    Славянофилы верили в мировоззренческое отличие русского пути от рационального западного, ощущали Православие как определяющую координату российского жизненного уклада, призывали развивать свои дары, а не копировать чужие. Однако Европа отталкивала их взоры лишь в своем обмельчавшем виде, тогда как в ее глубине они видели "страну святых чудес" (А.с. Хомяков) и свой первый журнал назвали «Европеец». То есть они не отрывали себя от западной христианской культуры, а лишь брали для ее оценки более крупный исторический масштаб, более требовательно относились к ней, острее видели ее недостатки и верили, что призвание России облагородить европейскую цивилизацию, преодолеть ее противоречия в высшем синтезе.

    Как писал И.В. Киреевский: "Мы возвратим права истинной религии, изящное согласим с нравственностью, возбудим любовь к правде, глупый либерализм заменим уважением законов и чистоту жизни возвысим над чистотой слога" (1827 г., письмо Кошелеву). В то же время он считал, что в отрыве друг от друга ставки на "чисто русское" или на "чисто западное" — ложны и односторонни. В частности, "оторвавшись от Европы, мы перестаем быть общечеловеческой национальностью".[22]

    Резюмируя, можно сказать, что первоначально оба крыла — западническое и почвенническое — хотя и по-разному ощущали свою принадлежность к общеевропейскому процессу и оба были все же национальными. Они были творчески необходимы друг другу; русская культура XIX в. развивалась как бы в магнитном поле между этих двух полюсов, питаясь его энергией.

    Эта энергия, однако, вышла из-под контроля в дальнейшей борьбе между этими двумя полюсами, несшими в себе действительно несовместимые духовные заряды. В разразившейся катастрофе соответственно духу времени победило «прогрессивное» западническое учение, доведенное в коммунизме до крайних, враждебных всей русской жизни выводов.


    * * *


    Устойчивый порок западников заключается в том самоуверенном нигилизме, который был подмечен за ними еще в XIX в. Н.Н. Страховым: "сперва отречение от своего, а потом и от чужого". Можно уточнить в применении к сегодняшнему дню: непонимание и своего, и чужого. В сборнике «Вехи» (1909) с. Н. Булгаков в этой связи писал, что "на многоветвистом дереве западной цивилизации, своими корнями идущем глубоко в историю", атеисты-западники "облюбовали только одну ветвь" в полной уверенности, что присваивают истинно европейскую цивилизацию. Не менее актуально эти слова звучат в наши дни. Ибо наши западники и сегодня ориентируются не на фундамент христианских ценностей в западной культуре, а на ее плоды — такие, как свобода и непреходящая ценность личности, забывая, что они выросли именно на этом фундаменте (человек достоин уважения как созданный "по образу и подобию Божию", и лишь перед Богом все люди равны).

    Еще печальнее, что наши западники неспособны отличить эту свободу от современного разложения той же культуры с такими ее плодами, как гедонистическое смешение высших и низших уровней человеческой природы (в этом смысл "сексуальной революции"), ориентация искусства на инстинкты и его рыночное опошление (массовая культура), «плюралистическое» оправдание греха…

    Сегодня уже и Запад не тот, что был в начале XIX в., и западники не те. Интеллигенции начала века, которую критиковали «Вехи», при всей ложности ее ценностей были свойственны нравственный максимализм, жертвенность; нынешние же западники открыто восхищаются тем самым западным мещанством и равнодушием к истине, которое (пусть в разной степени) отвергали оба фланга русской интеллигенции в XIX в.

    Вспомним, что близкое знакомство с реальным Западом уже тогда приводило к разочарованию многие наши умы, поначалу преклонявшиеся перед ним, — это произошло, например, с Гоголем, Герценом, Одоевским, Фонвизиным, Страховым, Киреевским. П.В. Анненков писал в этой связи о Белинском:

    "С ним случилось то, что потом не раз повторялось со многими из наших самых рьяных западников, когда они делались туристами: они чувствовали себя как бы обманутыми Европой". Многие могли бы сказать вместе с Герценом: "Начавши с крика радости при переезде через границу, я окончил моим духовным возвращением на родину". Это же явление заметно и в русской части третьей эмиграции. Как верно подметил московский самиздатский автор В.В. Аксючиц: западничество, особенно современное, есть "специальная установка сознания на восприятие фикций европейской культуры".

    Эта установка приобретается тем легче, чем больше поводов для отталкивания от неблагополучия дома: "если у нас все так лживо и плохо, то в «противоположной» общественной системе все автоматически должно быть правдиво и хорошо". Сегодня эта установка может оказаться для нашей обессиленной страны не только очередным самообманом, но и последним ударом, после которого мы прекратим свое национальное существование, превратившись в территорию для разгула космополитической энтропии, — именно она уже хлещет в прорубаемое заново окно в Европу. Ибо слишком сильно разрушен наш нравственный фундамент, который мог бы обезвредить новые для нас яды цивилизации.

    Западнический либерализм имеет смысл лишь в утверждении свободы от тоталитарного насилия, то есть в отрицательном аспекте реформ. В этом смысле почвенники могли бы приветствовать западничество как союзника. Но вряд ли уже союз на отрицательной платформе кого-либо удовлетворит. В положительном же смысле, как писал с. Л. Франк о дореволюционной либеральной интеллигенции, — у нее нет конструктивных идей: "Слабость русского либерализма есть слабость всякого позитивизма и агностицизма перед лицом материализма… Это "слабость осторожного, чуткого к жизненной сложности нигилизма перед нигилизмом прямолинейным… Организующую силу имеют лишь великие положительные идеи…зажигающие веру в свою самодовлеющую и первичную ценность. В русском же либерализме вера в ценность духовных начал нации, государства, права и свободы остается философски не уясненной и религиозно не вдохновленной…Вот почему, в борьбе с разрушающим нигилизмом социалистических партий, русский либерализм мог мечтать только логическими аргументами… переубедить своего противника, в котором он продолжал видеть скорее неразумного союзника" (в общей борьбе против православной монархии).

    "Подобно социалистам, либералы: слишком веровали в легкую осуществимость механических, внешних реформ чисто отрицательного характера" и их деятельность обессиливалась отсутствием чутья к "духовным корням реальности, к внутренним силам добра и зла в общественной жизни" (1918, "Из глубины"). Именно в этом главная слабость и сегодняшнего западничества, лишенного национального самосознания. Нечувствие западниками нации как духовного явления имеет две разновидности: интернационализм и космополитизм. Оба явления нигилистические, только одно провозгласило объединение пролетариев, у которых "нет отечества", другое объединяет столь же денационализированную "образованщину".

    Даже западники, считающие себя христианами, слишком часто отказываются видеть между ценностью личности и всеединством человечества перед лицом Бога существование промежуточных ступеней, одна из которых — нация.


    "Они считают, что задачи христианина лежат только в плоскости личного самосовершенствования: мол, ведь много раз было сказано апостолом Павлом: "нет различия между иудеем и эллином" (Рим. 10:12; Кол. 3:11 и др.)… Такие цитаты, вырванные из контекста, приводятся очень часто. Однако их контекст совершенно ясно говорит о том, что только в наивысших уровнях духа, в соизмерении с Царством Божиим "Нет уже иудея, ни язычника; нет раба ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе" (Гал. 3:28–29). Неразумно ведь из этих слов выводить, что в земной жизни нет "ни мужеского пола, ни женского" — так же и в отношении народов.

    Более того: в Новом завете многократно подтверждается, что в земной жизни именно народы — деятели истории. Христос говорит своим ученикам: "идите, научите все народы" (Мф. 28:19); это подтверждается схождением Святого духа на апостолов, которые обрели знание "иных языков" (Деян. 2:4); причем "все народы" сохраняются до конца времен, когда Господь будет их судить (Мф. 25:32). Это говорит о том, что не только человек, но и народ наделен каким-то личностным качеством — только в этом случае к нему применимы нравственные требования и суд. Нация — соборная личность — так это выразил Достоевский… Поэтому мы вправе применять к нации понятия ответственности, воли, судьбы. Мы вправе иметь для этой ступеньки и общественный идеал" — русскую идею. (Назаров М. "Русская идея и современность". 1990) [Прим. 1998 г. ]


    Нигилизм этого типа демонстрирует, например, Г. Андреев (Файн), предлагая такой критерий «интеллигентности»: "Прежде всего — сознание самодовлеющей ценности человеческой личности", причем сама личность понимается так: "Моя святая святых — это человеческое тело, ум, талант, вдохновенье, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние ни проявлялись". "Для интеллигента личная свобода — это не только высшая, но и единственно безусловная ценность" ("Грани", 1989, с. 154)…

    Если что-то «религиозное» в этих словах и можно видеть, то лишь самообожествление человека (выделено нами курсивом), то есть «религию» гуманизма, против которой выступали авторы «Вех». Не удивительно, что они сами не относили себя к разряду «интеллигенции». В практическом жизненном строительстве такой «христианский» нигилизм тоже оказывается бесплодным. К нему тоже применима классическая характеристика западничества: люди, "объединяемые идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей" (Г.П. Федотов, «Версты», 1926, с. 2).


    * * *


    Нечувствие сегодняшних западников к проблемам этого уровня закрывает им взор также и на противоречие между их стремлением послужить на благо своей стране и рецептами западных пропагандистов, цели которых иные: не возрождение России, а "мутация русского духа".


    Так эту идеологическую цель в отношении России сформулировал Б. Парамонов, ведущий программы "Русская идея" на американском радио «Свобода»: необходима "мутация русского духа" от Православия к "новому типу морали… на твердой почве просвещенного эгоистического интереса" (7/8.3.89); "нужно выбить русский народ из традиции" (3.12.89). Мы уже отмечали, что "христианское смирение при этом трактуется как "рабскость души", нравственный максимализм как "православный фашизм", цельность русского мироощущения как «тоталитарность», а вера в единую Истину — как психическое отклонение… До сих пор в этом «анализе» отличались обретшие свободу самовыражения представители "третьей эмиграции"… С началом перестройки те же заявления множатся и в советской печати — из уст их не выехавших единомышленников. Всех их, как и западных советологов, объединяет нечувствие абсолютных ценностей — это хорошо демонстрирует с. Чупринин, утверждая, что различие между русской идеей и тоталитаризмом "не в разности ориентиров и путей, а в степени «продвинутости» по общему для всех них пути" ("Знамя", 1990, с. 1)… ("Русская идея и современность").

    Не удивительно, что в годы «перестройки» эта радиостанция стала совместным рупором западников в СССР и эмиграции. Подробнее о политике этого мощнейшего радио, которое наглядно выдает цели США, а также о борьбе русской эмиграции против этой политики см. в нашей статье "О радиоголосах, эмиграции и России" ("Вече", Мюнхен, с. 37. 1990; «Слово», М. с.10. 1992) и в сборнике "Радио Свобода в борьбе за мир… (Мюнхен-Москва. 1992). [Прим. 1998 г. ]


    Предлагаемый ими выбор между двумя вариантами: или американизм, или тоталитаризм, — есть пропагандное упрощение, и жаль, что многие наши "прорабы перестройки" надевают на себя эти шоры.

    При наличии столь скудного выбора им не остается ничего иного, как втискивать в «тоталитаризм» всю русскую историю, "тысячелетнюю рабу", и следовать совету маркиза де Кюстина: "здесь все нужно разрушить и заново создать народ". Родство западников с подобной советологией проявляется и в том, что причины тоталитаризма часто объясняются национальными особенностями русского народа при игнорировании особенностей марксистской идеологии.

    В XIX в. Достоевский еще мог написать, что "все споры и разъединения наши произошли лишь от ошибок и отклонений ума, а не сердца, и вот в этом-то определении и заключается все существенное наших разъединений". К началу XX в. сложилась ситуация, к которой применимы его дальнейшие слова: "Ошибки и недоумения ума исчезают скорее и бесследнее, чем ошибки сердца… Ошибки сердца есть вещь страшно важная: это есть уже зараженный дух иногда даже всей нации, несущий с собою весьма часто такую степень слепоты, которая не излечивается даже ни перед какими фактами…напротив, перерабатывающая эти факты на свой лад, ассимилирующая их с своим зараженным духом, при чем происходит даже так, что скорее умрет вся нация, сознательно, то есть даже поняв слепоту свою, но не желая уже излечиваться… (Дневник писателя, январь 1877).

    В сущности, реализовав в XX в. совет де Кюстина, западничество в России историософски изжило себя и западником сегодня можно быть, лишь слепо и бессердечно игнорируя причины и итоги этого эксперимента. Ведь современное космополитичное западничество — наследник не столько западников XIX в., сколько их выродившегося потомства: того революционного течения, с которым спорили «Вехи» и которое, победив, кроваво господствовало последние 70 лет нашей истории…

    Тогда как почвенничество приняло на себя в России основной удар интернационального тоталитаризма. Не удивительно поэтому, что оно и сейчас еще в болевом шоке, — чем только и можно объяснить подозрительность, излишнюю категоричность в выявлении врагов России, неотмежевание от символов учения, которое ее же в свое время пыталось уничтожить.

    Впрочем, неотмежевания такого рода — применяются ли они в тактических целях, или по инерции — встречаются у обеих сторон. Примеры тому из лагеря западников — выступление М. Шатрова против печатания А. Солженицына; статья Р. Медведева против «антисоциалиста» И. Шафаревича ("Московские новости" 1988, с. 24); панегирик Т. Ивановой недавно изданному цитатнику «основоположников» с рекомендацией его школьникам и всем, "кто хотел бы окрепнуть духом в борьбе, найти аргументы в пользу коммунистической идеи" ("Книжное обозрение", 1989, с. 44).

    Даже если у почвенников и в самом деле можно чаще встретить советские "родимые пятна", то не оттого, что они им нравятся, а оттого, что в их шкале ценностей сегодня важнее борьба "за что", а не "против чего", которое и без того находится в отступлении. Почвенничество прорастает через отмирающие догмы, в действенность которых уже почти никто не верит. Оно преодолевает тоталитаризм утверждением подлинных национальных ценностей, и можно спорить лишь о границе допустимых компромиссов. Западники же до сих пор отвергают лишь политические следствия "русского тоталитаризма", не анализируя его подлинных — духовных — причин в общеевропейском прошлом.

    Соответственно и рецепты западников поверхностны. Главною ценностью они провозглашают свободу, — но без осознания, что она раскрепощает и лучшие, и худшие стороны человеческой природы. Причем скольжение вниз требует меньше усилий, чем подъем вверх. Западный мир это ясно демонстрирует. Либералистическая теория, что сумма эгоизмов автоматически обеспечивает здоровье общества, — все больше оказывается очередной утопией, которая приближается к саморазоблачительному концу. Капитуляция перед греховностью человека ведет к энтропии духа: в таком человечестве трагическое развитие запрограммировано. Логическое завершение этой тенденции — все тот же саморазрушительный Апокалипсис, репетиция которого состоялась в России на основе другого соблазна. Статья И. Шафаревича в "Новом мире" (1989, с. 7) верно вскрывает общий корень этих двух «прогрессивных» утопий: материалистическое понимание прогресса.


    * * *


    Не лишено справедливости замечание, что западники противопоставляли реальной России идеализированную Европу, славянофилы же реальной Европе — свой идеал России. При кажущемся равенстве этих формул в идеале славянофильства-почвенничества содержится все же нечто большее: в нем есть духовное усилие к преображению, к преодолению греховности человека — русская идея. Это импульс к самосовершенствованию не только на индивидуальном, но и на общенациональном уровне, задаваемый христианством.


    "Наши противники говорят, мол, все это — утопизм; человек — существо несовершенное, греховное, поэтому утопична и русская идея. Если уж использовать это неточное слово, то это «утопизм» особого рода. Русская идея «утопична» ровно настолько, насколько «утопично» само христианство, которое ставит перед человеком бесконечно высокую цель подражания Христу. Мы не считаем, что в этом мире, испорченном грехопадением, нам по силам создать "рай на земле"… Мы утверждаем другое: человеку, созданному по образу и подобию Божию, дана возможность неограниченного самосовершенствования, раскрытия и очищения в себе этого образа и подобия. Близко к истине кто-то выразил это и на светском языке: "Идеалы — как звезды: они недостижимы, но по ним мы определяем свой путь". Так вот: наша звезда — Вифлеемская, а наш идеал — Святая Русь…

    Русская идея — это замысел Божий о России, то, для чего Россия предназначена в мире… Он познается нами лишь в истории — религиозной интуицией, ответно, постепенно, как наш национальный идеал" Причем "замысел Божий — не есть автоматическое предрешение будущего, для которого ничего не надо делать, мол, все само осуществится. Так как человеку дана свобода воли, этот Замысел может проявляться в судьбе народа как закон с двоякой неизбежностью, о чем писал В. Соловьев: если народ познаёт Божий замысел о себе и следует ему — этот замысел действует в его истории как закон жизни; если народ не прилагает усилий познать этот Замысел и не следует ему — тот же закон становится для народа законом смерти: народ увядает, не выполнив своего призвания, как растение, не выпустившее генетически заложенного в нем цветка" ("Русская идея и современность"). [Прим, 1998 г. ]


    Капиталистический же Запад — плод рационалистического снижения христианского идеала; он приспособился под греховность человеческой природы, отказавшись от попыток восхождения вверх.

    Поэтому русская идея приобретает сегодня особенное значение как единственная защита российского корабля в открывающемся бурном мировом океане. Тогда как реализацию западнической утопии можно сравнить с открытием кингстонов: для надежд на эту «панацею» сегодня еще меньше шансов, чем их было в начале века.

    И дело не только в отсутствии у России так называемых демократических традиций (они есть: вече, земские соборы, крестьянский сход, земское самоуправление, — но предусматривают единые духовные ценности, а не этический плюрализм; именно поэтому был неудачен опыт Думы, которая оказалась не на высоте стоявших перед Россией задач). Дело, видимо, и в другой структуре русского самосознания, которое делает невозможным копирование западных плюралистических моделей. Бердяев правильно писал, что "от прикосновения Запада в русской душе произошел настоящий переворот и переворот в совершенно ином направлении, чем путь западной цивилизации. Влияние Запада на Россию было совершенно парадоксально, оно не привило русской душе западные нормы" Наоборот, это влияние раскрыло в ней разрушительные силы: в отличие от Запада "в России просвещение и культура низвергали нормы, уничтожали перегородки, вскрывали революционную динамику" ("Истоки и смысл русского коммунизма").

    Это происходило вследствие более цельного и максималистского русского мироощущения,[23] к которому плюрализм не мог привиться как релятивизация истины. Эта особенность России проявилась уже в максималистском восприятии христианства: "в самой полноте и чистоте того выражения, которое Христианское учение получило в ней во всем объеме ее общественного и частного быта" (И. Киреевский). Так и атеистическое учение было воспринято "орденом интеллигенции" как всепоглощающая вера, устоять против которой цельный российский корабль не смог, в отличие от западного корабля с его плюралистическими переборками, не дававшими ему потонуть при пробоине в том или ином отсеке.

    Легко заметить, что в русском православном богослужении и церковном искусстве изначально присутствует более строгое, аскетически-духовное понимание красоты — в сравнении с западным. Этим объясняется и отсутствие скульптуры в наших храмах: она воспринималась бы как огрубление священного содержания, как чрезмерное смешение его с материей, с плотью. И лишь по мере обмирщения, после внедрения Петром I западных новшеств, в русской иконописи и церковной архитектуре появляется типичная для западного церковного искусства чувственность, некоторый натурализм, украшательство.

    Или взять область права: в русском ощущении правовые нормы имеют лишь оградительно-упорядочивающий, структурный смысл; они не самодостаточны, ибо структура — это еще не самостоятельное положительное содержание. Западная же общественная мысль в своем рационализме полагается на самодостаточность механическо-правовых норм, порою абсолютизируя их. Поэтому, как отмечали славянофилы, на Западе право все чаще диктует этику поведения, в русском же восприятии наоборот — этика как высшая ценность должна определять право — ценность хоть и необходимую, но служебную.

    Рационалистический уклон заметен и в западном богословии: стремление рационально обосновать и авторитет Церкви (догмат о "непогрешимости папы"), и саму благодать (она понимается как Божественная «амнистия» человеку, которую он оплачивает добрыми делами); и даже эти добрые дела имеют количественную меру, а их излишки могут передаваться другим в виде «индульгенции» ("Русская идея и современность"). [Прим. 1998 г.]

    Воздействие "единственно верного учения" на сознание нашей интеллигенции Достоевский предвидел как нашествие духовных вирусов — «трихинов»: "страшную, неслыханную, невиданную моровую язву", которой "мир осужден в жертву" и от которой многие должны погибнуть, а прочие зараженные — будут считать себя как никогда "умными и непоколебимыми в истине". "Все были в тревоге и не понимали друг друга… не могли согласиться, что считать злом, что добром… Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе… (описание бреда Раскольникова).

    Лишь в этом смысле верно, что революция в России объясняется "национальными особенностями русского народа": в том, что его организм оказался наиболее беззащитен против вирусов. Но это не дает оснований ни Бердяеву объяснять ее "детерминированностью русской историей" (смешивая «цельность» и «тоталитарность» русского характера), ни кому-то выхватывать из очень небрежных формулировок бердяевской книги (цитированной выше и ныне популярной в России) доказательства того, что ответствен за катастрофу русский народ, очень хотевший ее и поэтому пошедший за большевиками (Б. Сарнов. "Литературная газета", 29.3.1989). В столь радостном подхватывании этого соблазна Бердяева как национал-большевиками, так и космополитами-русофобами происходит взаимная аннигиляция их расхожих мифов. Во времена Бердяева не было коммунистических Китая, Кубы, Албании, Камбоджи, но те, кто его цитирует сегодня, должны все же задуматься, какая "национальная идея" детерминировала такие же режимы там…

    Если что Бердяев в своей книге и доказывает, так это не "национальные корни русского коммунизма", а непригодность русского народа для западной модели сегодняшнего уже не только политического, но и этического плюрализма. Поэтому почвенничество, способное наполнить русскую цельность этически цельным содержанием, является единственной жизнеспособной альтернативой для будущего.[24]

    Мне кажется, что эта душевная цельность, пусть в искаженном виде, сохранилась в русском народе несмотря на весь "генетический урон", о котором пишет В. Солоухин в работе "Читая Ленина". Духовное поле народа определяется не «генами» какой-то его части, а национальной традицией, которая может быть уничтожена лишь вместе со всем народом. Поэтому и сегодняшнее его состояние — ожесточенность, рост преступности, нравственный упадок в широких слоях — не основание для окончательного пессимизма. Вспомним еще раз Достоевского:

    "Чтоб судить о нравственной силе народа и о том, к чему он способен в будущем, надо брать в соображение не ту степень безобразия, до которого он временно и даже хотя бы и в большинстве своем может унизиться, а надо брать в соображение лишь ту высоту духа, на которую он может подняться, когда придет тому срок. Ибо безобразие есть несчастье временное, всегда почти зависящее от обстоятельств, предшествовавших и преходящих, от рабства, от векового гнета, от загрубелости, а дар великодушия есть дар вечный, стихийный дар, родившийся вместе с народом и тем более чтимый, если и в продолжение веков рабства, тяготы и нищеты он все-таки уцелеет неповрежденный, в сердце этого народа" ("Дневник писателя", январь 1877 г.).


    * * *


    Таким образом, осознание масштабов «перестройки» не должно ограничиваться лишь рамками одной страны — СССР. Реформы следует рассматривать в мировом контексте. Во-первых, потому, что эксперимент, поставленный над Россией, берет свои истоки в идеях западноевропейской цивилизации и может быть надежно преодолен лишь с учетом ее опыта. Во-вторых, потому, что западное общество само переживает кризис и должно искать выхода из него в том же направлении, что и мы.

    То есть необходимо осознать несовершенство природы человека и то, как в условиях свободы и несвободы проявляются его темные и светлые стороны.

    И если при этом, подобно славянофилам, искать некий оптимальный синтез западничества и почвенничества, то он, конечно, гораздо ближе к почвеннической традиции это верно и для прошлого века, и особенно для нынешнего. Потому что синтез есть новая ступень познания целого, он возможен при осознании всего масштаба российской истории, а не одних лишь мутаций Нового времени. Мировоззрение почвенников, осмысляющее судьбу России в ее религиозно понимаемой, бытийственной целостности, именно потому проникнуто убежденностью в своей духовной правоте, поскольку ему доступно и понимание того, почему западники на бездуховном уровне субъективно полагают, что правы они.

    В заключение следует сказать, что космополитом стать просто, тогда как национальное самосознание требует длительного созревания. После казенного злоупотребления патриотизмом не все открывают в нем для себя жизненно важную ценность — к таким людям следует проявлять терпение. Вдумчивых западников, как и в XIX в., вылечит от иллюзий и "ошибок ума" сам Запад: "не столько от споров и разъяснении логических, сколько неотразимою логикой событий живой, действительной жизни, которые весьма часто, сами в себе, заключают необходимый и правильный вывод" (Достоевский Ф. "Дневник писателя", январь 1877 г.). Тем же, у кого непреодолимые препятствия и "ошибки сердца" исключают причастность к российской судьбе во всей ее исторической полноте, — разумнее согласиться на мирное сосуществование с русской культурой, осознав, что народ не может подлаживать к ним свою историю и судьбу.

    Декабрь 1989 г.


    Первый вариант статьи: "Наш современник" (М. 1990. с. 9). Доклад "Русская идея и современность", отрывки из которого приведены в сносках, был прочитан на VI Всезарубежном съезде русской православной молодежи в Монреале в августе 1990 г.; напечатан в газете «Единение» (Сидней. 1991. с. 1–4), сербском журнале "Нове идеje" (1992, jан. — фебр.); отдельной брошюрой (М., 1991; Ставрополь, 1992); в сокращении в сборнике "Русский крест" (СПб. 1994) и др. изданиях.


    Ниже — еще один отрывок из доклада "Русская идея и современность".


    В прошлом разговоры о русской идее выглядели как романтическая неудовлетворенность западным рационализмом и несовершенством человеческого бытия. В сегодняшнем мире, при небывалом нарастании греха, речь идет не об отстаивании русской особенности, а о единственном пути спасения мира…

    Русские грешат не меньше других народов, писал Достоевский, но они воспринимают грех именно как грех, не ища ему оправдания. Так это или нет, но сегодня в этих словах можно видеть глубочайшее различие между прежним состоянием всего мира и сегодняшним. Сегодня размыто ощущение между добром и злом, утрачены сами критерии греха, что позволяет злу выступать под маской добра. Маска марксизма уже сброшена. Но на Западе силы зла избрали другую маску — и лицо стоящего за ней увидено далеко не всеми.

    Прежде всего его не рассмотрели наши западники, которые судят о Западе именно по этой маске: высокий уровень жизни, личные свободы. "Прорабы перестройки" в сегодняшнем СССР стремятся вернуть Россию в "общечеловеческую семью" народов, не отдавая себе отчета в проблемах этой «семьи». Свобода, демократия, рынок выдвигаются в виде некоей панацеи, которая автоматически оздоровит страну. Отсутствует понимание того, что все это действует лишь при правильном духовном наполнении, при ощущении абсолютных ценностей. Западные демократии существуют в историческом масштабе очень короткий срок, и сохранившийся на Западе христианский фундамент еще скрепляет их. Но что будет по мере дальнейшего разрушения этого фундамента?

    Непонимание этого царит и на самом Западе: такова нашумевшая статья американца Ф. Фукуямы "Конец истории" — о том, что в западном мире уже достигнуто окончательное общество, лучше которого ничего не возможно; общество, в котором идеологическое творчество заменяется экономическим расчетом, комбинацией хозяйственно-экономических мотивов. Сходные мысли рассмотрены в книге француза Ж. Бодрийяра «Америка»: Америка — это «рай», ибо американцы осуществили "выход из истории и культуры", у них "мир без прошлого и без будущего — только настоящее"; и "человечество неизбежно придет к американской модели", но "добиться американского результата можно только путем отказа от старого культурного багажа, чтобы не сказать хлама", ибо традиционная "культура связывает", "Будущее принадлежит людям, забывшим о своем происхождении…тем, кто не отяготил себя старыми европейскими ценностями и идеалами" (цит. по радио «Свобода» 22.2.89)

    Здесь верно подмечены черты американской цивилизации, бросающиеся в глаза европейцу, но истолкованы они в безрелигиозном духе: "Спасение не в Боге, не в государстве, а в идеальной форме практической организации жизни". А что касается Истины: "верно лишь то, что работает" (радио "Свобода")…

    То есть, самодовольное непонимание России Западом коренится в разном отношении к целям цивилизации, и фраза "Спасение не в Боге… — грозит обернуться иным "концом истории": апокалипсисом. Зерно предоставленного самому себе человеческого эгоизма неизбежно даст такой плод; саморазрушение здесь запрограммировано думаю, в этом смысл слов апостола Павла: …тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь" (2 Фес. 2:7–8). На этом уровне русская идея есть стремление выполнить роль Удерживающего.

    Характерное саморазоблачение западной утопии дает один из главных противников русской идеи — А. Янов. Он пишет, что отцы американской конституции "не верили, что добродетель способна когда-либо нейтрализовать порок, "вместо этого отцы конституции полагались на способность порока нейтрализовать порок" ("Русская идея и 2000-й год", Нью-Йорк, 1988). Вслушаемся в эти слова, это прямое указание на того, «кто» стоит за маской современной западной утопии.

    Устойчивое общество нельзя построить на пороке. Ведь выбивать порок пороком, как клин клином, нельзя до бесконечности: когда-то треснет, расколется сам ствол жизни, в который забивают все более крупные клинья… А размер «клиньев» все растет, особенно в области науки, мнящей себя "по ту сторону добра и зла". Радио «Свобода» (10.7.90) гордо сообщило о новом достижении американских ученых: бычкам вводятся человеческие гены, ускоряющие прибавку мяса… В этом можно видеть символ материального самопожирания человечества, забывшего, что "кроткие наследуют землю" (Мф. 5.5)…

    Сама западная экономическая система построена на принципе непрерывного роста, и ей требуются все более крупные «клинья». А когда вся земля освоена, — новые рынки сбыта уже ищутся не на заморских территориях, а в духовном мире самого человека, в огромном континенте его инстинктов, где открываются и поощряются все новые виды потребностей и удовольствий.

    Происходит энтропийный процесс смешения высших и низших уровней человеческого бытия… Это видно в понимании свободы: плюрализм из естественного уважения к свободе человека превратился на Западе в агрессивную войну против тех, кто не разделяет равнодушного отношения к Истине.

    Эту агрессию можно видеть и в отношении к русской идее. Янов утверждает, что она "во сто крат опасней советских похождений в Африке", и настойчиво рекомендует западным политикам: "Если за последнее полутысячелетие существовал момент, когда Западу была жизненно необходима точная, продуманная и мощная стратегия, способная повлиять на исторический выбор России, то этот момент наступил сейчас, в ядерный век, перед лицом ее развертывающегося на наших глазах национального кризиса". Эта стратегия, похоже, проводится в жизнь…

    Еще в прошлом веке эти агрессивно-плюралистические идеи, хоть и были в наступлении, но не господствовали над миром открыто. Они были вынуждены маскироваться. Сегодня эти идеи приобрели вид некоей вселенской миссии космополитической демократии (в духе Фукуямы), в распоряжении которой мощнейшие экономические и финансовые инструменты. В этих условиях отстаивание русской идеи может превратиться в еще один виток противостояния между Востоком и Западом. Причем задачу космополитических сил Запада облегчает и экономическая катастрофа социализма, и иллюзорные надежды многих людей в России на бескорыстную помощь "свободного мира".

    Однако мы не можем уклониться от этого противостояния: сегодня русская идея как идея христианской цивилизации приобретает всечеловеческий аспект не потому, что мы выдвигаем эту претензию, а потому, что спасение мира возможно лишь на этом пути… Ради этой цели стоит быть русским.

    Август 1990 г.


    Вселенские корни и призвание славянской культуры

    В наши времена никакими материально-экономическими выгодами, ни в какой империи не удержать народы, созревшие для самостоятельности и стремящиеся к ней. Для обоснования единства нужны иные аргументы.

    Но национальный вопрос по отношению к сегодняшней России все чаще ставится более радикально: смеем ли мы, русские, вообще желать той или иной формы общности с каким-либо другим народом? Нет ли уже в этом посягательства на его национальное самовыражение, высшей формой которого всегда должна быть полная государственная независимость?

    Ответ, наиболее распространенный как в среде западных советологов, так и в правозащитном движении в СССР, категоричен: подобное стремление к государственной общности — реакционно и есть не что иное, как империализм. Пример такого подхода — "Заявление по украинскому вопросу" в журнале «Континент», 12. Возможно, именно так проблема заостряется из-за ненормальности межнациональных отношений в СССР. Но такое положение не вечно. Ниже предлагается иная точка зрения с ориентиром на послетоталитарное будущее.

    Это попытка объяснить стремление тех, кто хотел бы сохранить единство, прежде всего славянских народов нашей страны, не только из чувства "сидящих в одной лодке", но и на основе духовной близости Попытка показать, что наши народы не просто «какие-то» друг для друга. Что возможность государственной независимости ценность не единственная и не высшая. Что в нашем единении есть тоже высокая цель. Ведь само добровольное объединение (а иное и немыслимо) возможно лишь при этом условии, оно должно обладать очевидной для всех ценностью — высшей, чем существование врозь.

    Христианское понимание ценностей представляет собой иерархическую лестницу, верхние ступени которой не отменяют собой нижние, а опираются на них. Так, между личностью человека и духовным всеединством человечества перед лицом Бога есть промежуточные уровни. Наиболее ярко выраженные и устойчивые из них — семья и нация. Но они не исчерпывают всей шкалы. На наднациональном уровне можно видеть сообщества народов, объединенных по культурно-историческому и религиозному типу, — например, ярко выраженное единство мусульманских стран. На этом уровне и следует искать ценности, которые оправдывают сохранение и развитие славянского единства.

    Перечень исторических ударов по этому единству огромен:

    1) татаро-монгольское нашествие в XIII в., которое было первопричиной расщепления единого древа Руси на три ветви;

    2) «латинизация», в результате которой западные области Руси были втянуты в чуждую русскому духу орбиту;

    3) австро-германская политика поощрения сепаратизмов с целью расчленения России, набравшая обороты в период первой мировой войны; и, наконец,

    4) большевизм.

    Последствия этих ударов отразились на всех трех ветвях, и если в дальнейшем изложении основное внимание уделено Украине, то лишь потому, что на самосознании ее интеллигенции это сказалось больше всего.

    Коммунистическая идеология нанесла огромный ущерб межнациональным взаимоотношениям в нашей стране. Первым ее результатом стала завлекающая раздача республиканских статусов и произвольно-великодушное проведение многих границ (все равно нациям скоро предстояло «отмереть», а границы должна была поглотить мировая революция — вот когда были заложены мины будущих Карабахов…). Но поощрение окраинных национализмов, в частности «украинизация» в 1920-е гг., были для интернационалистической власти лишь временным средством искоренения главного врага: "русской буржуазной", то есть национальной, культуры и православной традиции (это подчеркивал Ленин). Вскоре выявилась фиктивность провозглашенных республик, породив чувство обманутости. Наступил следующий этап: тоталитарная нивелировка страны на основе языка и обездуховленного тела самого большого народа-растворителя, лишенного своих традиций. Назревавшая война заставила сменить и терминологию: о главном контингенте пушечного мяса заговорили как о "великом старшем брате"… Все это породило ощущение «русификации» и отталкивание от нее.

    Спекулируя на языковой форме и "не замечая" сути коммунистической денационализации, противники славянского единства пытаются нанести этим еще один удар. Утверждают, в частности, что голод в годы коллективизации был организован русскими и только на Украине с целью "геноцида украинского народа" (в 1988 г. это муссировалось на международных слушаниях в США)[25] Эти силы провели в США в 1959 г. действующий и сейчас закон о "порабощенных нациях", заявляющий, что "русским коммунизмом" порабощена не только Украина и Белоруссия, но и некие «Казакия» и "Идель-Урал"…

    Подобные искажения истории нацелены на сеяние межнациональной розни в нашей стране. А у значительной части украинской эмиграции эта рознь давно приняла форму ненависти. Достаточно привести название мюнхенской газеты "Шлях перемоги" (Путь победы) с девизом "Киев против Москвы", которая готова на антирусскую солидарность даже с китайцами: "Дальневосточная Сибирь" была когда-то китайскою… китайцев, хозяев этого края, Москва уничтожала небывалыми физическими способами". Вместе с китайцами "Шлях перемоги" надеется, что "души утопленных и убитых помогут своею эзотерическою силою вернуть назад Китаю занятые москвинами китайские земли в Сибири" (9.4.1978).

    Можно процитировать и призывы сепаратистского лидера В. Мороза к "насильственному крушению русской империи", ибо она "даже после демократических преобразований будет висеть дамокловым мечом над всей Европой" (dpa, 25.6.79); "для нас, украинцев, русские пришельцы-азиаты" ("L" Express", 11.8.1979)…


    Семь «неправд» сепаратизма

    Надо надеяться, что на Украине подобные эмигрантские эмоции найдут должную оценку. Не сразу, однако, заметна фальсификация научных данных в этом вопросе. В этой связи еще в 1920-е годы кн. А.М. Волконский определил "четыре неправды" украинских сепаратистов: "неправда этнографическая, филологическая, хронологическая и географическая", которые в той или иной форме используются по сей день.[26]

    Суть этих неправд в следующих утверждениях: 1. Что "издревле существовал особый украинский народ" (придумали имя: "рутены"[27]), отличавшийся от русского: украинцы представляют собой «арийцев» с "традиционным духовным аристократизмом", тогда как великороссы — «туранско-азиатский» народ с "рабской психологией" (теория Ф. Духинского, отраженная выше у Мороза).

    2. Что этот украинский народ изначально имел "самостоятельный, тоже славянского, но не русского происхождения, язык".

    3. При этом поздние исторические реалии переносятся в прошлое: так в украинской эмиграции в 1988 г. праздновали 1000-летие Крещения Украины", утверждая, что "правитель Украины Володымир" крестил украинцев (а не русских).

    4. Географическая же неправда заключается в распространении территории Украины на земли, которые никогда украинскими не были: порою Украина простирается до Каспийского моря (такова, например, "Коротка география Украины" с. Рудницкого, Киев, 1910).

    К этому следует добавить пятую, антирусскую неправду, о которой уже сказано выше: советизация выдается за «русификацию», а большевистский террор — за "геноцид, проведенный русскими против украинского народа". Идет спекуляция на общей трагедии, в которой "расстрелянное возрождение" (уничтожение украинской национальной интеллигенции, начавшееся в 1929 г.) было лишь очередным шагом по укреплению коммунистической власти — в то время, когда русской национально мыслящей интеллигенции уже не было: ее уничтожили, бросили в лагеря, изгнали сразу после революции.

    Эти неправды — основное оружие, но и ахиллесова пята эмигрантского украинского сепаратизма.

    Однако главный вопрос: насколько украинский народ действительно хочет отделиться. Его воли мы до сих пор не знаем. Даже основной юридический аргумент сепаратистов — провозглашение Центральной Радой независимости Украины в 1918 г. — при объективном рассмотрении может оказаться шестой неправдой, юридической.

    Во-первых, об этом акте следует судить в ряду других решений той же украинской власти — Центральной Рады, созданной 4(17) марта 1917 г. после падения российской монархии. Почему-то этот украинский «парламент» не торопился с отделением от России. Так, в обращении "К украинскому народу" от 9(22) марта Центральная Рада призвала поддержать Временное правительство. Затем, 10(23) июня, она провозгласила лишь автономию Украины, а 3(16) июля решила перенести ее осуществление до созыва Всероссийского учредительного собрания. 7(20) ноября, после большевицкого переворота, Центральная Рада объявила о создании украинского государства — но опять-таки в составе России. И лишь 11(24) января 1918 г., сразу же после разгона большевиками Учредительного собрания и по совету Германии, Рада провозгласила независимость Украины.

    Эта хронология отражает не столько национальные, сколько политические причины отделения: здесь видна реакция на незаконный захват власти большевиками, отталкивание от их террористической политики. (Идеологической же вражды к большевикам социалистическая Рада не питала.)

    Во-вторых: насколько в тех условиях всеобщей смуты это решение Рады (образованной, кстати, не всенародными выборами, а соглашением политиков) можно считать мнением народа? Скорее, как признает и симпатизирующий сепаратистам А. Авторханов ("Империя Кремля", 1988), это было "искусное лавирование украинской дипломатии во главе с Винниченко в продолжающейся войне между Германией и Россией". Причем с одной стороны была не прежняя Россия, а захваченная большевиками и угрожающая Украине тем же режимом. С другой же стороны "австрийцы и немцы добивались", чтобы Украина стала "австро-германским вассалом". В таких условиях решение о независимости 1918 г. можно рассматривать как оборонный шаг (оказавшийся, впрочем, недостаточным).[28]

    Конечно, у многих членов Центральной Рады было стремление к отделению от России, но они не могли его провозгласить без веских причин, считаясь с тем, что большинству населения Украины идеи сепаратизма были чужды. В этой связи уместно привести свидетельство из воспоминаний самого В.К. Винниченко об "острой антипатии народных масс к Центральной Раде", выражавшейся "самими украинцами. С каким неуважением, злобою, с каким мстительным глумлением они говорили про Центральную Раду, про Генеральных секретарей, про их политику. А что было в этом действительно тяжелым и страшным — то, что они высмеивали и все украинское: язык, песню, школу, газету, украинскую книжку…это были не отдельные сценки, а всеобщее явление с одного края Украины до другого" (цит. по сборнику "Пути истории". Нью-Йорк. 1979, т. II, с. 188–189). На единственных тогда свободных выборах на Украине (летом 1917 г., в городские самоуправления) сепаратисты потерпели позорнейшее поражение, не получив в главных городах ни одного мандата!

    И немцы в те годы признавали, что финансируемые ими сепаратисты очень непопулярны на Украине. Поэтому германский канцлер Г. Михаэлис предостерегал (26.07.1917): "Мы должны быть очень осторожны, чтобы литература, с помощью которой мы хотим усилить процесс распада России, не достигла прямо противоположного результата… украинцы все еще отвергают идею полного отделения от России. Открытое вмешательство с нашей стороны в пользу независимого украинского государства, несомненно, может использоваться противником с целью разоблачения существующих националистических течений как созданных Германией". Советник германского посольства в Москве Рицлер подтверждал (04.06.1918): …любая идея независимости Украины сейчас выглядела бы фантазией, несмотря ни на что, живучесть единой русской души огромна". И посол Мирбах незадолго до гибели писал (25.06.1918), что, в отличие от Прибалтики, "постоянное отделение Украины от остальной части России должно быть признано невозможным" (Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London. 1958. P. 65, 66–67, 131, 139).

    Заметим также, что после ухода немцев основной фронт противоборства на Украине проходил не между «украинцами» и «русскими», а между «белыми» и «красными». И Украина была завоевана большевиками не военной силой, а пропагандой — в опоре на своих украинских союзников; более всего противостояли большевикам на Украине русские офицеры

    Однако не будем продолжать полемику. Ни факты злоупотребления украинским национализмом, ни ненависть сепаратистов к России не отменяют права украинцев на национальное самосознание — вплоть до отделения. Жаль, что при опровержении политических спекуляций сепаратистов, русские оппоненты часто упускали из виду эту национальную правду, забывая о мистической сущности и ценности каждой нации как соборной личности; забывали о том, что нации могут созревать и в наши дни; что, заявляя о себе сначала в культуре, они неизбежно требуют своего политического оформления.

    Раньше дискуссия шла в основном вокруг вопроса, есть ли украинская нация или ее нет, и дальнейшие выводы вели либо к сепаратизму, либо к "единой неделимой". Сегодня (оставляя в стороне вопрос, когда сформировалось украинское национальное самосознание) перечисленные выше проблемы концентрируются в одной: какова наиболее адекватная форма выражения современного национального самосознания украинцев?

    Две противоположные тенденции в ответах теперь выглядят так: полное отделение от «угнетателей-москалей» или создание с ними федерации. Причем тенденция к отделению выдается сепаратистами за единственно национальную — в чем можно видеть седьмую и главную, национальную неправду сепаратизма

    Очень важно подчеркнуть, что обе тенденции (сепаратистская и федералистская) существуют в самой украинской среде как два разных выражения национального самосознания. Эта двойственность берет начало с самого его возникновения, и в ней хорошо прослеживается такая особенность: сепаратизм был свойствен политически честолюбивой части интеллигенции, тогда как федерализм и даже чувство единства с Россией — простому народу. Тем более нет оснований считать национальной лишь сепаратистскую позицию.

    В такой расколотости сознания, усугубляемой и в религиозном аспекте проблемой украинских католиков, трагическое наследие всей сложной истории этой славянской ветви. Под прессом тоталитаризма проблема была загнана внутрь, но с ростом свободы украинского общества она будет все больше выходить наружу. Ради интересов самой Украины и во избежание внутреннего раскола в ней, это наследие требует максимальной осторожности в его преодолении, в залечивании исторических ран.

    Вряд ли сейчас может быть найдено решение, которое удовлетворит всех украинцев. Определение их воли путем референдума, конечно, наиболее разумный шаг, против которого выступают сепаратисты, очевидно, предвидя нежелательный для себя результат.[29] С ними можно согласиться лишь в том, что любое механическое взвешивание между «да» или «нет» — не идеальное решение. Оно не предотвращает внутреннего раскола общества.

    Поэтому нужен следующий шаг: нахождение синтеза противоборствующих тенденций. Поиск же синтеза возможен лишь на уровне более высоком. Украинское национальное самосознание должно искать форму государственности, которая в максимальной степени обеспечила бы реализацию ценности независимости — до того предела, пока она не нарушает более высокой ценности, тоже необходимой народу, без которой он тоже потерпит национальный ущерб. (Таков общий принцип строения многонационального государства.) Этот предел устанавливается не снизу, так называемым "сознательным подчинением низших ценностей высшим", а сверху: самой очевидностью высшей истины, ее доминированием над нижними ступенями в иерархической лестнице.

    Природа высших ценностей такова, что их приятие может быть только свободным, иначе, при насильственном им подчинении, они перестают быть таковыми. При свободном же их приятии высшие ценности не могут умалить ценности более низкого порядка, наоборот: могут придать им большую полноту. Не так ли и человек, реализуя свою неповторимую индивидуальность и свободу в служении высшим ценностям, обретает духовную полноту и смысл жизни?..

    Цель данной статьи не в том, чтобы полемизировать с затронутыми выше неправдами. А в том, чтобы исходя из факта существования прочных многонациональных государств (даже без этнического родства: таковы разноязыкие швейцарцы, бельгийцы, канадцы), — определить, какие же ценности могут сблизить русскую, украинскую и белорусскую национальные правды в добровольное славянское братство?


    "Наше национальное сознание должно быть сложным"

    Поскольку ниже будут цитаты из работ давних лет, сначала стоит затронуть связанную с ними проблему терминологии. Речь идет прежде всего о происшедшей замене названия «Малороссия» словом «Украина» и о сужении значения слов «русский» и "российский".

    Сегодня определение «русский» идентично почти вышедшему из употребления понятию «великоросс». Но еще на рубеже XIX–XX вв. «русский» означало великороссов, малороссов и белорусов вместе взятых. В этом смысле его употребляли как представители русской интеллигенции (например, П.Б. Струве), так и украинской (П.А. Кулиш).

    Это было естественно и для простого народа. Так, в целях противодействия польской и австро-венгерской ставке на «украинофильский» сепаратизм, даже в Галиции [находившейся с XIV в. под польским гнетом, а с конца XVIII в. под австрийским] возникла партия, провозгласившая в 1899 г. следующую программу:

    "Русская народная партия в Галичине исповедует, на основании науки, действительности и глубокого убеждения, национальное и культурное единство всего Русского народа и потому признает своими плоды тысячелетнего национального и культурного труда…только на [этой] культурно-исторической почве лежат пути к развитию и возвышению Галичской Руси. Принимая во внимание принадлежность русского населения Галичины к малорусской ветви Русского народа, а также и местные условия, русская народная партия признает необходимым и целесообразным просвещать свой народ на его собственном галичско-русском наречии, не отказываясь, однако, от помощи, какую русскому народу в Австрии может принести и действительно приносят обще-русский язык и обще-русская литература, представляющие национальное и культурное выражение всего Русского народа"

    (Е. де Витте. "Путевые впечатления", Киев. 1904, с. 192–193).

    Следует также напомнить, что термин «малоросс» нисколько не дискриминирующий. Наиболее распространено объяснение, что эта традиция античного происхождения, пришедшая через Византию вместе с православием: "Малой Россией", по аналогии с "малой Элладой", греки называли центральное историческое ядро государства, в отличие от разросшихся территорий "Большой Эллады" или "Великой России" (подобное деление на «великую» и «малую» существовало и в Польше).

    Во всяком случае, это стало самоназванием юго-западной Руси. Так, гетман Богдан Хмельницкий в августе 1653 г передавал через посла: …иному неверному царю служити не хочем; только тебе, великому государю православному, бьем челом, чтоб твое царское величие не оставил нас. Король Польский со всей силою лятской идет на нас, погубити хотят веру православную, церкви святые, народ православный христианский из Малыя сия России" (Акты Южной и Западной России, т. XIII, с. 371. — Цит. по: "Обновленная Россия", «Посев», 1953). На Переяславской Раде Хмельницкий говорил: "едино мы тело церковное с православием Великой России"; "уже шесть лет беспрестанными моленьями нашими" просим царя принять нас, ибо враги хотят здесь "искоренить церковь Божию, дабы имя русское не помянулось в земле нашей" — "в нашей Малой России".

    Хмельницкий, правда, именовал себя "гетманом славного войска Запорожского и всея по обеим сторонам Днепра сущей Украины Малороссийской". Но в то время слово «Украина» не имело этнического значения и означало лишь окраину, в данном случае польскую. С разными географическими прилагательными то же слово применялось к многим пограничным областям России, в том числе к далеким сибирским ("даурская украина"). В этническом значении слово «Украина» было введено в употребление лишь в XIX в.

    Понятие же «Россия» (ныне сведенное к границам РСФСР) до революции означало всю империю, и слово «российский» включало в себя всю многонациональную полноту. Это терминологическое замечание приводится, однако, не для того, чтобы давать повод для дискуссии о правомерности того или иного определения. А чтобы была понятна излагаемая ниже традиционная позиция русской общественно-политической мысли по этому вопросу

    Так, эмигрантский историк Г.П. Федотов еще в 1929 г. использует старые названия, определяя взаимоотношения между ними. И это дает нам первый, структурный, ориентир в поиске ценностей славянского единения. Сначала Федотов обращается к великороссам:

    "Наше национальное сознание должно быть сложным, в соответствии со сложной проблемой новой России (примитив губителен). Это сознание должно быть одновременно великорусским, русским и российским.

    …Для малороссов или украинцев, не потерявших сознание своей русскости, эта формула получит следующий вид: малорусское, русское, российское". Так же многоярусно строится национальное сознание белорусов.

    Это означает: "Пусть не для нас одних русский север станет страной святых чудес", но и для юга России тоже. В свою очередь, Белоруссия и Украина должны восприниматься великоросским севером тоже как свои. Особенно это касается отношения к Украине: от решения этой проблемы "зависит самое бытие России", считал Федотов. "Задача эта для нас формулируется так: не только удержать Украину в теле России, но вместить и украинскую культуру в культуру русскую".

    Он полагал в те годы, что молодая украинская нация еще не сформировалась окончательно "и ее судьбы еще не предопределены…но можно работать над тем, чтобы ее самосознание утверждало себя как особую форму русского самосознания. Южно-русское (малорусское) племя было первым создателем русского государства, заложило основы нашей национальной культуры и себя самого всегда именовало Русским (до конца XIX века). Его судьба во многом зависит от того, будем ли мы (т. е. великороссы) сознавать его близость или отталкиваться от него, как от чужого… Эта задача… прежде всего выпадает на долю южно-русских уроженцев, сохранивших верность России и любовь к Украине. Отдавая свои творческие силы Великороссии, мы должны уделить и Малой (древней матери нашей) России частицу сердца и понимания ее особого культурно-исторического пути. В борьбе с политическим самостийничеством, в обороне русской идеи и русского дела на Украине нельзя смешивать русское дело с великорусским и глушить ростки тоже русской (т. е. малорусской) культуры… ("Будет ли существовать Россия". Цит. по: Собр. соч. Париж, т. I, 1988).

    В то время становление национального самосознания украинцев, наверное, еще не было столь явным, как в наши дни. Сегодня слова Федотова можно было бы сформулировать с большим уважением к праву украинцев на самостоятельность, сохранив ту же мысль о ценности единения. Независимо от того, как называть эту славянскую общность, ее ценность вполне ощутима. И особенно теми многочисленными россиянами, которые (как и автор этих строк) соединяют в своем происхождении разные ветви единого русско-славянского древа.

    Федотов писал и о следующей ступени задания: "расширить свое русское сознание… в сознание российское", поскольку Россия в любом случае будет включать в себя не только славянские народы (не из одних славян состоит и РСФСР). Из уважения к ним сознание российскости должно быть шире славянского. Эта тема выходит за рамки данной статьи, хотя проблема не менее важная. В этой связи следует отметить, что в СССР все больше проявляет себя и великорусский изоляционизм как стремление сосредоточиться на своих проблемах, залечить свои раны. В этом, видимо, сказывается своеобразный шок после чудовищного разрушения большевиками русской культуры (другой вид того же шока шовинизм и перекладывание вины исключительно на инородцев) Так что ценность российского единства и в русской среде, к сожалению, несколько поблекла или подвергается шовинистической опасности…


    Общий неделимый фонд

    Думается все же, что единство всех трех ветвей, несмотря ни на что, сохранилось в достаточной мере, чтобы отличаться от взаимоотношений с другими республиками. Надежды связаны прежде всего с нашим общим неделимым фондом.

    Общность происхождения. Навсегда останется общим для нас значение "Киева — матери городов русских"… В историческом масштабе русские, украинцы и белорусы сформировались сравнительно недавно, поэтому общие у нас и приобретения в единой имперской истории: причерноморская Новороссия, Крым, Сибирь — которые как делить? А как решить (и надо ли?) проблему многих миллионов браков, которые назвать «смешанными» не поворачивается язык… Все это составляет как бы общность тела.

    Общая культура — это общность души. В ней одинаково дороги нам свв. Кирилл и Мефодий, "Повесть временных лет", "Слово о полку Игореве", "Слово о законе и благодати" митрополита Илариона, «Слова» Кирилла Туровского, знакомые каждому с детства былины о подвигах Ильи Муромца… Украинские сепаратисты справедливо считают это достояние своим; их неправда лишь в том, что они провозглашают его только своим, предлагая русским забыть, "откуду есть пошла земля русская". Столь же неделима и совместно созданная российская культура имперского периода, отказ от которой был бы обеднением для каждого из ее народовтворцов.

    Из книги Н. Ульянова (с. 141–143) возьмем несколько примеров, как это ощущали сами малороссияне. Наиболее яркий неделимый пример — Гоголь: "Скажу вам, что я сам не знаю, какова у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы щедро одарены Богом и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой".

    Ректор Киевского университета М.А. Максимович в 1871 г. ощущал "московскую Русь как родную сестру нашей киевской Руси, как вторую половину одной и той же святой Владимировой Руси, чувствуя и сознавая, что как их бытие, так и уразумение их одной без другой, недостаточны, односторонни". Собиратель малороссийских песен, проф. А.Л. Метелинский говорил, что они — "необходимая часть целого, законное достояние всего русского народа…изучение и разъяснение их есть начало его общего самопознания, источник его словесного богатства".

    Из указанной статьи Н. Лосского приведем еще имена малороссов, ставших неотъемлемой принадлежностью общероссийской культуры: "В области литературы — Капнист, Гнедич, переводчик Илиады…Короленко, Мордовцев; в области философии — профессора Т.Ф. Осиповский, с.с. Гогоцкий и особенно Юркевич, приглашенный из Киевского университета в Московский; в области других наук… — историк Костомаров, лингвист Потебня, математик В.Г. Имшенецкий, зоолог А.О. Ковалевский, минералог академик В.И. Вернадский, сын его русский историк Г.В. Вернадский, геолог Н.И. Андрусов, Данилевские, Петрушевские, Прокоповичи. В области живописи всем известны Лосенко, Левицкий, Боровиковский, Репин, гениальный Врубель"; в области музыки — Глинка, Бортнянский…

    Добавим к этому "русского Сократа" Г. Сковороду (занимающего свое место в истории русской философии) и таких выучеников Киево-Могилянской коллегии (позже Академии), как Епифаний Славинецкий, белорус Симеон Полоцкий, Милетий Смотрицкий, св. Димитрий Ростовский, Стефан Яворский — они внесли свой вклад в создание общерусского литературного языка.

    "Достаточно представить хотя бы перечисленные фигуры на знамени своего времени, чтобы понять их выдающуюся роль в развитии русской культуры", — пишет украинский националист М.Ю. Брайчевский ("Национальный вопрос в СССР". «Сучаснiсть», 1975), желая подчеркнуть, что украинская культура "стояла на несравненно высшем уровне, чем в России". Тем более: стоит ли отказываться от совместного творения, в которое украинскими деятелями было вложено столько таланта и сил?

    Кстати о языке: украинский общественный деятель М.П. Драгоманов в 1893 г. писал, что "для украинской интеллигенции, так же как и для украинофилов, русский язык еще и теперь является родным и природным"; "Российская письменность, какова бы она ни была, является до сих пор своей, родной для всех просвещенных украинцев, тогда как украинская существует у них для узкого круга, для "домашнего обихода", как сказали Ив Аксаков и Костомаров"[30] ("Листы на Наднiпрянскую Украину". Киев, 1917. Цит. по: Ульянов, с. 249).

    Можно привести и пример заботы великороссов о малороссийской культуре: первая "Грамматика малороссийского наречия" была составлена в 1818 г. А. Павловским, который в предисловии объяснял свою цель: послужить укреплению "наречия сего близкого по соседству со мною народа, сих любезных моих соотчичей, сих от единым со мною отрасли происходящих моих собратьев". В этом, культурном, наследии — общность души. Религиозная общность — важнее всего. "Пусть разъединяет язык, разъединяет память и имя Москвы — соединят Киевские святыни и монастыри Святой Руси", писал Федотов. — "Мы должны соединяться в религиозном возрождении. И сейчас подлинно живые религиозные силы Украины от Русской Церкви себя не отделяют". В этой общности веры — единство главных, духовных ценностей, уходящее в совместное принятие христианства.[31]


    Насколько национален "революционно-демократический" сепаратизм?

    Как можно видеть на этих примерах, ощущение российского единства нисколько не мешает чувству украинского и белорусского патриотизма. Следует напомнить, что и выражение "Единая и неделимая Россия" принадлежит не великорусскому шовинисту, а патриоту-малороссу М.В. Юзефовичу, который предложил написать эти слова на памятнике Богдану Хмельницкому в Киеве (Ульянов, с. 195).

    Сепаратизм — другой тип национального самосознания: когда не чувствуется общности ни в одном из указанных аспектов. В этом смысле сепаратизм — явление не столько национальное, сколько политическое, которое в своих крайних проявлениях может искажать подлинно национальное самосознание.

    Так, сепаратистские реформы исказили украинскую письменность, введя в нее польские и немецкие слова, лишь бы она как можно больше отличалась и от церковно-славянской, и от русской. Сепаратисты исказили и украинскую историю, трактуя гетманские измены после воссоединения не как сословный эгоизм казацкой верхушки и ее стремление к шляхетским привилегиям, а как "народную борьбу за независимость Украины" вопреки тому, что православный народ как раз желал единства с Россией. А оправдать измены проще всего было клеветой о "насилиях Москвы"…

    Видимо, украинский сепаратизм, возникший в конце XIX в., следует рассматривать в трех разных аспектах:

    1) как явление растущего национального самосознания;

    2) как точку приложения сил иностранной антироссийской политики; но и

    3) как струю в общероссийском "революционно-демократическом" движении.

    Если о первых двух факторах написано достаточно, то последний почему-то привлекал мало внимания в статьях на данную тему. А ведь именно сегодня, в эпоху демонтажа марксистских догм, он тем более заслуживает рассмотрения.

    Несомненно, что украинское движение XIX в. развивалось под сильным влиянием общеевропейских революционных идей. И пользовалось поддержкой со стороны российской интеллигенции, которая поощряла все, что ослабляло "тюрьму народов — царизм" (еще Бакунин провозгласил требование независимости Польши, Финляндии и Малороссии). Так и украинские "революционные демократы" видели в разбойной Запорожской Сечи зачаток «коммуны», в изменнике Мазепе — "героя народного освобождения", а в гетманском произволе над собственным народом — "образец демократии, погубленной царским самодержавием".

    Именно в "революционно-демократическом" русле рассматривают украинское движение XIX–XX вв. советские историки, и можно лишь удивляться тому, что многие украинские интеллигенты сегодня борются за свое национальное достоинство в этом же русле: против сталинского "отхода от классовых принципов" и от норм "ленинской национальной политики" (такова аргументация большинства самиздатских авторов в цитированном выше сборнике издательства "Сучаснiсть").

    Русская независимая общественность давно вынесла приговор и "ленинским нормам", и своим "революционным демократам". Может быть, украинским и белорусским патриотам следовало бы пересмотреть отношение и к своим подобным "национальным выразителям"? Ибо вряд ли можно отнести к национальному качеству атеизм и даже богохульства, в частности, у Т.Г. Шевченко.

    При всем уважении к нему как к поэту в его творчестве следовало бы выделить разные содержания:

    1) чисто художественное;

    2) "революционно-демократическое" чему, разумеется, уделяет основное внимание БСЭ: Шевченко "был идеологом этого движения", его "произведения сыграли важную роль в развитии материалистической философии", он "сделал литературу средством воспитания классового сознания", "гневно клеймил самодержавие", выступал "против церковного мракобесия",

    3) историческое содержание, которое представляет собой романтизацию гетманства и казачества, далеко не всегда согласующуюся с научными данными;

    4) все, что останется за вычетом вышесказанного, и будет национальным, с примесью не только "беспощадной мести к угнетателям" (БСЭ), но и неприязни к "москалям".

    Конечно, «москальские» чиновники давали основания для этой неприязни, когда боролись против революционных демократов, и украинских в частности, не самыми умными и благородными методами. Таковы, преследовавшие эту политическую цель, указы 1863 г. (в связи с польским восстанием) и 1876 г. об ограничении использования украинского языка. Они, разумеется, лишь придали энергии сепаратистам (тот же обратный эффект дают и сегодняшние преследования украинских националистов в СССР). Но основной дефект творчества Шевченко объясняется, видимо, нехваткой образования, вследствие чего и стала возможной романтизация "Истории руссов" (сборник поддельных «документов» по истории Малороссии, составленный в XVIII в. в целях противодействия реформам Екатерины; недостоверность его признана даже украинскими учеными).

    Это мнение о Шевченко не мое, а двух апостолов украинского национального возрождения XIX в., П.А. Кулиша и М.П. Драгоманова, которые, как подчеркивает в своей книге Н. Ульянов (с. 170, 182), в последний период своей деятельности пересмотрели оценку украинского классика. Драгоманов писал, что «Кобзарь» — "не может стать книгою ни вполне народною, ни такой, которая бы вполне служила проповеди "новой правды" среди народа". А Кулиш полагал, что душа поэта теперь "должна скорбеть на берегах Ахерона о былом умоисступлении своем", и забвение обществом многих произведений Шевченко было бы "актом милосердия" к его памяти.

    Не пришло ли время произвести подобный "акт милосердия" ко всему "революционно-демократическому" национализму? Стоит ли сегодня превозносить этих, пусть искренних, но духовно ограниченных "борцов за светлое будущее" под национальным флагом? Не настала ли и на Украине пора мудрого патриотизма, очищенного как от сепаратистских «неправд», так и от марксистской их интерпретации, "национальной по форме, социалистической по содержанию"?

    Насколько все это мелко по сравнению с нашим общим духовным истоком в древнем Киеве! Думается, осознание этого истока имеет огромное значение не только для сохранения российско-славянского единства, но и для верного направления дальнейшего развития каждого из наших народов. В частности, для поиска синтеза в расколе между западниками и почвенниками — что ниже затронем лишь в виде примера того, какие целительные силы содержатся в нашем общем наследии.


    Истоки нашего европеизма

    Для этого воспользуемся статьей Г.П. Федотова "Три столицы", напечатанной в 1926 г. Сравнивая историософское содержание Киевского, Московского и Петербургского периодов нашей истории, Федотов писал, что "западнический соблазн Петербурга и азиатский соблазн Москвы — два неизбежных срыва России, преодолеваемые живым национальным духом. В соблазнах крепнет сила… Было бы только третье в борьбе двух и над нею магнитный полюс, куда обращается в своих колебаниях стрелка духа. Этим полюсом, неподвижной, православной вехой в судьбе России является Киев: то есть идея Киева" (цит. по: Собр. соч. Париж. 1988, т. I).[32]

    Федотов понимает здесь под идеей Киева то, что именно Киевская Русь, а не западнические реформы Петра, напрямую, через наследницу Эллады Византию, связывает Россию со средиземноморским истоком европеизма. Петр же стал насаждать в России европейскую культуру не в первичном, а в секулярном виде, прошедшую через ломку в битвах Реформации. Лишь в традиции русского монашества старая связь — с Афоном — не была утрачена совсем. Она прослеживается от свв. Феодосия и Антония Печерских до Сергия Радонежского и Нила Сорского; в XVIII в. она была возрождена св. Паисием Величковским и нашла воплощение в Оптиной и Саровской пустынях. Однако к тому времени петровские реформы уже привели к расколу российского общества…

    "Романо-германское, т. е. латинское посредничество определило раскол нашей национальной жизни", — писал Федотов. — "Но безумием было бы думать, что духовная жизнь России может расти на "диком корню" какой-либо славянской или туранской исключительности. Великое счастье и незаслуженный дар Божий — то, что мы приняли истину в ее вселенском средоточии. Именно в Греции, и больше нигде, связываются в один узел все пути мира. Рим ее младший брат и духовный сын, ей обязанный лучшим в себе. Восток и на заре, и на закате ее истории — в Микенах и в Византии — обогащает своей глубиной и остротой ее безукоризненную мерность, залог православия….[33]

    Именно в этом эллинско-христианском истоке, соединяющем Запад и Восток, Россия находит опору для той вселенскости русского человека, в которой видел его призвание Достоевский.


    Имеется в виду его Пушкинская речь — "огромный ее успех свидетельствует о том, что Достоевскому удалось выразить в ней важную сторону русского духа: "Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, быть может, и значит только — стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите". И Достоевский спрашивал: не в том ли задача России, чтобы "внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братской любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех народов по Христову Евангельскому закону? …. Заметим, что "вселенскость происхождения русской культуры… коренится уже в неотъемлемом качестве христианства как религии универсальной, всечеловеческой (а не расово-национальной). Пропитав свою культуру христианством более других народов, Россия более других впитала и его универсализм… Но эта русская вселенскость происхождения приобретает еще один аспект: вселенскость призвания" ("Русская идея и современность", 1990) — причем в ином аспекте, чем это виделось Достоевскому; об этом см. в разделе III данного сборника. [Прим. 1998 г. ]


    В этом вселенском качестве, не всегда видном за обычными для того времени завоевательными грехами, было все же значительное отличие Российской империи от других. Во всяком случае, в этом древнем наследии, а не в плоском и искусственном понятии "пролетарского интернационализма", корни духовного единства народов-наследников Киевской Руси. В этом, а не в имперских устремлениях, заключается и особенная для русских ценность единства с Украиной, что следовало бы напомнить и великорусским изоляционистам. В этой глубине веков, возможно, стоит искать и целительный рецепт преодоления более позднего религиозного раскола, проходящего и через славянство…

    До сих пор в битвах по украинскому вопросу ломали копья в основном историки. И охлаждение к сепаратизму, наступившее к концу жизни у П.А. Кулиша, М.П. Драгоманова и Н.И. Костомарова, объясняется их более серьезными занятиями историей.

    Но наука история — не составление каталога фактов и событий (даже верных). Они лишь внешние знаки глубинного, духовного содержания. Талант историка — в интуитивном постижении духа прошлого, внутренней логики его бытия. Такой историк не интерпретирует прошлое, а проникает в него как в существующую вневременную реальность. Ценность единства трех ветвей Руси может быть понята именно таким образом. Задача современных историков — увидеть внутреннюю логику общего живого духа наших народов.

    Этот дух принадлежит не только прошлому. Общность происхождения, общие культурно-религиозные истоки — важные предпосылки для единства, но еще не достаточные. Этот дух проявляется и в устремлении к будущему — как общность судьбы. И здесь следует вспомнить о самом духовном типе славянства, о его призвании, отличном от романо-германского мира.


    О призвании славянства

    Так, славянофилы были убеждены, что славянству, в отличие от западной цивилизации, свойственно искать "путь внутренней (а не "внешней") правды", когда "не силою принуждения, но силою жизни самой истребляется все противоречащее истине, дается мера и строй всему… (К.с. Аксаков. "Об основных началах русской истории", 1849 г.). Это проявляется в "общинности, этой характеристической племенной особенности Славянства", и в "начале соборного согласия, на котором построена и держится Православная церковь" (Ю.Ф. Самарин. "Современный объем польского вопроса", 1863 г.).

    Особенно ярко это ощущение выразил Н.Я. Данилевский: "Славяне… могут и должны образовать свою самобытную цивилизацию". "Славянство есть термин одного порядка с Эллинством, Латинством, Европеизмом… Всемирно-исторический опыт говорит нам, что ежели Славянство не будет иметь этого высокого смысла, то оно не будет иметь никакого" ("Россия и Европа", 1869 г.).


    Здесь следует напомнить о панславизме — идеологии общности славян под защитой Российской империи. На Западе его обычно связывают с «империализмом» России. Однако этот термин был введен словаком Я. Херкелем; в 1820-е гг. панславизм развивался в славянских народах Австро-Венгрии как культурное явление и затем расширился до их политического стремления к независимости в надежде на помощь России (в то время значительная часть славян была порабощена Турцией и Австро-Венгрией). В этом значении в 1840-е гг. этот термин в преувеличенном виде утвердился в немецкоязычной публицистике. Но именно устремления славянских народов к России вызвали беспокойство германцев, а не российская политика насколько она была бескорыстна, свидетельствует освобождение Европы от Наполеона, идея "Священного Союза" (1815) и все случаи вмешательства России в защиту западных монархий без всякой выгоды для себя. Правительство России не стало тогда присоединять даже русинов — последнюю часть русского народа, остававшуюся за пределами Российской империи. В России панславизм громко заявил о себе лишь после Крымской войны (Н.Я. Данилевский, Н.Н. Страхов и др.) и нашел отклик в русском народе, — но не стал государственной идеологией и не получил достаточного понимания со стороны осторожного правительства. [Прим. 1998 г. ]


    Много об этом размышлял Ф.М. Достоевский, надеясь, что объединенному славянству удастся, "ощутив свою новую силу, принести и свою лепту в сокровищницу духа человеческого, сказать и свое слово в цивилизации… ("Дневник писателя", июнь 1876 г.). Столь отличавшийся от Достоевского по национально-религиозным воззрениям Л.Н. Толстой тоже писал: "Не могу не верить в исключительное значение славянства для объединения не только христиан, но и всех людей" (письмо обществу «Славия», 1909 г.); он выражал веру в то, что "основа религиозного единения… будет принята прежде всех других народов христианского мира народами именно славянского племени" (приветствие славянскому съезду в Софии, 1910 г.).

    И даже очень сдержанный в национальном вопросе B.C. Соловьев разделял идею славянской особенности и общности. Он, кажется, и дал ей наиболее четкое философское обоснование — в работе "Три силы" (см. "Новый мир", 1989, с. I):

    ":если мусульманский Восток… совершенно уничтожает человека и утверждает только бесчеловечного Бога, то Западная цивилизация стремится прежде всего к исключительному утверждению безбожного человека… Отдельный личный интерес… — атомизм в жизни, атомизм в науке, атомизм в искусстве — вот последнее слово Западной цивилизации.

    …третья сила, долженствующая дать человеческому развитию его безусловное содержание, может быть только откровением высшего божественного мира, и те люди, тот народ, через который эта сила имеет проявиться, должен быть только посредником между человечеством и тем миром, свободным, сознательным орудием последнего. Такой народ не должен иметь никакой специальной ограниченной задачи, он не призван работать над формами и элементами человеческого существования, а только сообщить живую душу, дать жизнь и целость разорванному и омертвелому человечеству через соединение его с вечным божественным началом… От народа-носителя третьей божественной силы требуется только свобода от всякой ограниченности и односторонности, возвышение над узкими специальными интересами, всецелая вера в положительную действительность высшего мира и покорное к нему отношение. А эти свойства, несомненно, принадлежат племенному характеру Славянства, в особенности же национальному характеру русского народа".

    Можно, конечно, усомниться: так ли уж объективны подобные оценки самих себя? Но наблюдения тех же особенных черт славян можно найти и у западных мыслителей (от Гердера в 1765 г. до Шпенглера в 1918 г.). С этим своеобразием связано и бытующее на Западе понятие "славянской души", таинственность которой одних влечет к себе (как В Шубарта), других отталкивает (как маркиза де Кюстина…). Немец Шубарт в 1938 г. даже выражал уверенность, что наступает эпоха, когда ведущая роль переместится к тем, "кто обладает стремлением к сверхземному в качестве постоянной черты национального характера, а таковыми являются славяне, в особенности русские. Огромное событие, которое сейчас подготовляется, есть восхождение славянства как ведущей культурной силы" ("Европа и душа Востока").[34]

    Кстати, Шубарт тоже проводил параллель духовного родства между "мессианским человеком" славянства и "гармоническим человеком" античной Греции — отличая ее от «героического» и приземленного Рима (наследниками которого стали романские и германские народы современности — "недостаточное понимание ими России есть римское наследство"): "Гармонически-греческое сказывается в ранней русской душе и в той тесной связи, которую восточные Отцы Церкви пытались установить с Платоном, в то время как Запад ориентировался на Аристотеля".


    Опыт общей трагедии

    …Неизвестно, насколько мы оправдаем эти пророчества о себе. Но они говорят в частности и о том, что в возможном отделении друг от друга трех ветвей русско-славянского древа не чувствуется провиденциальности должного; скорее наоборот: разделение и подпадание под влияние Запада ощущается как помеха этому.[35] Вот, вероятно, почему малороссы и белорусы, сопротивляясь давлению «латинства», интуитивно ощущали его как попытки оторвать славянство от его судьбы. Этого не скрывали и «полонизаторы» во Львове: …между душой русина и душою москаля основного различия нет… Иную душу влить в русина — вот главная задача для нас, поляков!.. Та душа будет с Запада. Пускай русин соединяется своею душою с Западом, формою — с Востоком. Тогда возвратится Россия в свои природные границы — и при Днепре, Доне и Черном море будет что-то иное… А если бы оно и не сбылось, то лучше Малая Русь самостоятельная, нежели Русь российская", — откровенничал ксендз Калинка (Е. де Витте. "Путевые заметки", с. 175).

    Можно ли считать, что в этом смысле западная часть славянства уже переродилась навсегда? Один из ее представителей, А.Р. Трушнович,[36] горько писал "о славянах, отбросивших великую славянскую идею любви и братства и превратившихся в себялюбивых, эгоистичных мещан" они "далеко отошли от своих славянских духовных основ" ("Россия и славянство". Франкфурт-на-М. 1949).

    Однако общность славянской судьбы по своему проявилась и в нашу трагическую эпоху: все они оказались под игом красного тоталитаризма.

    В своей книге Трушнович дает осмысление этого факта с интересным выводом: "полякам, как и чехам, была судьбой предоставлена исключительная возможность предотвратить мировую катастрофу большевизма. Но для этого нужно было помочь России, что совершенно не соответствовало духу и душе этих двух западных славянских народов". (Имеются в виду "позорная сибирская эпопея чехов" и польский мир с большевиками в 1920 г., после которого переброшенными красными частями были разбиты белые в Крыму.) Да и "Болгария в двух войнах стояла на стороне немцев", что, особенно "в 1915 году, при живой еще памяти освободительной войны 1877-78 гг., является признаком победы западной идеи над славянской". Таким образом, "Большевистское порабощение славян есть ответ истории на отношение славян к России, есть их духовное испытание и соучастие в мученическом преодолении кризиса человечества".

    Однако подпадение всех славянских народов, начиная с русского, под богоборческую тоталитарную власть, вероятно, имеет более глубокие причины, чем политические. Это связано и с особенностями славянского духа, нравственный максимализм которого привел именно в России к логическому завершению общеевропейского кризиса гуманизма как религии человекобожества. И это тоже свидетельствует об отличии славянства от Запада, об особом предназначении славян и, прежде всего, о том, что получается при их уклонении от этого предназначения.

    Конечно, ужасный облик коммунизма должен еще больше толкать западно-славянские страны к притягательному своим благополучием Западу. "Раскол между восточным славянством в лице России и западным углубится", — писал А. Трушнович. — Но та часть славян, которая полностью разделила с русским народом весь опыт тоталитаризма, должна будет задуматься "над судьбами человечества и собственного народа". Этот духовный опыт "ценнее всех остальных". "Есть надежда, что славянство вернется на старый славянский путь с преображенной душой… В этом глубокий смысл "красного славянства". То есть распространенная в послереволюционной русской философии покаянная мысль о трагическом уклонении России от своего призвания и о возможном катарсисе Трушновичем применена к общеславянской судьбе.

    Что касается славянства в целом, эта надежда сегодня ощущается как весьма робкая. Но, может быть, для восточного славянства опыт общей трагедии, вопреки всему, станет фактором не разделения, а духовного возрождения и более осознанного единения? Может быть, именно русские, украинцы и белорусы, заглянувшие в бездну безбожной утопии, исполнят славянское предназначение, лишь смутно угадываемое в конкретности, но ясное в духовном смысле: создание подлинно христианской цивилизации — настолько, насколько она вообще возможна в земной жизни?..

    В какие политические формы выльется это ощущение единой цели (федерация, конфедерация или союз иного типа) — не столь важно. Важно не дать этой цели утонуть в натиске современного «латинства»: этического плюрализма и космополитической массовой культуры: Эта опасность тоже общая для всех трех славянских ветвей. И если у русских она разделяет общество лишь по линии разной развитости национально-религиозного самосознания (западничество — часто лишь проявление его нехватки), что в принципе преодолимо, то у украинцев ситуация усложняется наличием западничества, углубленного в иную религиозную традицию. Религиозные убеждения преодолеваются неизмеримо труднее, чем их отсутствие. То есть граница свершившегося перерождения славянского духа, о чем сожалел А. Трушнович, частично захватывает и Западную Украину. Если Украина в послетоталитарную эпоху хочет действительно обрести свое славянское лицо, а не стать количественным довеском к западному миру, путь ее духовно здоровых сил — вместе с Россией.

    Все зависит от того, найдутся ли уже сейчас не только среди русских, но главное — среди украинцев и белорусов — активные творческие силы, видящие высокий смысл в нашем единении и работающие для него.

    Эта проблема сложнее и выходит далеко за рамки публицистики. За границей у этой цели друзей почти нет. Самостийность и западничество пользуются неизменными симпатиями и стратегическими мощностями плюралистического мира. Надежда лишь на то, что представители интеллигенции всех трех народов объединят усилия на родине и продемонстрируют окружающему миру свою волю. По примеру малороссийских и белорусских братств, отстоявших в XVI–XVII вв. Православие от латинизации, возможно и сегодня создание братств для отстаивания ценности нашей единой судьбы. В дело должны включиться специалисты, которые могли бы объективно рассмотреть и довести до широкого сведения своего населения экономические, оборонные, культурные, демографические, религиозные аспекты свободной совместной жизни; могли бы противопоставить знание и силу духа — демагогии и внешнему давлению. Не полагаясь при этом, что все сделается само собой, ибо отстаивать высшие ценности и служить им всегда труднее, чем пассивно скользить к низшим.

    Март 1989 г.


    Статья напечатана в журналах «Посев» (Франкфурт-на-М. 1989, 7), «Москва» (1990. c. 8); в газете "Русский вестник" (М. 1991. c. 28–29); а также в Сербии «Duga» Beograd. 1992. Маj. Полемику вокруг статьи см. «Посев» (1989. cc. 9 и 11), «Вече» (Мюнхен 1989. c. 36); «Москва» (1991. c. 3)


    "Ложь" и «правда» Августа 1991-го

    Поскольку с тех пор прошло много времени, в данном издании уместно сделать разъяснительное вступление.

    Б.Н. Ельцин был на партийной работе с 1968 г., с 1976 г. первый секретарь Свердловского обкома, в 1985 г. первый секретарь Московского горкома, в 1986 г. кандидат в члены Политбюро ЦК КПСс. Проиграв в 1987 г. Горбачеву соперничество внутри КПСС, Ельцин в 1990 г. демонстративно сдал партбилет и на волне оппозиционных настроений (как "борец с привилегиями партаппарата") был избран народным депутатом и председателем Верховного Совета РСФСР. В "Записках президента" он описывает, как вошел в огромный председательский кабинет и подумал: "Ну и что дальше? Ведь мы не просто кабинет, целую Россию отхватили" (М., 1994, с. 33).

    Дальнейшая борьба Ельцина против горбачевского центра выразилась в провозглашении 12 июня 1990 г. "государственного суверенитета РСФСР" и верховенства законов РСФСР над союзными, что развязало цепную реакцию «суверенитетов» других республик (даже Карельской, Удмуртской, Якутской, Коми и др.), поддерживаемых в этом из-за рубежа. Ельцин поощрял их: "Возьмите такую долю самостоятельности, какую можете переварить" (август 1990); в январе 1991 г. подписал совместное заявление с прибалтийскими республиками, признающее их субъектами международного права. Затем Ельцин убедил депутатов учредить пост президента РСФСР, чтобы "отстоять ее суверенитет", 12 июня 1991 г. был избран им и стал отстраивать свои структуры власти, параллельные союзным, а также разрабатывать "новый союзный договор", превращавший СССР в рыхлую конфедерацию независимых государств. Подписание договора было назначено на 20.8.91.

    Для предотвращения развала СССР 18 августа 1991 г. "на основании ст. 127-3 Конституции СССР и ст. 2 Закона СССР "О правовом режиме чрезвычайного положения" был создан Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), в который вошли: "Бакланов О.Д. - первый заместитель председателя Совета Обороны СССР, Крючков В.А. председатель КГБ СССР, Павлов B.C. - премьер-министр СССР, Пуго Б.К. - министр внутренних дел СССР, Стародубцев В.А. - председатель Крестьянского союза СССР, Тизяков А.И. - президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР, Язов Д.Т. - министр обороны СССР, Янаев Г.И. - и.о. Президента СССР". Исполнение обязанностей Президента СССР вице-президент Янаев принял на себя "в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым М.с. своих обязанностей… на основании ст. 127-7 Конституции СССР" ("Правда", 20.8.91). В Москву была введена военная техника.

    Но Ельцин и его сподвижники отказались признать ГКЧП, превратили Дом Советов в штаб сопротивления (они называли его "Белым домом", по аналогии с вашингтонским) и одержали победу. Статья написана сразу после этого. [Прим. 1998 г.]


    * * *


    В августе 1991 г., в праздник Преображения, кажется, закончился коммунистический период российской истории. Разделяя радость этого события, трудно, однако, избавиться от чувства тревоги. Ибо над Кремлем — все те же "пылающие звезды", в центре страны — все то же идолище в своем мавзолее. Видимо, новым властителям это не мешает. Похоже, многим из них больше мешают писатели и патриотические деятели, против которых развернута кампания дискредитации.

    В духе революционного правосознания «префект» Центрального округа Москвы Музыкантский обвинил писателей России в "идеологическом обеспечении путча" и попытался опечатать здание их Союза. По телевидению население призвали доносить на "пособников путчистов", дав для этого номер телефона. Появились демократические «хунвейбины» с бумажками Моссовета: "по предъявлении сего мандата тов. (Ф.И.0.) ___________ предоставляется право участвовать в расследовании антиконституционной деятельности граждан, их причастности к государственному перевороту"…

    Критерий этих «расследований» чрезвычайно прост: кто как отнесся к приказам ГКЧП и Б.Н. Ельцина и даже — кто что писал накануне. Причем и некоторые «обвиняемые» оправдываются в рамках все того же критерия, еще более абсолютизируя его. Думается, однако, чтобы разобраться в происшедшем, нужен другой критерий: кто как относился и относится к России.

    В этой связи хочется напомнить о той сложной границе между «ложью» и «правдой» в российском обществе, о которой я писал в открытом письме проходившему в те же дни Конгрессу соотечественников ("Литературная Россия", 1991, с. 30). И чтобы понять тех, кто не менее западников хотел избавления страны от коммунизма, но не был в те дни на баррикадах, нельзя забывать, что противники режима всегда видели два варианта перехода от тоталитаризма к правовому государству.

    Первый вариант — через период просвещенной диктатуры (типа генерала Франко в Испании), которая воссоздаст правовое общество с минимумом хаоса, без ослабления страны. О желательности этого писал А. Солженицын, за этот вариант еще с 1930-х гг. выступали самые антикоммунистические эмигрантские организации; совсем недавно такая переходная диктатура сравнивалась в «Посеве» с декомпрессионной камерой — необходимой для избежания кессонной болезни.

    Второй вариант — переход через революцию, то есть резкое всплытие из тоталитарных глубин на поверхность демократии. В этом случае изучение ее достоинств и недостатков происходит опытным путем, чреватым "кессонной болезнью": анархией, национальными конфликтами и даже гражданской войной.

    События в СССР в августе 1991 г. вылились в вариант, близкий к революционному. И нельзя не видеть, что шесть лет «перестройки» оказались плохой декомпрессионной камерой. А "кессонная болезнь" делает страну беззащитной и перед иностранными силами, которые стремятся ее «освоить». Главная же опасность в том, что августовские победители в своей эйфории этой угрозы не видят. Столько лжи было написано об Америке в коммунистические годы и столь тяжело жилось в нашем несвободном Отечестве, что теперь, по закону маятника, именно в Америке многим видится "рай на земле"…


    * * *


    Думается, именно теперь руководителям нашей страны было бы полезно новыми глазами перечесть "Как нам обустроить Россию" Солженицына. Кроме того, подумать не только об описанных пороках бездуховной демократии, но и о ее геополитике: та "денежная аристократия", которая в атомизированном демократическом обществе становится "негласным хозяином всей жизни", имеет и свою наступательную идеологию Она жизненно заинтересована в космополитизации мира, в размывании абсолютных нравственных ценностей — что только и обеспечивает власть владельцам денег. Если проводить реформы на их условиях, "расторговли потом не исправить, обратимся в колонию", — пишет Солженицын.

    Опыт русской эмиграции в этом отношении поучителен. Но и в патриотических кругах в России это в немалой степени сказывалось на предпочтении первого варианта освобождения второму. На чашу весов ложились и стойкие антирусские настроения во влиятельных западных кругах (вспомним хотя бы концепцию американского генерала Тейлора об избирательном уничтожении русского населения СССР), и отождествление коммунизма с русским народом (американский закон о "порабощенных нациях"), и усилившийся как раз в «перестроечные» годы натиск с Запада бездуховной «культуры», призывы к "мутации русского духа"…

    Многие наши либералы-западники не только не видели опасности этих влияний, но даже поощряли их как признаки свободы и демократии. Их совместные с западными единомышленниками усилия по утверждению этой «культуры» как передовой, объявление "врагами перестройки" всех патриотических сил, которые сопротивлялись этим процессам, — все это тоже подталкивало многих патриотов России к авторитарному пути.

    Это, конечно, не повод оправдывать действия, мотивы, нравственный облик данных «путчистов» (об этом — ниже). Но совершенно неуместны попытки отождествить с ними и с «неосталинизмом» всех тех, кто надеялся на авторитарный вариант. Беда многих патриотов была в том, что этот вариант им представлялся возможным лишь в союзе с коммунистами — с "реальными носителями власти" и "гарантами стабильности", почему и предупреждения об опасности этого компромисса не принимались всерьез. Правда, одно дело — советовать со стороны, другое — самому стоять перед выбором меньшего зла…

    Национал-большевизм, конечно, неестественный симбиоз русской и антирусской идеологий, но все же нельзя не видеть, что в годы «перестройки» он имел существенное отличие от предыдущих эпох.

    Национал-большевизм (если оставить в стороне сходные, но иллюзорные побуждения сменовеховцев, евразийцев, младороссов) возник в конце 1930-х гг. по инициативе Сталина — из потребности создать более прочную опору режиму накануне войны. Даже в антикоммунистической эмиграции это породило движение оборонцев: они считали, что "у России нет в мире друзей, а лишь враги" (ген. Деникин) и что безответственно стремиться к крушению большевиков "любой ценой". Г. Федотов тогда писал, что многим антикоммунистам не хватает чувства "хрупкости России" — как его не хватало противникам царского режима, которые вместе с "ненавистной властью" обрушили и Российское государство…

    В последнее же время попытка сближения с компартией исходила от части самих патриотических сил: но не ради спасения «полумертвой» (В. Распутин) коммунистической идеологии, а в ожидании ее близкого краха — для спасения государства. Именно чувство "хрупкости России" заставляло видеть в существовавших структурах власти меньшее зло. (Об этом, например, писал в «Вече» c. 35 явный антикоммунист В. Карпец.)

    Поэтому, с одной стороны, даже в почвеннической среде мало кому понравились лица, титулы и методы «путчистов». Но, с другой, если быть объективными, — мы не знаем, чем бы кончилось их правление. Если их власть рухнула в три дня как карточный домик, будучи бессильной перед политическим сопротивлением демократов, то почему бы она могла оказаться сильной против внутреннего давления патриотических сил — сторонников первого варианта? Ведь не десяток серых аппаратчиков определял бы судьбу страны. Коммунистическая идеология отжила свой век и уже не могла бы стать серьезной помехой развитию здоровых сил очнувшегося общества. Именно на это и надеялись те патриоты, которые шли на столь дискредитировавший их компромисс…

    После поражения «путча» этот компромисс сделал из почвенников удобную мишень. Серьезность обвинений соответствует демоническому облику путчистов в средствах информации. Однако в самом «путче» еще много неясного, что отмечают сами демократы: никто из лидеров оппозиции не был арестован (они даже могли летать за границу[37]); "Верховный совет РСФСР продолжал функционировать, хотя у путчистов были элементарные способы прекратить его жизнедеятельность", например, отключив электроэнергию и телефоны, — пишет известный диссидент А. Подрабинек ("Русская мысль", 30.8.1991). "Не были предприняты, казалось, бы элементарные меры, необходимые для успеха переворота. Не была отключена международная телефонная связь, что позволило всему миру следить за развитием ситуации в СССР и, возможно, влиять на нее".

    "Хорошо обученным, натренированным и не знающим жалости спец. подразделениям КГБ не представляло ровно никакого труда захватить здание Верховного Совета, даже если бы его защищало вдесятеро больше волонтеров… совершенно ясно, что речь сейчас идет не о дилетантизме или глупости путчистов, а об исполнении продуманного плана", — считает Подрабинек: "Множество фактов свидетельствует о том, что переворот был более спектаклем, чем серьезной попыткой изменить государственные структуры". В том же духе высказался другой бывший диссидент К. Любарский (радио «Свобода», 9/10.9.1991). Но, похоже, эта гипотеза о "продуманном спектакле" родилась из противоречия между тем «безжалостным» обликом ГКЧП, который сами же демократы ему и создали, — и тем фактом, что как раз агрессивных действий «путчисты», видимо, старались избежать.


    Планов штурма "Белого дома" ГКЧП не подготовил. Глава КГБ Крючков показал позже, что 20 августа возник этот вопрос, но "было оговорено, что это лишь проработка мероприятия и его реализация может начаться исключительно по соответствующей команде, которой, как известно, отдано не было… Подразделения, которые могли бы быть задействованы… находились на местах дислокации" ("Российская газета", 27.2.1992). Тогда как в "Белом доме", по признанию руководившего его обороной ген. Кобеца, заранее существовал "план противодействия путчистам. Он назывался план «Икс»… Мы заранее определили, какое предприятие что должно нам выделить: где взять железобетонные плиты, где металл… каким образом забаррикадировать мост… на те маршруты, по которым выдвигались войска, тут же выставлялись заслоны: из техники, бульдозеров… даже 15 катеров и барж, чтобы блокировать Москва-реку" ("Московский комсомолец", 31.8.1991).


    По свидетельству замминистра обороны СССР Грачева и министра Язова, батальон генерала Лебедя был прислан к "Белому дому" не для его взятия, а для охраны, по просьбе самого Ельцина ("Красная звезда", 31.8.1991; "Русская мысль", 21.8.92, «Собеседник» c. 36. сент. 1991). Это позже подтвердил сам Лебедь ("Литературная Россия", 1993, с. 34–36).

    Министр правительства РСФСР Е. Сабуров рассказывал, что "предприниматели везли в "Белый дом" деньги чемоданами… Грузовики с песком, краны, оружие, продовольствие — все это было куплено на деньги российских предпринимателей.

    Это значит, что в стране уже появились люди, которым есть что терять, и они будут отстаивать эту страну, а следовательно, и свои интересы до конца" ("Комсомольская правда", 5.9.91). [Прим. 1998 г.]

    Похоже, придание «путчистам» демонического облика имело тактическую цель: это была "гениальная психологическая стратегия Бориса Ельцина и его команды, которые, не имея практически никаких реальных сил, разыграли в мировом эфире драму столь высокого накала, что ГКЧП, не выдержав, бежал", — пишет Л. Ионин в "Независимой газете" (12.9.91). То есть «путчисты» не выдержали того страшного облика ("сталинисты"), который в кратчайший срок был создан им в стране и мире и изменить который они уже были не в состоянии.


    * * *


    Особо следует сказать об армии: "из Белого дома постоянно велись переговоры с военными властями разного уровня. Генерал-полковник Кобец, по его собственным словам, "по-несколько часов не отрывал трубку от уха", получая информацию и даже частично регулируя совместно с командованием МВО движение военных колонн. Белый дом знал, как мало угрожает армия".[38]

    Но народу "не было сообщено, что армия — не враг, что приказ ей только — "войти и стоять". И все эти трое суток на улицах и площадях столицы с истерикой и слезами… спрашивали солдат: "Неужели вы будете стрелять в народ?. Радио на этот счет молчало. Белый дом не выдавал секрета. Шли драматические сообщения о "борьбе за армию". Нагнеталось напряжение. И люди в ответ на радиопризывы шли и шли к Белому дому", готовясь грудью остановить танки, — пишет Ионин. (Телепрограмма «Вести» 17 сентября сообщила, что даже члены экипажа бронемашины 536, по чьей вине погибли три человека, не арестованы, поскольку следствие "не определило, что их действия были направлены на убийство людей"; «Известия» (9.9.1991) отмечают, что машина двигалась не к Белому дому, а вдали от него, уходя по Садовому кольцу к Смоленской площади).


    Следствие пришло к выводу, что в нападении на бронемашину на Садовом кольце принимала участие возбужденная и отчасти пьяная толпа (спиртные напитки раздавались на улице бесплатно), заготовившая у американского посольства бутылки с зажигательной смесью. Машина была ослеплена накинутым брезентом, забросана камнями и подожжена (эти телекадры были представлены всему миру как "штурм и оборона Белого дома"); один из нападавших был смертельно травмирован машиной при маневрах вслепую, другой погиб от неприцельных предупредительных выстрелов вверх через люк и рикошета, третий был сражен пулей (так и не найденной) при нападении на выбравшийся из горящей машины экипаж. Постановлением прокуратуры г. Москвы от 20.12.1991 уголовное дело против экипажа машины было прекращено за отсутствием признаков уголовно наказуемого деяния ("Известия", 26.12.91). Троим погибшим Ельцин присвоил звание Героев Советского Союза. [Прим. 1998 г. ]


    Ионин резюмирует: "В эфире Москвы в те августовские дни царствовало радио «Свобода», ведшее передачи прямо из Белого дома; PC и мировые средства информации распространяли не соответствовавшие действительности сенсационные сообщения о штурме и гибели людей "на баррикадах у Белого дома" — так, психологическим давлением, "радио «Свобода» и Би-Би-Си победили КГБ и КПСС".

    На этом фоне не слишком убедительно выглядят рассказы о зловещих планах «переворотчиков»: 250 000 наручников", "атомная кнопка" и возобновление "холодной войны"; "планы взрыва" какой-то АЭС… Похоже, после победы демонизация врага была продолжена — уже чтобы подчеркнуть собственный героизм: так в свое время были созданы мифы "взятия Бастилии" и "штурма Зимнего" (за "документальные кадры" которого даже на Западе часто выдается сцена из фильма Эйзенштейна…).

    Хочется надеяться, следствие расставит все точки над «i». Но уже сейчас юристы утверждают, что действия «путчистов» нельзя квалифицировать как "измену Родине"; их следует судить за превышение власти ("Московские новости" c. 36, 1991; «Культура», 14.9.1991). Такое же мнение высказал писатель-эмигрант В. Максимов: "решившись на антиконституционные действия, заговорщики просто по-своему истолковывали интересы этой самой Родины. Победителям не следовало бы забывать, что по недавним опросам общественного мнения, проведенным уже по следам путча, 40 процентов опрошенных высказали его инициаторам поддержку. Уверен, что в случае успеха заговора таких оказалось бы в два раза больше" ("Комсомольская правда", 7.9.1991).

    Каковы бы ни были цели ГКЧП — вероятно, сами путчисты прекрасно понимали, что коммунистическая идеология отжила свой век. Видимо, поэтому "в указах-приказах ГКЧП идеологический коммунистический флер почти отсутствовал… Это был переворот ВПК… ВПК не ругательное слово, а естественный феномен, его не надо ликвидировать, его надо цивилизовать…к лету 1990 года стало ясно, что власть КПСС убывает подобно шагреневой коже. Жизнь доказала, что КПСС опоздала на поезд: в государственный переворот партию не взяли… ВПК решил полагаться на самого себя" (К. Плешаков, "Новое время" c. 37, 1991).[39]

    Корреспондент радио «Свобода», М. Смирнов высказал даже убеждение, что "переворот не был коммунистическим", а был ориентирован на «ура-патриотические» круги и "особое место в нем отводилось Церкви" (радио «Свобода», 4.9.91). В верности этого заявления можно усомниться (ибо цель Смирнова — очернить патриотов "причастностью к путчу"), но оно говорит о том, что, если бы даже путч устроили люди, обладающие здоровым национально-религиозным сознанием, — похоже, это для «Свободы» (и для западных политиков) было бы столь же неприемлемо.

    Западные правительства (чья позиция решающим образом повлияла на события) сразу же заявили о непризнании происшедшей в СССР смены власти [перешедшей от Горбачева к ГКЧП] как "противозаконного и неконституционного путча" — как будто можно считать абсолютно законной конституцию полутоталитарного СССР и как будто не бывают в истории моменты, когда страну спасает именно нарушение существующей законности. Ведь и США своим возникновением обязаны "неконституционному путчу" и гражданской войне.

    Но нельзя не видеть, что россияне в создавшейся ситуации стояли перед более сложным выбором, чем Запад. Поэтому пора поставить основной вопрос: уместно ли применять западные демократические клише (кто как вел себя по отношению к "законному главе государства") — для оценки событий в еще не демократической стране? И уместно ли проводить чистки по этому принципу?

    Термин «путч» подразумевает незаконность перемены, "введение чрезвычайного положения" претендует на законность. Однако юридическая граница между этими терминами оказалась очень тонка: в этом акте участвовали не какие-то «полковники», а само руководство СССР. На это обратил внимание и парижский историк М. Геллер: "Трудно назвать «переворотом» ситуацию, в которой остается на месте вся структура государственной власти, кабинет министров в полном составе, вся структура партийной иерархии… Они всего-навсего выбрали одну из горбачевских линий, одну из множества, которые проводил президент… ("Русская мысль", 23.9.1991). Демократ Л. Баткин тоже считает, что это не был путч, ибо "заговорщиками были сами верхние структуры власти"; это "не государственный переворот, а государственный поворот, то есть правящая верхушка решила… резко переложить румб" (радио «Свобода», 29.8.1991).


    * * *


    Не участвовал в "повороте румба" лишь один человек в системе власти: президент СССР. Именно на этом основании Запад и Ельцин призвали к восстановлению его власти, но для значительной части населения страны юридическая граница была трудноуловима: ведь этот все более непопулярный президент был к тому же и Генеральным секретарем ЦК КПСС — главой той самой структуры, которая с 1917 г. душила страну.

    К тому же не кто иной как сам Горбачев сформировал это «путчистское» руководство страны, не обнаруживая с ним принципиальных разногласий в повороте направо, происшедшем осенью 1990 г. В сущности, «путч» они начали совместно уже тогда, и можно лишь удивляться, что в августе Горбачев не оказался в их компании. Впрочем, его роль еще не уточнена: пишут, что "блокады Фороса не было" ("Комсомольское знамя", 4.9.1991); что 19 августа Ельцин смог туда позвонить ("Демократическая Россия", 23.8–4.9.1991); Янаев 20 августа в «Правде» высказал Горбачеву "всяческое уважение" и уверенность, что тот, "поправившись, вернется к исполнению своих обязанностей", а после провала «путчисты» ринулись [21.8.91] не в какой-нибудь Китай, а все к тому же Горбачеву… (Но, быть может, все это кажется подозрительным опять-таки из-за того, что «путчистов» демонизировали: в рамках более спокойной версии "поворота румба" все выглядит объяснимым…)


    Позже выяснилось, что вооруженная охрана Горбачеву была оставлена прежняя, имевшая обычный контакт с погранвойсками; меры предосторожности против сопротивления Горбачева не были предприняты — то есть ГКЧП не видел в Горбачеве своего противника. И Горбачев не видел в действиях прилетевших к нему 18 августа ГКЧПистов какой-либо угрозы себе — иначе бы приказал охране арестовать их. Очевидно, что он решил выждать развития событий; он мог следить за ними по телевизору и радио. Позже в ходе расследования "изоляции Горбачева" один из офицеров охраны заявил: "Наше руководство подготовило специальные схемы, основываясь на которых, мы и должны были давать показания… следователи тоже знают это и «ненужных» вопросов не задают, а если все же об этом спрашивают, то мы отказываемся отвечать. Ведь у нас есть свои секреты". Сам Горбачев сказал на пресс-конференции после Фороса: "Я вам все равно не сказал всего. И никогда не скажу всего" ("Коммерсант", 19–26.8.1991; «Труд», 3.9.1991; «Куранты», 22.10.1991).


    На следствии члены ГКЧП утверждали, что чрезвычайное положение готовилось давно по поручению Горбачева; что перед вылетом в Крым Горбачев заявил правительству: "Видимо, без чрезвычайных мер не обойтись"; что в Форосе 18 августа он был информирован об их плане, обсуждал его, порываясь писать обращение к Верховному Совету с просьбой обсудить введение чрезвычайного положения, попрощался с приехавшими доброжелательно, но не стал присоединяться к ним, предпочитая переложить ответственность на них и выждать время: "Черт с вами, действуйте, как хотите, а я с вами не согласен". Таким образом, ГКЧПисты "не собирались брать власть, а только ждали созыва Верховного Совета и возвращения Горбачева" ("Общая газета", 15–21.8.96; «Гласность», 18.3.94; "Советская Россия", 3.9.94, 20.8.96, 21.8.97). И лишь после провала ГКЧП Горбачев заявил о «путче», «предательстве» и «изоляции», переняв позицию Ельцина и "мирового сообщества"… Сходная версия опубликована также Л. Радзиховским ("Огонек" c. 41, 1991). Е. Киселевым ("Русская мысль", 21.8.92), Д. Штурман ("Русская мысль", 6.11 92). А член ГКЧП Павлов даже полагает что Горбачев сознательно решил их использовать, "чтобы расправиться нашими руками с Ельциным… Ельцин, я уверен, знал этот сценарий и… тоже решил использовать нас, откорректировав сценарий Горбачева. Он решил нашими руками убрать Горбачева… (Павлов В. "Горбачев — путч. Август изнутри", М., 1993). [Прим. 1998 г.]

    Нравственную же ущербность избранного Западом мерила законности особенно ярко демонстрирует то, что, вернувшись из Крыма, «мерило» подтвердило свою приверженность коммунистическим принципам… Все это делает неубедительным осуждение тех, кто имел по вопросу законности другое мнение. И прежде всего — военных, которые оказались в труднейшей моральной ситуации: ведь они присягали повиноваться приказу, тем более правительственному…

    Формально рассуждая, многие шаги Ельцина (например, перевод союзных учреждений под свое подчинение[40]) были еще менее конституционны, чем "поворот румба" ГКЧП. И "почти все указы Ельцина после победы — это грубейшие нарушения законов и конституции, причем не только СССР, но и РСФСР", — пишут в "Русской мысли" (6.9.1991): "Возьмем, к примеру, указ о системе органов исполнительной власти в РСФСР, которым президент присваивает себе право назначать глав администрации областей и округов". Вспомним и роспуск избранного союзного парламента, и игнорирование результатов референдума о сохранении Союза…

    То есть антиправительственный «переворот» был совершен не ГКЧП, а позже — демократами, но понятно, почему находится мало охотников их осуждать. Именно на этих примерах хорошо видно, что критиковать следует не форму действий, а их цель: если как-то оправданно «незаконное» противодействие незаконной (с 1917 г.) власти коммунистов (не выберет ли сам Ельцин авторитарный вариант?), то опасно, если это ведет к произволу демократических «хунвейбинов». Критерием и здесь должны быть интересы России.

    Так что не за "нарушение конституционности" следует осудить августовских «путчистов», а за то, что в отличие от генерала Франко они оказались не на высоте национальной задачи. Очевидно, на иное эти люди и не были способны: в сущности, они действовали в прежних рамках "коммунистической законности". Все их шаги были словно запрограммированы на прямо противоположный результат, потому что были нравственно несовместимы с состоянием народа, истосковавшегося по правде и по свободе. Кажется, в этом была главная причина того, что путч превратился в «опереточный»: ГКЧП по старинке полагал, что стоит объявить себя властью — и все подчинятся; поэтому, видимо, и не было подготовлено ни арестов, ни штурма…

    Победить «неконституционным» способом можно было, лишь четко заявив об отказе от коммунистической идеологии и провозгласив идею национальной России. Но эти «путчисты» оказались неспособны даже найти искренние слова в обращении к своей стране, к армии, к внешнему миру. Они не отделили «правду» от «лжи» (начав с новой лжи — о «болезни» президента), не покаялись перед теми высшими ценностями, которые только и оправдывали бы применение силы как меньшего зла. То есть они сами оказались чужды тем национальным символам, под которыми подобные действия только и могли быть поддержаны народом: бело-сине-красный[41] флаг и слово «Россия». В результате национальная правда, теоретически возможная и в подобном варианте, оказалась не на их стороне. Неудивительно, что многие люди сразу же увидели в действиях «путчистов» прежнюю ложь и выступили именно против нее.

    Разумеется, смена флага — дело очень ответственное и непростое. Но поскольку нам предстоит творческое возрождение тысячелетней традиции России, следует учесть главное преимущество черно-желто-белого флага: он ведет свое происхождение от привезенного Софьей Палеолог византийского золотого стяга с черным двуглавым орлом, который стал государственной хоругвью Руси с добавлением гербового щита с белым всадником — Георгием Победоносцем. То есть символика этого флага перебрасывает мост через Петровскую эпоху (в которой были посеяны семена нашей катастрофы) к более национальному периоду русской истории и несет в себе идею Третьего Рима [Прим. 1992 г.]

    Пусть даже 40 % населения было за ГКЧП — это были те, кто, как правило, не участвует в борьбе за свое мнение. Во всех революциях исход зависит от поведения не более 1 % населения, которое, однако, готово умирать за свои идеи. И в августе 1991 г. лишь десятки тысяч были готовы на это — правда, умирать не столько за конкретных «демократов», сколько за Россию. Только выступившие под бело-сине-красным флагом могли победить в России в 1991 г.

    Именно этот флаг и слово «Россия» воодушевляли тех людей, в том числе военных, которые обрекли ГКЧП на поражение. Но нельзя не отметить и того, что теперь этим флагом и словом пользуются и "архитектор перестройки", видящий в России "тысячелетнюю парадигму несвободы"; и повторяющая эту цитату (21 августа) американская радиомашина "мутации русского духа" с позывными гимна Временного правительства, которая теперь с почетом аккредитована в Москве… Вспомним, что правительство Керенского в 1917 г. тоже не скупилось на патриотические призывы и принуждало уставший народ вести войну под тем же флагом — ради чужих интересов. Признаки такой готовности заметны и в среде наших либералов. Бежавший в Англию резидент советской разведки Гордиевский даже пошутил, что теперь "английский шпион — достаточная рекомендация, чтобы быть избранным в Верховный Совет СССР" (радио «Свобода», 31.8.1991).

    Таким образом, в августовских событиях наглядно проявился союз западников-номенклатурщиков, западников-диссидентов и определенных сил самого Запада.[42] Если этот союз укрепится, — еще неизвестно, во что выльется для России эта победа.

    Сейчас практически все средства массовой информации (пресса, радио, телевидение) оказались в руках западнического фланга. Марк Дейч, выполнявший на волнах радио «Свобода» функцию Норинского,[43] теперь может это делать по центральному телевидению. Кое-кого напугали даже русские флаги, из-за чего усиливается давление на Ельцина: Е. Боннэр с группой единомышленников (Л. Баткин и др.) осудила "царистскую символику", заклеймила дореволюционную Россию как "тюрьму народов" и предупредила Ельцина, что не будет молчать (очевидно, имея в виду свое влияние на Западе), "если его и дальше понесет в великую Россию" ("Куранты", 3.9.91; "Независимая газета", 3.9.91; "Московские новости" c. 36, 8.9.91; «Союз» — спец. выпуск). Разумеется, и радио «Свобода» кует железо, пока горячо: главный идеолог Б. Парамонов сразу же объявил, что крах «путча» — это крах русской идеи (радио «Свобода», 31.8.91, 20.9.91)…

    Свой просчет сейчас, конечно, поняли и те патриоты, которые, несмотря на призывы даже из своих рядов (П. Паламарчука, В. Бондаренко, А. Фоменко и других), видели в использовании структур компартии меньшее зло. Характерно в этом отношении откровенное интервью А. Проханова: "мы лишились этой иллюзии… И мы будем сейчас свободно формулировать свою идеологию без коммунистов" ("Комсомольская правда", 3.9.1991) Но нельзя не видеть, что даже по аппаратчикам-коммунистам демократы открыли огонь меньший, чем по писателям-почвенникам. Характерно, что «префект» Музыкантский ринулся опечатывать Дом российских писателей, а не, скажем, мавзолей. И с Запада влиятельный советолог У. Лакер прямо призывает "сделать нелегкой жизнь" таких "врагов демократии", как В. Распутин (радио «Свобода», 19.9.91).

    Заметим на это, что Распутин утверждал подлинные нравственные ценности уже в то время, когда Евтушенко был экспортным дезинформатором, и когда А. Яковлев отстаивал "классовый подход" к «реакционному» русскому патриотизму [1972]. Даже когда Распутин призвал отказаться от "полумертвой идеологии" (1987 г.), член Политбюро Яковлев сомневался в нужности юбилея Крещения Руси… И вот теперь первый зачислен в "пособники путчистов" — поскольку накануне подписал "Слово к народу", а второй вместе с Евтушенко освобождает Россию от "тысячелетней парадигмы несвободы"…

    Тысячи москвичей проявили мужество в критические дни. Как бы опровергая американский закон о нациях, порабощенных "русским коммунизмом", они показали западной советологии, что и русские готовы умирать за свободу. Хочется надеяться, что теперь они проявят такое же мужество в сопротивлении мутации нашего духа. Но эта задача сложнее, ибо угрозу многим еще только предстоит рассмотреть.

    В этой связи приобретает особое значение проблема, затронутая в статье И. Шафаревича "Шестая монархия" ("Наш современник", 1990, с. 8). Средства информации в демократическом мире — колоссальная сила (роль "информационного оружия" нам продемонстрировали августовские дни). "Те, кто может бесконтрольно оперировать ею, становятся истинными хозяевами жизни" …эта внезапно возникшая опасность есть плата за неожиданный дар судьбы за то, что упали внешние путы, связывавшие нашу мысль Задача в том и заключается, чтобы, не утратив это благо, избежать опасностей, которые оно несет и которые, на примере Запада, отчетливо видны".

    То, на что почвеннические силы надеялись, но не смогли сделать в условиях отживавшей коммунистической диктатуры, теперь им, возможно, придется делать в условиях диктатуры «демократической», носителями которой будет не столько правительство, сколько господство антипочвеннических сил в средствах информации (которые в условиях демократии создают или убирают правительства).

    В этой борьбе в области информации у почвенников, на первый взгляд, силы неравные. Но это лишь если оценивать техническое обеспечение. На уровне программного обеспечения они имеют превосходство, ибо "не в силе Бог, а в правде". Их влияние будет расти по мере того, как 1) чисто негативная платформа "против чего" будет утрачивать свое значение и на повестку дня выйдут требования "за что"; 2) в соприкосновении с Западом все больше будет обнаруживаться эгоизм "сильных мира сего".

    Не исключено, что вскоре начнут разделяться сами демократы. Будем надеяться, что многие из них стали таковыми по инерции, отталкиваясь от коммунистов. Что и таких лидеров, как Ельцин, сама мистическая сущность Российского государства заставит быть национальными — иначе они не удержатся у власти. Что, справившись с главным врагом, отвлекавшим их внимание от глобальной раскладки сил, они разглядят серьезнейшие проблемы той "общечеловеческой семьи", в которую вводят Россию.

    Божьим промыслом России, кажется, суждено освобождаться от коммунизма по демократическому, а не по авторитарному варианту. Но отчаиваться при виде нынешних демократических эксцессов — значит не верить в здоровые силы народа. «Голоса», расхваливавшие "демократический рай" в течение десятилетий, создали, конечно, эйфорию демократии, прежде всего американской. Но, неожиданным образом, это может привести к тому, что наш народ согласится принять только то, что будет соответствовать их обещаниям. Наши люди настолько истосковались по правде и справедливости, что вряд ли их устроит все то, что им предстоит открыть на Западе. Именно на этом стремлении народа к правде потерпела поражение «ложь» ГКЧП; поэтому же, хочется надеяться, наш народ отвергнет и «ложь» демократии, усвоив ее "правду".

    Думается, народ и голосовал-то за демократов, в основном отталкиваясь от правившей «лжи». Это было голосование против коммунистической власти. Теперь критерии выбора меняются и люди будут голосовать не "против чего", а "за что". Это дает почвенническому флангу небывалые возможности консолидации здоровых сил для участия в следующих выборах.

    Похоже, что история в нашей стране теперь развивается как бы по принципу "духовной реставрации": сейчас произошел переход России из Октябрьского (коммунистического) периода к Февральскому (либерально-демократическому). Как мы помним, развитие от Февраля к Октябрю шло в направлении полевения Временного правительства; будем надеяться, что нынешнее временное правительство будет праветь, и мы от власти неофевралистов придем к подлинной России.

    Это, должна быть, однако, не просто реставрация символов и институций. Мы должны вернуться в органичное течение национальной жизни, вынеся из 73-летнего опыта страданий трезвость и христианскую мудрость, которой нам не хватило в начале века: бескомпромиссность ко злу и терпимость к людям.


    Сентябрь 1991 г.

    Эта статья была напечатана в газете "Литературная Россия" (Москва. 1991. с. 43), журнале «Вече» (Мюнхен. 1991. с. 43).


    Ниже следуют дополнения, сделанные к изданию 1998 г.


    Свое отношение к Августовской революции явила великая святыня русского Зарубежья — чудотворная мироточивая Иверская икона Божией Матери. Ее хранитель, монах Иосиф Муньос рассказывал: "Когда я был в Аргентине… во время августовского переворота в России, я находился в местечке… куда новости очень медленно доходят, и мы не знали ничего о том, что происходило в России в тот день, но заметили, что у Божией Матери появилась слеза (икона никогда не плакала раньше), которая просто держалась и сначала не падала. Мы старались понять, что происходит, почему Божия Матерь плачет, и когда сели на самолет, то по дороге обратно, в Буэнос-Айрес, получили газеты и узнали о перевороте в России. И мы поняли, что из-за этого Божия Матерь начала плакать, но это очень трудно объяснить… ("Православная Русь", Джорданвиль. 1993, с. 1, 1993).

    "25–26 августа стало очевидно для всех, что мирная августовская революция в России… подводит черту также под историей последней мировой империи… государства, которое раньше называлось Российской империей, а затем СССР. Но этот свершившийся всемирно-исторический факт должны приветствовать все истинные демократы" (Ю.Н. Афанасьев, Л.М. Баткин, B.C. Библер, Е.Г. Боннэр, Ю.Г. Буртин, В.В. Иванов, Л.М. Тимофеев // "Независимая газета", 3.9.91).

    24 августа президент РСФСР Ельцин в обход полномочий президента СССР Горбачева заявил о признании независимости прибалтийских республик. В эти дни независимость провозгласили власти Украины, Белоруссии, Молдавии, Азербайджана, Киргизии, Узбекистана… Все эти акты были незаконными с точки зрения существовавшего законодательства и противоречили итогам мартовского всесоюзного референдума.

    2 сентября США заявили об официальном признании независимости трех прибалтийских государств.

    Сразу "после августа 1991-го пошли расправы над многими генералами и офицерами, добросовестно выполнявшими свои обязанности во время ГКЧП… С августа 1991-го по август 1992-го из армии было выдворено более 300 "потерявших перспективу" генералов и свыше 65 тысяч офицеров… События августа 1991 г. нанесли тяжелый моральный удар по армии… ("Независимая газета", 12.9.96). Тем самым была обезврежена главная оппозиционно-патриотическая силовая структура, способная воспротивиться новой власти.

    В сентябре-октябре в Чечне происходит свержение генералом-националистом Дудаевым местного Верховного Совета, захват здания КГБ и военной техники, объявление мобилизации для "возможного ведения войны против России", а 27 октября Дудаев избирается "президентом независимой Чечни" (явка на выборы составила 12 %). Начинаются широкомасштабные убийства, грабежи, изгнание русского населения — все это при невмешательстве центральной власти.

    3 октября на встрече с делегацией НАТО вице-президент РСФСР Руцкой предложил принять СССР в НАТО (Ельцин Б. "Записки президента". М. 1994, с. 135).

    "Комментируя итоги состоявшегося 15 октября заседания Госсовета, Ельцин заявил, что, прежде чем приступать к реформам, он собирается «доразрушить» центр" (Ельцин Б. "Записки президента", с. 135).

    В октябре 5-й Съезд народных депутатов РСФСР большинством почти в 90 % предоставил президенту Ельцину беспрецедентные "дополнительные полномочия" — право назначать и снимать глав администраций вплоть до районного уровня, право издавать указы по вопросам валютно-финансовой, внешнеполитической, таможенной деятельности, по бюджету, налогам, ценобразованию, собственности и т. д. При этом было допущено, что президентский указ может противоречить существующему законодательству, — в этом случае он автоматически вступает в силу, если в семидневный срок не последует никаких действий со стороны Верховного Совета. Эти полномочия были предоставлены Ельцину до 1 декабря 1992 г. Съезд избрал Р. И. Хасбулатова председателем ВС РСФСР.

    В конце октября Ельцин заявил: "Мы готовы немедленно, во взаимодействии с зарубежными специалистами, открыть стратегические данные, необходимые для вступления в международные организации, принять основные принципы, заложенные в уставе Международного валютного фонда. Мы официально обратимся в МВФ, Мировой банк, Европейский банк реконструкции и развития, чтобы пригласить их к разработке детального плана по участию в экономических реформах" ("Российская газета", 29.10.91). К тому моменту консультанты указанных организаций уже были советниками властей РФ.

    15 ноября правительство РСФСР указами, в нарушение закона, подчинило себе Министерство финансов СССР, управления драгоценных металлов и камней, Гохран СССР. С 20 ноября прекращено финансирование министерств СССР; их имущество передано правительству РСФСР. 22 ноября под контроль РСФСР были взят Госбанк СССР. После этого союзные структуры фактически перестали существовать. Горбачев не препятствовал этому, но предпринимал последние попытки переговоров о создании конфедеративного государства. Однако Ельцин заявил 25 ноября на заседании Госсовета, что "не готов ратифицировать концепцию конфедеративного государства", а выступает за "конфедерацию независимых государств".

    В ноябре Ельцин запретил деятельность КПСС и стал "кавалером ордена богини Бау и креста рыцаря-командора Мальтийского ордена" колдуньи Джуны (фотографии президента в «командорском» облачении, сделанные во время церемонии в его кремлевском кабинете, см. в "Комсомольской правде" от 6.12.91 и в книге: Зенькович Н. "Тайны уходящего века". М. 1998). (Вопреки встречавшимся утверждениям, самодельный оккультный орден Джуны не имеет отношения ни к регулярному масонству, ни к католическому Мальтийскому ордену, тем не менее духовный уровень бывшего кандидата в члены Политбюро здесь выявился весьма показательно.)

    Израильский автор Ш. Черток описал, как после переломного Августа он "приехал в другую Москву: побывал в ешиве в Кунцеве, открытой на бывшей даче-дворце московского мэра Промыслова, в восстановленной синагоге на Большой Бронной, которая была занята полвека назад Домом народного творчества имени Крупской, говорил на иврите с московскими школьниками, собравшимися на семинар по иудаике, зашел в готовый к началу занятий Открытый еврейский университет в здании факультета журналистики МГУ на Моховой, в центре Москвы… Отношение к Израилю стало в Советском Союзе своеобразным мерилом свободолюбия, как и отношение к антисемитизму… Российское радио и телевидение, действительно, противостоят "патриотическому фронту"… В споре между министром культуры СССР Губенко и хасидами Любавичского ребе оно [телевидение] было целиком на стороне хасидов, требовавших вернуть [из Российской государственной библиотеки] книги, принадлежавшие раввинам династии Шнеерсонов" ("Новое русское слово", 30.10.91).

    Председатель Верховного Совета РСФСР Хасбулатов в письменном распоряжении подчеркнул, что передача книг американским хасидам имела бы "не только благоприятный для нас международный резонанс, но и крупное практическое значение, имея в виду заинтересованность в этом деле международных деловых кругов еврейского бизнеса" ("Литературная Россия", 18.10.91). Сотрудники библиотеки отказались отдать в США эти редкие книги, не имевшие отношения к США и являющиеся частью российского достояния, вызвав первый для демократической России «антисемитский» скандал.

    1 декабря еврейские организации отпраздновали в Московском Кремле Хануку — "веселый и радостный праздник" победы своих предков над греческой культурой более двух тысяч лет назад. При этом телемост соединил празднующих в Кремле евреев с Нью-Йорком и другими столицами, придав этому символическому событию международное значение. На площади перед российским парламентом "была установлена девятиметровая менора — храмовый светильник. Разрешение на это дали Верховные Советы СССР и РСФСР, а также вице-мэр столицы" Ю.М. Лужков ("Известия", 2.12.91). В оргкомитет празднования Хануки вошли Е. Боннэр и А. Козырев.

    В этот же день 1 декабря был проведен референдум на Украине, в котором, по официальным данным, 90 % проголосовавших высказалось за независимость. Накануне референдума США пообещали экономическую помощь, если Украина станет независимой. Ельцин признал независимость Украины. Украинский Верховный Совет заявил, что "Договор 1922 г. о создании Союза ССР и все последующие конституционные акты СССР Украина считает относительно себя недействительными и недействующими" ("Известия", 4.12.91, 6.12.91).

    8 декабря в Беловежской пуще Ельцин, Кравчук и Шушкевич (при активном участии Бурбулиса, Гайдара, Шахрая, Козырева, Илюшина), подписали соглашение, что "Союз ССР как субъект международного права и как геополитическая реальность прекращает свое существование", и провозгласили Содружество Независимых Государств с признанием советских границ между ними как государственных. Тем самым они лишили Горбачева остатков власти; он не сопротивлялся. Госсекретарь Ельцина Бурбулис о цели Беловежского путча сказал: "Да неужели Вы не понимаете, что теперь над нами уже никого нет! (цит. по: "Наш современник", 1994, с. 3, с. 115).

    Ельцин так описывает свои чувства в момент расчленения исторической России: эта идея "родилась не сегодня… Вспомните 1917–1918 годы: как только грянула демократическая Февральская революция, республики [? — их тогда не было. — М.Н.] сразу начали процесс отделения… Как только в воздухе прозвучало слово «суверенитет», часы истории вновь пошли… Вдруг пришло ощущение какой-то свободы, легкости… Я почувствовал сердцем: большие решения надо принимать легко… ("Записки Президента", с. 150–151). Решение было отпраздновано шумным застольем.

    После Беловежского соглашения за пределами "Российской Федерации" оказались 25 миллионов русских, ставших иностранцами на родной земле.

    На пресс-конференции в МИДе Козырев рассказал, что сразу после этого Ельцин "разговаривал в присутствии глав двух других государств содружества с президентом Бушем"; были "положительные высказывания из госдепартамента… Соединенные Штаты обнадежены и обрадованы" ("Российская газета", 11.12.91). В своих воспоминаниях Буш отметил, что Ельцин позвонил ему прямо из охотничьего домика в Беловежской пуще и заявил: "Горбачев еще не знает этих результатов… Уважаемый Джордж… это чрезвычайно, чрезвычайно важно. Учитывая уже сложившуюся между нами традицию, я не мог подождать даже десяти минут, чтобы не позвонить Вам" ("Независимая газета", 19.12.98).

    В начале декабря 1991 г. новый глава госбезопасности В. Бакатин передал американскому послу в Москве "схемы расположения подслушивающих устройств в здании американского посольства, а также образцы этих устройств" — как символ окончания "холодной войны". Заявления об этом были сделаны как послом США Р. Страуссом, так и российской службой безопасности ("Правда", 19.12.91; "Рабочая трибуна", 17.12.91). Министр иностранных дел РФ Козырев заявил, что "у России теперь врагов нет", поскольку новое российское правительство разделяет "общечеловеческие ценности".

    12 декабря Верховный Совет РСФСР ратифицировал Беловежские соглашения. В голосовании участвовало 196 человек (76 % всех членов ВС), 185 проголосовали «за» (включая почти всех коммунистов), лишь 6 человек были против: с. Н. Бабурин, Н.А. Павлов, В.Б. Исаков, И.В. Константинов, с. А. Полозков, П.А. Лысов. В ВС Украины против проголосовали три депутата, в Белоруссии один — А.Г. Лукашенко.

    25 декабря Горбачев официально ушел с поста президента СССР. В виде отступных он выдвинул список, который "практически весь состоял из материальных требований. Пенсия в размере президентского оклада с последующей индексацией, президентская квартира, дача, машина для жены и для себя, но главное — Фонд… бывшая Академия общественных наук, транспорт, оборудование. Охрана". Все это Горбачев получил. (Ельцин Б. "Записки президента", с. 159).

    2 января 1992 г. началась "экономическая реформа" (либерализация цен) под руководством Ельцина (взявшего на себя также функции премьер-министра), первого вице-премьера Бурбулиса, вице-премьера и идеолога реформы Гайдара (летом 1992 г. ставшего и. о. премьера), а также их американского консультанта Джеффри Сакса. О реформе Ельцин еще в октябре заявил в "Обращении к народам России": "Хуже будет всем примерно полгода. Затем снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами, а к осени 1992 года, как обещал перед выборами, стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей" ("Российская газета", 29.10.91). В противном случае Ельцин устно пообещал "лечь на рельсы".

    В ожидании худшего население скупило по старым ценам все, что можно, оголив прилавки; торговая сеть и производители также придержали товары, чтобы через несколько недель получить за них больше денег. Однако со взлетом цен деньги стали быстро обесцениваться; ценники в магазинах стали меняться каждый день, а производство товаров падать.

    Одновременно с либерализацией цен указом от 29 декабря 1991 г. Ельцин утвердил план приватизации государственных и муниципальных предприятий под руководством А.Б. Чубайса, назначенного в ноябре 1991 г. председателем соответствующего правительственного комитета — Госкомимущества. Объявленная цель приватизации — "снять с государства груз управления производством", поскольку "гораздо эффективнее оно работает в частных руках", "пополнить казну от продажи предприятий" и одновременно "привлечь частные инвестиции в экономику". Множество объектов госсобственности (от квартир до магазинов, учебных, медицинских, спортивных, партийно-комсомольских учреждений вместе с их имуществом и деньгами) стали регистрироваться как собственность частных лиц или созданных ими организаций по принципу: кто ближе к собственности — тот ее и получает. (Бесплатная приватизация жилья в Москве началась с 2.12.91.) Все указы по приватизации готовили Ельцину иностранные советники Чубайса.

    25 января 1992 г. Ельцин заявил, что российские ядерные ракеты "отныне не будут нацелены на США".

    29 января "архитектор перестройки" А. Яковлев, находясь в Лондоне, заявил по поводу претензий Украины на Черноморский флот: "Я бы отдал любой флот кому угодно, помимо расходов, это никому ничего не дает" (ТАСС, 29.1.92).

    8-9 февраля 1992 г. в Москве некоммунистическая оппозиция провела Конгресс гражданских и патриотических сил, на котором было создано Российское Народное Собрание. С главным докладом выступил вице-президент А.В. Руцкой, присоединившись тем самым к оппозиции.

    25 марта указом президента была разрешена продажа земельных участков физическим и юридическим лицам, включая иностранные.

    В апреле 6-й Съезд народных депутатов изменил название государства: вместо "Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика" принято двойное название "Россия — Российская Федерация" (на добавлении слова «федерация» настояли региональные администрации и демократы).

    21 мая 1992 г. ВС РФ постановил считать передачу Крыма в состав Украинской ССР в 1954 г. изначально "не имеющей юридической силы", поскольку это было сделано "с нарушением Конституции РСФСР и законодательной процедуры".

    12 июня 1992 г. объявлено государственным праздником РФ — "Днем независимости".

    С 11 по 22 июня проходило круглосуточное пикетирование демонстрантами телецентра в Останкино с требованиями прекратить ложь о «реформах» и предоставить слово оппозиции; палаточный городок демонстрантов был разгромлен милицией, по официальным данным пострадало 76 человек.

    7 сентября 1992 г. по первому каналу российского телевидения был представлен акт современного искусства: убийство и расчленение живой свиньи, которая символизировала "образ России, наполненной вечными комплексами, которые нельзя разрешить, можно только разрубить".

    Осенью начался «ваучерный» этап приватизации, о чем см. в дальнейших статьях.

    30 ноября 1992 г. Конституционный суд вынес компромиссное решение по "делу КПСС": запрет Ельциным высших организационных структур КПСС и КП РСФСР соответствовал конституции; но первичные территориальные организации партии имеют право действовать в соответствии с законом. Та часть имущества компартии, которая была присвоена у государства, — подлежит изъятию; чисто партийное имущество отчуждению не подлежит. (Позже, 13–14 февраля 1993 г., прошел "чрезвычайный восстановительный" съезд компартии РСФСР. Так, опираясь на старые структуры по всей стране и на недовольство народа, коммунисты стали ведущей оппозиционной силой в ельцинской России.)

    На российских монетах, выпускаемых с 1992 г., стали чеканить двуглавого орла Временного правительства: с голыми крыльями, пустыми головами и пустыми лапами.

    Члены ГКЧП после затянувшегося следствия и начатого 14 апреля 1993 г. процесса в феврале 1994 г. были амнистированы по инициативе оппозиционной Государственной Думы.

    [Прим. 1998 г.]


    Историософия смутного времени

    Русская эмиграция всегда знала, что крушение коммунистического режима неизбежно — из-за утопичности самой его попытки переделать неизменные основы человеческого бытия. Но, похоже, это крушение происходит не по тому сценарию, на который мы надеялись: устранение режима — и возрождение исторической России. Водоворот канувшего в лету тоталитаризма грозит увлечь за собою и Российское государство (в дореволюционном — многонациональном и духовном смысле этого слова).

    Август 1991 г. привел к власти «образованщину» из недавних номенклатурщиков, а средствами информации овладели "наши плюралисты" ("пятая колонна" космополитических кругов Запада). В декабре совместными усилиями они узаконили распад Российского государства. Распалась и экономика, каждый спасается, как может, еще больше усиливая трещины в государственном единстве; идет лихорадочная распродажа за границу по бросовым ценам всего более-менее ценного; вряд ли уже обратима "утечка умов"… Сбитое с толку население опустило руки, завороженно слушая кредитные посулы западных «благодетелей» и голосуя — даже русские! — за «независимость» в разного рода референдумах, спешно проводимых, чтобы "волею народа" застолбить новую карту мира…

    Патриотические же силы в верхнем социальном слое не смогли воспрепятствовать этому развалу, ибо в своем большинстве тоже не возвысились над уровнем «образованщины», скомпрометировали себя в глазах народа ставкой на "стабилизирующие структуры" КПСС — и в результате вместе с нею оказались в лагере побежденных…

    Такова картина к весне 1992 г., и она вызывает у многих смятение большее, нежели бывает от политических поражений. Политические поражения поправимы. Здесь же, — учитывая волну антирусских настроений, засилье чуждых сил в руководстве страны и средствах информации, глобальную дезинформацию, экономический и идеологический натиск Запада (в широком спектре: от космополитизма до католицизма), — возникает порою страшный вопрос о поражении духовном. Не оказались ли наивны наши надежды, что народ вынесет из 75-летних страданий ту духовную мудрость, которую утратили сытые страны (вспомним слова Солженицына об укреплении характеров под прессом тоталитаризма…)?

    Еще более жесткий вывод усиленно насаждается «передовыми» странами: что "особое призвание" России было лишь в том, чтобы показать миру бездну падения, — а теперь нужно начать жить, "как все". Этот тезис насаждается через высокомерно-поучительную пропаганду, унизительную «помощь» с барского стола, через хор подпевал-"интеллектуалов", подкармливаемых на бесконечных «научных» симпозиумах: мол, пора, наконец, оставить "бредни о русской идее" и вернуться в "общечеловеческую семью"… (К сожалению, и для значительной части политической эмиграции важнее оказался критерий антикоммунизма, а не призвания России, то есть "против чего" велась борьба, а не "за что"; видимо, этим объясняется и поспешная ставка на нынешнее «образованческое» правительство в резолюциях НТС в феврале-марте 1992 г.)

    Немногие же оптимисты-патриоты ищут опору в аналогиях с прошлым: бывали уже смутные времена, после которых вновь и вновь, под воздействием каких-то глубинных сил, собиралось и укреплялось Российское государство, проявляя свою неуничтожимую духовную суть. В этом основа и сегодняшних надежд на лучшее будущее: "в Россию можно только верить"…

    Трудно сказать, следует ли данную статью называть оптимистической, но она исходит из следующего: даже если бы нам приоткрыли будущее и показали, что Россию уже не спасти, — все равно нужно было бы делать все возможное для ее спасения и верить в него. Здесь присутствует не прагматический расчет, а некий императив, который имеет абсолютное духовное значение в масштабе человеческой истории — и эта абсолютность может ломать даже предсказания будущего (как это было с несостоявшейся гибелью библейской Ниневии). Во всяком случае, именно этот — ранее небывалый исторический и глобальный масштаб — имеет нынешнее смутное время, что чрезвычайно затрудняет задачу российского возрождения, но и придает ей огромный, всемирный смысл.

    Однако начнем по порядку и сначала покажем, что уже на политическом уровне причины нынешнего распада Российского государства имеют всемирный характер.


    Причины распада государства

    1. Первая политическая причина, лежащая на поверхности и наиболее очевидная, — режим, построенный на интернационалистической утопии. Попытка ее осуществления нанесла сильнейший удар по российскому единству: тут и тоталитарная нивелировка всех народов при использовании языка самого большого из них (что было воспринято как "русификация"), и национал-большевизм (эксплуатация коммунистами русских патриотических чувств), и обрезание России до пределов РСФСР с завлекающим для окраинных народов проведением границ там, где их раньше не было: все равно им предстояло «отмереть» в "близкой мировой революции"…

    В этой политике — при всей внешней мощи советской сверхдержавы — таилась огромная внутренняя слабость, которая и проявилась столь разрушительно при попытке реформ. Не может быть прочным государство, основанное на лжи и насилии. (Удивляет, что даже авторы, убедительно доказывающие порочность коммунизма, порою не замечают этой основной причины краха СССР, сводя все лишь к зловредному заговору. А выступающие за сохранение Союза под красным знаменем, пропитанным кровью десятков миллионов россиян, — лишь препятствуют единению патриотических сил, усугубляют хаос.)

    2. Имелся и другой, объективный, фактор. Ведь поощрение национальных окраин не было случайной прихотью коммунистов. Этот способ завлечения «националов» учитывал естественный процесс "самоопределения наций" в ходе демократизации мира. Хотя, впрочем, это обстоятельство не следует абсолютизировать: пример таких многонациональных государств, как нынешние Швейцария или Бельгия, говорит о том, что даже разноязычные народы могут объединяться в одно государство общим принципом, более важным, чем этнический. К тому же в провозглашении "самоопределения наций" можно видеть и инструмент политики "сильных мира сего" по разложению своих геополитических противников. Характер но, что впервые этот принцип был сформулирован в конце Первой мировой войны, причем Версальская конференция применила его только к побежденным монархиям (Австро-Венгрии и России), но не к национальным меньшинствам и колониям стран-победителей…

    3. Этот третий фактор — иностранная геополитика — проявился в отношении России гораздо раньше других. И он имеет не только политическое значение: агрессивное отношение западных властителей к России объяснялось не только эгоистической борьбой за рынки и сферы влияния, но и тем, что Россия сопротивлялась этому влиянию уже постольку, поскольку представляла собой цивилизацию с иными духовными целями.

    Эти иные цели видны даже в международной политике, если взглянуть на русскую историю непредвзятым взглядом, вычленяя в ней, даже в Новое время, то особенное, чего не было у других. Оно заметно в том, что западные страны руководствовались корыстными политико-экономическими интересами власть имущих, Россия же очень часто — нравственными идеалами, проявляя даже в войнах благородство и бескорыстие (достаточно указать на постоянную защиту балканских славян от турок, на избавление Западной Европы — от «узурпатора» Наполеона). Россия неоднократно пыталась вносить в международные отношения принцип братства, справедливости, — ограничивая этим право сильного: характерны в этом отношении "Священный Союз" Александра I (1815 г.) и созыв по инициативе Николая II первой в истории международной конференции по разоружению (1899 г.).

    Разумеется, Российская империя, как и все прочие, во многом создавалась силой — это было общепринятое политическое средство в те времена. Но у нас это была сила неудержимо и естественно растущего, беззлобного великана, ступавшего в соседние земли, не посягая на национальную самобытность их народов, а покровительствуя им и даже перенимая от них многие элементы в свою культуру, делая их своими, родными. Это не было тем разбойничьим и часто расистским насилием завоевателя-эксплуататора, какое продемонстрировали западноевропейские государства в самых отдаленных от них частях планеты (достаточно сравнить судьбы малых сибирских народов — и американских индейцев, чье истребление в США возведено в кинематографический культ).

    В Российской империи не существовало неравноправия по национальному признаку, поэтому она была прочнее и гармоничнее других. Ее скрепляла не сила, а равенство всех по отношению к высшей Правде, служение которой было основой русского мироощущения. Достоевский назвал это всечеловечностью, вселенскостью русского человека. (Поэтому, пожалуй, и западная интернационалистская утопия, будучи обездуховленным пониманием вселенскости, нашла удобную почву для внедрения — под маской добра — в российской интеллигенции.)

    Так что Российская империя не была колониальной: как бы она ни создавалась — она строилась не на эксплуатации, а на культурно-национальной автономии своих составных частей и постепенно развивалась в новое, неэгоистическое, сообщество народов; во взаимовыгодный союз для защиты их национальных культур от секулярно-космополитических тенденций менявшегося мира. Отвечая здесь на стандартное возражение, следует заметить: ограничения для еврейства, введенные в конце XIX в., имели признак не национальный, а вероисповедный; при крещении они отпадали сами собой. Это сложная проблема, существовавшая в свое время во всех христианских странах. То, что Россия осталась практически единственной сохранившей эти ограничения, можно объяснить более острым ощущением несовместимости антихристианской и христианской морали. В этом можно видеть и свидетельство особого пути России, и одну из важнейших причин глобальной атаки "мирового сообщества" на нашу страну в начале XX в.

    К началу XX в. Россия оставалась последним бастионом консервативных (христианских) нравственных ценностей и поэтому все больше воспринималась "сильными мира сего" как досадное препятствие их геополитическим планам. Поэтому за жертвенность и бескорыстие России они платили ей предательством — что ярко продемонстрировала Первая мировая война… Соответственно, и ставка Запада на расчленение России возникла задолго до естественного распада тогдашних империй. На примере Украины — не «инородческой» территории, а древнего центра русской государственности — влияние этого фактора можно показать нагляднее всего.


    За кулисами украинского сепаратизма

    Так, поощрение украинского сепаратизма нарастало из Австро-Венгрии уже со второй половины XIX в. При этом услужливые «ученые» искажали не только украинский язык (вводились немецкие и польские слова, чтобы он как можно больше отличался от русского), но и саму историю Малой Руси. Утверждалось, что издревле существовал "особый украинский народ", отличавшийся от русского; что этот народ изначально имел "самостоятельный, не русского происхождения, язык"; при этом поздние исторические реалии стали переносить в прошлое, заявляя, например, что "правитель Украины Володымир крестил украинцев"…

    В Первой мировой войне ставка на сепаратизм была использована уже как инструмент военной стратегии. Противники России финансировали не только пораженцев-большевиков, но и всевозможных сепаратистов, в соответствии с планом Гельфанда-Парвуса по объединению действий всех антирусских и революционных сил [1]. Особое внимание уделялось пропаганде среди российских пленных (австрийцами был создан даже пропагандный "Союз Визволения Украины"; вступавшие в него получали повышенный паек). Однако результат был ничтожен: из 2,5 миллионов пленных россиян лишь две тысячи украинцев согласились дезертировать в немецкую армию [2].

    В первый период войны страны Антанты воздерживались от поощрения сепаратистов в России, поскольку она была им нужна как союзник против Германии. Но идеологическая цель войны для демократий заключалась в падении всех трех консервативных монархий: России, Германии, Австро-Венгрии. После достижения этой цели — в годы гражданской войны Антанта поддержала сепаратистские течения в стране-союзнице, ставя ультиматумы Белым армиям и навязывая им свои масонские правительства. […][44] В числе видных масонских политиков на Украине были: первый глава и идеолог Центральной Рады М.с. Грушевский; член Центральной Рады и затем председатель Директории с. В. Петлюра, министр Рады по "великорусским национальным делам" Д.М. Одинец.

    Но все-таки сепаратизм на Украине утверждался с трудом, вызывая сопротивление народа. […]

    Сокращенные здесь абзацы содержат ту же информацию, что и ранее в статье "Вселенские корни и призвание славянской культуры":

    1) хронология решений Центральной Рады в 1917–1918 гг. отражает не национальные причины объявления независимости, а неприятие власти большевиков после разгона ими Учредительного собрания;

    2) в этом была и попытка защититься от Германии, которая стремилась получить Украину от большевиков по мирному договору;

    3) Рада была образована не всенародными выборами, а соглашением политиков, и ее постановление нельзя считать мнением народа; по признанию руководства Рады, украинцы отзывались о ней "с неуважением, злобою… высмеивали и все украинское", это было "всеобщее явление с одного края Украины до другого"; а на выборах в городские самоуправления сепаратисты потерпели сокрушительное поражение;

    4) и даже немецкие оккупанты признавали: "любая идея независимости Украины сейчас выглядела бы фантазией, несмотря ни на что живучесть единой русской души огромна". [Прим. 1998 г.]

    Лишь в хаосе гражданской войны сепаратизмы расцвели пышным цветом, — но они объясняются именно желанием защититься от хаоса. Нередко "независимыми государствами" объявляли себя чуть ли не уезды. Кроме того, «независимость» всегда была методом самоутверждения для честолюбивых политиков и уголовно-мафиозных структур.

    Таким образом, почвы для сепаратизма в славянских и многих других народах тогдашней России не было. Поэтому большевикам (опираясь на своих приверженцев во всех республиках) удалось снова собрать империю, и ценою огромных жертв она осталась "белым пятном" на карте "сильных мира сего". Но коммунисты наполнили его иным смыслом и больше, чем кто-либо, облегчили задачу расчленителям России.

    Плоды этой большевицкой политики проявились уже в годы Второй мировой войны, когда ставку на расчленение России сделали нацисты: тут и дивизия СС «Галиция», и бандеровцы, у которых антикоммунизм соединялся с ненавистью к русским. Но и тогда распространения в народе сепаратизм не получил. В частности, немецкие проекты создания самостоятельных Украинской и Белорусской Церквей провалились (в эмиграции большинство епископов-автономистов влилось в Русскую Зарубежную Церковь).


    Закон о расчленении России: P.L. 86–90

    Перелом наступил в годы "холодной войны", когда демократический мир перешел от поддержки большевиков к борьбе против них, причем национальный вопрос был избран главной пропагандной мишенью. Как констатировал немецкий историк Х.Е. Фолькман: американцы "однозначно склонялись к тому, чтобы поощрять, прежде всего финансово, процесс отделения «российских» национальностей… Цель — вместе с разгромом большевицкого господства произвести также расчленение России и тем самым устранить ее как политического и экономического противника Америки"[3].

    Усиленно поощрялись сепаратистские эмигрантские организации, в чьей пропаганде "Советский Союз отождествляется с Россией и советская внешняя политика характеризуется как непосредственное продолжение империалистической политики царской империи", поэтому "борьба с большевиками означала одновременно борьбу с русскими" [4], - писал другой немецкий историк, X. Римша. На этом отождествлении (для простоты внушения) строилась политучеба в армиях НАТО, с этими тезисами соглашались влиятельные круги в западной политологии…

    Яркое официальное выражение эта американская политика нашла в так называемом "Законе о порабощенных нациях" (P.L. 86–90), принятом в США в 1959 г. Приведем его основную часть, выделив главные слова:

    "…Так как, начиная с 1918 года, империалистическая и агрессивная политика русского коммунизма привела к созданию обширной империи, которая представляет собою зловещую угрозу безопасности Соединенных Штатов и всех свободных народов мира, и

    — так как империалистическая политика коммунистической России привела, путем прямой и косвенной агрессии, к порабощению и лишению национальной независимости Польши, Венгрии, Литвы, Украины, Чехословакии, Латвии, Эстонии, Белоруссии, Румынии, Восточной Германии, Болгарии, континентального Китая, Армении, Азербайджана, Грузии, Северной Кореи, Албании, Идель-Урала, Тибета, Казакии, Туркестана, Северного Вьетнама и других, и

    — так как эти порабощенные нации, видя в Соединенных Штатах цитадель человеческой свободы, ищут их водительства в деле своего освобождения…..именно нам следует надлежащим официальным образом ясно показать таким народам тот исторический факт, что народ Соединенных Штатов разделяет их чаяния вновь обрести свободу и независимость…

    Президент Соединенных Штатов уполномочивается и его просят обнародовать прокламацию, объявляющую третью неделю июля 1959 года "Неделей Порабощенных Наций" и призывающую народ Соединенных Штатов отметить эту неделю церемониями и выступлениями. Президента… просят обнародовать подобную же прокламацию ежегодно, пока не будет достигнута свобода и независимость для