Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ОСНОВЫ НАУЧНОГО АНТИСЕМИТИЗМА
    С. БАЛАНДИН


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • ВВЕДЕНИЕ
  • ГЛАВНЫЙ ТЕЗИС И ЕГО СОСТАВЛЯЮЩИЕ
  • СУБЪЕКТЫ КОНФЛИКТА
  •   Итак, что такое еврейский вопрос?
  •   ЕВРЕЙСТВО
  •     Что такое еврейство
  •     Еврейский народ
  •     Теперь рассмотрим следующую форму общности людей: нация
  •     Рассмотрим теперь понятие «еврейство как нация»
  •     Религиозная конфессия как форма общности людей
  •     Еврейство как религиозная конфессия
  •     Раса
  •     Еврейство как раса
  •     Теневые организации
  •     Еврейство как теневая организация
  •     Еврейство как преступная организация, правда или ложь?
  •     Еврейство как парадигма
  •   ГОЙСТВО
  •     Краткий обзор истории гойско-еврейских отношений
  •     Классификация гоев
  •     Что такое «русофобия»
  •     Гойство как парадигма
  •     Гойство и традиционализм
  • ОБЪЕКТЫ КОНФЛИКТА
  •   ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРИЧИНЫ АНТИСЕМИТИЗМА
  •     Зависть
  •     Еврейская гоефобия как причина конфликта
  •     Врожденная психологическая патология антисемитов
  •     Евреи разрушают традиционный уклад жизни гойских народов (политический антисемитизм)
  •     Гойская юдофобия как причина конфликта (расовый антисемитизм)
  •     Фальшивое подобие
  •     «Бог наказывает евреев антисемитизмом» (мистический антисемитизм)
  •     Религиозный конфликт
  •     Еврейство и христианство
  •     Святыни как объекты конфликта
  •     Культурный конфликт
  •     Конфликт «патриотов» и «космополитов»
  •     Стремление евреев к мировому господству (антисемитизм мифический)
  •     Деятельность евреев как преступной антинародной организации
  •   ПРАКТИЧЕСКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ НАУЧНОГО АНТИСЕМИТИЗМА
  •     Этическое обоснование борьбы с еврейством как с преступной организацией, равно как и с гойством
  •     Формы проявления антисемитизма
  •     Является ли антисемитизм преступлением?
  •     1. Преступные действия против евреев
  •     1. Ненасильственные, но преступные формы национальной борьбы
  •     2. Не преступные, но аморальные действия
  •     3. Законные формы борьбы с еврейством
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • БИБЛИОГРАФИЯ
  • СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ
  • РЕЗУЛЬТАТЫ
  • НЕКОТОРЫЕ САЙТЫ В ИНТЕРНЕТЕ, ОСВЕЩАЮЩИЕ ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

    НЕЗАВИСИМОЕ ФИЛОСОФСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА

    «Наблюдайте за собою. Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему; и если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: каюсь, — прости ему».

    (Лк. 17:4–3)

    «Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семидесяти раз.»

    (Мф. 18:21–22)

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    «Один — это я, два — это Телёнок,

    три — это Корова…»

    (Про козленка, который умел считать до десяти)

    Когда три года тому назад я опубликовал на своем старом сайте книгу «Еврейский вопрос. Взгляд очевидца изнутри» — итог моих длительных наблюдений и размышлений над причинами конфликтов, происходящими между евреями и не-евреями, я полагал, что теперь надолго могу оставить эту тему в покое, ибо все основное мною уже было сказано, моя точка зрения сформулирована и ясно выражена, остается только эти готовые принципы претворять в жизнь: разъяснять их непосвященным, защищать в дискуссиях и проповедовать, где только возможно. В сущности, я не предлагал тогда миру ничего нового, напротив, я ставил задачу защиты и пропаганды идей, созданных отнюдь не мною и возникших задолго до меня, но которые многие мои современники стали забывать и отвергать, нередко высмеивая и извращая. Это идеи равноправия, гуманизма, справедливости, интернационализма, свободы совести — словом, все то, за что испокон веков боролась либеральная интеллигенция при любых тоталитарных режимах. Я полагал, что стоит лишь только напомнить людям сии общепризнанные и незыблемые принципы, показать, кто, где и в чем от них отклоняется, как тут же нарушители будут осуждены и их ошибки исправлены. Но в скором времени я увидел, насколько ошибался я сам, но не в принципах, а в своих чаяниях относительно людей, что, как я думал, мыслят теми же категориями, что и я, понимают тот же язык, что и я, и в главном придерживаются тех же морально-этических принципов, что и я.

    Первое время я был даже шокирован тем цинизмом, с которым многие мои оппоненты стали отрицать всевозможные, казалось бы, общепринятые истины, общие позиции, отправные точки мировоззрения, без которых, само собой разумеется, любая дискуссия невозможна. Например, как можно спорить с человеком относительно того, что справедливо, что несправедливо, когда он прямо тебе заявляет, что «справедливости нет»? Точно так же отрицалось и право, и закон, и принципы гуманизма, равноправия, категорического императива, требующего: «То, что ты проповедуешь для себя, ты проповедуешь для всех». Все это, — говорили многие, — давно устарело, теперь есть только одно право: право победившего, право захватчика, право наиболее приспособленного, а право есть власть, т. е. произвол властьпридержащего, не ограниченный ни законами, ни этическими нормами (без приуменьшения можно сказать, что подавляющее большинство моих знакомых придерживаются идеологии «Протоколов сионских мудрецов» в чистом виде. Более того, некоторые меня уверяли: «Эпоха диссидентов давно прошла, раньше, может быть, тебя бы за твое инакомыслие кто-нибудь и преследовал бы, но сейчас ты как «Неуловимый Джо» (ковбой из того анекдота, который был абсолютно «неуловим», так как ловить его «на фиг никому не было нужно»), так и сейчас никому твой гуманизм, твоя правда и справедливость не нужны, каждый думает только о себе, остальное его не волнует. Никто не будет тебя слушать, никто не будет читать твою писанину, ибо такие, как ты, давно уже для общества безопасны и безразличны. Потому ничего в мире ты не изменишь, что есть, то и будет». А одна дама на форуме в ответ на мое замечание, что в любом споре неплохо было бы выслушать и другую сторону, сказала следующее: «Мне понравилось ваше предложение приглашать на конференции об антисемитизме антисемитов. Но тогда придется приглашать на конференции о вирусных болезнях вирусов… это может стать опасно, наверное, поэтому пока не приглашают… (я имею в виду — вирусов допускают в пробирках), а вот что если дать им высказаться?!» — Смотрите, какая, однако, у них непоколебимая уверенность в своем превосходстве над гоями!

    Конечно, трудно и порой невозможно переубедить того, кто как баран зациклился на своей тупости, но главное не в этом, важнее не быть самим переубежденными баранами. Нам надо самим понять простую вещь, что эти «бараны» не просто бараны, они одержимы преступной идеей, так как откровенно глумятся над всяким Законом и Правосудием, но судить мы их будем не за преступную философию «права сильного», а за конкретные преступления, если таковые обнаружатся — в том и отличие правового сознания от преступного, что первое никогда никого не судит за мысли, какие бы они ни были, но только за конкретные совершенные правонарушения (об этом мы поговорим ниже). А для начала, стоит баранам напомнить басню Крылова про Свинью под дубом. «Дуб» — это современный мир, который изменили и построили поносимые свиньями диссиденты; «корни» — это правовые демократические принципы, на которых зиждется наш мир; «желуди» — это завоевания демократии, либерализма и просвещения, те блага, которыми беззастенчиво пользуются и с них жиреют современные свиньи; «свиньи» — все те, кто так или иначе подрывают корни демократии и права, ну а «ворон» — это всякий, кто время от времени каркает на свиней, побуждая их чуть повыше поднять свои рыла. Мир, безусловно, меняется и будет меняться, независимо от того, хотят этого свиньи или нет, ибо меняют его не они, однако «ворону» тоже следует понимать, какую реакцию производит его «карканье». А как «ворон-автор» может судить о достоинствах и недостатках своей книги? Прежде всего по отзывам и реакции читателей. Приведу одно характерное высказывание, коим мой оппонент косвенно разъяснил мне, что следует на будущее разъяснить и ему, и многим ему подобным: «…Баландин. Вы вмешиваетесь во внутриеврейский спор, участвовать в котором вы, как мне кажется, не имеете никакого права. И если вы сами называете свой сайт «антисемитским», то, извините, но не шли бы вы, куда подальше? Я страсть как не люблю антисемитов. Особенно — идейных».

    Спрашивается, понял ли что-нибудь сей человек из сути мною сказанного? Нет, не только не понял, но и не пытался понять. Он придрался к одному слову «антисемит», сразу наклеил свой «ярлык», полагая, что тем самым он поставил и на авторе, и на всех его мыслях крест. Единственно, чего он не учел, это то, что далеко не все понимают слово «антисемит» столь однозначно негативно, ибо означает оно не только позицию арийского нациста противника семитских рас, но также и позицию противника любого расизма, как арийского, так и, естественно, семитского, а точнее, еврейского. Да, некоторые антисемиты бывают расистами, и весьма отвратительными, но это вовсе не значит, что таковыми являются все антисемиты, точно так же не все антикоммунисты фашисты, не все атеисты коммунисты, не все коммунисты сволочи и не все сволочи коммунисты. А поскольку еврейский расизм в последнее время стал доставать уже многих, в том числе и евреев, то и клеймо «антисемита» приобретает значение той рекламы, которая лишь привлекает внимание читателей, а не отвращает их, как то бы хотелось некоторым «рекламодателям». Так, не солгу, мною было установлено по счетчику, что после вышеприведенного высказывания резко возросло число посетителей моего сайта. Надеюсь, что само название настоящей книги также будет иметь определенное воздействие на ее рейтинг.

    Но следует сделать отсюда также и другой вывод: Мы не должны давать ни малейшего повода всякого рода извратителям произвольно крутить нашими словами, для этого прежде всего нам нужно утвердить свой язык, свой словарь с четким разъяснением каждого термина, таких, как, например: «еврейство», «антисемитизм», «сионизм» и т. п. Ясно, что необходимость в этом назрела давно, но этого нельзя было сделать в книге, в основном, посвященной полемике с другими авторами, что всегда принуждает полемиста говорить языком оппонента. Для такой задачи нужна отдельная книга, построенная по единой смысловой концепции.


    Потом, хотя и невозможно в одном труде объять необъятное и осветить все аспекты проблемы, тем более такой сложной, как еврейский вопрос, все же, поскольку этот вопрос относится к вопросам политическим, а политика не терпит двусмысленности, недосказанности, поэтому для практической агитационной работы всех демократических и правозащитных сил, консолидации и оптимизации которой призвана содействовать настоящая книга, очень важно иметь ясную и относительно завершенную идейную платформу, можно сказать «генеральную линию», как бы ни старалась дискредитировать сие понятие современная постмодернистская идеология. Этой незавершенностью сейчас грешат многие исследования, что, порой авторы даже ставят себе в некую заслугу, цитируя при том слова Галича:

    «Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,
    Не бойтесь мора и глада,
    А бойтесь единственно только того,
    Кто скажет: "Я знаю, как надо!"
    Кто скажет: "Идите, люди, за мной,
    Я вас научу, как надо!"».

    Красиво, но попахивает изрядной демагогией, а для кого-то весьма выгодная позиция: самому ни черта не знать и другим не давать, но при том тихой сапой гнуть свою тайную «генеральную линию». Отчасти сей неопределенностью грешила и моя прежняя книга, потому я и назвал ее несколько неопределенно: «Взгляд очевидца изнутри» — то есть обо всем, что попадает в поле зрения, хотя и с попыткой систематизации). И все-таки это было в полном смысле слова «взглядом», т. е. обзором всего, что я тогда видел, слышал, что наблюдал вокруг себя, т. е., что видел, о том и писал. Много внимания я уделил также сопоставлению своих взглядов со взглядами других авторов и иногда критике последних. Но я не уделил должного внимания диалектике этих взглядов, анализ ограничивался расчленением, не приводя к синтезу, что ставило больше вопросов, чем давало на них ответов. Поэтому, при всем внимании к частностям не разрабатывались концептуальные основы, сообразуясь с которыми можно было бы разбирать каждый конкретный случай, а такие основы насущно нужны каждому полемисту, особенно занимающимся еврейским вопросом. Но опять-таки вывести концептуальные основы в книге, где, в основном, разбираются реальные факты весьма непросто, для этого нужно абстрагироваться от всего конкретного, фактического, эмпирического и сосредоточиться сугубо на философской задаче. Поэтому я решил посмотреть на еврейский вопрос уже не глазами очевидца, а глазами философа, т. е. попытаться за явлениями увидеть сущность.

    Могут спросить: «Почему автор называет себя «философом»?» Но как же себя должен назвать человек, который пишет философское исследование, композитором, что ли? Так для известного судебного прецедента в советском правосудии «поэтом» считался только тот, кто где-то числился «поэтом» в каком-нибудь штате на соответствующей должности. Лауреат Нобелевской премии Иосиф Бродский ни по какому штату «поэтом» не проходил, что дало формальный повод судьям обвинить его в туниядстве, процитируем протокол суда:

    Судья: А вообще какая ваша специальность?

    Бродский: Поэт. Поэт-переводчик.

    Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

    Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?

    Судья: А вы учились этому?

    Бродский: Чему?

    Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

    Бродский: Я не думал, что это дается образованием.

    Судья: А чем же?

    Бродский: Я думаю, это (растерянно)… от Бога…

    /конец цитаты/

    Да, я не являюсь «философом по профессии», я не профессор философии и нигде не работаю «философом по должности», как, например, г-н Арье Барац, которого кто-то из журналистов назвал «штатным философом газеты «Вести»», но кто сказал, что философ только тот, кто изучает философию, причем, официально? Философ, прежде всего, тот, кто философствует, кто имеет к сему занятию склонность, если не от Бога, то хотя бы по своей прихоти. Мы, конечно, философских «академиев» не кончали и на ученое корифейство не претендуем, хотя чему-то учились в вузах, что-то постигли сами, кое-какой компетенции постарались достичь, дабы в некоторых вопросах не чувствовать себя полными профанами ниже барацевского уровня. Почему же тогда мы как бы занимаемся не своей специальностью? Ей богу не от хорошей жизни и вот почему: Если бы специальность «философа» была подобна, скажем, музыковеду, мы бы доверили этим специалистам их отрасль и ограничились чтением их популярных книг и статей, ибо ни один музыковед не угрожает нам порабощением, «философ» же претендует не просто на свою науку, он претендует на «священство» и стремится стать «жрецом», господствующим над всем миром, к чему испокон веков стремились все жрецы. Жрец, в отличие от ученого, всегда ревнив и агрессивен в своей нетерпимости, он не может допустить, если кто-то, не принадлежащий к его касте, посягает на дискурс, который он считает своей частной собственностью, а тем, кто владеет дискурсом, т. е. кому дано право интерпретировать и объяснять события и таким образом манипулировать сознанием масс, тем и принадлежит вся власть. Особенно актуальна борьба за дискурс стала сейчас, в наше время. Поэтому, если мы хотим отстоять свою свободу, мы должны владеть тем же оружием, что и наши «жрецы», пока последние не будут поставлены на свое скромное место ученых и исследователей, нам также необходимо заниматься теми же исследованиями.

    Имея веские основания не доверять «жрецам» философии, мне и пришлось сделаться независимым исследователем еврейского вопроса, но дабы как-то отличить себя от господ, вышеназванного типа, мне ничего не оставалось делать, как назвать себя философом «нештатным», и в этом самоназвании есть тоже своего рода философская идея. Философ — это всякий, кто мыслит самостоятельно, постигая суть вещей. Философ — всякий, кто чему-то дает свое название, не потому, что так принято это называть, а потому, что его разум видит нечто общее в классах понятий. Первым в мире философом стал Адам в тот момент, когда начал давать свои имена животным: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт. 2:19). Начав давать имена животным, Адам тем самым создал свой дискурс стал его хозяином, и, как следует из Библейского текста, сему дискурсу подчинился и Сам Бог, а иначе и не могло быть, ибо Бог как Логос как Слово не существует вне дискурса, только в человеке, как считал Гегель, Абсолютная Идея начинает познавать Самое Себя. У древних народов имя, название, слово, почиталось великой силой. Кто дает чему имя, тот владеет предметом. Победитель, порабощая и подчиняя себе вассала, первым делом менял ему имя (см. 4Цар.23:34, 4Цар.24:17, 2Пар.36:4), ныне, конечно, нравы изменились, но суть языка, суть дискурса, осталась все той же. Наш современник постмодернист Ролан Барт пишет: «…язык, как перформация всякой языковой деятельности, не реакционен и не прогрессивен; это обыкновенный фашист, ибо сущность фашизма не в том, чтобы запрещать, а в том, чтобы понуждать говорить нечто» (Актовая лекция, прочитанная при вступлении в должность заведующего кафедрой литературной семиологии в Колледж де Франс 7 января 1977 года). Таким образом, философ, поскольку он имеет дело с языком, это тоже своего рода фашист, и таковым может быть кто угодно, хоть трехлетний ребенок, хоть козленок из той сказки, цитата из которой взята в качестве эпиграфа к настоящему сочинению. К примеру, как часто взрослые образованные люди чувствуют себя полными дураками в споре с детьми детсадовского возраста, а почему? Потому что не могут говорить с ними на привычном им «образованном» языке и вынуждены подчиняться их простому детскому дискурсу. Однако, по своему опыту учителя, могу сказать, что далеко не все дети, и тем более взрослые, философы, т. е. хозяева дискурса. Пример козленка здесь не такая уж метафора, на самом деле не только философски мыслить, но и элементарно считать до десяти, умеют далеко не все. Так, некоторые мои ученики, при том что числились как вполне успевающие в школе, не обнаруживали понимания того, что такое счет, даже на уровне козленка. Они никак не могли применить свои богатые познания в математике на элементарной практике (а нам в музыке не нужно уметь считать даже до 10, большинство ритмических проблем решается счетом до четырех, ну максимум, до восьми). Они никак не могли понять, что считать — это не считать вообще, перечисляя цифры в определенном порядке, а считать что-то конкретное, что ты ощущаешь и наблюдаешь, например, доли (биты) в музыкальной длительности, или хотя бы ворон на небе, но нет, они продолжают бубнить свое «раз, два, три…» без всякой связи с какой-либо реальностью. Вот один характерный случай из моей практики. Спрашиваю ученицу второго класса:

    — Как ты, в арифметике сильна?

    — Да, я лучшая в классе, я знаю, что 1+1=2, 2+2=4, 3+3=6!

    — Хорошо, а сколько будет два плюс один?

    — Нет, так нельзя спрашивать. Учительница учит нас говорить «и еще» (ве-од), потому что слово «плюс» мы еще не понимаем.

    — Ну хорошо, сколько будет два и еще один?

    — Один.

    — Ну как же! Вот смотри: два пальца и один палец, сколько всего пальцев? (Считает: раз, два, три).

    — Три.

    — Ну правильно. А сколько будет один и еще два?

    — Два.

    — Ну давай опять считать. Вот один палец, вот еще два, сколько всего?

    — Три.

    — Так, ну а ты что говорила?

    — Ну я же говорила «три», вот: три и три — шесть!

    — Но я же не спрашивал, сколько будет три и три, я спрашивал сколько будет один и два, ну и сколько же будет один и два?

    — Два!

    Может быть, когда-нибудь эта ученица и научится правильно считать и узнает, что означает такое «трудное» понятие, как «плюс», но уже сейчас школа внесла в ее голову вместо понимания ярлыки, которые она клеит не задумываясь, куда надо и куда не надо. С возрастом, особенно, с образованием, количество ярлыков в голове только прибавляется, и, чем оно больше, тем меньше понимания, тем легче поддается сознание человека манипуляции. Такой человек может быть даже профессором философии или популярным философским эссеистом, вроде Бараца, который будет разбрасываться направо и налево философскими ярлыками, такими как: экзистенциализм, дуализм и т. п., так даже и не уяснив для себя, что эти термины выражают, или, чтобы хотя бы не лепить их куда попадя без всякого смысла, и не подумает дать им свое четкое и ясное истолкование. Статьи Бараца — тому наглядный пример. Подробный анализ некоторых из них я проделал в своем эссе «Чешуйчатый змей».

    Если судить о состоянии философии вообще на сегодняшний день, то она сама как бы прошла свой диалектический путь по Гегелю от становления до самоотрицания. Поэтому, то, что сегодня называется «философией» в большинстве случаев таковой не является, это, скорее, наука о классификации философских школ, и то не всегда, а порой она есть шарлатанство самой чистой пробы. Сам Барац в своей книге «Там и всегда» пишет, что все истины давно открыты, противоречия преодолены, человечество как бы получило свой «аттестат зрелости»: «Наше время — «последнее время». «Последнее» не обязательно в том смысле, что после нас ничего уже не будет, а в том, что после нас уже не ожидается сногсшибательных новостей в духовной сфере». Американский философ Френсис Фукуяма писал примерно то же самое, хотя и не совсем про наше время, ибо, вероятно, понимал, что отрицать потребность в философии сейчас, значит отрицать и самого себя, и свою работу, однако в будущем, в конце истории нас, по его мнению, ждет не жизнь, а «музей жизни»:

    «В постисторический период нет ни искусства, ни философии; есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой истории» (Конец истории?).

    Однако определенная доля правды есть и в словах Бараца, и в словах Фукуямы: философия когда-нибудь изживет себя, но произойдет это не раньше, чем остановится жизнь и у людей не останется никаких нерешенных проблем, но, поскольку на наш век проблем еще, видимо, хватит, нам пригодится и философия, чтобы эти проблемы, проанализировать, осмыслить и решить. «Философия» же барацев, по их же собственному признанию, не только не несет миру ничего «сногсшибательного», но и ничего не пытается решать. Для чего же они тогда «философствуют»? — А вот для чего. Барац пишет открытым текстом: «Рассуждения хороши для «вербовки», для того чтобы привлечь в свои ряды, но однажды вступив в строй, их следует прекратить. Разговоры в строю воспринимаются как занижение, как оскорбление веры», — пишет Барац в своей статье «Афины и Иерусалим». Другой подобный ему философ Борис Парамонов (с радио «Свобода») высказался еще откровеннее: «люди понимающие давно уже догадались, что философия есть род художественной игры, что строится она не на поиске истины, а на создании мифа» (Портрет еврея). К этим «понимающим», наверно относится и ныне модный Жак Деррида, который в своей книге «От экономии ограниченной к всеобщей экономии» не постеснялся написать прямым текстом следующее: «В языке должен быть запечатлен известный стратегический выверт, который своим насильственным и скользящим, украдким движением призван изогнуть его старое тело, чтобы соотнести его синтаксис и лексику с высшим молчанием».

    Откровенно отрицает философию и Жан Бодрийяр: «Коль скоро мир движется к бредовому положению вещей, и мы должны смещаться к бредовой точке зрения». И далее: «…философия сегодня исчезла …в этом и состоит ее проблема: как существовать в исчезнувшем состоянии?» (Прозрачность Зла). Мы не ставим сейчас себе задачу полемизировать с сей позицией, мы привели ее только затем, чтобы показать, чем, собственно, занимаются т. н. «философы-мифотворцы» и «философы-вербовщики» и чем не собираемся заниматься мы. Если кто-нибудь имел счастье почитать что-либо из работ вышеназванных «мыслителей», то мог заметить одну особенность, характерную для философии т. н. постмодернизма — отсутствие учения как такового. Постмодернист может быть весьма эрудированным в области различных философских идей, он может быть даже страстным коллекционером чужих мыслей, «археологом знаний» (термин Мишеля Фуко), он может даже раскручивать довольно-таки интересные собственные «бредовые идеи», «фантазмы», «симулякры» и т. п., но вы нигде не увидите, чтобы постмодернист кого-либо критиковал, с кем-либо полемизировал, опровергал чьи-либо, по его мнению, ложные утверждения, противопоставлял бы им свои и их чем-то обосновывал. Так, например, тот же Барац как бы декларирует себя философом иудаизма, но покажите мне хотя бы одну его статью, где бы он попытался что-либо опровергнуть в философии христианства или марксизма — нет. Ну пусть тогда хотя бы найдется какое-либо одно принципиальное положение иудаизма, которое было бы доказано, т. е. подтверждено аргументами — тоже нет (евреи всегда были постмодернистами, даже того не осознавая). Таким образом, ни учения, ни мировоззренческой концепции, дающей ключ к различению истины от заблуждений, здесь нет и в помине, в лучшем случае, это реперезентация неких археологических вероучений, давно потерявших свою актуальность и релевантность проблемам, стоящим перед сегодняшним днем, это догмы, которые предлагается принять не раздумывая, без «разговорчиков в строю». Но Бог им судья, нас же не интересует цель кого-либо вербовать или кому-то «промывать мозги», мы постараемся представлять собой другую школу, в которой философия выступает как научный метод познания объективной действительности и способ решения стоящих перед нами проблем.

    Что же такое научный метод? Этот вопрос нам также необходимо здесь поставить, ибо слова «наука», «научный метод» многие трактуют по-разному, порой в прямо противоположных значениях. Так, например, Александр Дугин «наукой» называет даже не метод познания, а некое патологическое явление, произошедшее в сознании отошедших от «Традиции» людей: «Под наукой мы понимаем сложившуюся на заре Нового времени систему отношений рассудочного человека с механистически понятой действительностью, включающую теорию — знание об этой действительности (претендующее на объективность, верифицируемость и бесспорность) — и практику (технику) — способы влияния на эту действительность». И далее: «…"наукой" следует именовать то явление, которое возникло на заре Нового времени и предопределило в огромной степени всю его интеллектуальную конструкцию» (Эволюция парадигмальных оснований науки). Ролан Барт, напротив, считает, что каждая эпоха сама определяет, что считать «наукой», а что нет, таким образом, никакого абсолютного критерия для определения этого понятия нет: «Во французских университетах имеется официальный перечень традиционно преподаваемых социальных и гуманитарных наук, который определяет дипломные специальности выпускников, — вы можете быть доктором эстетики, психологии, социологии, но не геральдики, семантики или виктимологии». И далее: «…ведению науки подлежат все те данные, которые общество считает достойными сообщения. Одним словом, наука — это то, что преподается» (От науки к литературе). Но вот наш израильский ученый рав Лайтман, скорее всего, с ним не согласится, поскольку к «науке» причисляет также и Каббалу, за изучение коей Сорбонна пока еще дипломов не выдает. В принципе, мы возражать не будем, даже если какой-нибудь университет начнет выдавать дипломы за гадание на кофейной гуще, но отсюда еще не следует, что и мы должны считать гадание наукой, с другой стороны, ведь и наш научный антисемитизм официально еще нигде не преподают, тем не менее мы называем его «научным»; поэтому мы должны определиться в терминах и уточнить, какие методы познания мы считаем научными, а какие нет и почему; для этого сошлемся на очень ясный и однозначный критерий Энгельса, в свое время много повоевавшего с разного рода шарлатанами, почему-то всегда стремившихся выдать себя за ученых, в то время как не припоминается, чтобы кто-нибудь из ученых когда-нибудь выдавал себя за мистика или колдуна, ведь по логике вещей, те, кто действительно верят в мистику, должны бы были с презрением отбрасывать слово «наука» (как то делает Дугин). Итак, в «Диалектике природы» Энгельс написал следующее: «Легко видеть, что это такого сорта наука, которая выдает за естественное то, что она может объяснить, сводя непонятное ей к сверхъестественным причинам. При этом по существу дела совершенно безразлично, назову ли я причину непонятных явлений случаем или богом. Оба эти названия являются лишь выражением моего незнания и поэтому не относятся к ведению науки. Наука перестает существовать там, где теряет силу необходимая связь». Какая может быть «необходимая связь» в мистике или в теологии, где те или иные откровения просто принимаются на веру? Что ж, вера вещь хорошая, только к «науке» ее причислять совершенно незачем, ибо вера, доказанная экспериментально и обоснованная логически, перестает быть верой: либо вы верите, либо вы сомневаетесь и начинаете проверять и доказывать.

    Само собой разумеется, что всякая наука, как и мистика, и философия, может ошибаться, и в этом случае ее выводы не являются истинными, однако, даже имея неверные взгляды, наука не перестает быть наукой, в этом случае говорят о ложных научных теориях. Также и философские заблуждения не перестают быть философскими, даже будучи опровергнутыми. С другой стороны, откровения пророков, мистиков, медиумов и т. п. нередко бывают абсолютно истинными и никем не опровергнутыми, тем не менее сих ясновидящих не называют ни учеными, ни философами. Почему же ложная наука считается наукой, а истинная мистика, эзотерика нет? — потому что даже при всех ее ошибках, у ложной науки исследовательский метод остается научным — т. е. поиск закономерностей, причин и следствий, установление связей необходимости между явлениями. Конечно, не всегда истина познается только научными методами. Так, например, каждый ребенок знает, что яблоко падает с дерева — очевидный факт, но только ученый знает, почему оно падает и почему должно упасть. Мы также не отрицаем возможностей в познании истины разного рода альтернативных науке методов: интуиции, мистических откровений, эзотерических учений и т. п., и если мистики, исследуя наш предмет, придут к тем же выводам, мы будем только рады, но наша концепция принципиально не мистическая, а научная, где каждый (а не только особо посвященные) может проверить аргументированность наших тезисов, проследить цепочку доказательств, найти в ней возможные ошибки или внести свои коррективы.

    Кроме того, мы называем нашу концепцию не только научной, но и философской. Что это значит? Прежде всего, то, что в отличие от науки эмпирической, стремящейся установить факт того или иного события, философская концепция занимается исключительно теоретическими проблемами: общими понятиями, терминами, языком, дабы с его помощью можно было бы правильно назвать, интерпретировать и объяснить любой конкретный факт. Философские концепции бывают не только лишь в одной науке, и не всякая философия научна, ибо, собственно, исследовательские функции имеют в ней лишь побочное значение, можно философствовать, ничего конкретного не изучая. Так, например, философия может присутствовать и в художественной литературе, и в поэзии, и в религии, и даже, если хотите, в какой-нибудь фантастике, ничего общего с действительностью не имеющей, ибо философия — это прежде всего искусство мудро мыслить, так же как беллетристика — искусство писать красивым слогом, не важно что, правду или вымысел. Впрочем, это отнюдь не значит, что всякая ненаучная философия есть ложь и шарлатанство. Далеко не все научные трактаты литературно красивы, так и не все, что истинно, мудро и не все мудрое истинно. Телефонный справочник, например, может содержать в себе много правдивой и полезной информации, но никто его мудрой книгой не назовет. Какую же мысль можно назвать мудрой? — Только ту, которая проникает в область неизвестного, открывает какую-то тайну, решает загадку, а не констатирует очевидное, как бы истинна и правильна ни была такая констатация. Поэтому совершенно несправедливо называть кого-либо «мудрецом» только на том основании, что-де много всего знает: пример тому некоторые еврейские «хахамы» и прочие начетчики, которые давно уже ничего не открывают, не решают, не создают, а только повторяют заученные ими догмы. Мудрость — это не знания, наоборот, мудрость — это способность догадываться о том, чего еще никто не знает, способность прозревать невидимое, постигать неочевидное, парадоксальное и даже, если угодно, непознаваемое. Мы решительно отрицаем, что философия — это наука, ибо, в отличие от всех наук, ее прямая задача не знания и даже познание мира, но именно, дословно, любовь к мудрости, наслаждение игрой ума, умничание, так же, как поэзия не просто описание чего-либо, а поэтическое описание, доставляющее эстетическое наслаждение. Поэтому, Борис Парамонов отчасти прав, утверждая, что «философия есть род художественной игры», — это так, но в то же время, та философия, которая «строится не на поиске истины», есть не философия, а софистика, или еще хуже — казуистика, предназначенная для того, чтобы дурачить простачков.

    Могут ли философы-одиночки изменить мир? Есть «товарищи», которые, как мы уже упоминали, напрочь отрицают роль и необходимость философов в их жизни, есть и противоположная точка зрения — как писал Томас Карлейль: «…всемирная история, история того, что человек совершил в этом мире, есть, по моему разумению, в сущности, история великих людей, потрудившихся здесь, на земле» (Герои, почитание героев и героическое в истории). Но можно с этими изречениями и поспорить. Порой историю двигали довольно-таки заурядные личности, и с другой стороны, многие гении ничего не смогли изменить в жизни, поскольку родились не в свое время. Наша задача — двигать историю в меру своих сил, а кому дано — не дано, она сама рассудит. И потом, зачем нам «говорить за всю Одессу»? Лучше давайте спросим каждый лично себя: относитесь ли вы к тому числу людей, которым не нужна никакая философия? Если да, то все нижеследующее будет для вас «разговорчиками в строю», если нет, то готовы ли вы принять любую доктрину, что изобретут и навяжут вам иные, пусть даже великие и мудрейшие, идеологи? Что касается меня, то я не отношу себя ни к первому, ни ко второму типу. Я всегда ищу для себя именно те идеи, которые наиболее близки именно мне, а те, что мне не близки, я отвергаю, несмотря даже на авторитетность или пропагандистскую популярность их авторов. Думаю, что так же поступят и большинство разумных людей — они примут ту философию, которая более всего отвечает их чаяниям. Так я советую относиться и своим читателям к моим книгам. Если затрагиваемые мною вопросы вас не интересуют, вы можете дальше не читать, если вы обеспокоены теми же проблемами, что и я, то рад буду поделиться с вами своими размышлениями, но убедительно прошу: не принимайте ни одного моего слова на веру, если вы сами не будете в том внутренне убеждены, если же что-то из прочитанного заставит вас призадуматься, сделать ревизию своих взглядов, тогда я буду считать, что уже частично изменил мир, ибо число моих единомышленников пополнилось. Да, мир изменить одному человеку непросто, но моя книга вовсе не обращена к «миру», она обращена к каждому конкретному читателю, кто будет ее читать или просматривать. Представляя себе духовные запросы массового современного русскоязычного читателя, я предвижу, что навряд ли сия книга станет бестселлером, по крайней мере, сегодня, хотя вполне вероятно, что сама реальность вскоре изменит сознание людей, еще более остро поставив перед ними вопросы, разбираемые в настоящей книге. С людьми иногда происходят странные метаморфозы. Так, когда-то евреев называли «народом книги», в СССР почти все евреи были сплошь книголюбы, в еврейской компании можно было найти наиболее интересных и эрудированных собеседников, во всяком случае, для меня. Но, оказавшись в Израиле, желающих общаться со мной я стал находить все меньше и меньше. Сытая жизнь и ощущение себя хозяевами положения как бы подменили людей. Я заметил, что здесь вообще мало кто понимает, что значит читать и зачем читать, к книгам относятся как мартышка к очкам: то интерьер ими украсят, то в хозяйстве какое применение найдут — мрак. Многие мои знакомые, в свое время заносившиеся своей начитанностью, за 12 лет пребывания в Израиле умудрились не прочесть ни одной книги, несмотря на открывшиеся возможности и доступность информации, о чем советский человек не мог и мечтать. Если в СССР, увидев человека с книгой, его могли бы спросить: «Что ты читаешь?», то в Израиле сейчас даже такого понятия, как «читаешь», не существует, все, о чем вас могут спросить, это: «Что ты учишь?», а однажды, увидев меня, читающим книгу, спросили даже: «Ата митпалель?» (Ты молишься?). Да, похоже, в Израиле это единственное предназначение книг — учиться и молиться. А поскольку «учить» беллетристику и философию особой необходимости нет, то и спрос на такого рода литературу резко упал. Моя книга «Пятое Евангелие» еще пользовалась каким-то спросом именно потому, что ее можно было «учить», в частности, экскурсоводам или просто обывателям, желающим своей эрудицией пустить пыль в глаза приезжающим в страну родственникам. И все они в один голос мне советовали: «Убери свою философию, оставь только информацию». Я говорил: «ну а в спорах о вере, об атеизме, о еврействе, о политике, о культуре, о смысле жизни, наконец, разве вы никогда не участвовали? А ведь именно по этим вопросам вы можете почерпнуть из моих книг массу аргументов, это же тоже своего рода информация?» — «Нет, говорят, нам дискутировать по этим вопросам не с кем и не досуг, мы люди деловые, серьезные». Таким образом, выходит, что еврейская «деловая» образованщина и раньше в России всю литературу «учила», а не читала. — Что ж, остается только посочувствовать несчастным. Я хочу подчеркнуть, что сочувствую отсутствию интереса массового читателя к книгам, знаниям как таковым и философии в частности, но отнюдь не порицаю неприятие конкретно моих книг. Я смиренно выношу свои работы на суд читателей и уважаю всякое их мнение, каким бы негативным в мой адрес оно ни было. Но если кто-нибудь найдет мои мысли отвечающими его личным чаяниям, то хотелось бы заверить его в том, что на свете мы не одни, и вместе, в конце концов, изменим этот мир, как поется в песне израильского барда Арика Айнштейна: «Ани ве-ата нешане эт хаолам» (Я и ты изменим этот мир).

    ВВЕДЕНИЕ

    Когда Вэйский правитель намеревался привлечь философа Кун Фу-Цзы к управлению Китаем, он спросил его: «Что вы сделаете прежде всего?» Учитель ответил: «Необходимо начать с исправления имен». И дальше дал такое тому обоснование: «Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться» (Конфуций «Лунь юй» гл. 13). Его последователи, особенно, представители т. н. «школы имен» (мин цзя) довели сие изречение до крайности, они полагали, как полагают и многие современные наши софисты, что у каждого слова может быть только одно значение, четко определенное в словаре, менять которое никто не вправе. Однако жизнь не стоит на месте, и слова имеют тенденцию устаревать, обновляться, приобретать новые смыслы и значения. Поэтому периодически необходимо проводить ревизию слов, более того, каждый вправе создать и свой собственный словарный лексикон, свою собственную систему терминов. Конечно, эта система может быть удачна или не очень, понятна для окружающих или не совсем, систему можно принимать или отвергать, критиковать, исправлять, но это уже другой вопрос, не касающийся принципиальной стороны дела, утверждающей, что создание новых смысловых систем как таковых вполне легитимно. Исходя отсюда, нам представляются пустыми нередко возникающие пререкания, когда те или иные «грамотеи» обвиняют кого-то в «неправильном» употреблении того или иного термина. Никто, конечно, не запрещает им самим употреблять термины «правильно» или так, как они считают правильным, но чтобы вести какую-либо взаимопонятную дискуссию, необходимо прежде всего понять, какое содержание вкладывает в слова твой оппонент, а поняв, уже можно и порекомендовать ему заменить слово на более подходящее или, всякий раз услышав его, переводить для самого себя тебе более привычным. Так, например, если кого-то не устраивает слово «антисемитизм» в значении «антирасизм», ему предоставляется право предложить свой вариант, и мы бы и сами с радостью его приняли, если бы не пришли к убеждению, что в подавляющем большинстве современных работ и статей по еврейскому вопросу, особенно еврейских авторов, «антисемитами» называют не расистов и даже не т. н. «национал-патриотов», а именно космополитов и интернационалистов.

    Однако мы вовсе не декларируем волюнтаризм и анархию в выборе слов, и считаем, что кое-чему и нашему веку следовало бы поучиться у древних китайцев, а именно, что во всяких терминах должен быть порядок. Это необходимо сделать прежде всего, ибо в противном случае невозможно решить ни один вопрос, ни одно положение не может быть утверждено, как сказал Конфуций: «дела не могут осуществляться».

    Имеем ли мы сейчас в наличии такой терминологический порядок? Не знаю, может быть, в каких-то отраслях наук он разработан досконально и окончательно, но практически на каждом шагу мы сталкиваемся с терминологическими спорами: и в политике, и в экономике, и в юриспруденции, да и почти везде, но, по-моему, нет другой такой области, где слова и понятия были бы настолько размыты и неопределены, как современная полемика по еврейским проблемам. Констатируя сей факт, мы вовсе не претендуем на некое сенсационное открытие, многие исследователи и до нас сетовали на тот же изъян. Так, например, автор солидной монографии «Истории антисемитизма» Лев Поляков большую часть своего труда посвящает истории и фактам, ни к антисемитизму, ни даже к евреям никакого отношения не имеющим, например, подробностям отношений мусульман и христиан в «истории антисемитизма» и т. п. Без малейшей попытки дать им какое-либо обоснование, истолкование, объяснение, построить теоретическое обобщение, проследить тенденцию, сделать выводы. Только уже во втором томе своей монографии, называемом «Эпоха знаний», на 26-й странице он как бы пытается исправить свое упущение и пишет: «…антисемит… Необходимо договориться о постоянном значении этого понятия». Наконец-то, — думаем мы, — и он прозрел, да, необходимо и давно пора! Но только было высказано сие благое пожелание, как автор тут же о нем забыл и переключился на совершенно другую тему, более того, переходит на безобразный и низкий прием базарных баб — argumentum ad hominem (аргумент к человеку), несколько страниц посвятив психоанализу личности Вольтера, как будто этот психоанализ даст нам определение антисемитизма и сути еврейского вопроса.

    Вот видите, необходимость «договориться о постоянном значении этого понятия» была высказана, но тем не менее «воз остается и ныне там». Может быть, автору представляется, что для нас понятие «антисемитизма» давно стало понятным и само собой очевидным по тем высказываниям о евреях, которые он цитировал время от времени на страницах своей книги? — Да, в таком случае «антисемиты» — буквально все, кто что-либо говорят о евреях. Это только подтверждает слова Солженицына, который сравнил ярлык «антисемитизма» с «антисоветизмом»: «С тою легкостью, с которой у нас объявляется антисоветским все то, что хоть на миллиметр уклоняется от официальной партийной линии, все то, что не есть захлеб восхищения перед нашим режимом, — с той же легкостью объявляется антисемитской всякая попытка безвосторженного, беспристрастного, обоестороннего рассуждения о евреях» (Евреи в СССР и в будущей России). Солженицын писал эти слова еще в 60-е годы прошлого века, и вы думаете, что за 40 лет в нашем мире в этом вопросе произошли какие-нибудь принципиальные изменения? Ну вот, давайте посмотрим, что совсем недавно в своей книге «Евреи, Диссиденты, Еврокоммунисты» написал Сергей Кара-Мурза: «Если уж от нас скрывают, что такое антисемитизм, то скажите хотя бы, что не считается антисемитизмом!». А сам корифей «антисемитизма» академик Игорь Шафаревич в одном из своих недавних интервью сказал: «Я обсуждал там вопрос о том, является ли такая позиция антисемитизмом или нет. И высказал точку зрения, что совершенно не понимаю, что такое антисемитизм: это неприязнь к каким-нибудь определенным национальным чертам еврейского характера, или к наружности, или желание каким-то образом ограничить возможности евреев в жизни? Или, как у Гитлера, стремление или хотя бы выражение желания их физически уничтожать? И вообще, что это такое? Я подчеркнул, что, когда этот термин употребляется, он никогда не поясняется. А это есть способ влияния на массовое сознание, которым создается аморфный термин, который находится вне сферы логических рассуждений, уже по своему аморфному характеру. Он логически не обсуждается, и поэтому возражать против него невозможно. Он только создает атмосферу чего-то чудовищного». Здесь мы не можем с ним не согласиться, разве что попутно следует заметить, что в свете этих справедливых рассуждений ему также, свою очередь, неплохо было бы разъяснить своим читателям, что такое «русофобия», какие конкретно правонарушения должен совершить человек, чтобы ему можно было инкриминировать сие преступление.

    Итак, Поляков — корифей по истории антисемитизма — не знает, что такое «антисемитизм», Солженицын — автор фундаментальных трудов по еврейскому вопросу, таких как: «Евреи в СССР и в будущей России», «200 лет вместе» и др. — не знает, что подразумевается под этим словом, Кара-Мурза — эрудит и философ, также занимавшейся еврейской проблемой, не только не знает, что подразумевается под «антисемитизмом», но и что под ним не подразумевается. И при этом некоторые из наших оппонентов позволяют себе с апломбом заявлять: «антисемитизм четко определен». Ладно, в конце концов, я бы простил этот апломб, если бы мой оппонент показал при том какое-нибудь свое ясное понимание вопроса, во всяком случае, если ты кого-то критикуешь за что-то «неправильное», то хотя бы покажи, что, по-твоему, есть «правильное», но увы, такой оппонент мне еще ни разу не попадался, все, в основном, такие «умные», что считают ниже своего достоинства что-либо разъяснять «профанам» и «антисемитам». Может быть, вы, дорогие читатели, знаете, что такое «антисемитизм»? Тогда напишите мне, буду очень рад. Пока же, не имея в наличии никаких альтернативных концепций по этому вопросу, мы считаем для себя вполне правомерным и необходимым создать свою, при этом даже не опасаясь вступить с кем-либо в противоречие, ибо всякое противоречие будет означать альтернативную концепцию, чего наши оппоненты вряд ли когда-нибудь осмелятся создать, ибо вся сила антисемитского мифа как раз и состоит в его неопределенности, аморфности, это не что иное, как уловка, позволяющая уйти от решения конкретных спорных и конфликтных вопросов:

    — Абрам, ты мне должен три рубля.

    — Ничего я тебе не должен, потому что ты антисемит.

    Это, конечно, примитивный пример, но разве, когда, скажем, европейцы предъявляют претензии к Израилю за нарушение прав человека и вместо ответа Израиль обвиняет европейцев в антисемитизме, — это не та же ли уловка? Я не знаю, может, где-то прав и Израиль, а где-то и европейцы, давайте разбираться, но без ярлыков и дешевых психологических уловок, все можно решить, не примешивая эпитетов «еврей», «антисемит», «русофоб» и т. п., как будто «евреи», «русофобы» и «антисемиты» уже не рассматриваются как люди и субъекты права. В действительности же подобные эпитеты не имеют под собой абсолютно никакого смысла, кроме как, разве что, в смысле комплиментов: ты антисемит? — ну и очень хорошо, это значит, что ты противник еврейского расизма и шовинизма, а русофоб — противник русского и т. д. Поэтому и мы позволим себе понимать термины «антисемитизм», «русофобия» и т. п. по-своему, в самом положительном смысле, ибо такие явления наблюдается нами в действительности, мы их понимаем и им сочувствуем. Их причины: врожденное чувство справедливости, человеколюбие, следование категорическому императиву: «Что я выбираю для себя, я выбираю для всех». Хотя, конечно, оскорбленное чувство справедливости по отношению к себе не всегда и не всех обязывает также быть справедливым по отношению к другим, в том числе и к евреям, поэтому и несправедливость по отношению к последним также называют антисемитизмом. В этом, по-моему, и состоит вся путаница. Мы же ведь не называем «антифашизмом» уголовные преступления против немцев, «атеизмом» — проявления вандализма на святых местах, «антикоммунизмом» — пьянство и разгильдяйство в трудовых коллективах бывшего Советского Союза. Вот и здесь я предлагаю все вещи называть своими именами: расистское отношение к евреям — расизмом, шовинистское — шовинизмом, хулиганское — хулиганством, ксенофобское — ксенофобией или, если хотите, юдофобией, вандализм — вандализмом, дискриминацию по национальному признаку — дискриминацией, правонарушения — правонарушениями или преступлениями, как и подстрекательства к последним. Что еще надо для вполне ясной ориентации в еврейском и других национальных вопросах?

    Здесь мы опять обратимся к словам Конфуция, и заметим, что исправление имен философ считал первостепенно важным даже не для точных наук и не для чего иного, но именно для управления государством. Его слова не потеряли актуальность и по сей день, ибо те слова, которыми мы изъясняемся, по сути дела, есть кнопки, что управляют нашим мышлением, а следовательно, и поступками. Эта система вербальных (языковых) штампов в наше время называется дискурсом. Дискурс — это политический язык, организующий мышление в нужном направлении, следовательно, дискурс является наиважнейшим рычагом власти, позволяющим управлять людьми через их сознание. Если бы Конфуций говорил современным языком, возможно, он бы свою мысль сформулировал следующим образом: «Необходимо начать с овладения дискурсом». В наше же время владение дискурсом представляется многим даже важнее, чем владение ядерным оружием и капиталом. Так, Исраэль Шамир в своей книге «Хозяева Дискурса: Американо-израильский терроризм» пишет: «…если классический марксизм считал первичной целью борьбу за средства производства, в наши дни главной стала борьба идей, борьба за умы и души людей с Хозяевами Дискурса, нашими новыми оппонентами». Ошибаются и те, кто думают, что власть в государстве принадлежит президентам, парламентам, судам, силовым структурам. Да, всем этим субъектам, может быть, принадлежат символы власти, может быть, принадлежат и юридические права, но права и реальная власть отнюдь не одно и то же и сии понятия далеко не всегда совпадают друг с другом, особенно, в наше время, как то верно заметил философ-постмодернист Ролан Барт: «…власть гнездится в наитончайших механизмах социального обмена, что ее воплощением является не только Государство, классы и группы, но также и мода, расхожие мнения, зрелища, игры, спорт, средства информации, семейные и частные отношения — власть гнездится везде, даже в недрах того самого порыва к свободе, который жаждет ее искоренения» (Актовая лекция, прочитанная при вступлении в должность заведующего кафедрой литературной семиологии в Колледж де Франс 7 января 1977 года). Поэтому, те, кто теряют контроль над дискурсом социального обмена, в конце концов теряют и саму власть и ее символы.

    Имея цель исправить дискурс, наша концепция вместе с тем не претендует на то, чтобы давать полную картину действительности, хотя бы даже современной. Этим тщетно занимаются разного рода эмпиристы, полагая, что обладанием некоей эксклюзивной информацией и перечислением огромного количества фактов они смогут прийти к наиболее верному пониманию проблемы и найти пути ее решения. Однако еще никакая информация не давала полной картины действительности, и даже не потому, что она зачастую может быть просто лживой, преднамеренной пропагандистской дезинформацией, но даже если мы предположим то, чего еще ни разу не бывало в истории, что наша информация исчерпывающа и абсолютно истинна, то и в этом случае мы бы не смогли ею позитивно воспользоваться, если бы ограничились только констатацией фактов, не прослеживая взаимосвязей между ними, не усматривая причин и следствий, не делая обобщений, не выстраивая теорий, хотя бы в виде рабочей гипотезы. Хороший следователь (детектив) отличается от плохого именно тем, что может восстановить картину преступления именно при весьма ограниченной информации, даже дезинформации, пытающейся направить следствие по ложному пути. Конечно, чтобы более-менее адекватно отражать действительность, всякая теория должна основываться на достоверных фактах (этого принципа мы постараемся придерживаться), однако гораздо важнее другое обстоятельство, которое не понимают эмпиристы — это то, что при самых достоверных фактах, выводы могут быть ложными, если эти факты обобщаются и анализируются ложными теориями. Некоторые эмпиристы думают, что им вообще удастся избежать теорий, сделав вывод из среднестатистической суммы фактов, но и они заблуждаются. Осознают они то или нет, но как раз они-то и находятся в плену у теорий. Эти теории не что иное, как слова — термины, в которых мы формулируем свою мысль, а от слов многое зависит, ибо, как сказано Конфуцием: «Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться». Поэтому, не зная точного значения термина, невозможно вообще понять, о чем идет речь, какой тезис доказывается, а какой опровергается. Наше исследование, следовательно, будет даже не исследованием самой картины действительности, а исследованием того, что мы, собственно хотим найти в этой действительности. Иными словами, вопрос о вопросе.

    Но вернемся к судебно-следственной аналогии: пусть нам еще ничего не известно о том или ином конкретном преступлении, но прежде чем приступать к расследованию, нам, конечно, необходимо знать, что такое преступление как таковое, в чем его суть, каков его состав, какова его мотивация, каковы последствия, только тогда мы сможем с толком использовать и улики, и вещественные доказательства, и показания свидетелей. Конечно, преступление, описанное в Уголовном кодексе и деяния того или иного человека не одно и то же, поэтому никто не будет возражать против определений закона на том основании, что действия какого-нибудь Иванова под него не попадают. — «Ну так что? — скажете вы, значит, Иванов не преступник». Все правильно, Иванов не преступник, но далеко не все рассуждают также здраво в еврейском вопросе. Здесь ментальность такая: если Рабинович еврей, значит, определение еврея должно соответствовать именно ему, и неважно, совершал ли он в своей жизни что-либо специфически «еврейское» или нет, он виновен в своем еврействе по определению; или же наоборот: Рабиновича нельзя обвинять в «еврействе», чтобы он там не совершал, ибо у «еврейства» нет и не может быть никаких «специфических особенностей», поскольку все евреи разные, а раз так, то и определение понятию «еврейство» дать нельзя. Но в то же время этим понятием пользуются направо и налево, как будто оно не выдуманная кем-то идея, а реальность, имеющая в себе некое объективное содержание. Спорить с этими людьми, как правило, очень трудно, ибо чувство здравого смысла, как мы упомянули выше, здесь им напрочь отказывает. Они могут вам привести, например, такие «определения»: «Еврей — это тот, кто родился от матери еврейки», или «Еврей — это сын еврейского народа», совершенно не отдавая себе отчет в той грубейшей тавтологии, которую они здесь пытаются выдать за «определение», т. е. когда предикат (сказуемое) по объему понятия совпадает с субъектом (подлежащим суждения) — пойди теперь определяй, кто такая «еврейская мама», или «еврейский папа» или «еврейский народ» — все та же Маня, да в другом сарафане. Но тех же самых людей, наверно, покоробит что-нибудь подобное в юриспруденции, например: «Преступление — это деяние, совершаемое преступниками в преступных целях». Мы же постараемся дать четкие однозначные определения и «еврею», и «еврейству», и «еврейскому народу» и всем остальным необходимым для нашей концепции терминам, и будем держаться их до конца, независимо от того, подходит под них тот или иной известный нам факт или нет, ибо все, что исключается из объема настоящих понятий, не релевантно нашим рассуждением, не имеет отношения к доказываемому или опровергаемому тезису.

    Таким образом, мы постараемся создать некий концептуальный макет из чистых понятий и их идеальных взаимосвязей, посмотрим, как сей виртуальный мир действует, какие тенденции являет, к чему стремится, а потом уже будем сравнивать, насколько, представляемая нами картина действительности со всеми ее известными фактами соответствует нашему макету. Если, в основном, соответствует, то есть смысл продолжать логические опыты с макетом, дабы на них прогнозировать события, которые ждут нас в реальности.

    Чтобы наш концептуальный макет был максимально приближен к реальности, мы должны абстрагироваться не только от каких-либо наших личных симпатий или антипатий к евреям, но и вообще забыть о том, чтобы сводить с кем-либо персональные счеты, а лучше бы вообще воздержаться от каких-либо этических оценок. Этикой следует руководствоваться в отношениях с конкретными людьми, а не в отношениях с абстрактными научными истинами — этого правила должны придерживаться все научные исследователи, какие бы вопросы они ни изучали, даже этические. Так Энгельс в «Анти-Дюринге» писал: «Эта апелляция к морали и праву в научном отношении не ведет нас ни на шаг далее; экономическая наука может усматривать в нравственном негодовании, как бы оно ни было справедливо, не доказательство, но только симптом». — Я бы еще добавил: симптом непонимания и беспомощности. Иными словами: «Юпитер, ты сердишься, значит ты не прав». Чего бы стоила, например, физика или химия, если бы ее законы рассматривались в этических категориях? Так, механика, изучающая взаимодействия физических сил действия и противодействия дает возможность конструкторам рассчитывать проекты своих изобретений, архитекторам — устойчивость и надежность своих строений, метеорологам — прогнозировать погоду и т. п. Никому в голову не придет «морально осуждать», например, слишком тяжелый вес балки, но при конструкции здания будут его учитывать, или можно до посинения ругаться на зимние морозы, что не снимает необходимости заботиться об утеплении помещений. Но далеко не все понимают, что политические конфликты сотканы из точно таких же сил, действующих вне зависимости от того, нравятся они нам или нет, нравственные они или порочные. Надо понимать, что Зло точно такой же объективный факт, как и сила притяжения. Поэтому, если оно нам не нравится, его нужно не осуждать, а искать ему противодействие. Это право на противодействие мы признаем как за собой, так и за нашими противниками, но, конечно, не на уровне физическом (мордобой), а на уровне метафизическом (дискурс), что никак не должно отражаться на личных отношениях оппонентов. Идейные враги вполне могут быть личными друзьями (и так должно быть, ибо в споре люди познают друг друга, сближаются, находят между собой какие-то другие общие интересы, становятся товарищами). Ведь, в самом деле, какая разница, о чем спорят друзья, о футбольном матче или о еврейском вопросе, в настоящем культурном споре к любому его объекту всегда относятся нейтрально и никогда не отождествляют объект с субъектом. Однако объективность отношения вовсе не означает нейтральность собственных позиций. Ложно понятые «христианские ценности», проповедующие непротивление злу насилием (хотя для самого Христа ненасилие было одной из форм противодействия, причем, противодействия наиболее эффективного, порой даже сокрушительного: «не мир, но меч», «суд миру сему»), привело часть интеллигенции к отказу от какого бы то ни было противодействия вообще и порой даже от любого действия, исходящего из себя самого. Говорят: «Я не проповедую ни за ни против чего-либо», «Меня интересуют только чистое искусство», «Я занимаюсь только своей профессией». Но настоящее искусство, настоящая наука и, если хотите, настоящий профессионализм в любом деле всегда являются формами борьбы за утверждение своего «Я», и таким образом необходимо становятся в отношения «за» и «против» с окружающим миром — в том и состоит их определенная партийность.

    Над марксистским тезисом о партийности науки и искусства в свое время не смеялся только ленивый. Против, кого, мол, писал свою музыку Моцарт? Однако еще не-марксист Пушкин дал наглядный ответ на сей вопрос: «Гений и злодейство — две вещи несовместные». Возможно, сам Моцарт и не очень хорошо представлял себе, кто конкретно олицетворяет противостоящее ему злодейство, но злодейство (или, иначе, Зло) никогда не представляло собой самостоятельной сущности, оно выступает лишь как отрицание или, если так можно выразиться, «наличное ничто» (μη ον — как говорили греки) — Не-Добро или Анти-Добро, Анти-Свет, Анти-Моцарт, Анти-Справедливость, Анти-Равноправие и т. п. Ведал ли то сам Моцарт или нет, но его музыка также стоит в отношениях «за» и «против» объективно существующих в мире реалий, она отрицает Сальери — в его лице рутину бездарностей, чиновников от культуры, она отрицает ханжество святош, мещанство и пошлость самодовольных бюргеров, опереточный «народный» национализм фелькишей и много еще чего (подробнее почитайте у Гофмана). Да, Моцарт ненавидел все это всеми фибрами души, но он не боролся со злом насилием, он просто своим искусством назвал вещи своими именами, все расставил по своим местам, всем стало ясно, где гений, а где злодейство, и он победил, несмотря на то, что сам стал жертвой подлого насилия.

    Мы взяли пример Моцарта и Сальери не только затем, чтобы продемонстрировать ненасильственную форму борьбы, но и для того, чтобы показать объективность отношения «против». Может быть, сам Моцарт субъективно и не осознавал, что действует против Сальери, однако Сальери сознавал это очень хорошо. Он не мог спокойно спать по ночам от одного сознания, что на свете существует существующий против него Моцарт, ему некуда было от его существования убежать, и негде спастись. Разве не напоминает эта ситуация отношения евреев и антисемитов? Я не знаю, кто здесь из нас «Моцарт», а кто «Сальери», но факт остается фактом: и зависть, и ненависть существуют, как у тех, так и у других. Я сам лично знаю многих, кому нестерпимо даже сознавать, что рядом живет кто-то, кто не такой, как они, кто имеет наглость быть «другим», кто думает как-то в чем-то иначе или даже вообще имеет способность думать. Такие сальеревцы надеются, что им полегчает, если удастся как можно дальше отдалить от себя своего противника, например, еврея в Израиль, а антисемита в Россию, желательно, куда поглубже. Но ведь в наш век интернета нет особой разницы, появляется ли та или иная книга на сервере с доменом «ru» или на сервере с доменом «il», и так ведь ненависть дойдет до того, что люди вообще начнут друг друга со свету сживать. Поэтому, если образ Сальери вам не симпатичен, то каких бы вы сами убеждений ни придерживались, каким бы творчеством ни занимались, занимайтесь на здоровье, но при этом уважайте тех, кто мыслит по другому, пусть он мыслит хоть как еврей, хоть как антисемит. Ведь аргумент, типа (цитирую дословно): «Баландин, а ну брысь к родным церквям и осинам, сволочь подлючая!» (форум) не доказывает абсолютно ничего, кроме того, что среди евреев Израиля встречаются базарные бабы, страдающие комплексом неполноценности. На интернет-форумах, к сожалению, такие высказывания не редкость, потому мыслящие люди в них предпочитают не участвовать, ибо форумы стали, трибуной людей «маленького мира», мира, где не принято мыслить, но только ёрничать, стебаться, выплескивать эмоции, оскорблять оппонентов — и в этом все удовольствие маленького человека: Моська полаяла, получила разрядку, вообразила свою значительность — и назавтра снова пойдет под ярмо необходимости, служить своим хозяевам, лизать им пятки и поджимать хвост.

    Надо сказать, что такой собачей нетерпимостью в Израиле отличаются, в основном, наши соотечественники — репатрианты из бывшего СССР, откуда они, видимо, вынесли пережитки тоталитарного сознания. Многие из них хотят видеть Израиль однопартийным, идеологически однотипным и стерильным от какого то ни было инакомыслия. Они предлагают лишать гражданства и депортировать из страны не только всех гоев за «антисемитизм», но и чистокровных евреев, кто, по их мнению, проявляет недостаточную ревность к своему еврейству. С детства, видимо, всеми презираемые, они надеются таким путем, как дядя Онегина «уважать себя заставить». Они только не понимают одной простой вещи: можно выслать инакомыслящего из страны, можно вообще убить его физически, но слово, однажды им уже сказанное, они убить не могут. Оно будет постоянно звучать в их ушах, оно будет жить в них самих, и в конце концов овладеет ими, ибо единственное оружие, которым можно побороть слово, единственное средство, способное нейтрализовать его разрушительное действие, это аргумент. Так нам не страшны никакие слова, даже лживые и клеветнические (тем более, брань), ибо мы всегда можем найти, что возразить на клевету, а клевета, изобличенная как клевета, и ложь, изобличенная как ложь, представляют собой опасность не более чем лай собачий, и только «интеллекты» уровня не выше собачьего постоянно боятся не только инакомыслия, но и вообще всякого мыслия, всякого сапиенса, ибо знают лишь два инстинкта: либо лаять, либо вилять хвостом.

    Следует еще заметить, что такие понятия, как «ложь», «клевета», «враньё» и т. п. типичны для дискурса «маленького мира. Нас же моральная оценка «вранья» как такового мало интересует. В самом деле, что подразумевается, когда говорят, что такой-то человек «врёт»? Не значит ли это, что его мнение расходится с другим мнением, или, точнее сказать, общепринятым мнением, навязанным чьей-то пропагандой? Замените слово «врёт» на «высказывает иную точку зрения» — логически смысл сказанного не изменится, но изменится дискурс: в первом случае это дискурс тоталитарного обскурантизма, в каждой мысли усматривающий «мыслепреступление» и ложь, и в принципе, это действительно так, ибо, как известно, «всякая изреченная мысль — ложь», иными словами, «враньё»; во втором случае — это дискурс свободомыслия, предполагающий право заблуждаться и уважающий своего оппонента даже тогда, когда он не прав. Кто прав, кто не прав — давайте разбираться, давайте аргументировать свои утверждения и опровергать те, которые мы считаем ложными, при этом референцией истинному и ложному будем брать только те положения, истинность которых разделяется обеими спорящими сторонами, ибо там, где нет каких-либо общих точек зрения, там не может быть вообще никакой дискуссии. Идея о том, что разные люди могут иметь какой-то общий опыт в познании окружающей действительности, общие чувства и переживания, также чужда тоталитарному сознанию, как и идея, допускающая право на разные мнения. Ни опыт, ни чувства для него никогда не являлись референцией «правильному-неправильному», единственным критерием для него испокон веков была догма — раз и навсегда принятый императив, не требующий себе никаких доказательств и обоснований. Потому догматики испокон веков скептически относились к истине как таковой, что нередко приводило их к довольно-таки курьезным ситуациям в реальной действительности: «Что есть истина?» (Ин. 18:38) — известные слова, римского чиновника Пилата, не веря в истину, он ждет от Иисуса «истинных» показаний на допросе, ну разве не абсурд! Тем более странно слышать проклятия «вранью» из уст тех, кто тут же при всяком им удобном случае уверяют, что «абсолютных истин» не бывает.

    Интересно, что те же самые люди ненавидели правозащитников, когда они защищали права евреев на выезд в Израиль, их права быть евреями в СССР, не понимая, что их сегодняшнее благополучие завоевано как раз теми, от кого они всеми силами хотят избавиться. Допустим, им это удастся, но кто их тогда защитит, когда снова позади спины окажется «жареный петух», ведь сами-то они «защищать» умеют лишь только того, у кого в данный момент сила и власть, разве не так? Эти люди лишены какого-либо кодекса чести, потому и не понимают, что не велика доблесть защищать сильного против слабого даже тогда, когда сильный прав. Я часто спрашивал своих знакомых: есть определенная вражда в Израиле между т. н. «левыми» и «правыми», у которых между собой имеются свои политические счеты, но какой интерес лично вам всегда и везде нападать на «левых», какие могут быть у вас к ним личные претензии, ведь, насколько известно, левые всегда защищали интересы малоимущих, в том числе и репатриантов из СССР? Может кто-нибудь объяснить мне психологию и мотивацию сего абсурднейшего поведения «совка», ведь никто из нас («левых») его лично НЕ ТРОГАЕТ и не о нем поднимается здесь вопрос, откуда же тогда этот лай, эта ненависть, эта вражда? Нет, я думаю, враждуют друг с другом не идеологии (последние могут лишь спорить), враждуют только люди разных качеств, разных ступеней эволюции за право продолжить свое существование на земле. Наш враг — это, враг всякого интеллигента (т. е. человека с ИНДИВИДУАЛЬНЫМ, а не казенным интеллектом, со СВОЕЮ, а не коллективной идеологией, со СВОИМИ, а не «общепринятыми» принципами). Правда, сей «враг» — субъект иного конфликта, к еврейскому вопросу отношения не имеющего, ибо «совки» — это типично гойское порождение, настоящие евреи, надо отдать им должное, ведут себя и мудрее, и достойнее, нежели их новые холуи, но и вопроса «холуйского» (шабесгойского) мы также здесь должны будем параллельно коснуться.

    Во-первых, лицемерам нужно раз и навсегда разъяснить, что в Израиль, как и в любую другую страну, едут люди, в основном, по личным мотивам, чтобы жить, работать, учиться, ощущать близость святых мест, библейских корней, общаться с интересными для них людьми и т. п., но вовсе не кичиться своим еврейством и не лизать каждому еврею зад, если он не еврей, но получил израильское гражданство согласно Закону о возвращении. Во-вторых, ни сей закон, и никакой иной не требует от граждан придерживаться определенных политических взглядов или быть приверженцами еврейской националистической идеологии. Да, в иных странах и в иные времена, даже тогда, когда за взгляды преследовали, то и там никто никогда и нигде приверженность определенной идеологии не ставил условием пребывания в той или иной стране. В-третьих. Можно ли придумать более идиотский аргумент, будто бы «аморально» сосуществовать с теми, кто тебе чем-то не нравится или чужд? Что ж, теперь не жить на свете? Да и где это, в какие времена иммигранты любили аборигенов, или аборигены иммигрантов? Может быть, европейцы колонизировали Америку из-за любви к индейцам? Или, может быть, евреи жили в Европе из-за любви к христианству? Не было ни одного такого прецедента в истории никогда! Представьте себе безработного, у него семья, дети, все кушать хотят, и тут ему подворачивается возможность устроиться в солидную фирму с приличным заработком, следует ли ему отказываться от выгодного предложения на том основании, что он, к примеру, придерживается коммунистических убеждений, а хозяин фирмы капиталист и эксплуататор, или по каким-нибудь иным идеологическим разногласиям с боссом? Наверно, любой на его месте решит: «сейчас я заключу деловой контракт с этой фирмой, а идеологию оставим до лучших времен» — разумно? А если вас при том в этой фирме будут постоянно третировать, заставлять лизать зад капиталисту, несмотря на то, что вы честно работаете, платите налоги, тем самым его обогащая, разве вы не возненавидите и фирму, и капиталиста? Только представьте себе, сколько ненависти накопилось невысказанной, подавленной у всех тех, кто пока вынужден лицемерить, притворяться, отрекаться от самого себя. Подумать об этом — страшно становится.

    Но вернемся к нашей «партийности». Она на первый взгляд тоже кажется неким «наличным ничто», пустым отрицанием, и даже содержит приставку «анти» (антисемитизм). Это было бы совершенно верно, если бы нам доказали, что объект нашего противостояния «семитизм» имеет хоть какое-то положительное содержание. Ниже мы покажем, что наш «антисемитизм» не выступает ни против евреев как народа, ни против еврейской культуры, ни против еврейской религии, ни даже против евреев как обособленной нации. Мы покажем, что почти все причины конфликтов с еврейством зиждутся исключительно на отрицательной сущности последнего. Некоторые ошибочно полагают, что быть евреем — значит обладать некими «еврейскими» качествами. Нет, уважаемые, здесь все как раз наоборот, быть евреем — значит обладать определенными «еврейскими» недостатками, т. е. в прямом смысле слова отсутствием определенных необходимых нормальному человеку качеств. Если вы со мной не согласны, то покажите мне конкретно хотя бы одно специфически еврейское положительное качество, которое также не было бы в той или иной степени присуще не-евреям? Ах да, я почти уж было совсем забыл, ведь, как утверждают некоторые религиозные евреи, на них обращен Божественный взгляд, что делает разницу между евреями и гоями гораздо большую, чем разница, наблюдаемая между гоями и животными, причем, если различие между гоям и животным лишь количественное, то между евреем и гоем — качественное! Ладно, пусть так, но сие «различие» никакого отношения к еврейскому вопросу не имеет, и вы не найдете ни одного антисемита, который бы осуждал евреев за «Божественный взгляд», более того, нет ни одного антисемита, который бы сказал, что не любит евреев за те или иные достоинства или положительные качества. Все, что реально отрицается антисемитами в евреях, есть исключительно их недостатки, иными словами, все то, чего им не достает. Почему же мы говорим «недостатки» а не «дурные качества», в чем отличие? А вот в чем. От качества (дурного ли хорошего) можно избавиться весьма различными способами, вплоть до физического уничтожения обладателя качества, но нельзя уничтожить никакое отсутствие, ибо оно преодолевается только одним способом — восполнением. «Еврейские качества» — это миф, однако такой миф, одержимость которым не дает евреям осознать себя полноценными людьми и обрести полноценные человеческие качества. Поэтому, одна уже ясность в понимании еврейского вопроса может ликвидировать как сам вопрос, так и его субъект. Это такая вещь, которую достаточно только назвать своим именем, как она сама собой исчезнет. Многие евреи понимают это достаточно хорошо, потому и говорят, что «идейный геноцид» для них страшнее физического, они ненавидят всех «миссионеров» и прочих просветителей, ибо ужасно боятся, как бы кто их не «посчитал». Но рано ли поздно, придет какой-нибудь «козленок» и «посчитает» евреев, тем самым положит окончательное решение еврейскому вопросу.

    Однако в этих выводах мы несколько забегаем вперед. Давайте теперь приступим к их последовательному обоснованию.

    ГЛАВНЫЙ ТЕЗИС И ЕГО СОСТАВЛЯЮЩИЕ

    Начнем раскрывать нашу концепцию, что называется ab ovo (от яйца), т. е. из единого зерна, от главного тезиса путем анализа и определения его составляющих. Таким главным тезисом для нас является «еврейский вопрос» — вопрос, о котором, так много говорят, по которому имеется так много различных точек зрения и так мало между ними обнаруживается единства взглядов, что вряд ли даже можно сказать, имеется ли общее представление о том, что это такое вообще, понимают ли люди тот предмет, о котором говорят. И тем не менее еврейский вопрос это не праздное умствование и не нечто не столь актуальное, о чем можно забыть и не вспоминать энное количество времени, как, например, вопрос о летающих тарелках, до тех пор, пока какая-нибудь тарелка сама не свалится нам на голову, пока «рак на горе не свистнет» или, как говорят евреи, «Машиах яво» (Мессия придет); увы, этот вопрос, хотим мы того или нет, сам напоминает нам о своем существовании, постоянно обрушиваясь на наши несчастные головы, ибо евреи не гипотетические пришельцы и не цивилизация, живущая от нас за тридевять земель, они живут среди нас, они претендуют жить в тех «местах под солнцем» [1], где претендуем жить и мы, они стремятся вытеснить оттуда нас и наших потомков, они всячески ущемляют нас в правах и лишают средств к существованию. По какому праву они на все это претендуют? — спросите вы, — на каком основании одни должны жить лучше других, чем они, собственно, это заслужили? — В том-то и дело, что ничем не заслужили, и нет у них вообще никаких особых заслуг, кроме одной: «они евреи». Сию мифическую «заслугу» они не только приписывают себе сами, но нередко и не-еврейское общественное мнение в том их всячески поддерживает, не понимая, что, проявляя «юдофильство», оно тем самым проявляет терпимость к расизму, правовой дискриминации и, в конце концов, само себе роет яму. Да, тот, кому безразлична его судьба и судьба его детей, может не обращать внимания на этот вопрос, ежели нет, мы приглашаем его и также всех заинтересованных поразмышлять о наших проблемах вместе.

    Итак, наш главный тезис — это проблема, которая нас беспокоит, но чтобы ее разрешить, нужно сперва дать ей общее определение, а потом, если общее окажется недостаточным, идти к определению частностей, когда же с частностями будет более-менее ясно, мы сможем обратно вернуться к общему уже с определенным заключением. — Таков в общих чертах план нашего исследования.

    СУБЪЕКТЫ КОНФЛИКТА

    Итак, что такое еврейский вопрос?

    Мы думаем, что не вызовем особых возражений наших оппонентов, если скажем: Еврейский вопрос — это конфликт между евреями и не-евреями (гоями), иными словами, противоречие между евреями и не-евреями. Впрочем, конфликты бывают не только между евреями и гоями, но также и между самими евреями, также и между гоями, поэтому, не всякий конфликт можно отнести к еврейскому вопросу. Более того, даже не все конфликты между евреями и гоями релевантны для нашей проблемы. Наша задача определить, какой конфликт является прямым следствием особенностей еврейского и гойского характера, следствием стереотипов типично еврейского и гойского поведения, т. е. следствием столкновения еврейской и гойской парадигм, что, собственно и порождает всевозможные противоречия между гойством и еврейством. Но, чтобы понять, чем еврейский вопрос отличается от всех прочих конфликтов, необходимо также рассмотреть всевозможные конфликты и социальные противоречия и классифицировать их по категориям, как то: национальный конфликт, религиозный, классовый, культурный и т. п., о чем мы поговорим ниже.

    Но, прежде чем определить специфику этих противоречий, попробуем уяснить для себя, в чем суть общественных противоречий (антагонизмов) вообще, есть ли существенные отличия противоречий социумов от противоречий между отдельными индивидами? Вопрос этот здесь отнюдь не лишний, ибо многие пытаются свести все конфликты с евреями к конфликтам с отдельными антиобщественными элементами, противоестественно присутствующими в нееврейской среде, заклейменными как «антисемиты» — они, мол, некая патология, язвы общества, и если бы не они, то все бы в мире было «тип-топ». Некоторые даже говорят: «никакого еврейского вопроса не существует, все это выдумки злобных антисемитов» — ой, не спешите, господа, не спешите, вы даже не подозреваете, какую свинью вы подкладываете таким утверждением самому еврейству, вы явно забываете, что еврейский вопрос — это единственное обоснование доктрины сионизма, порой сионисты даже как бы умоляют гоев: «гоюшки, ради Бога, побудьте немного антисемитами, нет, даже расистами и нацистами, а то у нас не будет никаких причин поступать точно так же с вами в Израиле, и не ровен час, без вашего антисемитизма мы и исключительное право на Израиль потеряем, да и многие другие привилегии, что мы пробили себе, основываясь на том, что мы-де такие везде гонимые и нас всюду ненавидят». Или основатель сионизма Теодор Герцль ничего не понимал, когда писал: «Все народы, у которых живут евреи, явные или замаскированные антисемиты» (Еврейское государство)? Тогда несколько странными выглядят такие, например, утверждения: «Антисемитизм есть комплекс двоечников», — пишет в одноименной статье известная диссидентка В. И. Новодворская. — Возможно, и так, хотя, наверно, не все двоечники антисемиты, да и среди самих евреев встречается немало двоечников, но антисемитизм — «комплекс» отнюдь не одних «двоечников», вот в чем дело-то — уважаемая Валерия Ильинична. Впрочем, сие мнение можно оправдать определенным принципиальным максимализмом, который я всегда ценил в Новодворской, да и, сказав так, она была абсолютно права, но права только в том месте и в то время, когда это было сказано. В кругах тогдашней советской интеллигенции антисемитами считались все те, кто так или иначе различал в евреях евреев. Настоящий интеллигент и к еврею и к не-еврею всегда относился одинаково — как к человеку. Но как применить такую позицию к среде евреев, которые не только очень даже различают евреев в самих себе, но также различают в гоях гоев, что и дают последним недвусмысленно понять? Это какой «комплекс», «отличников», что ли? А как назвать гоя, который не желает считать себя гоем и принимать еврейский дискурс? — Выходит, что тоже антисемитом.

    Однако некоторыми людьми не столь честными и принципиальными «комплекс двоечников» огульно приписывается всем антисемитам без исключения, даже если таковыми являются лауреаты Нобелевской премии. Так, например, один из наиболее мною уважаемых и во многом почитаемых писателей Владимир Войнович в одном из своих далеко не самых удачных сочинений «Портрет на фоне мифа» высказал следующий «перл»: «от антисемитов в буквальном смысле воняет», сказано это было сперва в самом абстрактном смысле, наподобие «двоечников» Новодворской, но тут же выяснилось, кто конкретно подразумевается под «вонючим двоечником», им оказался не кто иной, как Александр Исаевич Солженицын, стало быть, по логике Войновича, от него тоже «воняет». А какие же есть основания у Войновича причислять Солженицына к «антисемитам»? Смеяться будете, ибо то, что он дальше пишет, нарочно не придумаешь: «Когда одни люди упрекают Солженицына в антисемитизме, другие начинают кричать: «Где? Где? Укажите!» Укажу. Например, в «ГУЛАГе». На берегах Беломорканала он бы выложил дюжину еврейских фамилий начальников строительства». — Вот так-то вот, назвал еврейскую фамилию, и от тебя уже воняет «антисемитом». Конечно, могут сказать: это, уж крайности, не следовало бы в определении антисемитизма остановиться на золотой середине? — Нет, не крайности, и Новодворская, и Войнович по-своему правы, раз они вкладывают в то или иное слово какой-то смысл, то и нам следует придерживаться того же. Правда, они не дают четкого разъяснения термину «антисемитизм», но это вовсе не значит, что его нельзя вывести из анализа их дискурса [2]. Что же они имеют в виду, когда называют разных людей от двоечников до лауреатов Нобелевской премии «антисемитами»? Думаю, не ошибемся, если скажем: все эти люди стоят в той или иной конфронтации по отношению к еврейству, в той или иной степени ведут с ним борьбу. Таким образом, можно сформулировать такое определение антисемитизма: Антисемитизм — это противостояние еврейству как организации или еврейству как идеологии, являющееся следствием еврейского вопроса.

    Однако такое определение еще довольно-таки аморфно, ибо из него пока не ясно, в чем суть этого противостояния, каковы особенности еврейства как организации и как идеологии — это мы выясним ниже. Примерно то же самое определение дается на сайте «Холокост» «Антисемитизм — вид национальной нетерпимости, враждебное отношение к евреям как народу». В чем отличие этого определения от нашего? — В нюансах. Мы говорим «противостояние», они — «национальная нетерпимость» (хотя в России, например, антисемитизм никогда никакой «национальной нетерпимости» не знал, русский народ вообще национально не гордый и испокон веков отличался особым страннолюбием, утверждающим неписаный императив: то, что может быть позволено инородцу, не всегда может быть позволено своему, поэтому сам факт, что евреи относятся к другой национальности мог только смягчить остроту конфликта. Достоевский в «Дневнике писателя» свидетельствует: «Пусть я не тверд в познании еврейского быта, но одно-то я уже знаю наверно и буду спорить со всеми, именно: что нет в нашем простонародье предвзятой, априорной, тупой, религиозной какой-нибудь ненависти к еврею, вроде: "Иуда, дескать, Христа продал". Если и услышишь это от ребятишек или от пьяных, то весь народ наш смотрит на еврея, повторяю это, без всякой предвзятой ненависти. …Когда они молились (а евреи молятся с криком, надевая особое платье), то никто не находил этого странным, не мешал им и не смеялся над ними, чего, впрочем, именно надо бы было ждать от такого грубого, по вашим понятиям, народа, как русские; напротив, смотря на них, говорили: "Это у них такая вера, это они так молятся", — и проходили мимо с спокойствием и почти с одобрением. ‹…› …уверяю вас, что и в казармах, и везде русский простолюдин слишком видит и понимает (да и не скрывают того сами евреи), что еврей с ним есть не захочет, брезгает им, сторонится и ограждается от него сколько может, и что же, — вместо того, чтоб обижаться на это, русский простолюдин спокойно и ясно говорит: "Это у него вера такая, это он по вере своей не ест и сторонится" (то есть не потому, что зол), и, сознав эту высшую причину, от всей души извиняет еврея» /конец цитаты/. Далее, мы говорим: «к еврейству как организации», они — «евреям как народу».

    Конечно, можно было бы не придираться к таким несущественным мелочам, если бы они не были существенны для дискурса, имеющего определенную пропагандистскую силу. «Народ» ведь тоже можно рассмотреть как своего рода организацию (общность) людей, но сравните, как звучат такие обороты речи: «противник организации» (в подсознании возникает образ преступной организации) и «враг народа». Вам ничего это не напоминает? Тридцать седьмой год, знаменитая «Пятьдесят Восьмая статья». Помните, в «Архипелаге» Солженицын писал: «в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании». Нет, все-таки клеймо «антисемита» несравненно шире и «всеподметающе», чем пресловутое клеймо «врага народа». Под первое подметается всякий гой или еврей, говорящий что-либо в защиту гоя (ведь это же косвенно против еврейского народа). И кроме того, мы считаем справедливым в определении антисемитизма учитывать не только мнение евреев, но и мнение антисемитов, и, насколько нам известно, ни один антисемит еще никогда не говорил, что-де враждует с народом, наоборот, большинство авторов антиеврейских памфлетов и исследований, подчеркивают, что претензий к народу и рядовым евреям у них никогда не было и нет. Так, например, «черносотенный антисемит» Достоевский в своем «Дневнике писателя» недоумевает: «…когда и чем заявил я ненависть к еврею как к народу? Так как в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной и были в сношениях со мной, это знают, то я, с самого начала и прежде всякого слова, с себя это обвинение снимаю, раз навсегда, с тем, чтобы уж потом об этом и не упоминать особенно», также и американский «антисемит» Генри Форд в своей книге «Международное Еврейство» пишет: «Тысячи мелких еврейских дельцов пользуются полным уважением, точно так же, как и десятки тысяч еврейских семейств уважаются с нами, как добрые соседи. Критика, поскольку она направлена против выдающихся финансовых воротил вообще, чужда расового оттенка. К сожалению, к рассматриваемой нами проблеме часто примешивается расовый предрассудок, легко ведущий к недоразумениям, благодаря тому простому факту, что в длинной цепи международных финансов, сковывающей весь мир, на каждом кольце ее мы встречаемся с еврейским капиталистом, с еврейским семейством финансистов или с определенной еврейской банковой системой». Уже этих двух цитат вполне достаточно, чтобы поставить под сомнение универсальность утверждения, что антисемит — это расист, ненавидящий еврейский народ. Потом, в конце концов, можно назвать «антинародным» Достоевского, Форда, меня, грешного, но антисемитизм, как известно, в большинстве своих проявлений есть движение народное, причем, именно тех народов, что никогда не выступали против других народов, но только против своих врагов и угнетателей.

    Но вернемся к дискурсу Войновича. В этой связи я хочу вспомнить излюбленный аргумент еврейских апологетов против антисемитов: «Нельзя обобщать!». Как, по-вашему, уважаемые господа, Войнович, когда говорит: «от антисемитов воняет», он обобщает, или нет? А Новодворская, когда говорит: «антисемиты — двоечники»? А Гроссман, когда пишет: «Антисемитизм есть выражение бездарности» (Жизнь и судьба)? Все правильно, обобщают, ибо никто не стал бы возражать, если бы было сказано: «от некоторых антисемитов воняет», «некоторые антисемиты — двоечники», «иногда антисемитизм есть выражение бездарности», с другой стороны, как мы уже говорили, всякое определение должно содержать в себе всеобщность «все», иначе оно ничего не определяет, кроме одного единственного конкретного случая. Но определениями создают термины, а из терминов умозаключения. Вот что в итоге вышло у Войновича:


    Первая посылка: «От всех антисемитов воняет».

    Вторая посылка: «Солженицын антисемит».

    – --

    Заключение: «От Солженицына воняет».

    А если вставим в тот же модус силлогизма другие термины, например:

    Первая посылка: «Антисемитизм есть выражение бездарности».

    Вторая посылка: «Всякий конфликт с евреями есть антисемитизм»

    – --

    Заключение: «Всякий конфликт с евреями есть выражение бездарности».


    Все наши посылки вроде бы правильные, логических нарушений в построении умозаключений нет, значит, придется соглашаться с выводами. Так что, если у вас есть какой-то спор с каким-то евреем, то в том выражается ваша бездарность!

    Я очень многим задавал такой вопрос: «Антисемит, это кто?». — Как, кто? — говорят, — естественно, тот, кто не любит евреев. Тогда я спрашиваю: «Антисемит не любит абсолютно всех евреев без исключения, или некоторых он любит, а некоторых нет? — Ну, разумеется, у каждого антисемита есть некоторые евреи, которых он любит [3]. Хорошо, — говорю, — а тех некоторых, которых не любит антисемит, он не любит тотально, не любит все, что бы те евреи ни делали, ни говорили, ко всему антисемит будет относиться враждебно, все будет оспаривать, будь то еврей скажет, что «дважды два — четыре», так? Нет, — говорит, — антисемиты часто бывают согласны с евреями, пользуются их услугами, их умом и трудолюбием и даже бывают ими довольны. — Значит, — говорю, — враждебность вызывают не сами люди, а их определенное поведение, конкретные действия, так? — Так. — Но могут ли хорошие поступки и добрые дела у всех поголовно вызывать враждебность? — Да, вот с евреями именно так. — Значит, евреи испокон веков делали гоям одно добро, проявляли по отношению к ним братскую любовь, никогда их не презирали, не держались надменно, не проявляли черствость и равнодушие, а они вот так черной неблагодарностью? — А с какой это стати еврей должен гоев любить и относиться к ним неравнодушно? Пусть сами о себе заботятся. — Они и заботятся, но с какой стати вы требуете от них любви?

    Затруднения вызывает также вопрос: за что именно ненавидит евреев антисемит? Говорят, что расисты, например, не любят негров за то, что они черные — это плохо, но, во всяком случае, понятно, за что, т. е. не любят за какие-то определенные качества, как только сии качества (чернота) исчезнут — сразу начнут любить и уважать. Но вот, как только мы начинаем доискиваться до специфических еврейских качеств, тут нам и говорят, что это и есть «антисемитизм чистой пробы», так как у евреев, мол, нет и не может быть каких-либо особых качеств, они ничем не отличаются от не-евреев, более того, евреи порой сильнее отличаются от иных других евреев, нежели от окружающих их гоев, и среди них есть, так же как и среди прочих народов люди как и хорошие, так и плохие, так и всякие. Правильно, есть, только мне не понятно, почему же эти всякие «евреями» называются, если нельзя сказать что-нибудь типа: «все евреи, или в основном, ТАКИЕ-то». Генри Форд в своей книге «Международное Еврейство» свидетельствует: «…современный еврей …оспаривает мнение, будто еврей отличается чем-либо от других людей, кроме своей веры. «Еврей, — говорит он, — это не есть расовый признак, а вероисповедный, как член епископальной церкви, католик или просвитерианин». Геннадий Костырченко даже упрекает Солженицына за то, что он-де «не приемлет принятого на Западе определения принадлежности к еврейству по приверженности иудаизму и национальным традициям» (Из-под глыб века). Но в наши дни сами евреи давно уже доказали, что никакая вера и ни приверженность иудаизму давно не определяют сути еврейства. Так, например, преподаватель Международного Соломонова Университета Юрий Корогодский в своей статье «Несколько слов об антисионизме» пишет: «К сожалению, даже после прошедших за последние 10 лет изменений, религия уже не может сыграть консолидирующую роль. Если же исключить иудаизм, то возникнет вопрос о том, что считать символом национальной идентичности. Неуловимое на уровне точных цифр и неподдающееся контролю понятие «еврейского самосознания» не может быть надежным гарантом дальнейшего существования общины. В то же время ориентация на Израиль может наполнить абстрактное «еврейское самосознание» новым смыслом». Однако и сионизм (ориентация на Израиль) еще не определяет сути еврейства (семитизма) — ведь мы же говорим об антисемитах, а не об антисионистах, ну а что же тогда определяет его суть — никто нам не говорит, а без ответа на вопрос: что есть «семитизм» понятие антисемитизма не имеет вообще никакого смысла, ибо всякое «анти» суть всегда «анти-суть».

    Я так же часто спрашиваю евреев, любящих поругать антисемитов: «Поставьте себя на место антисемита и представьте себе, за что бы вы могли не любить таких, как вы?». Кто поглупее отвечают: «За то, что евреи всех гоев в уме превосходят», а тех, кто поумнее, мой вопрос обескураживает: «Мы не знаем», — говорят. Но раз не знаете, почему бы хоть раз не прислушаться к мнению тех, кто вас «не любит»? Но «логика» тут такая: раз не любит, значит «антисемит», а раз «антисемит», то его и слушать не стоит, он все равно ничего правильного не скажет.

    Иногда понятие «антисемитизм» отождествляют с понятием юдофобия — расовое, биологическое неприятие евреев. Безусловно, юдофобия входит в объем понятия антисемитизм, так как тоже по-своему противостоит еврейству. Даже сам термин «антисемитизм», как полагают, впервые придуманный немецким расистом Вильгельмом Марром, означал именно расистское отношение к евреям. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона так и написано: «Юдофобия, то же, что антисемитизм». Но в наши дни это не так. Даже сами евреи не видят сейчас в расистах-юдофобах и в антисемитах право-националистического толка своих врагов. Так, Сергей Кара-Мурза в своей книге «Евреи, Диссиденты, Еврокоммунисты» пишет:

    «Есть в США Лига против диффамации (учрежденная еврейской организацией «Бнай Брит», эта Лига считается в США «главным официальным надзирателем за антисемитизмом»). Ее директор Натан Перламутр в 1982 г. выпустил книгу «Реальный антисемитизм в США», где растолковывает новое понятие, признавая, что старый, обычный антисемитизм сник. Что же понимается под новым? Все, что не нравится правящим кругам Израиля и США. Перламутр поясняет это на доходчивых примерах: так, антисемитами в США являются «пацифисты эпохи войны во Вьетнаме, которые перековали мечи на орала и защищают палестинских террористов», те, кто «осуждает политику США в Центральной Америке и требует сокращения военных расходов» и т. п.

    Лига не только проводила прямые кампании против либеральных деятелей, приклеивая им ярлык антисемитов, но и распространила среди еврейской верхушки университетов США черный список профессоров, которых она посчитала антисемитами. Хотя список был с пометкой «конфиденциально», он попал в печать, и большое число умеренных еврейских интеллигентов и их ассоциаций выступили с протестом. Но это в США, в России таковых интеллигентов не нашлось бы.

    К чему это привело? К такому парадоксальному положению, когда значительная часть евреев в США и Европе (и даже многие известные сионисты) явно подпадают под категорию антисемитов. Это щекотливое затруднение «магнаты еврейства» преодолели, введя понятие «самоненавистничество». Есть, мол, такие чокнутые евреи, которые ненавидят свое еврейство. Но это, согласитесь, неубедительно.

    Второй результат столь же парадоксален — из числа «реальных антисемитов» официально исключены как раз те открыто неофашистские и юдофобские организации, примыкающие к республиканской партии, которые поддерживают политику Израиля в Палестине. Небольшой скандал случился в августе 1988 г., когда в предвыборной кампании Дж. Буш принял поддержку неофашистов, встречался с ними и включил их в свой штаб на высоком уровне. Наивные евреи подняли шум, но лидеры еврейских организаций объяснили им, что «антисемитизм этих неофашистов устаревший и анемичный». А настоящая «ненависть к еврею» кроется в демократической партии и особенно среди сторонников кандидата-негра Джексона. Хотя там обычного антисемитизма не видно, но это и есть «реальный антисемитизм». Читая все эти истории, диву даешься. Безумный, безумный, безумный мир. И в него-то нас и тащат».

    /конец цитаты/


    Поэтому, чтобы избежать подобных парадоксов, нам следует отличать понятие «антисемитизм» от «юдофобии». Что означает само это слово, какова его этимологическая природа? Совершенно очевидно, что юдофобия (дословно, нетерпимость евреев) есть разновидность ксенофобии (нетерпимость чужого), что в свою очередь является разновидностью фобии — психологической нетерпимости, чувства страха или неприязни к чему-либо (так, есть люди, что боятся тараканов или мышей, и сами не могут объяснить, почему). Нередко конфликты с евреями происходят только потому, что кому-то не нравится, что рядом с ним живут люди не совсем такие, как они: фамилия не так звучит, воспитание не то, «не наше», не те интересы, не тот образ жизни. Короче, еврей «другой», и ксенофобу это непереносимо. Но «другим» может быть не обязательно еврей, им может быть, например, чеченец или армянин, или даже человек той же национальности, но другого вероисповедания (так, например, православные нередко проявляют настоящую фобию по отношению к баптистам или свидетелям Иеговы, называя их «заморской нечистью», и конфликт тут, надо думать, отнюдь не в богословско-догматических расхождениях, ибо те же «верующие» относительно терпимо относятся к «доморощенным» ересям, но не прощают, когда «свой» принимает что-то «заморское»). К евреям также нередко относятся как к «заморской нечисти» — это плохо, но при чем здесь антисемитизм? Об антисемитизме (юдофобии) справедливо говорить только тогда, когда ксенофоб ко всем «заморским нечистям» относится вполне терпимо, но лишь одних евреев не переваривает.

    Всегда ли фобия или ксенофобия заслуживает осуждения? Я думаю, не всегда, ибо, как говорится, чувству не прикажешь, поэтому нельзя не признать, что ксенофобия до определенной границы вполне допустима, ибо каждый имеет право кого-то любить, а кого-то не любить. Однако если ксенофоб выражает свои чувства открыто, тем самым незаслуженно оскорбляя людей, мы такого ксенофоба называем хамом. Но если уж мы будем осуждать ксенофобов, выходящих за рамки допустимых границ, то, следует осуждать также любые проявления ксенофобии, как у гоев по отношению к евреям, так и у евреев по отношению к гоям. Тогда справедливо будет спросить: кто же больший ксенофоб, гойство или еврейство? И тут, безусловно, пальму первенства нужно будет отдать в руки еврейства, ибо, если у гоев ксенофобия проявляется отнюдь не у всех и не всегда, то у еврейства, особенно ортодоксального и сионистского, гоефобия является неотъемлемым атрибутом, и исключений практически нет, так как еврей, не чувствующий в себе ксенофобии по отношению к гоям, так или иначе будет стремиться к сближению с последними, что в конце концов приведет к ассимиляции. Поэтому, таких евреев мы полностью вычеркиваем из понятия еврейства как субъекта еврейского вопроса, а ксенофобию оставляем неотъемлемым качеством всего еврейства. Таким образом, осуждая ксенофобию, мы осуждаем частично гойство, но в гораздо большей степени еврейство, из чего следует, что осуждение ксенофобии как таковой есть опять-таки не что иное, как форма антисемитизма.

    Правда, существует еще одно определение антисемитизма, которое почему-то очень не нравится многим евреям: «Антисемит тот, кто не любит евреев больше, чем они того заслуживают» (эти евреи, видимо, полагают, что у гоев вообще не может быть никаких причин хоть для малейшей нелюбви к «избранному» народу), иными словами, здесь антисемитизм определяется как несправедливое отношение к евреям. Однако нам это определение тоже не нравится, но по другой причине — потому что содержит в себе логическую ошибку, называемую предвосхищением основания (petitio principi), когда заранее вносится тот тезис, который требуется доказать впоследствии. Примерно та же ошибка заключена и в определении Энциклопедического словаря: «Антисемитизм — форма национальных и религиозных предрассудков и нетерпимости, враждебное отношение к евреям». И в самом деле, ведь ни один же антисемит не считает, что его претензии к евреям несправедливы, а его мнение о евреях — предрассудки, поэтому тот, кто с ним не согласен, должен прежде опровергнуть его доводы в пользу своей позиции, но, заранее ставя клеймо, ни о какой корректности спора уже речи быть не может, и таким образом всегда в подобных дискуссиях образуется порочный круг (circulus vitiosus): хотят доказать, что антисемитизм несправедлив, основание: потому что антисемитизм есть несправедливость к евреям. Поэтому мы вынуждены удовлетвориться тем определением, что антисемитизм есть выражение всякого противостояния еврейству, как справедливого, так и несправедливого.

    Однако, что особо предосудительного в том, чтобы относиться к одной из сторон того или иного конфликта, ведь это далеко не всегда зависит от стороны, каждый из нас может просто быть втянутым в конфликт, сам того не желая? Почему же тогда всех тех, кто конфликтуют с евреями причисляют к двоечникам или к тем, от кого «воняет»? Вероятно, Новодворская и Войнович имели в виду нечто иное, не субъектов конфликта, а его подстрекателей. Да, в каждом конфликте есть свои подстрекатели, «свято место пусто не бывает», но роль их не такая уж первостепенная и определяющая, как кажется на первый взгляд, ибо вряд ли многого добились бы смутьяны, если бы у конфликта не было объективных причин. Поэтому вешать ответственность за еврейский вопрос на одних лишь подстрекателей-антисемитов так же несправедливо, как видеть причины революций в революционерах. Поэтому, оставив в покое подстрекателей, тем более что мы к ним никак не относимся, зададимся вопросом: имеются ли в действительности объективные противоречия интересов между людьми вообще? И здесь также вряд ли найдется много желающих нам возражать, если мы скажем: да, имеются, или, по крайней мере, они бывают, периодически возникают или могут возникнуть. Что же такое конфликт как таковой и какие составляющие его образуют? Чтобы в дальнейшем не было путаницы в терминах, нам необходимо их как-то выделить и определить.

    Прежде всего, во всяком конфликте должны быть стороны, минимум две, между которыми имеются противоречия. Стороны эти называются (и мы их так будем называть) субъектами конфликта. Почему «субъектами»? Этому понятию мы тоже дадим разъяснение и определение.

    Обычно мы используем слово «субъект» в двух разных значениях, которые не следует путать между собой:

    Во-первых, «субъектом» называется логическое подлежащие, все то, о чем ведется речь, что является предметом обсуждения. Логический субъект всегда связан с логическим сказуемым — предикатом, т. е. всем тем, что приписывается субъекту. Например, в суждении «Еврейский вопрос — это конфликт» «еврейский вопрос» является субъектом, «конфликт» предикатом. Чтобы не допускать абсурда в суждениях, предикат всегда должен быть больше субъекта по объему понятия, как видно на вышеприведенном примере, ибо не всякий конфликт суть еврейский вопрос (конфликтов бывает много, еврейский вопрос один из них). Мы, вроде бы, сейчас говорим трюизмы, однако на практике сплошь и рядом сталкиваешься с суждениями, в которых предикат меньше субъекта, так, например, мне один раввин дал «определение» нацизма: «Нацизм — это когда уничтожают евреев», как будто нацизм есть одна из многих форм уничтожения евреев, а не наоборот, уничтожение евреев есть одно из проявлений нацизма. И действительно, разве нацисты кроме евреев больше никого не уничтожали? и вообще, разве, кроме как по отношению к евреям, не может быть в принципе никакого нацизма? — Так оно и понимается: только уничтожение евреев есть нацизм, и уж конечно, не может быть никакого «иудонацизма», наоборот, уничтожение гоев не только не нацизм, но исполнение священной талмудической заповеди: «Лучшего из гоев убей». Но чаще мы слышим такие суждения, где предикат равен субъекту, такие суждения называются тавтологией: «За что антисемиты не любят евреев? — спрашиваем мы, и нам отвечают: «За то, что они евреи», а когда пытаемся уточнить: «А чем же евреи так резко отличаются от не-евреев?» — нам говорят: «А ничем». — Вот и, что называется, «приплыли»: еврей и не-еврей по сути одно и то же, но не-еврей не любит еврея за то, что он еврей! Наверно и вам, уважаемые читатели, сей «перл еврейской мудрости» приходилось слышать не раз.

    Впрочем, сама фраза «За то, что они евреи» не во всяком контексте выступает тавтологией, ибо не все, что внешне выглядит тавтологией по форме, является таковой и по содержанию. Так, например, можно задать вопрос: «За что наказываются преступники?» и ответить: «За то, что они преступники» — внешне как бы тавтология, но на самом деле нет, ибо мы знаем, чем преступники отличаются от не-преступников — совершением тех или иных преступлений, таким образом, в этом ответе за термином «преступники» читается: «За то, что эти люди совершили такие-то конкретные преступления». Также и из «тавтологии» «За то, что они евреи» можно найти выход, сказав, что людей, называемых евреями, не любят за то, что, будучи приверженцами еврейской человеконенавистнической парадигмы, т. е. иудаизма, они совершили и совершают против гоев ЗЛО, и как только они прекращают его совершать, отрекаются от своего «иудаизма», отношение «антисемитов» к ним меняется с враждебного на дружественное. Иудаизм есть определяющая сущность евреев — это понимают как все антисемиты (все, потому что «антисемит», отрицающий в евреях не семитизм, т. е. иудаизм, а нечто другое, есть не антисемит, а нечто другое по определению), так и ортодоксальные евреи. Так, например, раввины Деннис Прейгер и Джозеф Телушкин в своей книге «Почему евреи?» пишут: «Антисемиты всегда ненавидели евреев потому, что евреи — это евреи. Когда богатые евреи переходили в христианство, ненависть антисемитов-христиан затухала. То же происходило почти во всех других случаях, за исключением нацизма… Фундаментальная причина антисемитизма — это то, что сделало евреев евреями, а именно — иудаизм… Когда мы поймем, что корень антисемитизма — иудаизм, аспекты антисемитизма, кажущиеся иррациональными и необъяснимыми, станут совершенно ясны… Так как иудаизм — корень антисемитизма, то евреи, в отличие от жертв расовых и этнических предрассудков, могут во всех случаях проявления антисемитизма, за исключением нацизма, избежать преследований. С древности и до наших дней евреи, отказавшиеся от своей еврейской индивидуальности и принявшие религию и национальный образ окружающего большинства, больше не подвергались преследованиям» (разрядка моя С.Б.). Здесь как раз никакой тавтологии нет, так как четко разъясняется, что из себя представляет еврей, чем он отличается от не-еврея и из-за чего к нему такое негативное отношение окружающих. Но, правильно указав на еврейство, как на причину антисемитизма, наши раввины тут же переворачивают все с ног на голову.

    Оказывается, гои ненавидят евреев за то, что те отличаются от них не в худшую (преступную), а в лучшую сторону. Именно «добро», а не зло ненавидит гой в еврее. Читаем дальше рассуждения раввинов и поражаемся: «Круг идей, называемый этическим монотеизмом, всегда вызывал вражду по отношению к евреям с тех самых времен, когда они сделали его достоянием всего мира»; евреев, оказывается, ненавидят за то, что «они более образованы, ведут гораздо более трезвый образ жизни, у них выше уровень взаимопомощи и благотворительности, они совершают гораздо меньше преступлений, сопряженных с насилием, а их семьи значительно устойчивее, чем у окружающих». И в Эпилоге своей книги авторы еще раз недвусмысленно резюмируют: «…антисемиты стремятся уничтожить тех, кто представляется очевидным воплощением высокого призыва к добру — евреев». Тут естественно возникает вопрос: с чего это авторы взяли, что гои ненавидят евреев именно за эти выдающиеся добродетели? Не следовало бы в подтверждение сему привести хотя бы несколько соответствующих высказываний самих гоев? И, что самое интересное, высказывания антисемитов о евреях цитируются в этой книжке почти на каждом шагу, но среди них нет ни одного, где бы антисемиты сетовали на «этический монотеизм евреев» или их образованность и т. д. по «списку». Вот возьмем для примера, приведенное в этой книжке высказывание известного «антисемита» Жана-Батиста де Мирабо: «Все народы не просто презирают евреев — они их ненавидят. Они уверены, что ненависть к евреям столь же оправдана, сколь и презрение. Евреев ненавидят потому, что все знают, как сильно они ненавидят остальных». — Ну как? Может быть, в «ненависти к остальным» как раз и состоит суть «этического монотеизма»? — не знаю, может, для раввинов это и так, но для нас, гоев, всякая ненависть, какой бы «монотеистичной» она ни была, есть зло, поэтому, хотя бы уже исходя из цитируемых высказываний, нашим проницательным аналитикам следовало бы сделать более корректный вывод, а именно, что гои ненавидят то, что считают воплощением зла. Никаких же иных подтверждений якобы априори присущей гоям ненависти к евреям как носителям добра авторы так и не приводят, кроме того, из их утверждения уникальности антисемитизма как явления (ненависть такого типа обращена только на евреев и больше ни на кого) необходимо следует, что никто, кроме евреев, больше не является носителем «добра» в нашем мире, ибо тогда ненависть антисемитов была бы обращена и на других «праведников», но таковых, судя по логике раввинов, в мире гоев просто не существует. Таким образом, здесь мы имеем как бы две противоположные интерпретации ответа на вопрос «Почему евреи?»: 1) потому что евреи лучше всех остальных народов (Прейгер и Телушкин); 2) потому что евреи ненавидят всех остальных (Мирабо). Мы не будем пока принимать ни одну из этих интерпретаций, но заметим, что любая из них обладает своим определенным смыслом, в отличие от рассуждений филосемитов типа: «За то, что они евреи», где какая-либо отличительная еврейская особенность замалчивается и как бы выносится за скобки.

    Во-вторых, «субъектом» в другом значении называют любое частное лицо или сообщество, оказывающее определенное воздействие на объект — все то, к чему люди могут проявлять какой-либо интерес. Именно в этом значении слово «субъект» употребляется, когда говорят о субъектах конфликта, субъектах права, субъектах преступления и т. п. Субъект преступления — тот, кто совершает преступление, субъект конфликта — тот, кто непосредственно конфликтует. В этом смысле понятие «субъекты еврейского вопроса» тождественно понятию «стороны конфликта в еврейском вопросе». Но у всякого конфликта помимо его субъектов (сторон) имеются еще и объекты конфликта — все то, из-за чего происходит конфликт, они же, как правило, являются и причинами конфликта.

    Само слово «объект» означает предмет, т. е. все то, что так или иначе находится под воздействием субъекта или на что может быть направлено его внимание. Когда о предмете высказывается суждение, тогда в этом случае объект становится отчасти тождественен субъекту в первом значении, т. е. становится подлежащим суждения: «еврейский вопрос» в вышеприведенном примере есть объект нашего внимания, предмет обсуждения и субъект (подлежащее) данного суждения. Но и в этом смысле субъект-подлежащее и объект рассмотрения не одно и то же. Субъект-подлежащее, так же как и предикат-сказуемое, суть не сами предметы, а понятия о предметах — это отличие очень существенно, его всегда следует помнить. Это видно даже из самой этимологии слов: субъект субъективен (суть наше представление), объект объективен (т. е. существует независимо от наших представлений). Всякое же понятие выражает не что иное, как только то, что мы думаем (понимаем) о предмете. Мы здесь не будем рассматривать крайне субъективистские теории типа солипсизма, которые вообще отрицают существования объектов, опровергать их невозможно, ибо опровергнуть что-либо можно апелляцией к объективности или к очевидности, однако неопровержимость еще не означает истинность и доказанность. Неопровержимость означает всего лишь отсутствие достаточного основания для утверждения противоположного тезиса. Так, например, когда китайскому философу Чжуан-Цзы (IV век до н. э.) приснился сон, будто он бабочка, порхающая среди цветов, проснувшись, он предположил, может, он и вправду бабочка, которой снится, будто она китайский философ, и его ученики не нашли аргументов опровергнуть сие предположение учителя. У нас нет достаточного основания утверждать, что все, что мы видим, нам не снится или кажется, мы не можем со 100 % уверенностью утверждать, что не живем в мире виртуальной реальности, в каком, например, жили герои фильма «Матрица» и многое, многое другое. В принципе, у любого, даже самого абсурдного высказывания, есть какой-то шанс оказаться истинным, так как, насколько бы глубоко мы ни изучали объективный мир, мы никогда не можем сказать, что знаем его полностью. Такие «неопознанные объекты» в философии называются вещами в себе. Вещь в себе, конечно, не подлежит никакому определению, а следовательно, не может быть понятием в суждениях. Мы же оставим для вещей в себе свою гипотетическую нишу, и будем изучать объективную реальность в тех границах, в каких она на сегодняшний день нашла отражение в нашем сознании, иными словами, мы будем оперировать не с объектами, не с вещами в себе, а с понятиями, т. е. нашими представлениями о вещах.

    Нередко приходится слышать от людей, даже весьма образованных и авторитетных, довольно-таки типичные, но тем не менее совершенно абсурдные, сентенции, типа: «это явление настолько сложное, что ему невозможно дать полного или ясного определения». Эти люди забывают, что явлениям определения не дают, ибо все явления по сути своей сложные, и вряд ли представляется возможность когда-либо поставить точку (предел) в познании их природы. Поэтому, если ты ничего не можешь сказать по тому или иному вопросу, не имеешь своего мнения или хотя бы предположения о конкретном предмете, то лучше помолчи, или скажи честно: «Я не знаю, что это такое», но нет, гордыня всезнающего ума даже свое непонимание стремится зачислить себе в заслугу. Так, например, Шафаревич, хотя, конечно, поступает так далеко не только один он, в своей новой книге «Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России» «умывает руки» от труда определить, что такое еврейство, ссылаясь на якобы принципиальную неосуществимость сей задачи: «Хотя вопрос, сам по себе, не новый — об этом много писали, в том числе и еврейские авторы: что такое еврейство? — нация, религия или некий «дух еврейства»? Как оказалось, вопрос этот очень тонкий и я не собираюсь предложить на него свой ответ — лишь суммировать некоторые наблюдения, вытекающие из предшествующего исторического обзора». В отличие от Шафаревича, мы считаем сей вопрос не «тонким» и не «толстым», а просто некорректным, или, я бы сказал, умышленно поставленным в некорректной форме, чтобы уйти от необходимости отвечать на правильно поставленный вопрос: что я называю «еврейством»? Мало того, что шафаревичевский вопрос спрашивает не о содержании понятия «еврейства», а о некоем будто бы объективном явлении «еврейства», которое либо существует на самом деле, либо нет — кто знает? Если даже оно и объективное явление (вещь в себе), то явление чисто психическое, возникающее в тех же самых умах, которые и ставят вопрос «что такое еврейство?», и, кроме как в них, больше, по сути дела, сего явления нигде не наблюдается — уже получаем круг в определении.

    Но кроме того, сей некорректный объект определяется также и через неопределенные и неясные предикаты, такие как: «нация», «религия», «дух еврейства» и т. п., которые, как мы покажем ниже, также требуют четкого разъяснения. Но и сами предикаты представляют собой не явления, а понятия, отвлеченные категории, которые выводятся, абстрагируются из исследуемых явлений, а не наоборот. Нельзя существование втискивать в прокрустово ложе сущностей (понятий). Это все равно, что поставить такой вопрос: «Что такое Шафаревич? — хороший человек, плохой, молодой или старый, здоровый или больной, богатый или бедный»? Само собой разумеется, что каждый человек может быть и таким, и сяким, в чем-то хорошим, а в чем-то плохим, вчера быть здоровым, а сегодня больным или наоборот. Также и евреи (имеются в виду конкретные индивиды, называемые этим именем, включая и тех, кто называет себя таковыми по ошибке или по неведению), могут быть религиозными и не-религиозными, принадлежать определенной нации или считать себя космополитами, и уж конечно, обладать самыми разными характерами, а не только одним лишь «еврейским духом», или разве они не люди? Однако если уж мы употребляем такой термин, как «еврейский дух», здесь таки необходимо дать ему растолкование и указать, какие конкретно особенности отличают «еврейский дух» от «не-еврейского». Далее Шафаревич пишет о различных качествах еврейства: о его единстве при разбросанности, о его энергии и живучести и т. д. Но получается, что все эти предикаты остаются без субъекта, т. е. неизвестно, о каком именно предмете высказываются сии суждения, по сути дела здесь предмета суждения нет, ибо им выступает нечто неопределенное, что условно называется еврейством, кто его знает, что, может, какой-то вид живых существ, может, какие-то человеческие предрассудки, что обладают «живучестью», понимай, как хочешь (живучестью, например, обладает клоп, которого вполне в данном контексте можно причислить к еврейству, ибо никаких отличий понятия «еврейства» от клопа нам в определении так и не было дано), а может и вообще имеется в виду какой-то фантазм, ничего общего не имеющий с реальностью, ведь суждения можно образовывать не только о том, что существует, но также и о том, чего не существует.

    А существует ли вообще нечто реальное, что можно было бы назвать еврейством? Выше мы уже писали, что еврейские качества — это миф. Мы и сейчас это не отрицаем, но реальностью в определенном смысле могут обладать и мифы. В одном своем интервью Ирине Салганик Исраэль Шамир заметил этой известной в Израиле журналистке: «Вы говорите про евреев, как будто бы имеется такая реальность, но евреи это идея, а не реальность». — Правильно, идея, но а чем становится идея, когда она овладевает массами, не материальной ли силой, не реальностью ли? Нет, еврейство, конечно, реальность, но реальность не субстанциональная и не качественная, а психологическая (это, скорее всего, и имел в виду Шамир), реальность, которую вообще лучше всего охарактеризовать таким термином из постмодернистской философии, как «симулякр» — фикция, пустая условная форма, под которой нет никакого материального обеспечения, однако еврейство, как и банкнота в 100 шекелей, пока оно не девальвировано, будет иметь хождение и свою стоимость, эту стоимость, как еврейства, так и ему подобных симулякров, нам и необходимо определить.

    Итак, мы считаем еврейский вопрос в самой высшей степени объективной реальностью (если мы, конечно не спящие бабочки), но высказываться о нем будем в форме понятия, а всякое понятие, как мы уже говорили, есть обобщение — такова специфика человеческого мышления (понятие есть результат умственного процесса — абстрагирования или обобщения, т. е. понятие есть форма познания: мы наблюдаем в объектах общие похожие с виду признаки и выделяем их в понятия, а понятия классифицируем, в объективном же мире нет никаких обобщений, объективно существует все лишь единичное и конкретное). По степени обобщения понятия подразделяются на классы. Так понятие «конфликт» является более высшим обобщающим классом по отношению к понятию «еврейский вопрос». Наивысшими классами в иерархии обобщения в философии считаются категории. Среди философов разных школ нет единого мнения относительно того, какие понятия следует относить к классу категорий. Так, Аристотель выделил десять основных категорий: сущность (субстанция), количество, качество, отношение, место, время, положение, состояние, действие, страдание. Некоторые современные философы считают, что все, о чем мы можем мыслить, есть или вещь (субстанция), или свойство (атрибут), или отношение. Но можно, если надо, все категории свести к одной: наше представление — выше нее, по крайней мере нашему человеческому рассудку, подняться уже некуда. Однако чтобы ясно понимать, о чем идет речь, нужно всякое понятие классифицировать либо по аристотелевским категориям, либо по иным, не суть важно, важно не причислить понятие к неправильной категории. Так, например, мы уже сказали, что еврейский вопрос есть конфликт, а к какой категории следует отнести конфликт? Конечно, он не может быть ни вещью и ни свойством, а только отношением, отношением, которое можно еще конкретизировать такой подкатегорией как отношение неравенства, дискриминации и несправедливости. Или я не прав? Конечно, бывают конфликты несправедливых с праведниками, преступников с законом и т. п., но мы пока ведь не определяем, кто здесь из сторон «преступник», а кто «закон», для того чтобы вынести сей вердикт мы и начинаем расследование. Пока мы только определяем, что конфликт есть отношение, и это отношение не может быть отношением справедливости, а уже несправедливость может порождать различные явления, относящиеся к категории действия, как то: погром, геноцид, Нюрнбергский процесс, холодную войну, диффамацию, террор или же мирный конструктивный диалог сторон. Из этого разделения категорий сразу видно, что есть причина, а что следствие, и здесь важно заметить, что не террор, к примеру, причина конфликта, а наоборот, террор — один из путей разрешения конфликта.

    Здесь, возможно, опять кто-то скажет: «Ну это же элементарно, Ватсон» — конечно, элементарно, но не для всех. Современный политический дискурс старается всячески стушевать наличие сторон и их отношений, например, часто приходится слышать такое вот странное выражение «Война с террором» или «борьба с палестинским террором в Израиле», как будто террор не метод борьбы, а некий субъект конфликта. Это все равно, что сказать: «война с бомбежкой» или «борьба с автоматом Калашникова» — кто борется, с кем и почему при этом никого не интересует. Ничтоже сумняшеся, понятие «террор» переводят из категории действия в категорию субстанции, прямо-таки сюрреализм какой-то. Помню когда-то в советских газетах печатали карикатуры — уродливое чудовище с сосулькой на носу и подпись: «холодная война», но карикатура есть аллегория, а здесь люди весь этот бред принимают за чистую монету. Многие мирные обыватели в Израиле, с кем мне приходилось разговаривать, искренне не верят, что у «террористов» могут быть какие-либо юридические, политические требования или какие-либо иные желания, кроме как убивать евреев, просто так, из «любви к искусству». Так вроде бы безобидным дискурсом одним выстрелом убили сразу двух «зайцев»: и субъект конфликта, и его объект. А теперь посмотрите, как будет выглядеть картина, если ее выразить другими, более правильными понятиями: «Война богатых капиталистических стран против угнетаемых народов, отстаивающих свои права методом террора», или: «Борьба евреев с палестинским народом, защищающим свое право на жизнь партизанскими методами». Конечно, была бы в палестинских руках сильная армия, оснащенная современным вооружением, плюс поддержка других стран, то «террором» пришлось бы заниматься не палестинцам, а евреям, но это уже детали, о которых речь пойдет ниже.


    Таким образом, составляющие еврейского вопроса можно представить следующей схемой:



    Здесь наглядно видно, как наш вопрос делится на два раздела, которые должны стать отдельными предметами нашего исследования, ибо нам необходимо выяснить, кого из конкретных людей можно отнести к той или иной конфликтующей стороне (субъекты конфликта) и в чем суть их противоречий (объекты конфликта). Эти вопросы также весьма не просты, особенно, что касается обоюдных претензий (объектов), поэтому сперва рассмотрим то, что попроще: кто субъекты этих претензий, иными словами, кто такие евреи и кто такие гои.



    Прежде всего, мы должны особо подчеркнуть, что все наши термины обозначают исключительно абстрактные понятия, но никак не конкретных живых людей из плоти и крови. Однако они фиксируют отдельные качества, характеристики, особенности людей, отнюдь не взятые нами «с потолка» или из тех или иных фантастических романов, но, как наблюдается нами, актуально проявляющиеся в конкретных людях и вещах. Так, например, когда мы говорим «еврей», мы не подразумеваем конкретного человека, взятого как некая субстанция (материальность), и даже не атрибут, присущий человеческой субстанции, со своими определенными неотъемлемыми качествами (как чернота кожи у негров), или даже «антикачествами» (врожденными дефектами), мы подразумеваем самого обычного человека, но такого, который в силу тех или иных обстоятельств обладает особым социальным статусом еврея, никак не обусловленным его собственными личными особенностями. Он мог наследовать сей статус от родителей, приобрести, пройдя гиюр, купить за взятку, воспользоваться ошибкой паспортистки и т. п. Однако и это еще не делает его евреем, иначе любого гоя можно было бы считать евреем, если без его ведома тот или иной чиновник припишет ему еврейскую национальность (а ведь, в принципе, в «пятой графе» можно и слово «верблюд» написать, докажи потом, что не так), мы же считаем евреем только того, кто имеет статус еврея, дорожит им и использует его) т. е., как я уже писал в прошлой своей работе «Еврейский вопрос»: «Еврей есть тот, кто называет себя евреем и для кого вопрос «Кто есть еврей?» имеет жизненно важное значение»). В этом смысле еврей являет собой определенные качества (или «антикачества») еврейской ментальности, ведет свой образ жизни в соответствии с еврейскими устоями (еврейской парадигмой), что ставит его в конфликт с нееврейским миром и делает субъектом еврейского вопроса. Но и такие качества, как еврейская ментальность, еврейская парадигма, в свою очередь, также являются абстрактными понятиями, но всякое абстрактное в конечном итоге определяется конкретным, ибо ни одно понятие не имеет смысла, если его содержание не может быть продемонстрировано на наглядном примере. Поэтому, дабы не показалось, что наши термины просто набор высосанных из пальца условностей, чем, по нашему мнению, грешат многие доктрины, особенно, религиозные, и особенно, религиозные относительно еврейства, и особенно, у евреев, почти не способных объективно смотреть на самих себя, мы постараемся их обосновать и показать, из каких конкретных фактов и наблюдаемых феноменов выводится нами то или иное абстрактное обобщение. Наши определения, если и отличаются от традиционных, то отнюдь не ради экзотики и эксцентричности, но именно потому, что должны быть релевантны проблемам, имеющим место в действительности. Так, например, для нас не релевантно традиционное определение нации по пяти признакам: общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры, ибо ни один чиновник, особенно в Израиле, не заполнит вам «пятую графу», исходя из сих теоретических принципов, так как для него принадлежность нации есть прежде всего обладание определенным правовым статусом, определяющим общественное положение, карьеру и судьбу того или иного субъекта. Таким образом, существенным атрибутом понятия «нация» является право, какое именно, мы уточним ниже.

    Кроме того, поскольку мы постоянно вынуждены обращаться к реальности за примерами, нам придется говорить и о конкретных людях, судить их и рядить, давать им определенную характеристику, а как можно дать какую-либо характеристику, не соединяя абстрактное с конкретным, общее с частным и единичным? Поэтому нам придется общие абстрактные понятия переносить на тех или иных индивидов. Но чтобы не было недоразумений, недопониманий и обид, мы считаем необходимым различать «конкретного еврея» от «еврея абстрактного». Уточним эту разницу: Еврей конкретный — это может быть любой человек, называющий себя «евреем» или которого называют евреем. Сущность его не подлежит для нас однозначному определению, ибо, как объективная реальность, он представляет собой, и для нас, и для себя, вещь в себе. Однако в разные моменты своего существования он может проявлять или не проявлять разные качества (сущности). Сейчас он может, например, предстать пред нами в том качестве, которое мы обозначили как «абстрактный еврей», но это не значит, что через час он не может предстать перед нами гоем, а когда-нибудь (до ста двадцати) вообще умереть и превратиться в прах. Таким образом, если мы кому-то говорим: «Ты еврей», это значит только одно: «Ты в данный момент проявляешь качества абстрактного еврея». Конкретный еврей может быть разным, может меняться, абстрактный же всегда один и тот же, и мы будем придерживаться одного смысла и одного содержания этого понятия до конца исследования. Для напоминания читателю о смысле и содержании наших терминов, чтобы всегда было ясно, о чем мы говорим, мы решили выписать их в алфавитном порядке в конце исследования в «Словаре терминов» (термины, приведенные в словаре при первом употреблении в тексте будут выделяться жирным шрифтом). Мы также не считаем себя обязанными придерживаться в терминологии каких-либо словарных определений или тех или иных авторитетных мнений и общепринятых толкований, ибо, если бы мы полагались на подобные толкования, нам бы вообще не следовало приступать к самостоятельному и независимому исследованию еврейского вопроса, но мы потому и приступили к нему, что были не удовлетворены общепринятыми взглядами по его аспектам, особенно, путаницей в терминах, когда совершенно разные вещи подводят под одно понятие и наоборот, разными словами называют одно и то же.

    Более того, как ни странно, у многих евреев, и не только евреев, наряду с мистицизмом и оторванностью взглядов от реальности, проявляется вульгарный эмпиризм, выражаемый постулатом: «нельзя обобщать». Как только высказывается какое-либо мнение по еврейской теме, сразу раздаются вопли протеста: «Да как можно всех грести под одну гребенку!», «Да он клевещет на весь народ!» и т. п. Я тогда обычно спрашиваю: если о еврействе нельзя высказать ничего определенного, то почему же вообще существует это слово? Какой смысл вы вкладываете сами, говоря: «Мы евреи»? Но пока еще никто из моих оппонентов не смог ответить на эти элементарные вопросы.

    Конечно, не всегда и не всякое обобщение корректно, но совсем без обобщений в принципе невозможно какое бы то ни было рассуждение. Некоторые, правда, говорят, сами не понимая какой абсурд они этим несут: «Обобщай, но не говори слово «все»». Тут им не мешало бы знать, используется ли слово «все», не используется, во всяком обще-утвердительном или обще-отрицательном суждении оно всегда подразумевается. Более того, всякое общее классовое понятие, как, например: евреи, гои, конфликты, субъекты и т. п. по умолчанию подразумевает всеобщность «все». Когда Цветаева говорит: «В сем христианнейшем из миров поэты — жиды» (Поэма конца), то в сей фразе, конечно, не имеются в виду «некоторые поэты», так же как и не имеется в виду «всякий, кто называет себя поэтом». Конечно, она говорит о поэтах истинных, абстрактных. Кто такой «истинный» поэт — это уже другой вопрос, здесь нужно спросить Цветаеву, какой идеал она вкладывает в это понятие. Для нас же важно отметить, что все классовые понятия идеальны, об идеале у каждого могут быть свои представления, реальные же вещи либо соответствуют идеалам или не соответствуют. Потому в русском языке, где нет артиклей и нет явного различия между неопределенным абстрактным английским «a» и определенным конкретным «the» («He is a jew» и «He is the jew» — «он еврей» и «он тот самый еврей» — смысл не один и тот же, так ведь?), манипуляторы особенно любят прибегать к софизмам, где общее подменяется частным, а частное общим. Возьмем, к примеру, знаменитую апорию Эпименида Критского (VI в. до н. э.): «Все критяне лгуны» и представим себе, как наши «умники» поправляют древнего мудреца, мол, следует сказать:

    «Некоторые критяне иногда лгут», само собой разумеется, тогда бы не только никакого софизма не было, но и никакой мудрости и мысли вообще (как все просто и понятно без мудрости то!). Но не дураки же ломали свои головы над этим парадоксом на протяжении тысячелетий, потому что, если речь идет о критянах, значит о критянах во всем объеме этого понятия, аналогично и о лжецах, иначе нужно подвергнуть сомнению сами основы логики, нашу способность рассуждать, ибо если все суждения частные, то из них нельзя сделать никакого вывода — философы это понимали. Это означало для них не просто шутку, но целую катастрофу для науки, для правосудия, для государства (история знает случаи самоубийств отчаявшихся разрешить этот парадокс), если так можно манипулировать с понятием «критянин», то чего стоят все остальные наши понятия? Вот такую задачку поставил им старый грек. Только у идиотов всегда все просто, потому и «Свинья Минерву учит», свинячье мышление никогда не поднимается выше конкретного:

    «Когда бы вверх могла поднять ты рыло…». Конечно, если еврей скажет: «Все евреи лгуны», мы скажем, что он тем самым вычеркнул сам себя из понятия «еврей», хотя и понятия исключительно данного контекста суждения. Если он говорит правду, то не может принадлежать лжецам, если он лжет, то не может относиться к правдивцам. Даже когда человек судит о самом себе: «Я лгу», он и объект его суждения не одно и то же. И что бы вообще мы ни говорили сами о себе или о том классе понятий, к которому себя причисляем, здесь «я» и «я» всегда будет не одно и то же, ибо первое «я» субъект, а второе «я» объект. Судящий всегда снаружи, в момент суждения, рефлексии, он перестает быть самим собой. Когда Иуда сказал: «согрешил я, предав кровь невинную» (Мф.27:4), он уже не был больше Иудой-предателем, он был судьей, сам себе вынесшим приговор.

    Таким образом, не делая обобщений, невозможно судить и о частном, и даже о единичном, поэтому, если уж вы хотите кого-то чем-то называть (хоть евреем, хоть антисемитом), то этому «чему-то» должны дать определение по форме «все». Иными словами, без обобщения нет дискурса никакого, потому об эмпиризме нельзя и говорить как о дискурсе, и на полемику с эмпиристами мы даже не будем тратить время, ибо, при всем нашем к ним уважении, у нас разные предметы исследования: у них — факты, у нас категории и обобщения. Вместе с тем, в нашем дискурсе обобщений мы хотели бы избежать двух крайних тенденций: эссенциализма (консерватизма) и плюрализма (постмодернизма).

    Суть первой можно проиллюстрировать старым советским анекдотом:

    «Приезжает Маргарет Тетчер в СССР. Ее встречает Леонид Ильич Брежнев, читая приветственную речь, говорит: «Уважаемая госпожа Индира Ганди!». Референт ему шепчет: «Леонид Ильич, это же Маргарет Тетчер, а не Индира Ганди» — «Сам вижу, что Тетчер, но тут вот написано: «Индира Ганди».

    Анекдот, как и сказка, — ложь, но в нем намек, и никто бы не нашел в сей истории ничего смешного и курьезного, если бы эссенциалисты и в жизни не верили более написанному, утвержденному, нежели своим глазам. Увы, эссенциализмом грешили далеко не только одни лишь бюрократы в старом СССР. Вот типичный пример проеврейского дискурса в статье японского журналиста Яшико Сагамори «Террористический народ Палестины», если, мол, допустить, что существует страна Палестина и палестинский народ, то предлагается ответить на несколько базовых вопросов: «…когда она была основана и кем? Каковы были ее границы? Какой город был ее столицей? Как назывались ее крупнейшие города?». И вывод: палестинцы-де не подходят ни под одну заданную категорию, следовательно, их нет и они не имеют права на существование. Тот факт, что люди родились на этой земле, выросли на ней, никакой другой родины у них нет, не имеет никакого значения, все они лишние и «незаконные» субъекты. Ниже мы посмотрим, насколько евреи вправе считаться «народом», впрочем, никто из нас, в отличие от Сагамори, не отрицает их права считаться людьми со всеми вытекающими отсюда правами человека.

    Любимое слово эссенциалистов — «идентификация», в нем, пожалуй, и вся суть эссенциализма: все идентифицировать, все распределить по своим полочкам, все приписать к определенным категориям, причем, не понятия, используемые ими в их дискурсе, которые, как ни странно, зачастую так и остаются не определенными, блуждают из категории в категорию, обозначают то одно, то другое, а по «категориям» распределяются предметы объективной реальности, вещи в себе, что, как мы выше уже писали, логически совершенно недопустимо. Такой дискурс особенно характерен для всякого рода националистической, и особенно, для сионистской идеологии: «Еврей должен идентифицировать себя как еврей», «русский как русский». Вот характерный пример из статьи израильского журналиста Исраэля Эльдада «Россияне Моисеева закона»: «Как резонно заметил великий израильский историк, покойный профессор Йосеф Клаузнер, у всех народов, проявивших отрицательное отношение к евреям, были серьезные проблемы с собственной национальной идентификацией. За тысячу лет существования Pax Romana, римляне так и не узнали кто они такие — гремучая смесь этрусков, латов, италов и других покоренных племен, либо что-то другое. Впрочем, они не очень интересовались» и т. п. Однако таких умников всегда приводит в недоумение очень простой вопрос: «С чего ты взял, что ты еврей?». Говорят: «Так мне мама сказала», или «Так у меня в паспорте записано». Тогда вопрос на засыпку: «А если бы тебе в паспорте написали, что ты верблюд?»…

    Суть второй тенденции можно также выразить словами из анекдота: «Сара, ты тоже права», правы, по-своему, и евреи, и палестинцы, и даже мы, грешные. Эта наиболее модная в наше время позиция выражается философским направлением постмодернизма.

    Что такое «постмодернизм»? Это своего рода философская контрреволюция против модерна, который в свою очередь являлся революцией против вышеупомянутого консерватизма, противопоставляющей предрассудкам старого мышления идеи поиска универсальных разумных общечеловеческих ценностей и на их основе создание нового мира: «Мы наш, мы новый мир построим» — этими словами из «Интернационала» можно выразить всю суть классического модерна. Постмодернизм же, несмотря на новизну сего термина, явление отнюдь не новое, он испокон веков был присущ евреям, которые прекрасно умеют кочевать по разным «измам», культурам, модернам, нигде фундаментально не задерживаясь и ничего не привнося своего. Когда антисемиты пытаются обвинить евреев в модерне, т. е. в подрыве традиционных духовных ценностей тех народов, среди которых они живут, то апологеты иудаизма тут же находят тому тысячу и одно опровержение, мол, евреям запрещено влиять на что-либо гойское, видоизменить, модернизировать их порядки. В данном случае мы станем на сторону еврейских апологетов и подтвердим: еврей-модернист, еврей-реформатор — это уже не еврей, а вот еврей-постмодернист — сколько угодно. Модернистами могли быть христиане, мусульмане, марксисты, «подорвавшие» немало всяких «ценностей» за всю свою историю, евреи же на всех «ценностях» только делали свои гешефты, торгуя ими как биржевыми акциями. Если прежние эпохи искали свой модерн (новый идеальный, универсальный для всего человечества истинный мир), во имя которого безоговорочно приносились в жертву все этнические и архаические особенности, если последние не отвечали идеалу Нового Адама, Сверхчеловека, человеку коммунистического будущего, то современные постмодернисты отрицают всякую истину и универсальные этические критерии вообще: нельзя отличить правду от лжи, добро от зла, высокое от низкого; никакие предрассудки, даже самые изуверские, постмодернизм не отрицает, он стремится обосновать право любого маразма на существование (он «плюралист» в том смысле, который в это слово вкладывал Солженицын в статье «Наши плюралисты»). Более того, для постмодернизма все маразмы в каком-то смысле равны, ибо никакой абсолютной универсальной истины для него нет, хотя своя «истина» у него тоже имеется, но она отнюдь не для всех, истина как бы стала объектом частной собственности, на которую установлен копирайт. Всякий маразм ныне «уважаем», поэтому тщетно даже критиковать и что-то противопоставлять постмодернизму, ибо он просто улыбнется в ответ и скажет: «И твое мнение я тоже уважаю». Что ж, как говорится, «долг платежом красен» и мы, в свою очередь тоже будем уважительно относиться к постмодернизму. Мы признаем, что это явление отнюдь не случайное и имеет вполне объективные причины своего возникновения и существования.

    Первую причину можно выразить словами философа-постмодерниста Жана Бодрийяра: «Если бы мне надо было дать название современному положению вещей, я сказал бы, что это — состояние после оргии. Оргия — это каждый взрывной момент в современном мире, это момент освобождения в какой бы то ни было сфере. Освобождения политического и сексуального, освобождения сил производительных и разрушительных, освобождения женщины и ребенка, освобождения бессознательных импульсов, освобождения искусства. И вознесения всех мистерий и антимистерий. Это была всеобъемлющая оргия материального, рационального, сексуального, критического и антикритического, оргия всего, что связано с ростом и болезнями роста. Мы прошли всеми путями производства и скрытого сверхпроизводства предметов, символов, посланий, идеологий, наслаждений. Сегодня игра окончена — все освобождено. И все мы задаем себе главный вопрос: что делать теперь, после оргии?» (Прозрачность Зла). Совершенно ясно, что под «оргией» здесь подразумевается революционный модерн XX-го века. И нельзя не согласиться, что сего нелестного клейма модерн удостоился по многим показателям вполне справедливо. Новый мир не оказался тем, кем он себя провозглашал. Революция только декларировала освобождение, но так никого и не освободила, сексуальная революция не породила новой более высокой морали, промышленная революция не сделала труд людей более творческим, более гуманным, наоборот, даже гуманитарные профессии стали требовать себе человеко-роботов, репродуктивов — примитивных исполнителей инструкций.

    Вторая причина состоит в том, что постмодернизм, хотя и представляет собой идеологию, отвечающую классовым интересам буржуазного «золотого миллиарда», но породила его вовсе не буржуазия. Он возник в наиболее прогрессивных умах европейской философской богемы как протест против тоталитаризма и поначалу выступал под знаменем демократии. Борис Парамонов в своей книге «Конец стиля» так и пишет: «Демократия и есть постмодернизм», а писатель Умберто Эко в «Заметках на полях» к своему роману «Имя розы» пишет: «У меня такое чувство, что в наше время все употребляющие его (термин «постмодернизм» С.Б.) прибегают к нему всякий раз, когда хотят что-то похвалить». Ну еще бы, постмодернизм являет собой широту кругозора, уважение к чужому мнению, толерантность, политкорректность, казалось бы, он-то должен был бы наконец-то принести с собой долгожданный мир на нашу грешную землю. Но мира на земле, как не было, так и нет, зато вместе с постмодернизмом мир потерял последние зачатки веры в незыблемые ценности, идеалы, надежды на грядущее светлое будущее. Есть ли тут вина постмодернистов или нет, я не знаю, скорее всего, в современном постмодернистском цинизме виноват сам мир, так и не сумевший найти себе более-менее приемлемый модерн, последовательно отрицая и профанируя любые благие начинания в различных религиях, идеологиях и учениях, и как совершенно закономерный результат — скептицизм.

    Исторически постмодернизм является своего рода логическим продолжением экзистенциализма. Если экзистенциализм в свое время восстал против эссенциализма, все явления бытия определявшего через сущность, а точнее, через свои представления о сущности, классифицируя все и вся по ему известным категориям, таким образом, вгоняя человеческую жизнь в прокрустово ложе своих предрассудков и всему этому консерватизму был противопоставлен новый принцип: «существование предшествует сущности», то постмодернизм пошел еще дальше — он и само существование (экзистенцию) объявил неистинным — спектаклем, симулякром, фантазмом. Экзистенциализм упразднил мир сущностей, постмодернизм упразднил реальность самого существования. «Вы думаете, что вы существуете? — задает он как бы риторический вопрос экзистенциалистам, — Нет, вы заблуждаетесь и не осознаете, что сами симулируете свое существование. Вы внушили себе, будто вы экзистенциалисты и охотно играете свою роль в обществе спектакля, но с таким же успехом вы могли бы перезапрограммировать себя и играть роль тех же эссенциалистов, или нигилистов, или тунгусских шаманов, или карманных воров — все одно и то же, ничто не лучше и не хуже». — И в чем-то здесь постмодернизм, безусловно, прав, да, фальши и спектакля нашем мире предостаточно, но все-таки за всяким символом всегда скрывается реальность, за образом объект, нравится ли то постмодернистам или нет. Понятие как знак всегда отличается от означаемого, чем бы то означаемое ни являлось, объективной ли реальностью, виртуальной или другим знаком. Все, что требуется от знака — он должен сохранять свою референцию в означаемом. Однако в практической жизни это не всегда так. Знаки имеют тенденцию отдаляться от означаемого, приобретая свою самостоятельную жизнь, превращаясь таким образом в симулякр. Симулякр — это знак, потерявший свою референцию, образ без подобия. Примером такого симулякра может быть денежная банкнота, потерявшая свое золотое обеспечение, но это наиболее примитивный пример. В действительности мы давно уже живем в мире симулякров, принимая их за «объективную реальность». Так что нет четкой границы между реальностью и виртуальностью. Это важное открытие постмодернизма мы можем и должны использовать в своих целях. Пусть я не знаю точно, какова «объективная реальность», но это и не важно, если я знаю, чего я хочу, я могу создать ту реальность, какая мне нужна — это самое главное.

    Таким образом, постмодернизм — это закономерный итог развития западной философии. Он знаменует собой, может быть, и преждевременный, но последний предел философии, дальше которого уже двигаться некуда — о «конце истории» говорит Фрэнсис Фукуяма (Конец истории?), о «конце стиля» (конце искусства) пишет Борис Парамонов (Конец стиля), «конец науки» провозгласил Александр Дугин (Эволюция парадигмальных оснований науки), это, можно сказать, конец всему мыслящему и творческому, отныне есть только музей, хранящий мумии когда-то живых мыслей, отсюда можно лишь поворачивать обратно, искать и создавать новые концепты, возрождать новый модерн, и хотя это будет позитивным шагом выхода из тупика, все же по отношению к постмодернизму это будет шагом назад, а не вперед. И тем не менее мы пойдем дальше постмодернистов. Мы возьмем их теорию симулякров и поставим ее себе на службу. Постмодернисты не знают одной маленькой особенности симулякров — то, что они могут конвертироваться в действительность, хотя это испокон веков своим мистическим оком прозревала вера: миф, всецело принятый сердцем, ставший объектом искренней веры вполне может осуществиться. На эту тему есть хороший рассказ-притча «Святой» Акутагавы Рюноскэ. А что говорит христианское вероучение? Апостол Павел так определил веру: «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11:1). Вера тем и отличается от знания, что она вовсе не должна иметь референцию в действительности, наоборот, действительность будет такой, каковой ей прикажет быть вера: «если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» (Мф.17:20). Таким образом, симулякр, потерявший референцию действительности, сам становится референцией, нового бытия, инкарнацией идеи в материю. Это можно объяснить и богословски. Так, философ-постмодернист Жиль Делёз в своей книге «Платон и симулякр» пишет интересную мысль: «Бог сотворил человека по образу и подобию. Однако же в результате грехопадения человек утрачивает подобие, сохраняя при этом образ. Мы становимся симулякром». — Если внимательно почитать Библию, то мы увидим, что в 3-й главе Берешит утверждается прямо противоположное: подобие Богу достигается именно через грехопадение, т. е. вкушение от древа познания, там и Бог, и дьявол в данном случае говорят одно и то же: «будете, как боги» (Быт. 3:5) говорит змей, или можно перевести: «как Бог», ибо в оригинале написано: «кеЭлогим» — «Элогим» — это и Бог, и боги, также ниже и Сам Элогим заявляет: «вот, Адам стал как один из Нас» (Быт. 3:22). Тогда, если верить Богу, человек в результате грехопадения не утрачивает подобие, а наоборот, его обретает. Однако он его все-таки утрачивает, почему? Потому что вместо плода познания предпочитает его фальшивку — симулякр, и сам становится вместо Гомо Сапиенса (Разумного), его симулякром — человеком знающим (Homo Sciens). Когда Бог создал Человека, а Сатана отравил юный неокрепший мозг Адама вожделением плодов с Древа Познания, кто-то из этих господ (Бог или Черт, не знаю, а может, сделали это дело они оба сообща — зачем им еще один конкурент — Богочеловек?) нашли средство, как усмирить божественную силу Познания, дающую человеку свободу, открывающую понимание того, что ему надо: «откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло»; сему Познанию был положен предел, незаметно подменив жажду Истины стремлением обрести «твердое устойчивое мировоззрение». Сей «плод» оказался для большинства адамов намного более привлекательным, нежели познание. Его не нужно уже ни искать, ни выращивать, не нужно рисковать быть вышвырнутым из Рая — вот он, уже выращен для тебя в готовом виде, тебе остается лишь объявить себя его приверженцем, и ты уже «мудрец». Вчера ты был еще дурак дураком, а сегодня ты надел кипу — и уже ортодоксальный иудей, а можешь записаться в кружок рава Лайтмана и стать каббалистом — очень «умные» считаются, но неплохо объявить себя и «православным христианином», и постмодернистом, и марксистом, и троцкистом… И как по мановению волшебной палочки ты уже не просто дурак, а обладатель мировоззрения, к коему ты себя, конечно, с гордостью причисляешь. Там, где появляется знание, там уже познанию делать нечего. Что такое знание? — это симулякр разума. Что такое профессионализм? — это симулякр творчества. Человек, который «знает» теряет способность сомневаться, искать контрдоводы, спорить сам с собой, а следовательно, он перестает размышлять, а ведь еще Аристотель учил: «Сомнение есть начало мудрости». По сути дела Homo Sciens становится симулякром человека. Он заменяет размышление знаниями, сомнению предпочитает убеждения и думает, что только знания делают его «умным», отсюда у него и биологическая ненависть к своему разумному подлиннику, ибо нутром чувствует, что называется Человеком не по праву.

    Хорошо, мы примем тезис Делёза, что человек становится симулякром, пусть и с оговорками, теперь давайте подойдем к этому положению диалектически: каждый тезис влечет за собой антитезис, антитезис, в свою очередь, синтез и т. д. (отрицание отрицания). Таким образом, став симулякрами через грехопадение — т. е. разрыв с референцией подлинного Бога, мы также создали себе симулякр Бога по своему образу и подобию (по Фейербаху), но и этот симулякр также, в свою очередь, потерял референцию со своим мифом, став симулякром симулякра. Симулякр симулякра есть нечто подобное отрицанию отрицания, а следовательно, отрицая свою неподлинность, симулякр становится подлинностью, инкарнируется в реальность, как сказано: «И Слово стало плотию…» (Ин. 1:14). Как учил Маркс, идея, овладевшая массами, становится материальной силой, а Герцль говорил: «אם תרצו אין זו אגדה» «Им тирцу — эйн зо агада» (если захотите, то это не будет сказкой).


    [1] «Место под солнцем» — так называется книга бывшего премьер-министра Израиля Беньямина Нетаниягу, завоевать «место под солнцем» для Германии было целью политической программы Гитлера, борьбой за «место под солнцем» можно охарактеризовать не только цель Нетаниягу и Гитлера, но и суть всякой националистической политики.

    [2] Мы определим этот термин, исходя из реалий современного языка, укоренившегося, главным образом в среде самих евреев, то есть, глядя на то, кого, в каких ситуациях и почему евреи называют «антисемитами». Тут можно также основываться на авторитете известного «исследователя» антисемитизма французского еврея Льва Полякова, написавшую монографию в нескольких томах «История антисемитизма». Правда, сам термин он там так и не определил, но мы можем сделать это за него сами по тем цитатам, которые он приводит в качестве примеров проявления «откровенного антисемитизма». Так, в своей книге «История антисемитизма. Эпоха веры» он цитирует Спинозу: «Радость, которую испытывают, веря в свое превосходство, если это не проявление детства, может родиться только из зависти и злого сердца»; и далее: «Итак, кто радуется по этому поводу, радуется несчастью другого, он завистлив и зол, он не знает ни истинной мудрости, ни спокойствия настоящей жизни» — таким образом, неприятие еврейской спеси, чванства, расизма и есть антисемитизм.

    [3] Соломон Динкевич в своей книге «Евреи, иудаизм, Израиль» пишет: «Аксиомой антисемитизма стало заявление почти каждого известного антисемита, что в числе его лучших друзей имеется еврей».

    Теперь начнем разбираться в терминах, относящихся непосредственно к субъектам еврейского вопроса.

    ЕВРЕЙСТВО

    Что такое еврейство

    Самое первое и простое определение, которое мы могли бы дать сему термину, не вызвав особых возражений, это сказав, что еврейство есть общность людей, организованная по своим принципам, которые называются иудаизмом или также «еврейством», но уже во втором смысле, что может быть сродни слову «иудаизм» (в иврите «иудаизм» и «еврейство» одно слово — «ягадут»), но поскольку еврейство в его современном обычном понимании охватывает не только религиозные сферы, то понятие «еврейства» как еврейской парадигмы — системы сочетающей идеологию и образ жизни евреев — мы должны отличать от понятия «иудаизма», как вероучения. Потом, могут спросить, почему мы тогда говорим «еврейство», а не «евреи»? — Потому что и в этом есть своя необходимость, и даже вовсе не потому, что евреями чаще называют конкретных людей, порой к еврейству никакого отношения не имеющих. Допустим, что все евреи (в абстрактном смысле) имеют отношение к еврейству. И даже в этом случае «евреи» и «еврейство», так же как и «гои» и «гойство», философски имеют отличия. Термин «евреи», «гои» и т. п. как предметы материального мира, видимые и осязаемые, относятся к философской категории субстанции, тогда как «еврейство», «гойство» и т. п. относится к категории атрибутов (свойств). Еврейство же, о котором ведется наше исследование, как объективная реальность является одновременно и субстанцией, и атрибутом, ибо субстанция и атрибут суть категории нашего ума, в реальном бытии пребывающие в неразрывном единстве, ибо не бывает «лошадиности» без лошади, так и не бывает еврейства без евреев и наоборот, евреи потому и евреи, что обладают атрибутом еврейства — это звучит почти так же, как та тавтология: «евреев ненавидят за то, что они евреи», но не совсем, мы говорим чуть иначе: евреев, как разновидность человеческой субстанции, ненавидят за то, что их субстанция проявляет еврейский атрибут — еврейскую парадигму, но, как известно, бьют не по паспорту и не по парадигме, а по субстанции, т. е. по морде, хотя виновата, собственно, не сама морда, а ее атрибут. А вот что это за атрибут, что такое еврейская парадигма и, каковы ее принципы, сказать будет значительно сложнее, так как нам нужно будет отобрать из всего многообразия всевозможных еврейских качеств только те, которые релевантны еврейскому вопросу и являются прямыми или косвенными причинами возникновения конфликтов».

    Почему до сих пор так трудно прийти к какой-либо ясности в еврейском вопросе? Одна из причин тому, на наш взгляд, состоит в том, что, говоря о еврействе, обычно совершают т. н. «подмену тезиса», ошибку, которая в логике называется «ignoratio elenchi» (дословно, незнание того, что, собственно опровергается, перевод стрелок на другую тему, начинают «про Фому», а заканчивают «про Ерёму»). Так, начиная рассматривать еврейство как субъект конфликта, нисколько не смущаясь называют «еврейством» также другие формы общности людей: народ, нацию, религиозную конфессию, а так же культуру, традиции и прочие вещи, непосредственного отношения к рассматриваемому конфликту не имеющие, хотя ясно, что нас изначально интересует только один предмет: еврейство как совокупность тех качеств и явлений, что порождают конфликт, называемый еврейским вопросом.

    Иногда приходится слышать и «мудро-нравоучительные» возражения, типа: «еврейство как явление не поддается никакому определению», «трудно дать дефиницию такому сложному феномену, как нация», «невозможно однозначно ответить, что значит слово «народ»» и т. п. Мы же ответим на них однозначно: вся подобная «мудрость» — это «мудрость профанов». Профаны в философии не знают и не понимают одной простой вещи, что дефиниции (определения) никогда не даются ни феноменам (явлениям), ни каким-либо еще объектам реального мира, определяются только понятия, при помощи которых мы можем описывать и объяснять тот или иной наблюдаемый нами реальный объект или феномен. Но для того, чтобы описать, хотя бы приблизительно исследуемый объект, мы должны пользоваться четко определенными и ясными понятиями, дабы понятно было, о чем мы говорим и что имеем в виду. И еще одна ошибка профанов состоит в том, что говоря о таких понятиях, как нация, еврей, гражданин, и т. п., рассматривают их как некие явления природы, существующие независимо от сознания людей, мы же, рассматривая эти понятия, имеем в виду вовсе не феномены, но правовые статусы, условности, так или иначе определяемые государственными законами или общественным мнением, независимо от того, трудно ли сие определение для наших «мудрецов» или легко, разделяют ли они его или нет.

    Необходимо также особо оговорить, как следует понимать утверждения, когда говорится, что такой-то тезис доказан, такое-то суждение истинно, иными словами: «Что есть истина?». У нас это означает, только одно: что данный тезис обоснован другими тезисами, истинность которых не подлежит сомнению. Например, мы считаем, что A есть B, и все с этим согласны, но некоторые сомневаются, что A есть C, тогда в подтверждение последнего тезиса приводится в качестве аргумента еще один тезис, с которым так же все согласны, что C есть B, через этот аргумент необходимо устанавливается истинность тезиса, что A есть C. Конечно, кто-то может усомниться в истинности тех или иных исходных посылок, тогда ему уже придется спорить не с нами, но также и с теми, кто с этими посылками согласен. Но опять-таки опровергать эти посылки придется через общепризнанные истины, ибо невозможно ничего ни доказать, ни обосновать, если нет изначально всеми принятых общих положений. Таким образом, истинность означает соответствие одного понимания другому пониманию, и отсутствие между ними противоречий, не более. Не бывает «истинных» вещей и феноменов.

    Отсюда следует, что наш путь доказательства, есть прежде всего дедукция — выведение неочевидного тезиса из общепризнанных посылок. Первый шаг мы уже сделали: установили очевидное, не требующее каких-либо дополнительных обоснований, сказав, что еврейство есть общность людей, но этим сказано крайне мало для того, чтобы понять, почему эта общность находится в конфликте с другими общностями, мы не выяснили, в чем специфика еврейства как общности и в чем отличие этой общности от многих других разновидностей сей категории. Поэтому, вначале нам нужно будет рассмотреть некоторые формы общностей людей, под категории которых обычно подводят еврейство, параллельно разъясняя значение связанных с ними терминов и определяя их релевантность еврейскому вопросу.


    Самая распространенная категория, следующая после категории общность, под которую подводят понятие еврейства — это народ. Давайте разберем, что это такое в нашем понимании и какие трактовки этому понятию мы отвергаем и почему.

    У слова «народ», так же как и у большинства иных слов, имеется много значений. Этим словом обозначают и просто население той или иной территории (все, что народилось), и источник власти в демократическом государстве, и, наоборот, бесправное быдло, низы, находящееся под ярмом господ (в словаре Даля о слове «народ» так и написано: «чернь»). Само собой разумеется, что ни одно из вышеперечисленных значений для понятия «еврейство» не релевантно, так как не содержат в себе никаких специфических особенностей, коими можно бы было отличить еврейский народ от других народов и общностей, правда, нередко под «народом» подразумевают также и нацию, и это понимание, безусловно, релевантно еврейству, но у нас имеются основания различать эти понятия, ибо не всегда понятие нации совпадает с понятием народ. Уясним отличия понятия «нации» от «народа». Во многих языках понятия народ и нация выражаются одним словом, как, например, в английском «nation», это и понятно, ибо цивилизованный народ не может быть никем иным, как нацией, в иврите есть два слова: «ума» (нация) и «ам» (народ), и хотя евреи предпочитают называть себя словом «ам», хотя в некоторых контекстах правильнее было бы им сказать «ума», если не вообще клан, дом (бейт Исраэль), поскольку о народе говорится преимущественно в политическом значении этого слова, а народ как таковой, в значении «ам», к политике мало имеет отношения, ибо народ — это явление естественное и в какой-то степени стихийное, ибо народ создается самой природой или, как полагают теологи, отбирается Богом. Нация — это уже некая организация, во многом сознательно формируемая людьми, и то не всеми, а только некоторыми — лидерами. Таким образом, единственный контекст, в котором мы можем рассматривать такие понятия, как «еврейский народ», «русский народ», «палестинский народ» и т. п. — это общность людей, испытывающая единые нужды, переживающая единые, взаимосвязанные друг с другом проблемы, что порождает одинаковые стремления и чаяния. Как выражение этих стремлений и чаяний возникает общая культура, общая психология, общая система этических ценностей и нравственных норм.

    Народ может быть сосредоточен на одной территории, а может быть также и рассеян в диаспоре, и всегда трудно точно определить, кто к какому народу относится. Народ также нельзя пересчитать как роту солдат, как, например, нельзя точно определить, сколько существует людей, кому дороги русские леса, а кому нравятся Кавказские горы, а сколько тех, кто без ума от Иудейской пустыни? Сердце ведь не прозондируешь, более того, любая попытка такой классификации выглядит бесцеремонным кощунством. Здесь каждый скажет: дайте право человеку любить то, что он любит, и будет в том абсолютно прав. Точно так же кощунственной выглядела в глазах древних израильтян попытка царя Давида сделать перепись своих подданных. Они никак не могли понять, что подданные Бога (народ Божий) и подданные царя (граждане государства) в глазах чиновников суть одно и то же. (И до сих пор никто даже приблизительно не может сказать, сколько в настоящий момент насчитывается евреев в мире, даже в рамках одного государства, например, в России, определить процент граждан евреев представляется невозможным, ибо не все евреи по документам записаны таковыми. Кто-то числится «русским», но имеет мать еврейку, а следовательно и право на репатриацию в Израиль, которым может воспользоваться, а может, и нет. Иной, наоборот, числится евреем и сам себя таковым признает, но при этом исповедует христианство, стало быть, по гойским законам он будет считаться евреем, а по израильским нет, а это значит, что он никогда не будет иметь право на репатриацию, пока не будет пересмотрен т. н. Закон о возвращении в его нынешнем виде).

    Чувство любви и привязанности к своему народу, как близким по духу людям, называется патриотизмом, хотя нередко это слово понимают как любовь к родине. Последнее верно скорее чисто этимологически (patria по-латыни — родина, точнее, отечество), нежели фактически, ибо под «родиной» чаще всего понимают не ту точку на планете, где ты родился, а определенный культурный ареал, с которым ты духовно связан. Но чаще всего под «родиной» подразумевают государство, чьим подданным является тот или иной гражданин, даже тогда, когда он там не родился и оно ему трижды духовно чуждо. Нередко приходится слышать и такие выражения, как: «предатель родины», «изменник родины». По поводу последнего хорошо написал Солженицын в «Архипелаге»: «Иногда мы хотим солгать, а Язык нам не дает. Этих людей объявляли изменниками, но в языке примечательно ошибались — и судьи, и прокуроры, и следователи. И сами осужденные, и весь народ, и газеты повторили и закрепили эту ошибку, невольно выдавая правду, их хотели объявить изменниками РодинЕ, но никто не говорил и не писал даже в судебных материалах иначе, как "изменники РодинЫ". Ты сказал! Это были не изменники е й, а ее изменники. Не они, несчастные, изменили Родине, но расчетливая Родина изменила им и притом ТРИЖДЫ». Совершенно ясно, что под «родиной» здесь имеются в виду не березы и осины, а нация, которая вправе требовать верности от своих сынов, но только в том случае, если сама она их не предает. Поэтому «родина» в данном контексте понятие не столько географическое, сколько политическое, и нередко отождествляется с понятием «государство», а государство с интересами властьпредержащего класса. Но даже любовь к родине в политическом смысле следует называть верноподданничеством или шовинизмом, а не патриотизмом. Представьте себе, насколько бы изменился дискурс, если бы всех национал-патриотов мы бы назвали шовинистами? Однако далеко не все принимают такой контекст. Некоторые даже увязывают патриотизм с отношением к тем или иным географическим объектам. Так, израильский экскурсовод Марина Фельдман в своей книге «Святая земля», упомянув факты поджога лесов террористами во время интифады, пишет: «Отношение арабов и евреев в Израиле к лесам и другим насаждениям лучше всего сравнить с отношением подлинной и мнимой матери из знаменитого суда Соломона… Соломон по ужасу, отразившемуся на лице одной из них, узнал, что она — подлинная мать». Я не знаю, что бы заметил царь Соломон, суди он сейчас обе эти стороны, наверное, увидел бы отчаяние и ненависть к оккупантам на лицах одних и лицемерие на лицах других, во всяком случае, вряд ли он отсюда заключил бы, что моя землячка Марина Фельдман родилась где-нибудь в Рамалле, а палестинский террорист, наверно, с Луны сюда свалился, там его и «родина». Он вряд ли бы мог также понять, почему в Израиле дают право быть патриотом и «любить» эту землю тем, кто здесь без году неделя, и лишают его тех, кто здесь действительно родился, вырос и даже имеет тысячелетние корни потомков. Потом, факты вандализма по отношению к этой земле имеются и на еврейской стороне, о чем ярко написано в книге другого экскурсовода и истинного патриота Святой земли Исраэля Шамира в его книге «Сосна и олива», или вот цитата из его недавнего интервью «Землю надо любить так, как любят женщину!», в которой он приходит к выводам, прямо противоположным фельдмановским: «Когда они (евреи) покидали Синай или Кунейтру на Голане, они все уничтожили до конца. Срубили рощи, бульдозером выкорчевали виноградники, которые посадили для них палестинские крестьяне, динамитом взорвали дома, доставшиеся им от прежних хозяев. Мол, если не наше, то пусть сдохнет. И сейчас, когда зашла речь о выводе из Газы, поселенцы клялись, что разрушат все живое и неживое, а только потом уедут. А с любимой так себя не ведут, ей говорят: «Живи счастливо», «Дай Вам Бог любимой быть другим», если уж у меня не получилось. И действительно — когда палестинцы были вынуждены покидать родные дома и сады, они никогда не портили и не поджигали их. Потому что надеялись вернуться? И это тоже, но в первую очередь потому, что они любили свои деревья и не могли даже подумать их погубить».. Ну, как бы там ни было, по логике Марины мог бы рассуждать любой захватчик, любой оккупант: «раз я что-то люблю, значит, я имею право им и владеть, мне должна быть дана власть над ним господствовать, точно также и любой вор-карманник может назвать себя «патриотом содержимого чужих карманов». Я думаю, любой из нас полюбит те леса и поля, как только они перейдут в его частную собственность, но какой-либо особой моральной заслуги в таком «патриотизме» усмотреть трудно. Так, Солженицын в «Архипелаге» приводит слова одного репрессированного кулака бывшего «патриота» своей земли, когда ему власти предложили идти на фронт защищать «отечество»: «Ваше отечество — вы и защищайте, говноеды! [А у пролетариата нет отечества!!]». Патриот ли этот русский мужик? Да, патриот, но патриот того отечества, которое принадлежит ему и таким же мужикам, как он, но он вовсе не намерен защищать то «отечество», которое принадлежит его врагам, и здесь он, по-своему, прав: «Для лагерника те и свои, с кем он вместе мучился в лагере. Те для него и чужие, кто спускает на него ищеек» (там же). Также трудно требовать любви палестинцев к тем лесам, которые когда-то принадлежали их отцам, а ныне захвачены их врагами, не позволяющими им даже заходить в их пределы. Известно латинское изречение: «Ubi bene, ibi patria» (Где хорошо — там и родина), Христос учил примерно тому же: «…ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — сказано в Нагорной проповеди (Мф.6:21).


    Таким образом, понятие «народ» трактуется нами как общность людей, объединенная общей историей, культурой и психическим складом. И когда говорят, что евреи — это народ, в этом, безусловно, есть своя доля истины, но и из этого положения также нельзя понять, почему именно этот народ является субъектом еврейского вопроса. Категория народа оказывается еще слишком велика для определения еврейства, а потому не все, кто входят в понятие «еврейский народ» являются субъектами еврейского вопроса. Следует теперь рассмотреть, что такое еврейский народ, и из каких общностей он состоит.

    Еврейский народ

    Исходя из вышеприведенного определения понятия «народ», мы можем сказать, что к тому или иному народу вправе принадлежать любой, кто волею судьбы или по своей воле окажется погруженным в духовную атмосферу данной общности людей и принимает все их чаяния как свои личные. Поэтому и еврейство, если его рассматривать только как народ, здесь не может быть исключением. К еврейскому народу может принадлежать всякий, кто чувствует свою духовную связь с еврейской историей, культурой, чаяниями поколений. К еврейскому народу, безусловно, можно отнести и евреев-христиан, особенно, мессианских евреев, создавших свою особую христианскую общину, основанную на соблюдении еврейских традиций, с сохранением всего лучшего, что есть в Талмуде, у хасидских цадиков и у современных раввинов, однако полностью порвавших с еврейством как клановой организацией и ее расистской парадигмой. Но вовсе не обязательно евреям становиться христианами, чтобы разорвать свои всякие отношения с еврейством как организацией, и таких евреев, не включенных в еврейство как субъект еврейского вопроса, в еврейском народе немалый процент. Это и евреи-коммунисты, и многие евреи-социал-демократы, просто демократы, интеллигенты, интернационалисты, антирасисты, антинацисты и даже некоторые израильские националисты, видящие особый путь своей страны, независимый от мирового еврейства с его центром в США. Более того, вне еврейства как организации находятся и активно противостоят ему и многие религиозные евреи, такие, как «Натурей карта», да и представители других общин харедим нередко выступают против сионизма, иудонацизма, иудео-американского глобализма. Кстати, сам термин «иудонацизм» принадлежит известному израильскому профессору Иешаягу Лейбовичу, который мог совмещать свои «ультралевые антисемитские» взгляды с ультраортодоксальным еврейским образом жизни, и он, конечно, один из лучших сынов еврейского народа, никакого отношения к еврейству как организации не имеющий. Что интересно, сами евреи причисляют не входящих в их организацию евреев к антисемитам, но в довольно-таки своеобразной форме. Чтобы как-то выйти из того затруднительного положения, в которое их поставили «евреи-антисемиты», они придумали специальный термин «самоненависть». На чем основан сей ярлык, нам понять не дано, авторы, его применяющие, обычно объяснениями себя не утруждают, да и на наши вопросы вряд ли ответят. Евреи с более-менее здравым смыслом тоже не понимают, о чем тут говорят их братья. Так, например Исраэль Шахак в своей книге «Еврейская история, еврейская религия: тяжесть трех тысяч лет» посетовал: «Быть против и антисемитизма и еврейского шовинизма считается «ненавистью к себе» — термин, который я нахожу бессмысленым». Впрочем, если не судить сей термин с позиций строгой грамматики или вышеназванной «школы имен», а постараться перевести его с языка ярлыкового на язык общечеловеческий, то окажется, что он не такой уж и бессмысленный, просто, когда так говорят, следует это понимать, как «ненависть к нам», т. е. отношение одних представителей еврейского народа к другим как к далеко не лучшей его части, которая заинтересована выдать себя за весь народ. Эта часть исходит из принципа: «кто не с нами, тот против нас» — да, совершенно верно, против вас, но это еще не значит, что тот, кто против вас, он против всего народа, да еще в придачу против себя самого. Надо сказать, что евреи, разделяющие еврейскую парадигму, вообще мало отличаются оригинальностью мышления, и если кто-нибудь из них скажет какую-нибудь чушь, то все остальные будут повторять ее за ним как под копирку. Много раз мне приходилось слышать обвинения в самоненависти против моего друга Исраэля Шамира — одного из достойнейших сынов еврейского народа. И вот так мне довелось возразить одному из его и моих оппонентов, сказавшему, что Шамир ненавидит себе подобных: «Разве Шамир где-нибудь писал, что ненавидит себе подобных? Покажите пример, чтобы не быть голословным. Если он кого и ненавидит, то это скорее вам подобных. Не путайте, пожалуйста, себя и его. Шамир относится к той категории людей, что воспитывают в себе те качества, которые хотели бы видеть в других. Как можно ненавидеть подобное тому, что ты любишь? Но если ты воспитываешь в себе, эгоизм, ксенофобию, гордыню, то вряд ли ты будешь любить подобные качества в других, потому и будешь ненавидеть себе подобных, как, впрочем, и неподобных».

    В еврейский народ под именем израильтян могут вполне ассимилироваться также и сыны других народов: русских, грузин, арабов и любых иных, кто длительное время проживая среди израильтян, усвоил их язык, культуру, болеет общими проблемами страны и живет ее интересами. Однако эти израильтяне уже не составляют еврейской нации, даже если они вполне лояльны еврейству как организации (шабесгои), но с другой стороны евреи-антисемиты входят в состав нации, так как де-юре обладают всеми правами евреев.

    Впрочем, израильтяне и еврейский народ — это также не совсем одно и то же, а определять евреев как народ мы можем с некоторыми оговорками, ибо тут могут возразить, что далеко не все еврейские общины имеют одинаковую культуру, бывают общины сефардские, бывают, ашкеназские, есть курдские, иранские, бухарские, караимы и т. д. и т. п., и культурные различия между всеми ними весьма глубоки. (Кстати, еврейский вопрос и антисемитизм никогда не касался караимов, горских евреев, татов, бухарских евреев и многих других общин). С другой стороны, культура как таковая редко предъявляет серьезные претензии к другой культуре, а потому непосредственно не может являться фактором конфликта, здесь должен быть еще и интерес политический, только тогда народ начинает осознавать себя как нацию, и претендовать на определенные национальные права, вне зависимости от тех или иных этнических особенностей общин, составляющих нацию. И наконец, контрольный вопрос на релевантность термина нашему главному тезису: Является ли еврейский вопрос конфликтом с еврейским народом? Исходя из всего вышесказанного, получаем отрицательный ответ. Поэтому, обсуждая еврейство как организацию, не следует переводить стрелки на еврейский народ.

    Теперь рассмотрим следующую форму общности людей: нация

    Как мы уже упоминали выше, многие определения привычных терминов либо давно устарели, либо нерелевантны в контексте еврейского вопроса. Поскольку мы рассматриваем причины конфликтов, в частности, национальные, постольку нас интересуют именно те атрибуты нации, которые могут стать причинами таких конфликтов. У нации такие атрибуты, безусловно, есть. Одним из них является прежде всего практика деления людей на «своих» и «чужих» с теми или иными дискриминационными целями, для чего и существует специальное клеймо «национальности», отмечаемое в т. н. «пятой графе» (для нас слово «национальность» отличается от слова «нация» точно так же, как «партийность» от «партии», т. е., определением принадлежности к данной группе, других отличий мы не видим; в тех странах, где не существует записи «национальности» в официальных документах, функцию «пятой графы» выполняет графа гражданства, в таком случае все граждане данной страны представляют собой единую нацию). Этот чисто эгоистический атрибут нации, не имеет никакого отношения ни к культуре, ни к языку, ни к среде обитания, однако имеет отношение к распределению материальных благ, юридических прав и социальных привилегий, и стремится приобрести как можно больше благ для «своих» за счет «чужих», независимо от того, где бы «свои» ни проживали и на каком бы языке ни говорили. Сей атрибут мы называем национализмом. Таким образом, национализм есть главный и определяющий признак нации. Странно, но факт: почти ни в одном определении нации, а их существует достаточно много, не присутствует этот столь естественный и очевидный атрибут. Классическим определением нации долгое время считалось определение И.В. Сталина: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры» (Марксизм и национальный вопрос), но и антимарксистская точка зрения, например, националиста Василия Шульгина мало в чем противоречит сталинской: «что такое нация? Сие есть союз людей, связанных между собой некоторыми признаками. При определении этих признаков разные умы весьма расходятся, но главнейшими все же признаются: совместное жительство, то есть общая территория; кровная близость, то есть более или менее отдаленное родство; общность языка; принадлежность к одному и тому же государственному организму» (Что нам в них не нравится). — Все это путано мудрено и логически некорректно, кроме фразы: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей», но уже слово «возникшая» относится к категории причины (т. е. как и когда возникшая, при каких обстоятельствах, в результате чего), а не явления (что, собственно возникло) сущность которого предполагалось определить. Это все равно что сказать: «для возникновения (создания) автомобиля требуется завод, необходимое сырье, технология, инженеры, рабочие и т. п.» — да, без этих факторов автомобиль не возникнет, но разве отсюда ясно, что такое автомобиль и чем он отличается, скажем, от велосипеда? Так же есть абсурд и у Шульгина: «Союз, …связанный признаками…» — признаки как таковые никогда ничего не связывают, особенно союзы. Но куда проще было бы сказать: Нация есть союз, общность людей, объединенных корпоративными (националистическими) интересами, и имеющая или стремящаяся обрести свою полную или частичную (автономную) государственную независимость. Такой союз могут представлять собой как члены одного семейного клана, так и более крупные национальные образования, включающие в себе много народностей, этнических групп и даже суперэтносы.

    Кому-то наше понимание нации может показаться слишком произвольным, не типичным для общепринятого дискурса, возможно, но тем не менее оно уже завоевало себе право на существование в современной социальной науке. Так, например, определяет «нацию» немецкий социолог Хейко Шрадер: «нация является центральным понятием, обозначающим включение человека в политическую систему, которая благодаря дифференциации (включения “подобных” и, соответственно, исключения “других”) создает когерентность (взаимозависимость)» (Глобализация, (де)цивилизация и мораль) — заметьте, никаких «культур», «языков», «традиций» и проч. в этом определении уже нет! Общий националистический интерес (или национализм) — это и есть неотъемлемый атрибут, признак, определяющий любую нацию, в то время как любой из выше перечисленных признаков совершенно не релевантен для такой, к примеру, нации, как евреи. (Все гениальное просто). Однако и этого признака (быть еврейским националистом) не достаточно, для того, чтобы считаться евреем в Израиле. Гой и даже шабесгой может сколько угодно декларировать свою сопричастность еврейским интересам, в евреи его от этого не произведут. Мы уже выше писали, что ни один чиновник министерства внутренних дел националистического государства (а всякое, государство, где не отменена «пятая графа» есть националистическое государство), не запишет вам национальность по вашему выбору, даже если вы подтвердите его гражданским подданством, знанием языка, проживанием на данной территории, вашей личной приверженностью культуре «титульного народа» и даже приверженностью его националистическим интересам, так как для националистического государства принадлежность нации есть прежде всего обладание определенным правовым статусом, определяющим общественное положение, карьеру и судьбу того или иного субъекта. А националисты, как вы понимаете, отнюдь не намерены направо и налево раздавать свои привилегии каждому встречному и поперечному. Таким образом, существенным атрибутом понятия «нация», каковым оно является в современных националистических государствах, есть не что иное, как право, которое никак не связано ни с вашим местом рождения, ни с вашими личными убеждениями, ни с вашими достоинствами или недостатками. Это понимают даже рядовые домохозяйки, но некоторые образованные «определители нации» этого никак не хотят понять или не могут понять в силу того, что были образованы не жизнью, не реальностью, а своими словарями и учебниками. В назидание им процитируем слова некой пенсионерки Александры Осиповой, высказанные на сайте «Московские новости», где она с простотой душевной обосновывает необходимость сохранения «пятой графы»: «Вкладыш? А сколько за него возьмут, вы не знаете? Бесплатно? А куда приходить? По-моему, обязательно нужен. Вы знаете, мне кажется, многие сейчас скрывают национальность. Вот как немцы евреев во время войны искали, а те скрывались. И до сих пор скрываются. А так нельзя. Надо обязательно графу ввести. Мне, например, важно, чтобы знали, что я русская. А то ведь иначе меня как угодно могут назвать: и немкой, и еврейкой, и татаркой. Люди такие, они все что угодно сделают. А так написано — все уже, не поспоришь».

    Отсюда мы и выведем определение нации в контексте «пятой графы»: нация есть гражданский статус, дающий право проживания на тех или иных территориях, отличающихся уровнем жизни, обеспечением гражданскими правами и свободами, а также и другие права и привилегии, которыми пользуются в националистических государствах граждане «титульных наций», каковых в то же время лишены граждане «некоренных национальностей».

    Но определение нации и национализма не будет исчерпывающим, если мы не разъясним, что мы имеем в виду под «дискриминационными целями». Дискриминацией мы называем любое неравенство в правах тех или иных субъектов права при их равных достоинствах. Дискриминация может быть положительной (позитивной) и отрицательной (негативной). Положительная дискриминация выражается в наделении тех или иных лиц привилегиями, отрицательная — в ущемлении прав. Дискриминация различается также на дискриминацию де-юре и дискриминацию де-факто. Так, например, в сословном обществе права субъектов различных сословий отличались де-юре (дворянин мог посещать дворянское собрание, а простолюдин нет), однако не всегда их права и реальное социальное положение отличались де-факто. Так, например, английская королева юридически считается главой королевства Англии и даже всех ее колоний и доминионов, но подчиняется воле парламента, правительства и премьер-министра, который может происходить из простонародья и даже не иметь дворянского титула с приставкой «сэр». Иное дело в классовом капиталистическом обществе, где при формальном юридическом равенстве всех граждан наблюдается фактическая дискриминация малоимущих классов, для субъектов которых порой реализовать свой творческий потенциал и самому решать свою судьбу предоставляется менее возможным, чем рабам и париям рабовладельческих формаций. Впрочем, дискриминация тоже имеет право на существование в определенных легитимных границах: каждый имеет право кого-то не любить, не доверять, не приглашать на свои частные мероприятия: банкеты, вечеринки и т. п. Так, например, музыканты вправе не исполнять ту музыку, которая им лично не нравится, пусть она даже будет трижды национальной и любима подавляющим большинством населения, писатели вправе писать, то, что они думают, дискриминируя те взгляды, которые они не разделяют, даже если этих взглядов придерживается абсолютное большинство. Однако когда частное захватывает в свои владения львиную долю общественного, а порой целые жизненно важные отрасли, такие, как средства массовой информации, образование, культурные учреждения и т. п., то права владельца частника должны быть, само собой разумеется, ограничены и его деятельность подчинена принятому обществом регламенту. Закон, не должен содержать никакой дискриминации не только де-юре, но и пресекать ее де-факто.

    Конечно, в наше время дискриминация осуществляется не только по национальному признаку, но чаще по классовому. Однако классовая дискриминация сегодня несколько отличается от той, что была во времена Маркса. Теперь граница классового противостояния проходит не столько между трудящимися и предпринимателями в одной стране, сколько между всеми гражданами богатых развитых стран (т. н. «золотой миллиард») и гражданами стран третьего мира и населением стран бывшего «соцлагеря». Подробнее об этом можно прочитать в трудах видных экономистов, например, в работе Андрея Паршева «Почему Россия не Америка», где он, в частности, пишет:

    «Доход и зарплата — не одно и то же! Так, в Турции действуют мировые цены (литр солярки — 64 цента), а зарплата в десять раз ниже, чем в Западной Европе! Это своего рода загадка, даже для самих турок, и разгадать ее можно, только признав, что в зарплате западного рабочего скрыт нетрудовой доход».

    «Не за счет производства живет сейчас Запад. Самая скрываемая тайна западного общества — это источники его благосостояния. Впрочем, можно предположить. Наиболее выгодна не работа на фабрике, а управление этой фабрикой, а лучше всего — получение прибылей от этой фабрики».

    «Чем же заняты западные рабочие, просто валяют дурака? Нет, они достаточно заняты. Но чем? Тот, кто всем владеет, живет на Западе и в Японии. Товары можно привезти из-за моря, а услуги — не привезешь, гамбургер нельзя пожарить в Таиланде, а съесть в Нью-Йорке. Поэтому промышленное производство заменено на Западе сферой услуг. Пролетарий, занятый в сфере услуг или производстве предметов роскоши — это уже не совсем пролетарий, и по экономическому положению, и по психологии».

    «Сам Маркс не предполагал такого развития событий, когда пролетариат Запада станет как бы частью буржуазии, а новым пролетариатом окажутся целые народы "третьего мира"».

    По этим цитатам хорошо видно, куда сейчас переместилась арена классовой борьбы. Мы их привели еще и с тем, чтобы наглядно показать кое-кому, где проходит граница между правом на жизнь и обреченностью на вымирание, ибо многие лицемеры прикидываются незнающими этой очевидной для всех истины, когда обвиняют в отсутствии «патриотизма» тех, кто всячески стремится выбраться из «большой зоны» на волю, перебраться из бедных стран в богатые, где дворники и чернорабочие намного более обеспечены, чем в иных странах профессора. Люди любыми путями хотят освободиться от экономического рабства, обрести свободу для себя и для своих детей, как-то помочь оставшимся на родине родственникам и друзьям, при этом они, конечно, остаются патриотами своего народа, но не «патриотами» той тюрьмы, где все еще пребывает их народ. Но нас здесь интересует вопрос не столько экономический, сколько наглядная зависимость классовой дискриминации от национального происхождения, что является экономическими причинами существования наций и национализма. Понятия «нация» и «класс» начинают совпадать друг с другом.

    В качестве аргумента в пользу национализма обычно ссылаются на то, что-де националисты хотят сохранить этническое разнообразие человечества, не дать исчезнуть культурной самобытности того или иного народа, оградить его от космополитичной бездуховности масскультуры, от разлагающего влияния тлетворной культуры какого-нибудь «низкопробного» соседнего народца. ОК, мы обеими руками за. Но скажите мне, зачем для этого нужны государственные границы, чиновники, определяющие, кому дать визу, а кому нет, «пятая графа» в личных документах, оранжевые теудат зеуты, неужели все это для того, чтобы не смешивались культуры и таким образом сохранялось этническое разнообразие человечества? А может быть, все-таки для того, чтобы не смешивались разные уровни жизни, чтобы оградить богатых от бедных, избранных от отверженных, высшие расы от ундерменшей (недочеловеков)? Поэтому, чтобы там ни говорили националисты, истинная цель у них у всех одна — дискриминационная: предотвратить доступ представителей малообеспеченных наций к благам и привилегиям, предназначенным только для наций обеспеченных, дабы им, богатым, побольше всего досталось. Что же касается культуры, то она вообще не имеет никакого отношения к нации, но является исключительно атрибутом народа, и никоим образом не связана ни с какой организованностью и не имеет ни политических, ни экономических или каких-либо иных меркантильных целей. Культура вообще не может существовать для чего-либо, по крайней мере, для целей человеческих, она существует только «почему». (Можно, конечно, сказать: поэт пишет стихи для такого-то журнала, или: композитор сочиняет оперу по заказу такого-то театра, но саму потребность народа в стихах или в операх создают не журналы и театры, а сама жизнь, общественное бытие. Продукты питания производят тоже для населения, но сказать, что голод имеет какую-то иную цель, нежели поддержание самой жизни, — абсурд). Таким образом, как хлеб насущный, так и хлеб духовный не существуют для целей, выдуманных человеком.

    Национализм также бывает разных видов, и эти виды следует различать. Подобно тому, как войны делят на справедливые и несправедливые, агрессивные и оборонительные, так и национализм, являющийся в какой-то степени формой холодной (если не горячей) войны, можно рассматривать в военных категориях. Так, израильский национализм, выступающий под идеологией сионизма, всячески препятствует развитию представителям каких-либо иных народов и народностей, не дает им возможности интегрироваться в единую израильскую нацию, выживает «инородцев» со своей и даже не своей территории, не желает идти с последними ни на какие переговоры и компромиссы, потому его следует отличать, к примеру, от национализма палестинского, также и от всех национализмов иных нацменьшинств и дискриминируемых народов.

    Поскольку национальные отношения выступают как замаскированная форма классовых отношений, то и нельзя одинаково относиться к национализму угнетателей и угнетенных, взаимная борьба между которыми имеет вполне понятные и объективные причины. Мы уже писали, как популистская пропаганда подменяет понятие субъекта национальных конфликтов совершенно некогерентным понятием из категории действия «террором». Конечно, здесь могут возразить, что, мол, террористы не представляют всего народа, нации и потому не являются субъектами национального конфликта. OK, но в таком случае сам народ, в среде которого возникают какие-то самозванцы и провокаторы, первый должен покончить с этим явлением, как в свое время русские своими силами подавили националистическое старообрядчество, затем, покончили с православием, а сейчас вот избавляются от большевизма, и вовсе не потому, что все вдруг стали «коллаборационистами» Запада, просто здесь «западники», ведя свою борьбу с «националистами» защищают не чьи-то там за рубежом, а свои собственные национальные интересы. Но ни у Масхадова с чеченцами, ни у Хизбаллы с ливанцами, ни у Хамаса с палестинцами внутреннего конфликта, как видите, нет, точно так же, как и не все евреи одобряют политику своих лидеров, однако никто не сводит еврейский вопрос к конфликту с «лидерами», но субъектом его видят все еврейство.

    Мы, заметьте, сейчас не спешим осуждать ни еврейскую, ни палестинскую сторону, мы только хотим показать, что суть всякого национализма — война, пусть горячая, пусть холодная, пусть с террором или без, но война. Националистический дискурс сей факт тоже признать никак не хочет. Все националисты на словах хотят мира (кроме сионистов правого лагеря), не так ли? А скажите, возможен ли какой-либо мир без достижения гражданского равноправия в обществе? Пока отдельные элиты будут пользоваться особыми привилегиями, будут обладать правами жить за счет других, не будет не только благополучия в государстве, не будет и покоя для самих элит, ибо все силы будут затрачиваться не на созидание, а на взаимную борьбу.

    Марксистский дискурс, по нашему мнению, здесь также отчасти устарел. Лозунг Коммунистического интернационала: «Пролетарии всех стран соединяйтесь» давно пора изменить, ту же идею выразив другими, более точными словами: «Угнетенные и дискриминируемые нации всех стран соединяйтесь». Ни один отдельный народ, ни одно государство «третьего мира» не сможет в одиночку противостоять «золотому миллиарду» вкупе с еврейством. Объединившись, есть шанс создать противовес, есть шанс обрести свою экономическую и политическую свободу, вылезти из нужды и тогда уже разговаривать со своим противником на равных. Но для этого мы должны перестать быть гоями, мы должны создать из себя новую «нацию», новое «еврейство», если хотите, сообщество-нацию, которую бы ничто между собой не разделяло: ни религиозные барьеры, ни классовые, ни государственные. Все мы должны стать одной семьей, братьями, объединиться в один глобальный Советский Союз, где нет «ни Еллина, ни Иудея», но все равноправные советские люди, пусть и говорящие на разных языках и поющие разные песни.

    Как видите, мы не беремся ни осуждать, ни одобрять национализм, мы даем ему лишь определение как одной из форм классовой борьбы или, если хотите, борьбы наций за свои общие права. Как военной силе может противостоять только военная сила, так и национализму может противостоять только национализм, пусть даже и выступающий под знаменем интернационализма, также и глобализму может противостоять только глобализм, пусть и выступающий как союз дискриминируемых наций.

    В последнее время в политическом дискурсе появился еще один термин «цивилизация». Хотя само это слово не ново, но его современная политическая трактовка несколько отличается от традиционной. Под «цивилизацией» понимается нечто вроде союза наций, объединенных не только общими политическими интересами, но и общими историческими, религиозными и культурными корнями. В этом контексте говорят об «иудео-христианской» цивилизации (евреи, плюс ВАСПы — белые англосаксонские протестанты, «латинской цивилизации» (католики), исламской, православно-славянской, японской, конфуцианской, африканской и т. п. В чем-то это понятие схоже с гумилевским «суперэтнос». Может, кто-то выделяет еще какие-то цивилизации, не суть важно, некоторые, наоборот, объединяют цивилизации в более общие геополитические понятия: Запад — Восток, а еще лучше и точнее сказано профессором Гарвардского университета, директором Института стратегических исследований им. Дж. Олина при Гарвардском университете Сэмюэлем Хантингтоном в его нашумевшей статье «Столкновение цивилизаций?» (английский оригинал: «The Clash of Civilizations?»: «The West Versus The Rest» (Запад против всех остальных) — понятие «rest» (остальные) здесь не просто дихотомия от понятия Запад, «rest» подразумевает под собой определенную цивилизацию, имеющую свои особые качественные характеристики — это все те, кто в силу своей той или иной неполноценности, неадаптированности, отсталости, отставляются в сторону, иными словами, «rest» — это отбросы. Иногда то же самое называют словами «север» — «юг», атлантизм — евразийство и т. п., но какой термин предпочесть, не столь уж существенно, важно понимание сути.

    В этой статье Хантингтон все современные политические и национальные конфликты сводит к противостоянию культур или «цивилизаций». Он пишет: «Я полагаю, что в нарождающемся мире основным источником конфликтов будет уже не идеология и не экономика. Важнейшие границы, разделяющие человечество, и преобладающие источники конфликтов будут определяться культурой. Нация-государство останется главным действующим лицом в международных делах, но наиболее значимые конфликты глобальной политики будут разворачиваться между нациями и группами, принадлежащими к разным цивилизациям. Столкновение цивилизаций станет доминирующим фактором мировой политики. Линии разлома между цивилизациями — это и есть линии будущих фронтов». Возможно, Хантингтон прав, констатируя факт конфликта цивилизаций, возможно, даже прав относительно географической линии разлома между ними, но он не понимает, или умышленно замалчивает один важный момент, который становится очевидным с точки зрения непредвзятого философского взгляда — это то, что культура не может являться объектом конфликта. Основой всякого конфликта, как мы уже писали, является несправедливость, суть ее хорошо выразил Крылов: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», однако несправедливость — потому и несправедливость, что таковой открыто себя никогда не называет, но стремиться надеть на себя обличье справедливости: «делу дать хотя законный вид и толк…», поэтому она и говорит: «Ты виноват тем, что у тебя культура неправильная, музыка у тебя некрасивая, и вообще ты плохой». Но покажите мне хотя бы один конфликт, где бы одна сторона хоть как-то пыталась изменить культуру другой. Может быть, израильтяне пытались изменить культуру палестинцев, может быть, американцы пытались изменить культуру Ирака? Ни в коем случае. Ведь изменить культуру — значит консолидироваться если не в одну нацию, то, по крайней мере, в одну цивилизацию (в хантингтонском понимании), а как тогда чинить несправедливость по отношению к себе подобным? Не удобно как-то. Одно дело, ты грабишь варвара, врага культуры и цивилизации — мало кто будет заступаться за столь несимпатичных субъектов, другое дело, ты посягаешь на права культурного человека — тут «культурная Фемида» почему-то сразу прозревает и начинает протестовать. Ну, и само собой разумеется, сильный всегда «прав», всегда «хороший», слабый же кругом «виноват», ибо он «плохой». Так, Хантингтон там же утверждает: «По сути дела Запад использует международные организации, военную мощь и финансовые ресурсы для того, чтобы править миром, утверждая свое превосходство, защищая западные интересы и утверждая западные политические и экономические ценности» — смотрите, как мило сказано: «ценности», не интересы, нет, нет, только идеалы, да и то, разве для себя? — никак нет, но для всех: «сам тезис о возможности "универсальной цивилизации" — это западная идея. Она находится в прямом противоречии с партикуляризмом большинства азиатских культур, с их упором на различия, отделяющие одних людей от других» (там же), мол, смотрите, какие мы «хорошие», мы ко всем подходим с едиными универсальными мерками. Ну а как же тогда, интересно знать, идея «универсальной цивилизации» сочетается с им же вышеупомянутым «недопусканием в свой круг стран поменьше»? Впрочем, Восток тоже не отстает от Запада по уровню демагогии, все эти идеи джихада, защиты ислама, национальной самобытности, духовности и т. п. не что иное, детский лепет на лужайке, нельзя защищать то, на что никто не посягает и чему ничто не угрожает. И этот бред несут не только всякие там аятоллы фундаменталисты, профессора «гарвардских университетов», и прочие чиновники от «институтов стратегических исследований», которым по штату положено направлять «стратегические исследования» в нужное им русло, но повторяют его даже некоторые марксисты, которые сами учат везде и всюду искать производственные отношения. Сплошной идеализм. Никто не видит и не хочет видеть, какие причины приводят к возникновению наций и цивилизаций, какие движущие силы за ними стоят.

    Однако имеются и альтернативные точки зрения. Так, например, немецкий философ Николай фон Крейтор пишет: «В международных отношениях необходимо различать между эксплуатируемыми нациями и нациями — эксплуататорами. Первые — это пролетарские нации, вторые — буржуазные империалистические нации Запада. Социализм — идеология пролетарских наций» (Социалистическая международная политика). Хорошо сказано, но, увы, пока еще преждевременно соглашаться с Крейтором, он тоже принимает желаемое за действительное. О если бы «пролетарские нации» поняли, что их идеология — социализм, а не ислам, православие, пантюркизм и прочая дребедень, что, кстати, насаждается у них не без содействия Запада, тогда и Запад вынужден был бы разговаривать с ними совсем на другом языке. Сам Хантингтон признается: «Западный демократ вполне мог вести интеллектуальный спор с советским марксистом. Но это будет немыслимо с русским традиционалистом. И если русские, перестав быть марксистами, не примут либеральную демократию и начнут вести себя как россияне, а не как западные люди, отношения между Россией и Западом опять могут стать отдаленными и враждебными» (там же).

    Здесь надо добавить, что понятие «нация» не является чем-то большим по отношению к понятию «народ» и чем-то меньшим по отношению к понятию «раса», наоборот, одна нация может включать в себя разные расы, например, американская нация, и в какой-то степени еврейская нация, хотя понятие «еврейский народ», как мы уже говорили, больше, чем понятие «еврейская нация». С другой стороны, еврейство как организация, порой являющая собой признаки социального класса, типа буржуазии, в отличие от последней, может включать в себя только один народ — еврейский. Поэтому такие термины, как «международное еврейство», применявшееся Генри Фордом (The International Jew) и другими авторами, есть contradictio in ajecto (противоречие в термине), ибо «международными» могут быть такие организации, как Коминтерн, Социнтерн, Гринпис, Масонство, Аль-Каеда и т. п., так как принимают в свои ряды представителей разных народов и национальностей, к еврейству же не может принадлежать никакой иной народ, кроме еврейского и никакая иная раса и нация, кроме еврейской, поэтому, то, о чем писал Форд, лучше было бы назвать «мировым еврейством» (The World Jew).

    Рассмотрим теперь понятие «еврейство как нация»

    Как мы уже говорили, нацию, в отличие от народа, объединяет общий политический интерес, что нередко приводит к национальным конфликтам, и такой нацией еврейство тоже, безусловно, является, что в действительности нередко и приводило евреев к конфликтам с соседними нациями на националистической почве. Сейчас такого рода конфликты наблюдаются, в основном, в Израиле, где одна нация, а именно, еврейская, стремится к монопольному господству в этой стране, целенаправленно вытесняя за ее пределы и всячески препятствуя развитию каких-либо инородцев. Однако за пределами Израиля такого явления практически нет. Евреи диаспоры сами чаще страдают от национализма, потому, как правило, там выступают поборниками интернационализма, космополитизма, равноправия и демократии, но сохраняя при этом свой расизм (не смешиваясь с гоями и всегда держась от них на определенной дистанции), а также и латентный национализм, проявляемый немедленно, как только они оказываются в своем государстве. Также и со стороны гоев в странах диаспоры чисто националистических претензий к евреям почти не наблюдалось. Евреи не создавали проблем «инородцев», не вели национально-освободительных войн (Лев Пинскер в своей «Автоэмансипации» даже видел причину «всех бедствий евреев» в «отсутствии в них стремления к национальной самостоятельности»), наоборот, сами ограждали себя в гетто, в кагалах и всячески противились эмансипации. Более того, многие исследователи отмечают рост антисемитизма именно тогда, когда евреи теряли свою национальную обособленность, а следовательно, их контакты с гоями становились теснее. Поэтому, причины еврейского вопроса нужно искать не в национализме, а именно в этих контактах, связях, которые ни одна из сторон почему-то не может разорвать.

    Таким образом, еврейство, в принципе, можно определить как нацию, но и здесь найдутся возражения. Первое из них — это контрольный вопрос на релевантность к нашей главной проблеме: можем ли мы сказать, что еврейский вопрос — конфликт сугубо национальный? Ответ однозначно отрицательный: нет, ибо национальные конфликты возникают и исчезают, и всегда имеют локальный характер (только между определенными, как правило, соседними нациями), еврейский же вопрос стоял всегда и везде, и его глобальный характер никто не будет оспаривать. Второе, что можно было бы возразить против определения еврейства как нации, это всеми цитируемое изречение еврейского мудреца Саадии Гаона (882–942): «אין ישראל אומה, אלא בתורותיה» «Ейн Исраэль ума, эла бе-Торотейа» (Израиль не считается нацией, иначе как в его Торе, вероучении). Иными словами, к этой нации можно принадлежать только при условии соблюдения неких писаных или неписаных правил, которые ни один еврей не может преступить, например, он не может переходить в другую веру, из чего следует, что еврейство не столько нация, сколько религиозная конфессия. И это тоже отчасти верно. Но прежде чем принять такое определение, давайте посмотрим, что такое религиозная конфессия вообще.

    Религиозная конфессия как форма общности людей

    Само слово «конфессия» происходит от латинского «confession», что означает исповедь или вероисповедание. Общее вероисповедание — это и есть основной объединяющий фактор и признак всякой конфессии — общности людей, которая может называться также церковью, конгрегацией, деноминацией, сектой и т. п. Мы здесь выбрали общий термин, определяющий не столько форму, сколько содержание, суть. Также и вероисповедание может называться разными словами: доктриной, учением, мировоззрением, идеологией и т. п. Суть его в том, что оно является системой взглядов и жизненных установок (парадигм), основанных на единых принципах (догматах). Догматы — это и есть то, что отличает одно вероисповедание от другого. Так, например, христианские догматы четко сформулированы в т. н. Символе веры, иначе называемом «Кредо». История Церкви знала несколько Символов веры: Арианский, Афанасьевский, Никео-Цареградский (принимаемый как Православной, так и Католической церквями с разницей в одно лишь единственное слово: «filioque» — [также и от Сына], чего было вполне достаточно для раскола).

    Нередко вероисповедание приобретает форму национального самосознания и становится т. н. «государственной религией» или, по крайней мере, идеологической основой политики того или иного государства.

    Интересное объяснение вероисповедания нашел я у Достоевского (оно, конечно, не доказывает истинность того или иного вероучения как такового, но наглядно показывает его реальную социальную роль):

    «Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание бога, бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Никогда еще не было, чтоб у всех или у многих народов был один общий бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем особливее его бог».

    И далее:

    «Народ — это тело божие. Всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. Так веровали все с начала веков, все великие народы по крайней мере, все сколько-нибудь отмеченные, все стоявшие во главе человечества. Против факта идти нельзя» (Бесы).

    Говорят: евреи — это одна семья. Имеется в виду, конечно, такое сообщество, где четко отличают своих от чужих. Но своих должно что-то объединять и объединять крепко, надежно, так, чтобы исключить всякую возможность внутреннего разлада или гражданской войны. Для того чтобы объединиться в такой союз, оказывается, вовсе не обязательно иметь общее родовое происхождение, не обязательно быть земляками, не обязательно иметь общий язык и культуру, ибо история знает немало братоубийственных гражданских войн. Другое дело религия, и не какая-то там абстрактная философская вера в Высший Разум, а именно национальная религия, объединяющая всех своих адептов служением и поклонением общему идолу, делающая всех как бы рабами одного господина. Вот тут и образуется духовная спайка: ты раб и я, оба мы служим одной цели, какие между нами могут быть разлады, даже если мы стоим на разных ступенях иерархической лестницы, относимся к разным классам — так поставил нас наш господин: царя — царем, капиталиста — капиталистом, работягу — работягой, и мы все должны склоняться перед его волей. Так, русских испокон веков православие сближало с греками, грузинами, болгарами, но отталкивало от этнически более близких поляков. Всякая же гражданская война неминуемо сопровождалась религиозным расколом. Не помню я, чтобы когда-либо воевали друг с другом люди одной веры, одного духовного поклонения или идеологического подчинения.

    Иногда мне приходилось слышать от адептов национальной идеи и такие аргументы: «Разве распространение христианства и ислама привело к слиянию наций в христианскую и исламскую?» — Во как! Они готовы даже признать общего «бога», но чтоб все остальное было врозь. Однако они не знают, что идея «национальных государств» сравнительно молода, она возникла не ранее конца XIX-го века, в то время как распространение христианства и ислама давно, в основном, завершили свои процессы. Ни в христианстве, ни в исламе, насколько мне известно, нет понятия «нация» в современном значении этого слова (есть арабское слово «умма», что означает нацию, но под этой «нацией — уммой» имеются в виду мусульмане всего мира, независимо от того, какого они происхождения: арабского, персидского или индусского), в христианстве же, как сказано ап. Павлом: «нет ни Еллина, ни Иудея», и цель этих религий изначально была объединить все нации в одну, хотя «нации» этому всячески противились. Более того, вплоть до XX-го века в официальных документах не было и графы «национальность» вместо нее записывалось «вероисповедание», иногда «сословие» или «подданство». Но, если вероисповедание определяет, какому «богу» ты поклоняешься, то подданство определяет, какому господину служишь, иными словами, чей ты раб, и в каком рабском звании (сословии) ты состоишь, при этом твоя нация никого реально не волновала, не так ли? Поэтому, о каком «не-слиянии исламских и христианских наций» здесь идет речь, нам не понятно. Как только была упразднена сословность и религия отделена от государства, все граждане оказались формально равны перед Законом, и их уже ничто не разделяло, но де-факто не все хотели смириться с таким положением, ментально они продолжали делить людей на «чистых» и «не чистых», на «избранных» и «отверженных», на «наших» и «не наших». И вот здесь возникли новые понятия «наций», «рас» и «классов». Но пока еще нигде не замечалось, чтобы расистские или националистические отношения утверждались между членами одной религиозной конфессии. И действительно, с точки зрения любой последовательной религиозной доктрины признание легитимности существования наций есть не что иное, как признание легитимности существования ересей.

    Ортодоксальный иудаизм также формально отрицает национализм. Даже представители т. н. «национально-религиозного» направления иудаизма (в Израиле оно представлено, в основном, партией МАФДАЛ, иначе, «кипот скругот» или «вязаные кипы») не могут полностью отречься от сего догмата. В прошлой своей книге я уже ссылался на Интервью профессора Иешеботского Университета в Нью-Йорке рабби Мейера-Шиллера, здесь мы можем также повторить его, правда, в другом контексте: «Мы верим в то, что нация имеет право защитить свою собственную идентичность! Но готовы ли мы предоставить подобное право англичанам, французам, немцам, американцам? Да, Кахане отважился поставить серьезную проблему. Но его ответом, если я не ошибаюсь, было высказывание, что кроме еврейского национализма никаких других национализмов не существует. Конечно, ответ может быть и таким. Если вы следуете строго традиционалистской иудейской линии, вы мне ответите: действительно, в глазах Бога никакого другого национализма не существует. Любой другой национализм — это извращение. Из этого следует, что, будучи евреями Западной Европы или Америки, мы должны встать на сторону либерализма (левых), плюрализма и толерантности, хотя бы для того, чтобы защитить себя от возможного национального правительства, причем именно для возможной защиты самих себя, евреев, а не потому что мы действительно считаем, что общество должно быть левым, для того чтобы быть здоровым и сильным. На самом деле, мы прекрасно знаем, что здоровые и сильные общества не могут быть плюралистичными. Но поскольку мы живем среди "этих безумных гоев", которые могут атаковать нас в любой момент, мы поневоле становимся защитниками политических прав меньшинств и плюрализма». — Да, конечно, мнение религиозного еврея может быть только одним: «никаких национализмов существовать не должно». Однако на практике национализм существует и внутри самого еврейства, где сохраняется относительное разделение и даже дискриминация между различными общинами и группами евреев (ашкеназим и сфарадим, например, но не только), и представьте себе, что даже здесь разделение закрепляется различием в тех или иных традициях, «сидурах», обрядах, но сефард, которого приняли учиться в литовскую йешиву, больше никогда не будет «сефардом».

    Все это подтверждает тот тезис, что не может быть законного разделения на нации внутри одной религиозной конфессии, поэтому понятия «вероисповедание» и «национальность» испокон веков отождествлялись, их различие обнаруживалось только тогда, когда отмирало вероисповедание, но национализм оставался. Наиболее наглядным тому примером является еврейство.

    Еврейство как религиозная конфессия

    Признавая иудаизм как вероисповедание, мы тут же должны высказать ряд существенных оговорок. Так, многие, вероятно, будут удивлены, узнав, что у евреев принципиально никогда не было и нет никакого Символа веры и никаких догматов. Заповеди, конечно, были и есть, но заповеди вовсе не требуют, чтобы в них «верили», они требуют только, чтобы их исполняли, однако неисполнение заповедей вовсе не исключает еврея из еврейства. Поэтому, если и можно назвать еврейство конфессией, то весьма своеобразной, предполагающей религию без веры и веру без религии (можно сколько угодно верить по-еврейски и при этом не принадлежать еврейству).

    Иудаизм, пожалуй, единственная религия, которая за всю свою историю почти никогда не знала ни преследования еретиков, ни каких-либо серьезных драм из-за догматических разногласий. Не отрекался иудаизм и от таких своих заблудших сынов, как лжемессии Бар-Кохба, Шабтай Цви, Яков Франк, евреями продолжали считать и ярых безбожников, и даже откровенных врагов еврейского народа, чьи руки по локоть обогряны и еврейской кровью, таких, как Урицкий (убитый, кстати, своим же соплеменником евреем Леонидом Каннегиссером), Ягода, «злой дух Архипелага» Нафталий Френкель, «полезные евреи» Гитлера, капо лагерей смерти и многие, многие другие. И вместе с тем «еврейский плюрализм» имеет свои границы, есть нечто, что еврею не позволено преступать ни при каких обстоятельствах. Казалось бы, что может быть хуже соучастия в еврейском геноциде? Однако, с точки зрения иудаизма, бывают преступления куда более тяжкие, что ведут к полному отлучению от иудаизма и вечному проклятию. Такие «преступники» на иврите называются «мешумадим» (дословно, истребленные). Вот, что по этому поводу пишет один из видных еврейских авторитетов раввин Адин Штейнзальц: «Еврейское вероучение различает ряд ступеней приближения к святости. Есть люди, которых мы называем цадиками и хасидами — это праведники. Есть другие — грешники, преступники и злодеи. Однако все они евреи. Но существует преступление, которому нет равных — совершивших его называют "мешумадим", "уничтоженные". Это те, кто изменил вере отцов. Гораздо лучше быть законченным негодяем, последним подлецом, чем креститься. Я говорю сейчас не о психологии вероотступника, а о его социальном статусе в еврейской среде. Вероотступник стоит на самой нижней ступеньке, он — предатель. Не просто дезертир, а настоящий перебежчик, переметнувшийся в лагерь злейших врагов своего народа. Мне неизвестно, что ныне думают в России об армии генерала Власова. Но сражаться в рядах власовцев означало служить Гитлеру. Еврей, принимающий крещение, совершает еще более страшное преступление, ибо его измена усугубляется полутора тысячелетиями гонений. Полторы тысячи лет христиане унижали и преследовали еврейский народ!» (Иудаизм и христианство). — Можно по той же аналогии рассуждать и так: были атеисты и даже с учеными степенями, которые преследовали евреев, поэтому тот еврей, который вздумает получать европейское образование и заниматься наукой — он мешумад, власовец и предатель своего убогого народца. Нет, что-то не договаривает здесь наш рав, дело тут вовсе не в тысячелетних унижениях, ибо евреев унижали отнюдь не только одни христиане, во всяком случае, мусульмане унижали евреев ничуть не меньше, однако молиться в мусульманской мечети и даже формально принимать ислам еврею не запрещено. А вот такой еврей, как, например, Освальд Руфайзен, приняв христианство, не только не унизил ни одного еврея, но рискуя собственной жизнью спас многих во время нацистской оккупации местечка Мир в Белоруссии, более того, он и не думал как-либо отрекаться от еврейского народа и его национальных чаяний. Прибыв в Израиль и поселившись в кармелитском монастыре Стелла Марис в Хайфе, он обратился в Министерство внутренних дел Израиля с просьбой о представлении ему израильского удостоверения личности, но получил отказ. Верховный суд Израиля рассмотрел его иск против министерства и вынес такое постановление (перевод с иврита мой С.Б.):

    «Иски просителя были:

    1. понятие «национальность» не тождественно понятию «вероисповедание», ведь еврей по национальности не обязан быть также и евреем по вероисповеданию;

    2. так как быть евреем по Галахе значит быть сыном родителей евреев;

    3. так как решение правительства от 20.7.58, служащее основанием отказа министра внутренних дел — без основания закона, и поэтому ни к чему не обязывает;

    4. так как отказ министра внутренних дел признать его права является своевольным, то из этого следует, что (отказ) вне рамок закона и поэтому в том есть подрыв закона и прав просителя, и составляет дискриминацию по отношению к нему.

    …проситель, несмотря на все его большие права и свою искреннюю любовь к евреям, которую он доказал, не вправе налагать на себя имя «йегуди» (еврей).

    …Проситель, брат Даниэль, не является сыном еврейской нации и также не сын польской нации, так как отказался от нее, перед тем как оставил Польшу. Он — сын без нации, и так будет записан в Теудат зеуте.

    …Графа, над которой написано заглавие «национальность», в соответствии с параграфом 4 (11) Постановления о регистрации населения 1709–1949, останется пустой и незаполненной. И в этом нет никакой аномалии, так как не каждый проситель удостоверения может заполнить все графы в ней, например: сын без религии».

    Мы не можем себе позволить процитировать здесь все постановление суда (документ этот большой), но одно его положение особенно заслуживает нашего внимания, учитывая еще и то обстоятельство, что для израильского Закона настоящее постановление имеет прецедентное значение, и на него всегда ссылаются, когда требуется четко сформулировать «кого считать евреем», оно для нас несет также и основание, чем следует считать еврейство:

    «Еврейство — это статус, сословие (מעמד дословно — маамад, класс), и сословие (מעמד — класс), не подлежащее разделению. Подобное арифметическое деление отмечается относительно только раба, принадлежащего двум господам; религия Израиля, так же как и любая другая религия, в сущности, предмет тотальный, всеобъемлющий, эксклюзивный, израильтянство отступника, находящее свое отчетливое юридическое выражение в бракоразводных процессах, есть статус, не терпящий ни расщепления, ни относительности».

    Но, как бы там ни было, все эти споры и распри можно отнести в разряд внутриеврейских, ну, на худой конец, в разряд межконфессиональных, тема же нашего исследования иная, поэтому опять возникает наш контрольный вопрос: можно ли еврейскую проблему в целом определить конфликтом сугубо религиозным? И здесь ответ будет отрицательным, ибо если религия и играла какую-то роль в еврейско-гойских отношениях, то эта роль скорее была не катализатором конфликта, а наоборот, смягчающим фактором, без которого конфликт порой представал бы в более острых формах. Так, например, гитлеровский геноцид европейского еврейства вовсе не имел своими причинами религиозные разногласия между Гитлером и евреями, которые преследовались сугубо по расовому признаку. Раса, похоже, также более важна, нежели убеждения, и для самих евреев, которые нередко и сами определяют еврейство как расу. И действительно, еврейство даже догматически не требует от своих членов исповедания иудаизма, вполне допускает атеистическое мировоззрение и светский образ жизни, но в то же время не допускает в свое лоно никого из посторонних, даже если они согласны принять еврейское вероучение и придерживаться еврейских традиций даже более скрупулезно, чем подавляющее число евреев, родившихся от матери-еврейки (интересна в этом отношении, история некой Ники Блэкберн, описанная в газете «Хаарец», которую в переводе на русский язык можно прочитать на сайте Исраэля Шамира в статье «Лучше пусть это будет еврей»). Таким образом, поскольку, чтобы быть евреем, нужно обязательно родиться от еврейки, то отсюда следует, что для еврейства чистота крови является более весомым фактором, нежели чистота нравственная и праведный еврейский образ жизни, что, безусловно, является несомненным атрибутом расизма. Но, прежде чем определить еврейство как расу, мы должны рассмотреть, что обозначается термином «раса» вообще.

    Раса

    Обычно, когда говорят о расах, имеют в виду чисто антропологическую терминологию. Так «Большая советская энциклопедия» определяет расы следующим образом: «Расы человека (франц., единственное число race), исторически сложившиеся ареальные (см. Ареал) группы людей, связанные единством происхождения, которое выражается в общих наследственных морфологических и физиологических признаках». Иногда в этом плане евреев относят к т. н. арменоидной расе, однако, с тех пор, как в Израиле поселились евреи из всех частей света, то принесли с собой признаки практически всех возможных человеческих рас от монголоидной до негроидной. В этих обстоятельствах, конечно трудно и невозможно судить о специфических «морфологических и физиологических признаках» еврейской расы со строго антропологических позиций. Но нас здесь антропология и не интересует. Исходя из вышесказанного, понятие «раса» нас может интересовать только в плане конфликтов, возникающих на расовой почве. Поэтому исходным материалом для определения сего термина будет не та или иная правильная научная теория, а идеология расизма, какой бы неправильной и абсурдной с научной точки зрения она ни была. Это подобно тому, как определяющим основанием Закона о возвращении в Израиле послужили не галахические традиционные определения еврейства, а воззрения Гитлера, считавшего евреями и подвергавшего преследованиям всех, у кого в родословной был хотя бы один еврей до третьего поколения. Этот закон дает нам очень важный и справедливый прецедент определения еврейства: кого преследуют как еврея — тот и еврей, тот и имеет право на убежище. Только, к сожалению, этим правом все «права» такого «еврея» в самом Израиле и ограничены, и если выяснялось, что у спасенного мама не еврейка, или, еще хуже, он принял христианство, как Освальд Руфайзен, израильский закон, не лишая, правда, гражданства, отказывал ему в праве принадлежать к еврейской нации со всеми вытекающими отсюда юридическими последствиями. Но зато сей прецедент дает и нам основание принять в свой дискурс противоположное еврею понятие гоя, также ничего общего с антропологической наукой не имеющее, однако на основании политических реалий мы можем вывести ему соответствующее определение: гой — это всякий, кто подвергается той или иной дискриминации со стороны еврейства как гой, отличие состоит только в том, что у гоя нет такой страны, где он мог бы найти себе убежище от еврейской дискриминации, но подробнее об этом будет сказано ниже. Точно так же, если кто-то скажет, что евреи — это раса и на этом основании будет их как-то унижать, или наоборот, говорить об их превосходстве, для нас этого вполне достаточно, чтобы определить еврейство как расу. Расизм, конечно, антинаучен, но расизм есть реальность, с которой в политике нельзя не считаться. Таким образом, расой является любой субъект конфликта, возникшего на расистской почве, иными словами, расизма.

    Что же такое расизм? Некоторые считают, что назвать негра черным — это уже расизм. Есть даже анекдот на эту тему:

    Сражаются два боксера — русский и негр, матч транслируется по телевидению. Диктор комментирует: «Негритянского боксера вы можете отличить по белым трусам».

    Кто его знает, а может, и трусы назвать «белыми», а розу «красной» — тоже расизм? — Это как вам будет угодно, пусть и «расизм», но такой «расизм» для нас вполне легитимен и ничего предосудительного мы в нем не находим. Другие имеют несколько иной подход, они говорят: «Если вы называете негра черным, а белого — белым — это еще не расизм, а констатация факта. Если же вы делаете из этого вывод о превосходстве или недостатках одной или иной группы — то это уже расизм». — Весьма сомнительное определение. Во-первых, не ясно, что здесь «превосходство», а что «недостаток» белизна или чернота. Наверно, если белый актер и черный будут одновременно претендовать на роль Отелло, то черный, конечно, будет иметь определенное преимущество, а в роли Зигфрида, скорее всего, лучше будет чувствовать себя ариец, потом, разве «вывод о превосходстве» не констатация факта? А ведь помимо цвета кожи у людей есть масса других качеств, более важных, по которым мы можем кого-то выделить, а кого-то забраковать (IQ, например), и не суть важно, одного человека или группу людей (я даже готов признать, что среднестатистический IQ евреев выше, чем гоев — не расизм, а тоже «констатация факта»), но важно, что мы не смотрим, кто их мама и папа, а принимаем «товар лицом». Таким образом, расизм, в нашем понимании — это деление людей на «высших» и «низших» не по тем качествам, которые они являют, а по качеством их предков или даже качествам, ложно приписываемых их роду расистскими предрассудками.

    Разумеется, наше понятие расы может совпадать с антропологическим понятием «раса», но только в том случае, если последнее становится фактором расизма, однако наша «раса» никоим образом некогерентна терминам антропологии или генетики, ибо мы не биологи, да и биология ничего нам не скажет, какими юридическими правами должен обладать тот или иной индивид, в зависимости от его «морфологических и физиологических особенностей». С другой стороны, расами в нашем понимании являются любые элиты, касты, сословия, блюдущие свою родовую чистоту и избегающие какого-либо смешения с субъектами, их кругу не принадлежащими: такими расами, например, в России были дворянство и простонародье, публицисты XIX-го века говорили о расе рабочих, о расе богатых, и хотя в то время уже знали термин «классы», все же надо думать, применяли они расовый термин неспроста. Такое же понимание расы встречается и у современных философов. Так, например, Карл Поппер в расизме обвиняет Платона, который в своем «Государстве» утверждал следующее: «но бог, вылепивший вас, в тех из вас, кто способен править, примешал при рождении золота, и поэтому они наиболее ценны, в помощников их — серебра, железа же и меди — в земледельцев и разных ремесленников», из чего Поппер заключил: «Эти металлы передаются по наследству, они — расовые характеристики», и далее: «…забота о чистоте сословия (т. е. расизм) занимает гораздо более важное место в платоновской программе, чем могло показаться на первый взгляд» (Открытое общество и его враги); академик Александр Панарин в своей книге «Агенты глобализма» пишет: «Это неважно, что в данном случае расизм пользуется не антропологическими критериями, которые фиксирует генетика, а в основном экономическими, рыночными. Рыночной теории сегодня приданы черты расистского естественного отбора, безжалостного к неприспособленным — даже если окажется, что речь идет о большинстве человечества».

    Наш термин оправдан также и этимологически. Так, например, Лев Поляков пишет: «В своем родовом, ученом значении термин «раса» применялся к животным раньше, чем к людям. В 1765 году во Франции «Энциклопедия» ограничивает его использование в этом значении «особыми породами некоторых животных, особенно лошадей». В дальнейшем, по отношению к людям слово «race» обычно содержало уничижительный оттенок, как если бы речь шла о зверях или животных. Этот оттенок в какой-то мере сохраняется и в наши дни, как это фиксируется в словарях» (История антисемитизма. Эпоха знаний). Также и нам известно из английского языка, что слово «race» означает как расу, так и скачки. Но расизм — это и есть своего рода «скачки» — состязание между людьми на породистость.

    Евреи обычно категорически отрицают свой расизм (а что они только не отрицают, если, конечно, речь идет не о выдающихся еврейских достоинствах), они говорят: «У нас нет никакого расизма, у нас есть богоизбранность». — Хорошо, а «богоизбранность», разве не расизм? По-моему, еще хуже. Если кто сам себя избрал, своими некими выдающимися заслугами поставил себя над другими — это еще куда ни шло, а тут никаких заслуг, никаких достоинств — и на тебе, «высшая раса». В своей книге «Пятое Евангелие» я уже растолковывал, что значит избранность в религиозном, христианском понимании:

    «Что значит быть избранным, аристократом духа? Библия никогда не связывала аристократизм с происхождением, несмотря на то, что сей предрассудок в те времена был гораздо более популярен, нежели сейчас. Наоборот, Библия учит, что нельзя быть “избранным” только благодаря факту своего рождения. Сколько в Священной истории детей Авраамовых, рожденных от матери еврейки, оказывались отверженными, не выдержав личного теста избранности. Иисус в своей притче о брачном пире, разъясняя понятие “избранности”, показывает, что на пир Царь зовет всех и каждого, но не все соглашаются прийти, потому что “много званных, но мало избранных” (Мф. 22:14), т. е. мало тех, кто откликнулись на призыв». Иными словами, избранные — это те, кто готов принять на себя «иго Небес», нести свой «крест», принести себя в жертву. Евреи, конечно же, категорически не согласны с этой трактовкой, мол, нет, Бог не всех зовет, но только нас, евреев, гои ему и даром не нужны. Их право, конечно, думать, как они хотят, но и мы сохраняем за собой право считать всякую «избранность», не основанную на каких-либо объективных достоинствах или заслугах, расизмом.

    Еврейство как раса

    В предыдущей своей работе, разъясняя, что подразумевают под «расой» нацисты, я цитировал «Политическое завещание» Гитлера, где тот писал: «Наша расовая гордость не агрессивна, пока она не касается еврейской расы. Мы употребляем термин, еврейская раса для удобства, хотя в действительности и с генетической точки зрения такого явления, как еврейская раса, просто нет. Тем не менее есть группа, к которой этот термин может быть применим и существование которой допускают сами евреи. И именно эту группу человеческих существ мы называем еврейской расой. Отметим, что это не религиозное сообщество, хотя еврейская религия используется этой группой как наклейкой. Еврейская раса — прежде всего абстрактная раса ума. Она объединяет как наиболее рьяных атеистов, так и самых убежденных, искренних верующих. Объединяет их и факт многовекового преследования, хотя евреи забывают, что они сами провоцируют эти преследования. Следует отметить, что евреи не обладают теми антропологическими характеристиками, которые определили бы их принадлежность к однородной расе. Однако нельзя отрицать, что у любого еврея в мире наличествуют несколько капель чисто еврейской крови. Если бы это было не так, не имелось бы никакой возможности объяснить присутствие определенных физических черт, присущих всем евреям от варшавского гетто до марокканского базара — безобразный, хищный нос, жестокие грязные ноздри и т. д. Раса ума являет собой нечто более цельное, более прочное, чем обычная раса. Перевезите немца в Соединенные Штаты — и вы превратите его в американца. Но еврей остается евреем, куда бы он ни перемещался, остается существом, которое ни одна окружающая среда не может ассимилировать. Характерная особенность умственного устройства его расы позволяют ему оставаться невосприимчивым к процессам ассимиляции». Здесь Гитлер отчасти прав, обнаруживая в евреях качественно отличающуюся от гоев расу (по уму), и отчасти он лицемерит, когда пишет, что евреев «ни одна окружающая среда не может ассимилировать». Правильно было бы сказать: «не хочет ассимилировать» или «не хочет ассимилироваться сама», даже и не пытаясь как-либо приобщить свой ум к еврейскому. Но это уже вина не евреев, а «окружающей их среды». У самого Гитлера была прекрасная возможность ассимилировать евреев и тем самым покончить с еврейским вопросов, только для этого надо было вместо крематориев построить такие печки, в которых были бы сожжены все документы, так или иначе свидетельствующие о национальной принадлежности граждан Германии, уравнять всех их в правах, но он этого сделать почему-то не захотел. Что ж, «раса ума», так раса ума, но принадлежность к сей «расе» я бы все-таки идентифицировал именно по уму, а не по документам.

    Впрочем, не только антисемиты относят евреев к особой расе, о евреях как о расе говорил Теодор Герцль, неоднократно этот термин упоминал в своих статьях Владимир Жаботинский и др. Но в те времена под «еврейской расой» подразумевалась определенная группа людей, в принципе, сродная основному населению, хотя и отличающаяся своим образом жизни, традициями, культурой, вероисповеданием, чисто по своей прихоти, как думали евреи, или по своему заблуждению, как думали христиане, и конечно, никто тогда, вплоть до Гитлера, не заикался о том, что это генетически какой-то особый вид человека или даже отдельный народ.

    Раса, поскольку она является (в нашем смысле слова), скорее, идеей, а не объективной реальностью (порой даже предрассудком), в отличие от народа и нации, не является сама по себе составляющей частью еврейства, так же как не является таковой еврейство как парадигма и еврейство как конфессия. Однако, наряду с последними, раса является одним из факторов, объединяющих евреев в организацию (независимо от того, говорят они это слово или нет, евреи много чего не говорят, но делают), поэтому такую организацию можно назвать расистской, что, по сути дела, является синонимом слова «раса» как реальности субъективной (порожденной воображением субъекта), но в тоже время и вполне объективной, т. е. существующей как симулякр, ибо в таком качестве еврейство реально является субъектом конфликта на расистской почве, ведь, как еще писал К. Маркс, идея, овладевшая массами, становится материальной силой, а потому, вполне может быть причиной еврейского вопроса. Но является ли таковой еврейский расизм? Нам очень не нравится расизм, никакой, однако и здесь наш контрольный вопрос также дает отрицательный результат — отнюдь не всегда расизм приводит к конфликтам. Кто-то не хочет с кем-то смешиваться — ну и Бог с ним, — скажут все нормальные люди, пусть себе живет своей жизнью, нам то что? Да, правильно, — скажут те антисемиты, что хорошо знают евреев, — если бы евреи жили своей жизнью, мы бы на них не обращали никакого внимания, но в том-то и дело, что они пытаются жить нашей жизнью, везде и всюду втираются в доверие, хотят выглядеть везде «своими», но таковыми так никогда и не становятся; что, мол, за двуличность, что им в конце концов от нас надо? — Когда-нибудь мы ответим и на этот вопрос, пока же скажем, что не только евреям что-то нужно от гоев, но и гоям евреи также нужны, более того, они во многом суть именно гойское порождение, гойская изнанка и гойская вина. Более того, евреи только потому и существуют, что существуют нуждающиеся в них гои. Подробно мы поговорим об этом ниже, когда будем рассматривать другую сторону конфликта — гойство, пока же скажем, что к конфликту приводит не расовая обособленность евреев, а наоборот их внутренняя близость к гоям, как будто это какая-то интегральная часть гойства. В сущности, евреи есть не кто иные, как особо выделившиеся привилегированные гои. Из гоев вышел первый еврей Авраам, из гоев-прозелитов еврейство всегда пополняло свои ряды, и можете не сомневаться, еврейство возникнет даже там, где гоями удастся достигнуть «юденфрай» — страна, свободная от евреев, идеал нацистов, ибо, как сказано еще Иоанном Крестителем: «и не думайте говорить в себе: "отец у нас Авраам", ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Мф. 3:9).

    Как бы там ни было, понятие «раса», как его ни понимай, не является политическим понятием, потому еврейство, будь оно только расой, не могло бы выступать субъектом какого-либо политического конфликта, но оно таковым выступает именно потому, что имеет свои политические интересы, противоположные гойским, и в то же время не слишком стремится к национальной независимости от последних. Более того, потому «антисемиты» и не любят евреев, что считают их «паразитами», «захребетниками» или, как написал Шульгин: «евреи суть сильная нация, очень бесцеремонно проталкивающаяся «наверх» в каждой стране». В этом качестве еврейство представляет собой особую действующую среди гоев организацию, цель которой отнюдь не защита от гоев, но наоборот всяческое использование их в своих интересах, дабы жить и богатеть за их счет. Поскольку официально такие цели евреями нигде не декларируются, но так или иначе де-факто исполняются скрытыми теневыми путями в обход демократических принципов и писаных законов, то такую организацию можно назвать преступной, хотя и не всегда действующую против официальных гойских властей, а нередко и в прямом антинародном заговоре с последними. Именно в таком образе предстает еврейство в знаменитых «Протоколах Сионских мудрецов» и в трудах разных антисемитов т. н. «конспирологического» направления, хотя далеко не все антисемиты видят в еврействе тайную организацию, вынашивающую планы по захвату мира. Но, как у первых есть некоторые основания так считать, так и у вторых отвергать их гипотезу, поэтому мы должны будем рассмотреть обе эти точки зрения. Но прежде посмотрим, можно ли вообще к какой-либо группе людей применять термин «теневая организация».

    Теневые организации

    Когда кто-нибудь заикается о конспирологии: теневых организациях и тайных заговорах, то оппоненты чаще всего начинают подозревать его рассудок в паранойи или мании преследования. Так, например, в качестве послесловия к книге Нормана Кона «Благословение на геноцид» издателями приводятся высказывания некоего врача-психиатра Черняховского Д. А. «Как практикующему врачу мне постоянно приходится сталкиваться с психопатологией конкретных пациентов. Читая книгу Нормана Кона, я еще раз убедился, что паранойяльные признаки могут быть присущи не только отдельным людям, но и некоторым общественно-политическим движениям в целом». Некоторые свой диагноз ставят уже и не только «движениям в целом», но и народам в целом, гоям в целом, как только их взгляды на еврейство в чем-то начинают расходиться с точкой зрения, навязываемой евреями: «мы народ, мы нация, мы религиозная община, ничем не отличающиеся от других народов, наций и общин». Особенно интересна в этом отношении книга, написанная неврологом академиком Я. Ю. Попелянским «Размышления об антисемитах. С любовью…». Идея ее такова: нечего с антисемитами дискутировать, их надо просто лечить — ничего более грязного и бредового отродясь не читал (это я с «любовью» говорю). Представляю, какой бы поднялся шум, если бы кто-нибудь написал подобную книгу против евреев, а почему бы и нет? Еврейство — это тоже своего рода диагноз, ибо еврейская идея, оголтелый еврейский национализм есть не идея, а обсессия (навязчивая идея). Я думаю, все-таки не спроста советскую психиатрию на Западе в свое время осудили как преступную форму борьбы с инакомыслием, и г-да Попелянские, Черняховские со товарищи, я думаю, из той же школы. Ну хорошо, допустим, по некоторым признакам профессиональному психиатру удалось установить паранойю у Нилуса, хотя «Протоколы» писал вовсе не он, а он в них лишь уверовал, но говорить серьезно о «психических эпидемиях» и «психической инфекции» может разве что шарлатан, а не дипломированный врач. К тому же ему можно возразить и таким афоризмом: «Если у вас даже мания преследования, это еще не значит, что вас не преследуют». Увы, преследования в нашем грешном мире отнюдь не редкость. Мы имеем самый разнообразный преступный мир, мафии, спецорганы, международные террористические организации, масонство, и на этой благодатной почве вырастали и будут расти всякого рода заговоры. Мы не будем здесь их подробно рассматривать, дабы и нас не упрекали в паранойе, ограничимся лишь тем, что установим: они бывают.

    Еврейство как теневая организация

    Больше всего не любят евреи, когда кто-то говорит о еврействе как об организации; сама болезненность восприятия подобных утверждений говорит о том, что свою организованность евреи пытаются всячески скрыть как нечто постыдное. Точно так же многие из них, живя в диаспоре, скрывают свою национальность или, по крайней мере, стараются ее не афишировать. В качестве аргумента, якобы опровергающего организованность еврейства, приводят афоризм: «где два еврея, там три мнения». Но стоит кому-то сказать нечто критическое о еврействе, хотя бы утверждение об их единстве, как вы тут же увидите это самое единство в единодушном отрицании сего утверждения. Если евреи нация, то почему, спрашивается, они стесняются своего национального единства? Наоборот, все нации гордятся своей сплоченностью (израильтяне сплоченностью тоже гордятся, но если в наше время евреи где и представляют собой нацию, то только в Израиле или в лоне сионистского движения, в диаспоре же все евреи на словах стараются солидаризироваться с интересами «титульных наций» как «россияне еврейского происхождения» или «немцы Моисеева Закона» и т. п., иначе им трудно было бы объяснить этим нациям, что, собственно они забыли в их странах, когда их еврейская нация давно уже имеет свою государственную независимость в лице государства Израиль).

    Евреям же не-сионистам национальная независимость не нужна — это ясно, что же им тогда нужно? Одни говорят, что им нужно мировое господство, другие, например Валерий Емельянов, уверяют, что цель евреев служить сатане, сами же евреи верят, что они служат Всевышнему. Вопросу о целях еврейства как организации посвящена книга Александра Севастьянова «Чего от нас хотят евреи», в которой он доказывает: «Америка — тот идеал, равняясь на который, евреи намерены строить и уже строят свое российское бытие. Естественное для нас чувство презрения к этой безнациональной стране, оторванной от традиций Старого Света, погрязшей в правовом демохристианском идиотизме и иных системных пороках, для них — дико, кощунственно. Превратить Россию во второй оплот мирового еврейства, в новую Америку (как в смысле комфортного и обеспеченного положения евреев, так и в смысле руководства страной) — их заветное упование, неуклонно осуществляемое». — Может быть, и так, однако мы должны здесь заметить, что превращение России в Америку — мечта не одних только евреев (даже Хрущев об этом в каком-то смысле мечтал), поэтому, если такая цель и является объектом конфликта с некоторыми национал-патриотами, типа Севастьянова, то уж никакого отношения не имеет к объектам рассматриваемого нами еврейского вопроса. Но это еще не все, далее Севастьянов пишет Более конкретно: «стратегическая сверхзадача, определяющая поведение в целом евреев в России, опознана и сформулирована: интегрироваться в российское общество и российскую элиту, сохранив и укрепив еврейскую идентичность, ради упрочения своей экономической и политической власти в стране». — Прекрасно! Это уже что-то специфически еврейское, однако и в этом ничего предосудительного мы не находим. Всякая организация стремится к упрочению своих позиций для более успешной реализации своих целей, каковы бы они ни были. Цели, говорят, оправдывают средства, но объектами конфликтов являются не цели (хотеть никому не возбраняется), а именно средства, т. е. как добивается та или иная организация своих целей, законными путями или преступными. Поэтому нас здесь интересует второй аспект: является ли еврейство преступной организацией.

    Само собой разумеется, обвинения в преступлениях бывают справедливыми, а бывают и клеветническими, и евреи здесь не являются исключением. Поэтому давайте еще раз обратимся к фактам наиболее типичных обвинений и попробуем в них разобраться (в прежней нашей работе «Еврейский вопрос» глава, посвященная этой проблеме называлась «На воре шапка горит», и хотя взгляды автора с тех пор претерпели некоторые изменения, кое-что из этой главы нам придется здесь повторить).

    Еврейство как преступная организация, правда или ложь?

    Как только горбачевская перестройка ослабила вожжи идеологической цензуры, тут же прилавки книжных ларьков были заполнены Библиями, Коранами, Бхагавадгитами и среди всей этой древней премудрости частенько замелькала брошюра с названием, претендующим на исторический памятник: «Протоколы Сионских Мудрецов». Правда, не каждый интеллектуал-книголюб понимал, зачем ему нужен сей бестселлер, однако сомнительному товару быстро сделали рекламу евреи и антисемиты. Особенно настойчиво добивалось переиздания «Протоколов» общество Память, почти сделав их манифестом своей организации. Еврейские же организации, вместо того, чтобы проигнорировать эту старую макулатуру, давно потерявшую актуальность и сенсационность, или, наоборот, предложить: «Почитайте и убедитесь, какой дурью занимаются наши противники», стали усиленно добиваться запрещения издания этой книги и изъятия ее из продажи, чем оказали значительное содействие ее распространителям, возбудив у равнодушных обывателей нездоровый интерес. Более того, ряд еврейских публицистов, поддавшись на провокацию, повели себя так, как будто «на воре шапка горит», принялись усиленно исследовать сей материал с явно тенденциозным уклоном, причем в своих оправданиях переходят всякую разумную меру: «Протоколы» — и фальшивка, и плагиат, и вообще мы к ним никакого отношения не имеем. Это чем-то напоминает известный анекдот:

    — Абрам, ты брал у меня целый таз, а вернул его с дыркой.

    — Во-первых, я брал у тебя таз с дыркой. Во-вторых, я отдал тебе таз без дырки. А в-третьих, никакого таза я у тебя не брал!

    В печати стали появляться банальнейшие статьи, доказывающие подложность «Протоколов» и непричастность к ним евреев. Рассмотрим некоторые из них.

    Многие исследователи, говоря о «Протоколах», ссылаются как на один из самых серьезных и фундаментальных трудов по этому вопросу, на книгу Нормана Кона «Благословение на геноцид». На мой же взгляд, кроме обилия всевозможной исторической информации, вычерпанной из старых архивов, слухов и сплетен о тайной деятельности царской охранки, что действует магически на недалекие умы, ни одной собственно критической мысли сей труд не содержит. Для настоящего критика вопрос, кто написал то или иное произведение, по каким побудительным мотивам и по чьему заказу, всегда отодвигается на последнее место. Для него важно содержание и тот эффект, который оказывает сие творение на общественное сознание. Но для Кона это ровным счетом ничего не значит, и все внимание его анализа сводится к двум абсурднейшим и противоречащим друг другу тезисам. Первый: «Протоколы» — фальшивка; второй: «Протоколы» — плагиат; как будто, доказав их, можно с уверенностью утверждать, что еврейство не является преступной организацией, стремящейся к мировому господству. Я бы не стал критиковать Кона, если бы эти два некритически принятых умозаключения не повторяли бы как попугаи вслед за ним тысячи ревностных борцов с антисемитизмом. Здесь можно перефразировать слова Николая II, сказанные, правда, в обратном смысле: «…нельзя чистое дело защищать грязными способами».

    Что такое фальшивка? — Я пишу свое сочинение и выдаю его за произведение другого автора.

    Что такое плагиат? — Я переписываю чужое произведение и выдаю его за свое.

    Ни того ни другого в «Протоколах» нет. В первом случае наш критик даже забывает указать, фальшивость какого именно «оригинала» он пытается выявить, может быть, некое тайное сочинение Теодора Герцля, Ахад ха-Ама, Нордау? ОК, есть и такие предположения, но об этом можно спорить с Нилусом, мадам Лесли Фрей и прочими почтенными оппонентами, но не с «Протоколами», которые никаким намеком ни к Герцлю, ни к сионистскому движению себя не причисляют, а потому и сама постановка вопроса о «подлинности» «Протоколов» представляется весьма абсурдной. Когда говорят о подлинности чего-то, то указывают, чего именно, например: «это подлинный Ван Гог», «это настоящий Моцарт», «это работа самого Страдивари», но нонсенс сказать: «это настоящая картина» — да, сами видим, что не скульптура; «это классическая соната» — да, похоже, что не рок-н-ролл; «это подлинная скрипка» — а кто говорит, что баян? Точно так же можно сказать: «эти протоколы подлинные» — да, рзумеется, они и есть протоколы, а не любовные сонеты; «их автором является подлинный аноним» — у кого-нибудь есть возражения против сего утверждения? Все, что существует, то и подлинно, ибо является самим собой, а не чем иным. Вот перед нами «Протоколы», чьи они, мы не знаем, но нельзя не принимать их такими, какие они есть, как бы ни было трудно найти для них соответствующую классификацию. Из их содержания даже нельзя установить (и это также не пытается сделать Кон), дух какого именно направления в еврействе пытается извратить «фальсификатор»? Мы, со своей стороны, конечно, можем сказать, что извращены там дух европейской демократии и дух интеллигентского либерализма, но считать их специфически еврейскими направлениями мы не имеем никакого права. Второй тезис: «Протоколы» — плагиат, как мы сказали, противоречит первому, ибо плагиат подразумевает существование оригинала, а фальшивка, наоборот, его отрицает, тогда, стало быть, тот «оригинал», с которого списаны «Протоколы» и есть фальшивка. Но в данном случае, если даже «Протоколы» суть плагиат, то по своему значению намного превосходят «оригинал», о существовании которого, вероятно, никто бы и не вспомнил, не раскопай его некий корреспондент газеты «Таймс» своим дотошным «анализом». «Параллельные места», которые «находит» (после «Таймс») Кон в «Протоколах» и памфлете Мориса Жоли «Диалог в аду», представляют собой довольно-таки общие тривиальные мысли, которые нетрудно отыскать у многих авторов нигилистического мировоззрения. Эти аналогии весьма натянуты и неубедительны в плане обвинения в прямом плагиате. Точно так же можно обвинить в плагиате и самого Жоли. Возьмем, к примеру, пару отрывков:



    Возможно, что автор «Протоколов» читал книгу Жоли, возможно, читал и Макиавелли, и Ницше и других разрушителей традиционной морали (хотя совершенно очевидно, что не читал Талмуда, да и с сионистами, похоже, знаком лишь понаслышке). Сии модные идеи нашему «фальсификатору», судя по всему, пришлись не по душе, но запали в память как нечто негативное, что и нашло выражение в гротескном виде в его пародии. Но где же здесь плагиат? Владимир Бурцев, например, в своей книге «Протоколы сионских мудрецов» — доказанный подлог» даже усматривает параллели отдельных фраз «Протоколов» с Платоном, Аристотелем, Полибием, с работами английских экономистов Джона Грея, Джона Фрэнсиса Брея, известных идеологов разного политического толка XIX века, таких, как Прудон, Победоносцев [1], Гужено де Муссо, знаменитого антисемита Дрюммона и, конечно же, Макиавелли. Если следовать логике Кона, то не есть ли сама книга «Благословение на геноцид» простой плагиат с Бурцева, с материалов суда в Берне в 1933 году, с журналиста Филиппа Грейвса, впервые опубликовавшего сравнения Протоколов с памфлетом Жоли в газете «Таймс» от 18 августа 1921 года, или где-нибудь у Кона можно найти хотя бы одну оригинальную мысль?

    Впрочем, читая наших аналитиков, можно придти к выводу, что плагиат тоже разный бывает. Интересный, например, упрек делает Бурцев авторам «Протоколов»: «Подделыватели не сочли нужным «плагиировать честно» — воистину «перл» — попытка преподнести нам этический кодекс подлогов, доносов, провокаций и клеветы. Но самое интересное в другом: даже сей нонсенс плагиирован, сравните, например, что пишет по этому поводу предшественник Бурцева Ю. Делевский в книге «Протоколы Сионских мудрецов (История одного подлога)»: «Подделыватели не сочли нужным «плагиировать честно». Похоже да? Не удивляйтесь, вся глава книги Бурцева «Главный источник плагиата-подлога «Сионских протоколов»: книга Мориса Жоли» (и не только она) слово в слово совпадает с VII-й главой книги Ю. Делевского, которая лишь чуть иначе называется: «Главный источник плагиата-подлога: «Диалог» Мориса Жоли». Уловили отличие? Там «книга», здесь «Диалог», посмотрите по тексту, может быть, и другие расхождения обнаружите. Кому кого в плагиате обвинять? Воистину Бурцев дает нам классический пример «честного плагиата» слово в слово! Но, говоря о «Протоколах», следует заметить, что о настоящем плагиате может идти речь только тогда, когда нарушены чьи-то авторские права, но ни Кон, ни Бурцев, ни Делевский не являются оригинальными собственниками копирайта «украденной идеи», их ближайшими родственниками или уполномоченными представителями подлинных авторов.

    Что же тогда представляют из себя «Протоколы»? — Ничто, блеф, провокационный розыгрыш агентов тайной полиции, предназначенный для конкретной оперативной работы — проверки «на вшивость» определенных, интересующих разведывательные органы лиц, может быть, даже и самого царя. Никто из сторонников версии «подлога-плагиата» не отрицает, что первоначально «Протоколы» не предназначались для широкой публикации и получили распространение уже много лет спустя после их создания благодаря тому, что каким-то образом попали в руки «параноику» Нилусу и ему подобным. Может быть, «Протоколы» как раз и предназначались для того, чтобы выявить таких, как он. Подобными методами всегда пользовались и будут пользоваться все службы безопасности, и никто это не называет ни подлогом, ни плагиатом. Ведь полиции-то ясно, что ни один честный человек на эту удочку не клюнет.

    А теперь давайте поиграем в «шпионский детектив». Даю вам самую привлекательную роль: вы — шпион-провокатор. Вы засланы «нашими» во вражескую страну с особым заданием: распространять в среде противника дезинформационные слухи и с их помощью вербовать на свою сторону агентов. Вы должны сочинить нечто, что на шпионском жаргоне называется «легенда». Конечно, вы понимаете, что ваша «легенда» — ложь, но если вы не хотите провала операции, ваша ложь должна быть прежде всего правдоподобна, и более того, яркая, экспрессивная, поражающая воображение. Поэтому для ее создания вы, естественно, будете использовать как реальные факты, так и вымысел, и, может быть, даже обратитесь к прототипам из художественной литературы. И что у вас получится? — Фактическая ложь, но с абстрактной и художественно-реалистической точки зрения — правда. Поэтому-то наши «Протоколы» в свое время и стяжали себе такой грандиозный успех, что содержат в себе реализм, и называть их «бесталанным подлогом», как это делают Делевский и иже с ними, я бы воздержался.

    С юридической же точки зрения обвинять в чем-либо «Протоколы» как ответчика за то, что-де они на свете существуют и вызывают интерес у читателей, вообще полный абсурд и противоречит всяким правовым нормам. Предположим, кто-то напишет протокол заседания шайки воров, где разрабатывается план ограбления банка. Этот «документ» попадает в руки полиции, не зная его истинного происхождения, естественно, у нее может возникнуть подозрение о тайном действии преступной организации. На то она и полиция, чтобы ко всему и вся относиться с презумпции виновности, быть начеку. Но пока банда не обнаружена, кто на основании анонимного документа, без подписи и печати может предъявить иск и к кому? Но, если идиотам приходит в голову на основании «Протоколов» предъявлять иск к своему соседу-еврею, то ведь на то они и идиоты, им же закон не писан. Почему идиотским проблемам должны посвящаться судебные заседания? Каждому нормальному человеку ясно, что такой «документ» как «Протоколы», по сути дела, не представляет никакой партии, ни общественной организации, ибо всякая организация — тайная, не тайная, чей Устав не зарегистрирован в МВД того или иного государства, есть неформальное сборище и всякий ее «официальный» документ есть не более как филькина грамота. Но как документ эпохи «Протоколы», так же как и «Mein Kampf», и «Краткий курс истории ВКП(б)» останутся в истории навсегда, а из истории, как и из песни слов не выкинешь. По словам Олега Платонова: «За столетие Сионские протоколы были изданы сотни раз почти на всех языках мира. По объему массовых тиражей они уступают только Библии и сочинениям В.И. Ленина, став одной из самых читаемых книг XX века» (Загадка Сионских протоколов).

    В определенном смысле «Протоколы» стали своего рода «священным писанием» для антисемитизма XX века. Отношение евреев к «Протоколам» можно сравнить с их отношением к христианским Евангелиям, в которых они обвиняются в распятии Христа. Аргументы, доказывающие непричастность евреев к преступной программе «Сионских мудрецов», столь упорно муссируемые Коном и иже с ними, напоминают мне «расследования» Хаима Коэна о непричастности евреев к распятию Иисуса, о котором я писал в VI части своего «Пятого Евангелия». Я заметил тогда, что Коэн играет роль адвоката, которого никто не нанимал, ибо тех евреев, которые выступают на стороне Иисуса, и так никто ни в чем не обвиняет, а те, кто готовы распять Христа и сегодня, — не нуждаются в адвокате. Хотелось бы знать, что бы изменилось в пользу тех, кто считает «Протоколы» «подлинными», если бы удалось доказать, что существует какая-то неформальная масонская — не масонская организация подонков, стряпающая в своей среде подобные бредовые документы? Каким образом можно установить связь с этой жалкой подпольной группкой авторитетных сионистских деятелей и других видных политиков, действующих вполне открыто и официально? Предположим даже, что в глубине души, кое-кто из них симпатизирует сей маниакальной программе (хотя намного более вероятно, что ей симпатизируют как раз те, кто пытается доказать ее «подлинность»), признайся он в таких симпатиях в любом приличном обществе, даже в чисто еврейском, никакие бы его связи и деньги не сохранили бы его реноме и политическую карьеру.

    Тем не менее, для нас очевидно, что «Протоколы» написаны не еврейской рукой, более того, их следы ведут прямо в Россию, в глубину ее классовых противоречий, к еврейскому вопросу имеющими весьма отдаленное отношение. Почему мы исключаем, что автор «Протоколов» еврей? Давайте оставим мудреные доводы Кона и Бурцева и попробуем провести свой небольшой независимый анализ.

    Да, возможно, конечно, что появится на белом свете какой-нибудь маньяк, вроде соловьевского Антихриста, который пожелает подчинить себе мир и осуществить нечто подобное тому, что описано в «Протоколах» (что интересно, Владимир Соловьев написал свои «Три разговора» с «Повестью об Антихристе» в те же годы, что были созданы «Протоколы»; у Антихриста примерно те же цели, что и у Сионских мудрецов, но Соловьева почему-то никто параноиком не считает, только, наверно, потому, что ясно не указал национальность Антихриста), можно допустить, что этот маньяк и его единомышленники по стечению обстоятельств окажутся и еврейской национальности (далее мы объясним, что для настоящего текста «Протоколов» даже такое предположение исключается), но тогда этим заговорщикам пришлось бы объявить себя создателями новой религии и отречься от всякой связи, как с иудаизмом, так и с еврейством. Каждый еретик пытается обосновать легитимность своей ереси аллюзиями на религию-предшественницу или на какое-нибудь общепризнанное базовое учение. Как известно, и у марксизма есть свои «три источника», даже отпетый циник и нигилист Гитлер в основополагающих принципах доктрины апеллировал и к религии, и к культурным традициям, и спекулировал на понятиях «высшей справедливости», например, в «Майн Кампф» он писал: «Ныне я уверен, что действую вполне в духе творца всемогущего: борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело божие»; «Перед богом мы будем чисты потому, что люди, как известно, вообще рождаются на земле с тем, чтобы бороться за хлеб насущный, и их позиция в мире определяется не тем, что кто-либо им что бы то ни было подарит, а тем, что они сумеют отвоевать своим собственным мужеством и своим собственным умом»; «Мы совершенно спокойно относимся к приговору, который вынесут нам судьи нынешнего государства. Недалеко время, когда история, эта богиня высшей справедливости и действительной правды, с улыбкой разорвет ваш приговор и будет считать нас целиком и полностью оправданными». В «Протоколах» же мы ничего подобного не видим, один голый, отрицающий как Бога, так и справедливость, цинизм.

    Допустим, что эту программу писал еврей-еретик, тогда возникает вопрос: кому она адресовалась? Надо думать, что евреям, причем узкому кругу посвященных евреев. Однако создается впечатление, что адресат «Протоколов» вообще не евреи, уж слишком там все подробно растолковывается, разъясняются элементарные принципы взаимоотношений евреев между собой и евреев с гоями, которые, казалось бы, каждый рядовой еврей должен бы усвоить с молоком матери. Эти отношения настолько четко и ясно регламентированы Галахой, что практически исключается их какое бы то ни было вольное толкование даже самими «Сионскими мудрецами». В этом смысле «Протоколы», хотя бы и в виде перевода, написаны не на еврейском языке — ни одной цитаты из Талмуда, ни одной ссылки на Священное Писание, ни одного упоминания прецедентов еврейской истории! В каком хедере или ешиве учился сей «мудрец»? Надо думать, что у евреев, тем более для заговора, нашлась бы своя символика, основанная на эзоповом языке Талмуда, понятном всем, кто похаживает иногда в синагоги. Напротив, «мудрецы» говорят простым примитивным языком с однозначными лозунгами, например, написано: «Наше право — в силе» (1-й протокол), или: «Истинная сила не поступается никаким правом, даже Божественным: никто не смеет приступить к ней, чтобы отнять у нее хотя бы пядь ее мощи» (22-й протокол) — ха-ха, ну разве напишет так еврей, даже самый прожженый негодяй и лицемер всегда скажет: «Наше право от Бога»; далее: «Было время, правила вера» (у гоев в «золотые времена»), …«При такой вере народ был бы управляем опекой приходов и шел бы смиренно и кротко под рукой своего духовного пастыря, повинуясь Божьему распределению на земле. Вот почему нам необходимо подорвать веру, вырвать из уст гоев самый принцип Божества и Духа и заменить все арифметическими расчетами и материальными потребностями», — это еврей будет с такой уважительной ностальгией отзываться о христианской религии! а сравнение святого народа Божиего с каким-то «Символическим Змием» (3-й протокол) или с волками: «Гои — баранье стадо, а мы для них волки» (11-й протокол), в то время как всем известна Библейская аллегория народа Божиего с овцами: «Он есть Бог наш, и мы — народ паствы Его и овцы руки Его» (Пс.94:7); «вы — овцы Мои, овцы паствы Моей» (Иез.34:31) и т. п. Настоящие евреи никогда бы не простили подобной ереси, скажи такое даже сам Ришон ле-Цион, Любавический ребе или Виленский гаон, не простили бы и подстрекательства на убийство, разврат, соучастие в гойских вакханалиях: «…наши женщины в местах гоевских увеселений. К числу этих последних я причисляю и так называемых "дам из общества", добровольных последовательниц их по разврату и роскоши» (1-й протокол), ибо по Галахе, сии «средства» не оправдываются никакими святыми целями. Не приняли бы евреи и глумление над бедняками и рядовыми тружениками, даже гойскими, чем постоянно бравирует автор программы, потому для нас очевидно, что единственная цель подобных «перлов» вызвать возмущение не слишком проницательных читателей.

    С другой стороны, заметьте, что «Сионские мудрецы» практически не упоминают о преступлениях гоев по отношению к евреям, сказали уж хотя бы о еврейском вопросе или об антисемитизме, о чем евреи говорят постоянно. Получается, что с их точки зрения, все гои вполне хорошие ребята, слегка глуповатые, правда, но никакой опасности для евреев не представляющие, даже наоборот, народный антисемитизм заговорщики умело используют в своих целях: «…их антисемитизм нам нужен для управления нашими меньшими братьями» (9-й протокол). Истина, однако, в том, что так думать об антисемитах может лишь сам антисемит и больше никто.

    Исходя из этого, мы можем заключить, что сей гротеск предназначался для публики, которая близко не знает ни евреев, ни иудаизм, только такого рода читатели могут поверить, что сия ересь якобы исходит из природы иудаизма.

    К гойским корням протоколов приведет нас также элементарный классовый анализ, если мы поставим простой вопрос: против кого написано это сочинение? И тогда мы увидим, что собственно еврейский вопрос стоит в «Протоколах» на последнем месте, ясно, что их цель — прежде всего дискредитировать революционно-демократическое движение, набиравшее в то время силу в России и в Западной Европе. Если взглянуть на «Протоколы» как на антиидею и перевести негатив в позитив, то нетрудно определить, интересы какого класса защищает сей памфлет. Однако не следует думать, что главная цель этого сочинения — оклеветать евреев. Цель — запугать народ и дискредитировать в глазах обывателей прогрессивную национальную, отчасти, может быть, и еврейскую, интеллигенцию и все те силы, которые посягают на власть попов, национальных помещиков и чиновничества, но собственно еврейский вопрос играет здесь второстепенную роль. Он несет на себе как бы функцию сказки про Бармалея, которой иногда родители пугают непослушных детей, сами же не придают ей при том серьезного значения. В иных случаях в низкокультурной среде в России своих детей пугали цыганами или евреями, а в Израиле роль Бармалея постоянно играет араб, но и здесь ясно, что спор идет не между народами, а между родителями и детьми.

    Более того, по нашему мнению, следы «Протоколов» ведут не во Францию, как полагают некоторые исследователи, и ни в какую-либо иную европейскую страну, а прямым путем в Россию. Так, например, в третьем протоколе говорится, что народ, по провокационному внушению евреев, питает «вражду ко всем сословиям, которые он считает выше себя, ибо не понимает значения каждого сословия». Спор о значении сословий был актуален в то время только для России, ибо после Французской революции, формально сословная проблема в Европе уже не стояла на повестке дня. Далее, о российском авторстве свидетельствуют и частые выпады против науки и ученых: «…обратите внимание на подстроенные нами успехи дарвинизма, марксизма, ницшетизма. Растлевающее значение для гоевских умов этих направлений нам-то, по крайней мере, должно быть очевидно». Всем известно, что европейская наука начиная от Аристотеля, вплоть до новейшего времени (времени создания «Протоколов») развивалась без какого-либо участия евреев, хотя попы испокон веков ненавидели ученых, но из второго протокола оказывается, что всю науку европейцам внушили евреи для их морального разложения. Однако европейцы после ряда конфузов с Коперником и Джорджано Бруно давно уже оставили ученых в покое и теории Дарвина, Ницше и Маркса принимали относительно спокойно. Так же и ученая интеллигенция в плане общественного порядка на Западе была достаточно консервативна (особенно Ницше). Другое дело в России, теории Ницше рождали Раскольниковых, все студенчество было сплошь радикально и атеистично. Не создав ни одной теории в науке, они повторяли как попугаи непонятные им идеи, принесенные с Запада. Эта чисто российская проблема и нашла свое отражение в «Протоколах»: «Интеллигенты гоев будут кичиться знаниями и, без логической их проверки, приведут в действие все почерпнутые из науки сведения, скомбинированные нашими агентами с целью воспитания умов в нужном для нас направлении». Если бы «Протоколы» писал какой-нибудь реакционер на Западе, то выдуманные им «мудрецы» внедряли бы «ядовитые идеи» несколько иного плана. Это была бы, вероятно, восточная философия, индийская, персидская, китайская мистика, прельстившая такие умы, как Ницше и Шопенгауэр, а также русские мессианские идеи: идеализм Толстого и Достоевского, подрывавшие трезвый материалистический взгляд на мир буржуазного общества. Встречаем мы в «Протоколах» и типичную для России проблему отцов и детей: «…молодежь их одурела от классицизма и раннего разврата, на который ее подбивала наша агентура — гувернеры, лакеи, гувернантки — в богатых домах, приказчики и проч.» (1-й протокол). О специфичности этой проблемы для России писал в «Вехах» А. С. Изгоев в статье «Об интеллигентной молодежи»: «Огромное большинство наших детей вступает в университет уже растленными. Кто из нас не знает, что в старших классах гимназий уже редко найдешь мальчика, не познакомившегося либо с публичным домом, либо с горничной. Мы так привыкли к этому факту, что перестаем даже сознавать весь ужас такого положения, при котором дети не знают детства и не только истощают свои силы, но и губят в ранней молодости свою душу, отравляют воображение, искажают разум. Не говорю об Англии и Германии, где, по общим признаниям, половая жизнь детей культурных классов течет нормально и где развращение прислугой детей представляет не обычное, как у нас, но исключительное явление. Даже во Франции, с именем которой у нас соединилось представление о всяких половых излишествах, даже там, в этой стране южного солнца и фривольной литературы, в культурных семьях нет такого огромного количества половых скороспелок, как в северной, холодной России…».

    Совершенно очевидна негативная позиция сочинителя к протестантизму, как к наиболее прогрессивному виду христианства, и наоборот, просматривается симпатия ко всему реакционному, фундаменталистскому, в особенности к русскому православию. Так, в 15-м протоколе, протестантизм однозначно определяется как изобретение «сионских мудрецов»: «В гоевских обществах, в которых мы посеяли такие глубокие корни разлада и протестантизма…, и далее: «Главное дело для незыблемости правления укрепление ореола могущества, а ореол этот достигается только величественной непоколебимостью власти, которая носила бы на себе признаки неприкосновенности от мистических причин — от Божьего избрания. Таково было до последнего времени русское Самодержавие — единственный в мире серьезный враг наш, если не считать Папства». Можно также исключить всякое предположение, чтобы католик был таким приверженцем русского самодержавия.

    Политические позиции «Протоколов» также отражают российские проблемы. Автор-пародист ищет аргументы в пользу защиты дискредитировавшей себя идеи «спасительного для гоев Самодержавия»: «Еще в древние времена мы среди народа крикнули слова "свобода, равенство, братство", слова, столь много раз повторенные с тех пор бессознательными попугаями, отовсюду налетевшими на эти приманки, с которыми они унесли благосостояние мира, истинную свободу личности, прежде так огражденную от давления толпы. Якобы умные, интеллигентные гои не разобрались в отвлеченности произнесенных слов, не заметили противоречия их значения и соответствия их между собою, не увидели, что в природе нет равенства, не может быть свободы, что сама природа установила неравенство умов, характеров и способностей» (1-й протокол). Этим тезисом выражено скептическое отношение автора к демократическим химерам, философски обоснованное аналогией с природой, но он забывает упомянуть, что в природе также очень много чего нет, ни прав, ни обязанностей, ни долга, ни суда, нет в том числе и столь почитаемого им этатизма, ведь что такое монархия и родовая аристократия, как не отрицание свободной борьбы индивидуумов за первенство? Это, по-нашему, еще один аргумент в пользу российского происхождения «Протоколов», ибо где еще могли носиться с идеей самодержавия, как не в России такие как Пуришкевич и иже с ними? В Европе к этому времени идея монархии полностью изжила себя даже в наиболее правых националистических кругах. Вот что, например, об этом писал Гитлер: «Если бы институт монархии всецело зависел только от личности монарха, тогда монархический режим пришлось бы считать худшим из мыслимых режимов. Ибо надо открыто признать, что лишь в очень редких случаях монархи являются действительно выдающимися мудрецами и образцами сильных характеров. Сколько бы ни пытались представлять дело так, что все до единого монархи являются выдающимися личностями, этому поверить невозможно. Этому поверят быть может только профессиональные льстецы, но люди честные, т. е. люди наиболее ценные для государства, с негодованием отвергнут такую версию. Для людей честных история остается историей, а правда — правдой, даже и в тех случаях, когда дело идет о монархах. Нет, сочетание в одном лице великого монарха и великого человека бывает в истории настолько редко, что народы должны считать себя уже счастливыми, если снисходительная судьба посылает им монарха хотя бы только средних личных качеств» (Моя борьба). Очень мало вероятно, что прагматичные и расчетливые евреи могли грезить монархическими иллюзиями, разве что некоторые фанатики из Хабада, и то только в наши дни.

    Об аналогиях «Протоколам» в русской литературе хорошее исследование сделал Савелий Дудаков в своей книге-диссертации «История одного мифа». И в главном у нас нет никаких причин с ним не соглашаться. Он воюет против дракона шовинизма в его видах: пангерманизма, панславизма, панарабизма. Единственный упрек, который мы можем ему сделать — это то, что на этом фоне он не видит растущий еврейский шовинизм, его консолидацию с наиболее реакционными национал-патриотическими движениями России и даже исламских стран. Против кого и за кого, в итоге, воевали? Да, победивший дракона нередко занимает его место.

    И еще, если «Протоколы» «бездарный миф», почему же тогда так реалистично, со знанием дела, описывается в них заговор? Да потому, что они и в самом деле написаны «от первого лица», только эти заговорщики не евреи, а российские нацисты, также вынашивавшие планы порабощения своего народа. Это отмечает в своей книге «Протоколы Сионских мудрецов (История одного подлога)» Ю. Делевский: ««Протоколы» рисуют сионских мудрецов, как искренних поборников определенного идеала, для воплощения в жизнь которого они не останавливаются ни перед какими мерами самого преступного и чудовищного макиавеллизма. Но оказывается, что их идеал в известной степени лишь копия того, что установлено в самодержавных монархиях, в полицейских государствах, в странах, где правит цезаризм и бонапартизм». Говорят, что первым кричит «Держи вора!» сам вор. Тот класс, кто разыгрывал фальшивую карту «Протоколов», имел в своей колоде и подлинник, чьи козырные амбиции нередко выступали наружу. Представители этого класса присваивают себе эксклюзивное право формировать народ — инертную массу — по своим собственным планам и соображениям. Такова, например, книга И. А. Родионова, написанная в 1912 году, «Решение еврейского вопроса» — антисемитская по форме, но русофобская по содержанию, во всяком случае, по критериям Шафаревича [2]. Книга содержит и по приведенным фактам, и по субъективным оценкам автора весьма негативный портрет русского народа, как наиболее жалкого и ни на что не способного из всех народов мира. У этого заштатного монархиста, судя по всему, нет интеллекта как у Форда или хотя бы как у Дюринга, но зато в искренности ему не откажешь. И вот, что он пишет: «…единственный культурно-консервативный элемент в деревне — землевладельцы; их усадьбы являлись культурными очагами невежественного народа. С исчезновением этих элементов, с погашением этих очагов останется одна темная народная масса. Кому в руки она попадет? Земским врачам, фельдшерам и акушеркам, в большинстве еврейского происхождения, революционным народным учителям, кулакам-евреям, расползшимся после 1905 г. по всем городам России, третьему земскому элементу, полуобразованному, завистливому и сплошь революционному». Кто самый ненавистный враг Родионова и его «народа», может разъяснить следующая цитата: «Исступленные вопли нашей интеллигенции — этого блудного сына родины, что будто бы подъем народного образования и осуществление всевозможных «свобод» явится панацеей от всех бед и пороков — сущая ложь, напетая евреями для погибели России». — Ну кто-нибудь после этого может утверждать, что еврейский вопрос не есть вопрос классовый? И далее: «Разум народа — его верхние классы, дисциплинирующая воля и руководящий мозг — его правительство. Эти два элемента, и особенно последний, являются скульпторами, мастерами народной жизни». Сравните (Протокол № 1): «…толпа — сила слепая, что выскочки, избранные из нее для управления, в отношении политики такие же слепцы, как и она сама, что посвященный, будь он даже гений, ничего не поймет в политике — все это гоями было упущено из виду; а между тем на этом зиждилось династическое правление: отец передавал сыну знание хода политических дел, так, чтобы никто его не ведал, кроме членов династии, и не мог бы выдать его тайны управляемому народу». А лозунг: «Партия — ум, честь и совесть народа» не забыли? Не с того же ли поля ягода? — Вот и судите, чей у кого здесь плагиат.

    Впрочем, кастовые предрассудки российского дворянства и советской номенклатуры во многом сродни еврейским.

    Сам Бурцев свидетельствует: «Разве апология шпионства и доноса не напоминает реабилитации политически-сыскных дел мастерства российскими теоретиками реакции? Идея приравнения политических преступлений к уголовным, формулированная как проект для ведения борьбы с крамолою при царе иудейском, давно была осуществлена в царской России при Дурново, в царствование Александра III («Протокол» № 19). «Обезврежение университетов», проектируемое в «Протоколах», лишение их автономии, проект превращения профессоров в послушных начальству чиновников, система обезличения студенчества и изменение программы преподавания — все это было осуществлено в царской России после отмены университетского устава либерального периода 60-х годов («Протокол» № 16). Те меры обуздания или же развращения прессы, которые так усердно предлагаются в «Протоколах» (№ 12), в виде цензурного контроля, залогов, штрафов, закрытия органов печати и пр., практиковались самым беспощадным образом в самодержавной России». У этих господ «правых» есть общий родовой порок «обличать» своих собратьев из другого лагеря в тех самых грехах, в каких и сами погрязли. Так израильские «правые» громче всех кричат, когда где-то в европейской стране поднимает голову национализм, тут же приклеивая на него ярлык неонацизма, но свой национализм называют «нормальным». Израиль для евреев — это нормально, Франция для французов — это неонацизм. Только некоторые из них находят в себе смелость прямо заявить, как это сделал один из участников форума на эту тему: «Израиль спасет еврейский фашизм». Не честнее ли так же сказать: идеи «Сионских протоколов» мы, в основном, разделяем, хотя мы их и не писали; «Протоколы» против демократии — и мы тоже, Сионские мудрецы против интеллигенции — и мы; проповедуют деспотизм — одобряем, провозглашают еврейскую исключительность и расизм — на том стоим и не можем иначе. В «Протоколах» выражена квинтэссенция «житейского мировоззрения» обывателя, которое обычно не декларируется им в политических программах или философских трактатах, что не мешает ему твердо придерживаться своих убеждений и руководствоваться ими в практической жизни.

    Святые традиции «либералофобии» сохранили и современные «мудрецы правого сионизма». В их позиции по отношению к «мудрецам Сионским» имеются не столько противоречия последним, сколько идейный консонанс с ними. Поэтому, безразлично, написаны ли «Протоколы» самими евреями или нет, они являются их подлинным «Кредо», духом мирового еврейства, символом веры международной реакции, какую бы национальность она ни представляла. Найдите хотя бы одну критическую работу, которая бы рассматривала не форму «Протоколов» (кем и как написаны), а их содержание (что написано). Реакция хочет господства над миром путем уничтожения гражданских прав, политических свобод, устранения идеологических конкурентов в лице независимой интеллигенции и всякой свободной мысли. «Протоколы» — манифест всех заговорщиков против всех народов, против всего человечества, манифест правых сил, конечно же, включая сюда и евреев.

    Во многом даже «Протоколы» не лишены пророческой прозорливости. Так, в 13-м протоколе отчетливо вырисовывается картина наших дней, ибо в те времена к таким способам оболванивания трудящихся правящие классы не прибегали: «Чтобы они сами до чего-нибудь не додумались, мы их еще отвлекаем увеселениями, играми, забавами, страстями, народными домами… Скоро мы станем через прессу предлагать конкурсные состязания в искусстве, спорте всех видов: эти интересы отвлекут окончательно умы от вопросов, на которых нам пришлось бы с ними бороться». Спорт, попмузыка, телесериалы в наше время стало заменителем религии в культовом смысле слова, (истинная религия, как форма само- и Богопознания никогда не была, и вряд ли будет всеобщим увлечением), никто их народу не навязывает, просто его прежняя патриархальная вера постепенно начинает изживать себя. Полный захват власти, средств массовой информации, монополия в торговле — неужели эти химеры преследуются только «сионскими мудрецами», разве не осуществляли то же самое Гитлер и Сталин, а сейчас стремятся осуществить «хозяева дискурса» всех мастей.

    Нет, конечно, никто из евреев не мог написать «Протоколы», это полностью гойская работа, ибо, евреи, как известно, обычно обладают умом, а умный, как мы уже говорили, никогда не говорит правду даже самому себе, ну а для координации действий евреи испокон веков применяли искусство чтения между строк, кто им лучше овладевал, тот больше преуспевал на самых разных поприщах, начиная от базарной лавки, кончая крупными торговыми сделками, от мелкого чиновника, до министра. Однако отсюда не следует, что «Протоколы» — выдумка, «Протоколы» — реальность, прочитанная между строк, достаточно хорошо почитать Талмуд, чтобы политическая программа «избранного клана» выявилась самым отчетливым образом, «Протоколы» лишь обнажают ее для всех непосвященных более простым и доступным для масс языком. Не нужно также сочинять какие-то идиотские теории, чтобы выставить евреев в качестве пугала, они и сами это сделают не хуже, если не подвергать цензуре все высказывания тех же израильских неонацистов, послушать их проповеди на пиратских радиостанциях или почитать на интернет форумах посты наших новообращенных бывших советских. Поговорите с израильскими ешиботниками, почитайте некоторые «письма читателей» в израильских газетах, и вы поймете, что хоть и не по форме, но по сути, идеи «Протоколов» недалеки от «перлов мудрости» современных «хахамов».

    Имеется ли в действительности какой-нибудь международный заговор, наподобие того, что описан в «Протоколах», мы не можем сказать ни «да», ни «нет», ибо, если бы в наших руках были хоть малейшие доказательства или улики тому, никто бы не писал обличительных статей, а дал бы свидетельские показания в полицию. Отрицать же то, чего не знаем, также нет никаких оснований. Кто может, например, сказать, видя незнакомого человека, есть ли при нем оружие или нет, прячет ли он в сумке взрывчатое устройство? Если вы, например, работаете охранником, на вашу территорию входит с виду интеллигентный человек европейской внешности — очень мало вероятности, что он террорист из «Хамаса», и тем не менее вы обязаны его проверить: попросить представить документы, открыть портфель и т. п. Нам, однако, не надо производить обыски в высших структурах власти Израиля, чтобы обнаружить наличие в них явно недобрых намерений, по отношению к гоям, да и не только намерений, но и преступных действий, порой, представляющих угрозу миру новой мировой войной. Если же мы, гои, становимся жертвами сих намерений, то во многом виноваты и мы сами, ибо обуздать еврейский произвол пока еще в наших силах.

    В дополнительных комментариях к книге Кона приводится цитата некоего профессора теологии о. Пьера Чарльза, который пишет: «…если у этих таинственных «сионских мудрецов» мудрости не больше, чем они продемонстрировали на этих страницах («Протоколов»), мир может спать спокойно». Но кто вам сказал, мудрые господа, что политические заговоры и узурпации власти всегда осуществляются руками искушенных в науках корифеев и профессоров? В «Майн Кампфе», например, тоже содержится изрядное количество всякого бреда, однако это не помешало его автору добиться того, чего он хотел. Даже в самом Израиле власть принадлежит отнюдь не самым мудрым еврейским умам. Поэтому к самой идее заговора следует относиться со всей серьезностью.

    И еще, всякий, кто пытается запретить распространение и чтение «Протоколов», тем самым так же изобличает себя как заговорщика, ибо, каким образом на честного человека «Протоколы» могут бросить тень? Даже не важно, подлинные они или фальшивые, их можно даже назвать «Протоколы марсианских мудрецов» — от этого суть не изменится. Почему, например, в коммунистическом Советском Союзе преследовалось распространение книг Джорджа Оруэлла? Ведь сам автор нигде не утверждал, что его «1984» или «Animals farm» являются документальными историческими произведениями об СССР. Первый роман — фантастическая антиутопия про Англию, второй — вообще сказка, но в том то и дело, что сказки эти слишком реалистичны и отражают суть происходящих в мире процессов лучше самых достовернейших документальных материалов. Сказка, как говорится, ложь, но в ней намек, но добры молодцы не извлекают из нее уроков, вместо этого они начинают всячески оправдываться, доказывать, что сия сказка не про них и нападать на рассказчика.


    Как бы там ни было, но признание ложности той или иной улики вовсе не доказывает, что преступление не было совершено (а «Протоколы» и вовсе никакой уликой не являются, кого конкретно они «уличают»?), тем не менее у нас есть и факты, уличающие еврейство в деятельности как преступной организации. Мы не будем их здесь перечислять, во-первых потому, что составить такое «досье» вряд ли вообще представляется возможным ввиду его огромного объема (впрочем, также невозможно перечислить и все преступления антисемитов против евреев), а главное потому, что, как уже было сказано, мониторинг фактов не предмет философского исследования, на то есть своя соответствующая литература, интересующиеся могут ознакомиться с резолюциями ООН на сайте Организации объединенных наций, самые свежие факты можно найти на сайте Палестинского информационного центра, кроме того, есть много исследователей специально изучавших этот вопрос, сошлемся для примера на такие источники: Владимир Даль Записка о ритуальных убийствах, Яков Брафман Книга Кагала, Генри Форд Международное Еврейство, Сергей Кара-Мурза Евреи, Диссиденты, Еврокоммунисты, Исраэль Шахак Еврейская история, еврейская религия: тяжесть трех тысяч лет, Лев Гунин. ГУЛАГ Палестины и Израильский глобальный терроризм, книги и статьи израильского писателя и журналиста Исраэля Шамира, с которыми можно ознакомиться на его сайте: Страница Исраэля Шамира и многие другие. Еврейские критики обычно обходят молчанием произведения этих честных и серьезных людей, им, конечно, намного удобнее спорить с анонимными сочинителями «Протоколов» и доказывать, что они «фальшивка». Но нам даже не нужно искать «улики» в «антисемитских» источниках, можно вполне ограничиться и высказываниями самих евреев, причем, достаточно известных, и найти аналогии с «Протоколами». Посмотрите, как аргументируют израильские «правые», да порой, и «левые» свои «права»: «мы завоевали — мы имеем право владеть завоеванным» — ничем непоколебимая вера в силу и власть, а не в закон; а сионские мудрецы: «Наше право — в силе», «Истинная сила не поступается никаким правом». Беньямин Нетаниягу политик достаточно умный, чтобы писать подобные декларации прямым текстом, но то, что и он их не отвергает, ясно из следующего текста: «Многие полагают, что теоретические дискуссии о правах наций совершенно бессмысленны, поскольку на практике границы государств определяются в столкновении враждующих сил, а национальные конфликты разрешаются, в конечном счете, в соответствии с простым правилом: побеждает сильнейший. Это верно до некоторой степени, однако данная проблема имеет не только эмпирический, но и нравственный аспект. Кроме того, если это верно, то правым надлежит считать последнего завоевателя, и в таком случае Израиль законно и по праву владеет этой землей» (Место под солнцем) — Обратите внимание на стиль истинного мудреца-политикана: «Многие полагают…», будто «не я полагаю, я только ссылаюсь на мнение», или известное выражение Сталина: «Есть мнение», нет, далеко сионским мудрецам до Нетаниягу. А вот «левый» профессор Бени Морис, но, видимо, не слишком искушенный в политической мудрости к сионским мудрецам подошел намного ближе своего «правого» босса: «в определенных обстоятельствах изгнание не является военным преступлением. Я не думаю, что изгнание арабов в 1948 году было преступлением. Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц». …«В истории случаются обстоятельства, когда этническая чистка оправдана. Я понимаю, что в лексиконе 21 века это понятие носит негативный оценок, но когда стоит выбор между этнической чисткой и геноцидом, убийством твоего народа, я предпочитаю этническую чистку». — Заметьте, вся дискуссия ведется с «моральных» позиций, и никто даже не заикается о праве! «Без изгнания тех 700 тысяч палестинцев не было бы создано еврейское государство. Поэтому необходимо было их изгнать. Иного выхода не было» (В ожидании новых варваров). — Если бы этот человек знал, что такое право, он бы сказал: если бы без незаконного изгнания одного единственного палестинца не смог существовать весь мир, то пусть бы погиб мир, но Правосудие должно восторжествовать!

    Разумеется, евреями нередко предпринимались попытки опротестовать обвинения своих обличителей в суде. Некоторые из них оказывались успешными: были выиграны процессы, например, над Дрейфусом, Бейлисом, но некоторые потерпели фиаско. Так, например Высший суд справедливости Израиля отклонил иск сионистов, требовавших запретить показ фильма палестинского режиссера Мохаммеда Бакри «Дженин, Дженин», который содержит, якобы «клеветнические» свидетельства о военных преступлениях израильтян в ходе проведения операции «Защитная стена». Другой пример: израильский историк Тедди Кац написал диссертацию о военных преступлениях израильтян в арабском селении Тантура. Ветераны, участвовавшие в операции подали на автора в суд, обвиняя его в клевете. Однако суд не стал рассматривать дело, и судей здесь понять можно, ибо они, в отличие от наивных истцов, отлично понимают, что в ходе судебного разбирательства, им пришлось бы заслушивать свидетелей и с другой, палестинской стороны, а в чью пользу они будут, догадаться не трудно. Гласность в данных случаях евреям не нужна.

    Так что, как видим, есть довольно много известных исследователей, которые не сомневаются, что евреи действуют в международном масштабе как преступная организация, правда, каждый из них рассматривает разные прецеденты преступлений, поэтому среди них нет единого мнения, как именно действует еврейство и в каком масштабе. Так, некоторые считают, что евреи тайно манипулируют миром через подчиненные им сверхдержавы, другие, наоборот, доказывают, что сверхдержавы манипулируют евреями. Есть интересная книга академика Александра Панарина «Агенты глобализма», в которой он пишет: «Дело вероятно в том, что евреи поверили Америке дважды. Во-первых, в том, что она и в самом деле олицетворяет собой классический идеал «открытого общества», свободного от сегрегационных барьеров и предрассудков, мешающих успешной натурализации чужаков. Во-вторых, в том, что американские планы управления миром в самом деле реальны и им по-настоящему нет альтернативы — все остальные сценарии обретают человечество на хаос или на тоталитарные диктатуры. В этой части мнения оппонентов расходятся. Одни полагают, что мировое еврейство использует Америку в своих целях, другие — и я к ним себя причисляю — полагают, что в данном случае Америка эксплуатирует ожидания евреев и манипулирует их сознанием». Мы же считаем, что оба эти взгляда верны, ибо каждый со своей стороны видит свое; кто смотрит на гоев, видит: да, гои используют евреев в своих целях; кто смотрит на евреев, наблюдает, как евреи осуществляют свои интересы гойскими руками; но ведь одно другому не мешает, ибо гои и евреи — диалектические противоположности.

    И, наконец, говоря о еврействе как об организации, мы и здесь вынуждены высказать ряд оговорок.

    Во-первых, всякая организация имеет цель, явную ли тайную, но именно цель определяет смысл существования организации. Еврейство же существует, в массе своей не осознавая ни цели, ни смысла своего существования. Хотя нельзя сказать, что вопрос о смысле еврейства никем не поднимается, «Быть евреем» — так называется пропагандистская книжечка сионистского раввина Хаима Донина, на эту тему написано также немало книг и статей других авторов, однако ясный ответ на сей вопрос так же трудно найти, как и ясное определение понятию «антисемитизм», о чем было говорено выше. Цель подобного рода литературы не разъяснить вопрос, а дать видимость ответа, как иногда взрослые что-то говорят докучливым детям, чтобы те только отвязались. А спроси любого еврея: зачем нужно ему его «еврейство»? — В лучшем случае мы услышим какую-нибудь тавтологию, типа того, что «мне еврейство нужно потому, что я еврей».

    Иногда говорят (правда не евреи), что цель еврейства — мировое господство. Но если бы это было так! Ведь само слово «господство» — оно скорее слово положительное и всегда подразумевает определенную ответственность за судьбу того, над кем господствуют, отеческую заботу и покровительство. Ни о какой такой ответственности за судьбы гоев евреи никогда не помышляли и не помышляют. Их практическая деятельность состоит в использовании гоев для своих нужд как малоценный материал, разрушая, опустошая и уничтожая всё и вся, как кочевники в свое время уничтожали целые природные регионы, оставляя их непригодными ни для земледелия, ни даже для скотоводства. Народы, познавшие евреев, отлично это знают, потому веками выработанный антисемитизм приобрел уже биологические генетические черты, ибо знают, что еврейство, вторгающееся в их среду, никому из простых людей не приносит добра, кроме как временную выгоду народным угнетателям и преступным элементам [3]. На уровне простонародья не происходит братского союза между еврейством и гойством нигде. Жестоки были, например, испанские конкистадоры, но сейчас уже у аборигенов Латинской Америки почти не осталось никаких антииспанских синдромов. Что-то все-таки дал один народ другому, и как народ-господин народу-вассалу, так и наоборот, господин сумел с толком для себя использовать потенциал того, над кем властвовал, и многое заимствовал от последнего. Подобные примеры можно найти и в исламских странах, и в православных (гл. обр. в России), и в буддистских — везде, но только не там, где появлялись евреи. Нельзя господствовать и в конце концов не ассимилироваться с тем, над кем господствуешь, а ассимилированный еврей — уже не еврей, даже если он сам и общество считают его таковым, однако можно, формально не господствуя, беспощадно эксплуатировать гоев, да еще и гойскими же руками, что евреи испокон веков с успехом и делали.

    Во-вторых. Всякая организация имеет свою какую-то формальную или неформальную (теневую) структуру. Евреи также имеют тенденцию создавать свои официальные организации. Есть, созданная Герцлем ВСО (Всемирная Сионистская Организация), есть масонский орден «Бней брит», Лига защиты евреев, Антидиффамационная лига и т. п. Вполне возможно, что и в среде еврейства имеются какие-то свои теневые структуры, однако все они представляют только часть еврейства и вряд ли могут взять на себя ответственность за скоординированное управление всем «еврейским движением». Так, если даже мы предположим, что «Протоколы сионских мудрецов» подлинны, то и в этом случае их юридическая и политическая сила была бы не более, как филькина грамота, ибо сей «документ» никого конкретно не представляет и никого не обязывает себе подчиняться. Вместе с тем все эти частные организации порой выступают как филиалы некоего единого центра, центра, которого, однако, по сути дела нет и быть не может. Сей «центр» есть инстинктивная еврейская солидарность в своем противостоянии гойскому миру.

    В-третьих. Несмотря на наличие собственных интересов и солидарности, еврейство выполняет роль, которая определена и продиктована отнюдь не еврейством, более того, причины существования самого еврейства находятся не в нем самом, а в его противоположности — в гойстве, но это уже тема следующего раздела нашего исследования.

    Мы сейчас воздержимся от осуждения евреев и не будем выносить им окончательный «вердикт»: организация ли они или нет, легитимная или преступная, тем более что гои тоже не святые (еще раз подчеркнем, что анализируем абстрактные понятия, которые частично могут иметь, а могут и вообще не иметь никакого отношения к действительности). Так же как любой человек, в принципе, может стать преступником, так и ни один народ не застрахован от того, чтобы превратиться, или вернее, быть превращенным в преступную организацию. Потом, если еврейство и преступная организация, то, конечно, действующая не без соучастия гоев, ибо как истинное правосудие может терпеть преступную деятельность и не пресекать ее? Здесь явно что-то не так. Значит, в этом плане можно говорить и о преступной деятельности другой стороны, но этот вопрос будет рассмотрен ниже. Совершенно ясно только одно: не было бы никакого еврейского вопроса, если бы сторонами не нарушался закон и не ущемлялись права человека. И не нужно спорить, кто из этих сторон больший преступник, нужно просто прекратить совершать преступления, прекратить всякие подстрекательства к ним, даже если они представляют собой некую национальную традицию, и все обвинения отпадут сами собой.

    Само собой разумеется, что не за всякие преступления, совершенные евреями, может брать на себя ответственность еврейство как организация, пусть даже и трижды преступная. Например, некоторые раввины были пойманы в растлении несовершеннолетних, уличены в изнасиловании детей, о чем можно почитать в статье Михаэля Дорфмана «Педофилия: раввины тоже делают это». Однако всем понятно, что сии преступления никакого отношен