Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ТАЙНА ВОЦАРЕНИЕ РОМАНОВЫХ
    В. Е. ШАМБАРОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ОТ АВТОРА
  • 1. СТАНОВЛЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
  • 2. ЕВРОПА РАСКАЛЫВАЕТСЯ
  • 3. РОССИЯ И ЕВРОПА
  • 4. РОССИЯ И АЗИЯ
  • 5. ПАДЕНИЕ В СМУТУ
  • 6. ЦАРЬ ВАСИЛИЙ ШУЙСКИЙ
  • 7. ИНТЕРВЕНЦИЯ
  • 8. РОССИЯ В ХАОСЕ
  • 9. “БЕЙ ПОГАНЫХ!”
  • 10. НАЧАЛО ДИНАСТИИ
  • 11. МНОГОЦВЕТНЫЙ МИР
  • 12. ПРОБЛЕМЫ ЕВРОПЕЙСКИЕ
  • 13. КРУГОМ ВРАГИ…
  • 14. СТРАНА ОБОРОНЯЕТСЯ
  • 15. И ПРИШЕЛ МИР…
  • 16. ЗЕМСКАЯ РУСЬ
  • 17. ПЕРВЫЕ ЗАЛПЫ ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ
  • 18. ПОДЕЛИТЬ И ПЕРЕДЕЛИТЬ!
  • 19. ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ
  • 20. А КАКИМИ ОНИ БЫЛИ, РУССКИЕ?
  • 21. КАЗАКИ, МОНАРХИ И ЦАРСКИЕ НЕВЕСТЫ
  • 22. ТРУДЫ И РАДОСТИ
  • 23. КОРОЛЕВЫ И МУШКЕТЕРЫ
  • 24. НЕЗНАКОМАЯ ЕВРОПА
  • 25. АРИФМОМЕТРЫ, ГРАДОДЕЛЬЦЫ, ЛЕТОПИСЦЫ
  • 26. ПОЛКИ “НОВОГО СТРОЯ”
  • 27. ОТ ЕНИСЕЯ — НА ЛЕНУ!
  • 28. “ЛЕТУЧИЕ ГОЛЛАНДЦЫ” И ЛИБЕРАЛЬНЫЕ БРИТАНЦЫ
  • 29. ГЕРМАНИЯ В РУИНАХ
  • 30. РОССИЯ ВСТУПАЕТ В ТРИДЦАТИЛЕТНЮЮ ВОЙНУ
  • 31. РИШЕЛЬЕ ПРОТИВ ФИЛАРЕТА
  • 32. БИТВА ЗА СМОЛЕНСК
  • 33. ОТ ЛЕНЫ — К ОХОТСКОМУ МОРЮ…
  • 34. ПОЛИТИКИ И ЗАГОВОРЩИКИ
  • 35. КОЛОНИСТЫ И ПИРАТЫ
  • 36. НОВЫЕ ПЛАНЫ
  • 37. ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
  • 38. “НА БАСУРМАН!”
  • 39. АЗОВСКОЕ СИДЕНИЕ
  • 40. ЕВРОПЕЙСКАЯ ВОЙНА ВЫДЫХАЕТСЯ
  • 41. КОГДА РУШАТСЯ ТРОНЫ
  • 42. НА КОЛЫМУ И АМУР!
  • 43. ДИНАСТИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • БИБЛИОГРАФИЯ
  • КНИГИ АВТОРА

    ОТ АВТОРА

    Семнадцатый век… Наверное, самый романтический век. В прямом смысле. Ведь именно тогда жили и действовали герои самых популярных романов, будораживших воображение многих поколений молодежи. Звенели шпаги мушкетеров. Плели хитрые сети политических интриг Ришелье, Мазарини и Кромвель. Под “Веселым Роджером” гуляли по морям прототипы капитана Блада, Флинта и Сильвера. В шотландских горах бунтовал неукротимый Роб Рой. Сражались за свободу приятели Тиля Улленшпигеля. Отплясывали краковяк и рубились с врагами соратники пана Володыевского. Томился в тюрьме таинственный узник “железная маска”. Раскатывали по свету авантюристки, наподобие Анжелики. А в американских лесах раскуривали с вождями трубки мира первые “следопыты”…

    Что ж, мы уже привыкли судить о прошлом по романам и кинофильмам. Но вот только о России XVII столетия почему-то ничего подобного не создавалось. А если что и создавалось, то откроешь — и читать неохота. Какой-то сплошной “мрак средневековья”, даже непонятно становится, как же люди-то могли существовать в таких условиях? Но в отношении этого столетия нас и учебники истории отнюдь не балуют. Взять хотя бы царствование Михаила Федоровича, современника тех же мушкетеров и “улленшпигелей” — и в мы обнаружим в учебниках… пустое место. Будто ничего серьезного на Руси не происходило. И она так и лежала в темноте, рабстве и невежестве, лениво почесываясь и ожидая, когда же кто-нибудь придет, “просветит” ее и преобразует, прорубит ей “окна в Европу”.

    Хотя первый государь из династии Романовых правил 32 года, это была целая эпоха. И, как показывают факты, эпоха весьма бурная и энергичная, насыщенная важными событиями. После кошмарных опустошений и развала Смуты Россия практически “с нуля” сумела восстановить разрушенное хозяйство. Укрепляла и совершенствовала оригинальные и эффективные структуры гражданского управления. Развивала экономическую базу и начала строить национальную промышленность. Достигла расцвета своей самобытной культуры. Значительно расширила свои пределы, дойдя на востоке до Тихого океана и границ Китая, на юге сделав огромный шаг в “Дикое Поле”, прочно воссоединившись с донским казачеством, надежно утвердив позиции на Северном Кавказе. И отметим, что все успехи достигались еще на своей собственной, национальной основе, на базе собственных традиций, без ломок, “перестроек” и огульного подражательства чужеземцам. Но выясняется, что и без этого наша страна обладала огромным авторитетом на международной арене, поддерживала тесные связи со многими государствами, играла заметную роль и в европейской, и в азиатской политике. Умела дружить с иноземцами, не через “окна”, а через широко открытые “двери” вела с ними масштабную торговлю.

    Зато уж если ее задевали — то не взыщите. Тут уж звучал клич: “Бей поганых!” В эпоху Михаила Федоровича России пришлось вести три только “официальных”, крупных войны. А войны необъявленные, пограничные конфликты и набеги хищных соседей никто и не считал, они шли постоянно, из года в год. Но отбивались, одолевали врагов. И держава набирала все большую силу… Это было время мудрых политиков, ничуть не уступавших Ришелье и Кромвелю, талантливых полководцев, не уступавших Валленштайну и Тюренну, первооткрывателей, не уступавших Тасману и Гудзону, замечательных художников, зодчих, дипломатов, лихих и умелых воинов. Мы не знаем их? Но это не их, а наша вина.

    Честно говоря, я заинтересовался эпохой Михаила Федоровича как раз из-за того, что она представляет некое “белое пятно” в нашем образовании и сложившихся представлениях о прошлом. Вот и стало любопытно, как же там люди жили, к чему стремились, какие проблемы решали? А когда копнул материалы и пошли вдруг неожиданные для меня самого “открытия”, то и решил познакомить с ними читателя. А то как-то даже нехорошо получается. Как же нас с вами будут уважать другие народы, если мы сами себя и своей истории не уважаем?

    1. СТАНОВЛЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

    Вы, случайно, не задумывались о том, что современные методики преподавания истории обладают рядом любопытных особенностей? Отдельно изучается история “всемирная”, и отдельно — история России. То есть, получаются как бы две отдельных и почти не связанных канвы. Причем и “всемирная” история касается в основном Западной Европы — события в других частях света даются лишь вскользь, между делом. Возникли эти особенности отнюдь не случайно. Суть в том, что европейские “гуманисты”, мыслители эпохи Возрождения и Просвещения, создали концепцию “линейной” истории, протянув нитку “прогресса” от древнего Ближнего Востока к Древней Греции, Древнему Риму, а от него — к европейской цивилизации. Что породило теорию “европоцентризма”, объявлявшую все прочие народы “варварскими” и “неисторическими”, способными в лучшем случае перенимать достижения культуры от Запада.

    Ну а наши отечественные профессора XIX в. сами были ярыми западниками, обуянными комплексами “национальной неполноценности”, поэтому приняли данную теорию с распростертыми объятиями. И историю собственной страны скромненько расположили особнячком, в сторонке. А в качестве главного критерия достижений России повсюду расставили указатели — мол, в такие-то периоды она от Запада отставала, а в такие-то, глядишь, и “догоняла”. Вот и получилось, что русским как будто делать было больше нечего, кроме как с Европой в догонялки играть.

    Но в ХХ в. теории европоцентризма затрещали по всем швам… Да и вообще нетрудно понять, что подобный подход может дать картину слишком уж искаженную. И поэтому, хотя я пишу книгу о России, но предпочел показывать ее на фоне того, что делалось в других государствах. Это позволит и более наглядно представить сам “дух эпохи”, и проследить взаимосвязи событий в разных странах. И увидеть, где и впрямь в чем-то отставали, а где, может быть, просто шли по другому пути? Ведь русская и западноевропейская цивилизации формировались в разных условиях, почти независимо друг от друга.

    Чтобы осознать их разницу, сложившуюся к XVII в., целесообразно сперва отступить назад во времени и хотя бы бегло взглянуть на мир XIV–XVI вв. В Европе это время знаменовалось “эпохой Возрождения” и “Великих Открытий”. Впрочем, тут мы невольно попадаем под “гипноз названий”. Стоит лишь прозвучать словам “эпоха Возрождения”, как в сознании возникает некий прекрасный мир художников, ученых, мыслителей. А “Великие Открытия”, конечно же, ассоциируются с отважными капитанами и отчаянными моряками, обуянными географическим азартом и наносящими на карты контуры неведомых берегов, населенных дикарями…

    На самом же деле Европа этой поры представляла собой невеселое зрелище. На Балканах догнивала некогда великая Византийская империя. Умирала она тяжело и страшно. Погрязла в интригах и коррупции, и когда в 1204 г. небольшое, всего 20 тыс., войско крестоносцев напало на Константинополь, выяснилось, что адмиралы разворовали и распродали собственный флот, армии нет, а из полумиллионного населения города никто и не подумал браться за оружие. А над ограбленными уцелевшими жителями, бегущими из столицы, соплеменники смеялись и издевались, поскольку ненавидели богатый Константинополь, высасывавший соки из провинции. Латинская империя, созданная на Балканах крестоносцами, продержалась недолго. Против грабителей все же сорганизовались и вышибли. Но и Византия не воскресла, распавшись на независимые и полунезависимые области.

    Греки, болгары и сербы резались друг с другом и между собой. Национальные богатства утекали в карманы венецианских и генуэзских купцов — греческие правители попали в полную финансовую зависимость от них. А в Малой Азии усиливались турки-османы. Которых византийские властители за неимением войск сами приглашали поучаствовать в междоусобицах и войнах с соседями. Никакого турецкого “завоевания” империи фактически не было. Османы просто занимали земли, опустошенные во внутриимперских драках, и селились на них. На свои окраины императоры давно плюнули. И крестьяне, разоряемые налогами, но не получающие ни малейшей защиты от набегов соседей, добровольно переходили в ислам и становились турками. А дворяне переходили к ним на службу, сохраняя веру — османы в этот период относились к православным лояльно. Наконец, от всей империи остался лишь Константинополь и несколько клочков на Балканском полуострове и островах, причем цари уже вынуждены были платить дань турецким султанам.

    Карта Западной Европы была также не похожа на нынешнюю. На месте Германии существовало около 350 государств. На месте Италии — 15 “больших” и множество микроскопических. На месте Великобритании — 4, на месте Франции — полдюжины. И французы, англичане, шотландцы, бургундцы, бретонцы сцепились в это время в Столетней войне, которая велась методами, далекими от наших понятий о “цивилизованности”. Англичане спалили Жанну д`Арк, торговали знатными пленными, а незнатным выпускали кишки. Французы вели себя аналогично, юный Людовик XI после побед пировал, любуясь на то, как слуги колотушками проламывают черепа пленникам-англичанам. На Пиренеях горцы-христиане из Португалии, Кастилии, Наварры, Каталонии, Валенсии, Арагона с переменным успехом пытались отвоевать богатые равнины, населенные мусульманами.

    Среди этого хаоса в плане материального благополучия выделились два региона, Германия и Италия. Германские императоры постоянно нуждались в деньгах для борьбы против собственных вассалов, а их вассалы — для борьбы против императоров и друг друга. Поэтому те и другие продавали вольности и привилегии подвластным городам, превращавшимся в ремесленные и купеческие центры. Ряд городов объединился в мощный союз — Ганзу, монополизировавший торговлю в Северном и Балтийском морях. А приток богатств в Италию начался со времен крестовых походов, когда Венеция, Генуя, Пиза занялись морскими перевозками между Европой и Ближним Востоком. Основали там базы, опутали сетями разлагающуюся Византию. Львиная доля добычи, награбленной крестоносцами, осела в итальянских городах. А вдобавок итальянцы монополизировали транзит через Средиземное море, важнейший узел коммуникаций той эпохи. Венецианцам принадлежали Крит, Кипр, ряд Эгейских островов, фактории в Египте. Генуэзцам — Корсика, Галата под боком у Константинополя, в Причерноморье — Тана (Азов), Сугдея (Судак), Кафа (Феодосия).

    Через Италию пошли основные потоки международной торговли. От них перепадало и местным властителям, и римским папам, которым пересылалась еще и соответствующая мзда от других католических государств. Здесь пересеклись и культурные влияния арабского Востока и Византии. Да и в самой Италии находили древнеримские статуи, мозаики, развалины зданий, рукописи. Приток капиталов и эти влияния как раз и стали основой “Возрождения”. Богачам хотелось жить покрасивее, и эталоном для подражания они сделали Древний Рим. Сам термин “возрождение” вошел в обиход от льстецов — в Средние века было принято говорить об упадке по сравнению с Римской империей, теперь же стали утверждать, будто ее величие возрождается, сравнивая тех или иных магнатов с цезарями и августами. Оные магнаты швыряли деньги на строительство дворцов, украшение их статуями и картинами. А спрос на искусство позволил выдвинуться и развиваться талантам.

    Но стоит учитывать, что гениев в эту эпоху было всего несколько десятков. И со всеобщим процветанием “Возрождение” не имело ничего общего. Итальянские государства ожесточенно дрались между собой, шли войны между гвельфами и гибеллинами (сторонниками приоритета римских пап или германских императоров), между “черными” и “белыми” гвельфами (аристократией и купцами-нуворишами), бунты черни. Сжигались города, победители варварски истребляли побежденных. И большая часть шедевров, созданных в эпоху Возрождения, тогда же и погибла. А на материально-технической базе Италии приток богатств и придворная роскошь совершенно не сказались. Здешние воротилы предпочитали быть только перекупщиками и финансистами, а деньги чаще вкладывали в предприятия Германии, это было безопаснее, чем на родине. По той же причине многие итальянские мастера уезжали в другие страны.

    Ну а в духовном плане казалось, что эпоха Возрождения действительно “возродила” времена разложения Древнего Рима. Тяга к наслаждениям и богатство сломали нравственные устои Средневековья. “Декамерон” заменил людям Библию. Разница между знатными дамами и проститутками определялась только их ценой. Вельможи хвастались количеством побочных детей (рекордсменом был Никколо д` Эсте — более 300). Пресыщаясь обычными излишествами, входили во вкус извращений, и Миланский герцог Галеацци Сфорца после обеда любовался на разыгрываемые перед ним сцены содомии. Но главным следствием этого упадка стало разрушение католической церкви. Ее особенностью, сложившейся исторически, была значительная “мирская” составляющая. В раздробленной Европе и папы, и многие архиепископы и епископы были суверенными правителями своих владений. А бенефиции (пожалования) монастырей и церковных должностей рассматривались в первую очередь с точки зрения доходов.

    Из-за этого церковь периодически переживала кризисы, которые удавалось преодолевать, но соблазны Возрождения оказались для нее слишком сильными. Сохранились декреты пап и епископов, открытым текстом запрещавшие священнослужителям держать мясные лавки, кабаки и публичные дома, призывавшие их прекратить блуд и пьянство. Однако проку было мало, поскольку главным рассадником гниения стал сам Рим. Появлялись такие монстры, как папа Сикст IV — взяточник, гомосексуалист и убийца. Лоренцо Медичи называл Рим “отхожим местом, объединившим все пороки”, а Петрарка писал: “Достаточно увидеть Рим, чтобы потерять веру”.

    Не замедлили появиться “первые ласточки” раскола. О необходимости реформ церкви заговорил англичанин Уиклиф, потом чех Ян Гус. Его ничтоже сумняшеся осудили и сожгли, но казнь популярного проповедника вызвала восстание во всей Чехии. После нескольких десятилетий войн чехов удалось замирить с огромным трудом, признав их права на особенности богослужения. Но никаких выводов из случившегося римское духовенство не сделало. А если и предпринимало шаги по укреплению веры, то они сами по себе напоминали извращения… В 1484 г. вышла булла папы Иннокентия VIII “Summis desiderantes”, давшая старт жуткой “охоте на ведьм”. И в 1487 г. видные богословы и инквизиторы Шпренгер и Инститорис опубликовали “Мотот ведьм” — фундаментальное юридическое, теологическое и практическое руководство по отлову и уничтожению “колдуний”, которое сразу стало бестселлером, выдержав за 9 лет 9 изданий. По Европе запылали костры… Это, учтите, не “мрак средневековья”, это как раз эпоха Возрождения!

    Впрочем, Возрождение все еще оставалось сугубо итальянским феноменом. В других странах расцветом искусств еще не пахло. Турки осваивались на Балканах, покорили болгар, сербов, разгромили крестоносную армию. Наконец, решили покончить и с автономией торчавшего посреди их владений Константинополя. В надежде на помощь византийский император Иоанн VIII и патриарх Иосиф обратились к папе Евгению V, соглашаясь (уже не в первый раз) подчинить православную церковь католической. И в 1439 г. была заключена Флорентийская уния. Ни к чему хорошему это не привело. О том, до чего докатилось католичество, православный мир знал, и ни в Константинополе, ни в других странах большинство православных унию не приняло. Да и Византия никакой помощи так и не получила, Запад ради нее пальцем о палец не ударил. В 1453 г. Константинополь пал. Защищали его только наемники и моряки-иностранцы. А из сотен тысяч горожан на оборону вышло лишь 5 тыс. Остальные предпочли сидеть по домам и ждать, когда их вырежут или продадут в рабство.

    Англия, завершив Столетнюю войну, тут же ухнула в мясорубку междоусобиц Алой и Белой Розы, в которой перебило друг дружку почти все дворянство. А Франция вступила в не менее свирепые войны с Бургундией и Бретанью, где поголовное истребление жителей взятых городов было отнюдь не редкостью.

    В войнах на Пиренеях первой очистила свою территорию от мавров Португалия, бедная страна рыбаков, горцев-пастухов и воинственных дворян-фидалго. Потом до XV в. она отражала попытки Кастилии подчинить ее. Но когда с соседями замирились, бойцы-дворяне остались без дела и средств к существованию. И Португалия сделала основой государственной политики пиратство. От мусульман она переняла столь полезные вещи, как компас, астролябия, географические карты, искусство строить каравеллы — небольшие, 50 — 80 т водоизмещения, но уже позволявшие выходить в открытое море. И начались нападения на Сеуту, Танжер, Марокко. То привозили добычу, то получали отпор. Пока, выискивая менее защишенные места, вдруг не проскочили полосу североафриканских арабских государств — и обнаружили, что сопротивление ослабло… Третий сын короля Жуана I Энрике Мореплаватель на трон претендовать не мог и реализовал себя, создав морской “орден Иисуса” для борьбы с иноверцами. Добился, чтобы орден благословили римские папы — разумеется, не бесплатно. Но португалицы выиграли больше, получив от Рима монополию на плавания у западных берегов Африки. А любого чужака, заплывавшего туда, хватали и казнили как “еретика”, нарушившего папскую волю.

    Однако давайте взглянем пошире на огромный мир, еще не “открытый” европейцами. И увидим, что неведомые им края вовсе не были “дикими” и неосвоенными. В Америке существовали древние цивилизации ацтеков, инков, майя, муисков, арауканов и др. Цивилизации эти были жестокими, практиковали человеческие жертвоприношения, у некоторых народов единичные, у инков — сотен людей, у ацтеков — десятков тысяч, что сочеталось с ритуальным каннибализмом. Но и культурные достижения были значительными. Индейцы имели несколько видов письменности, религиозную и историческую литературу, строили большие города с водопроводом и канализацией, храмы, создавали скульптуры и прекрасные ювелирные изделия, на высочайшем уровне находились астрономия и медицина.

    В Африке процветало множество обширных и могущественных государств: Эфиопия, Мали, Сонгаи, Борну, Моси, Ойо, Бенин, Нупе, Конго, Луба, Розви, Уагадугу, Ятенга. По восточному берегу угнездились мусульманские султанаты Софала, Килва, Занзибар, Момбаса, Могадишо. Вовсю велась трансафриканская торговля. Славились многолюдные города Тимбукту, Араван, Уалату, Гао, Дхло-Дхло, Кхаме, города-государства хауса, а грандиозные развалины Великого Зимбабве до сих пор поражают туристов размерами и архитектурой.

    Южную часть полуострова Индостан занимала огромная империя Виджаянагар, а Индонезию и Малайский полуостров — империя Маджапахит, создавшая большой флот, развитое законодательство и богатейшую культуру — литературу, музыку, философию, поэзию, театр масок, театр теней вайянг. Не менее высокая культура существовала на Филиппинах — местные мусульманские и индуистские княжества имели свою письменность, почти все население, включая женщин, было грамотным. Был накоплен колоссальный багаж научной и художественной литературы — многие тысячи бамбуковых свитков, книг из коры и пальмовых листьев. В Китае достигла максимального расцвета и могущества империя Мин. А Япония вступила в полосу междоусобиц — “период воюющих государств”. В Индокитае жили своей жизнью сильные королевства Лансанг (“Миллион слонов”), Сиам, Аннам, Таунгу. О какой-либо “отсталости” от Европы в здешних краях вообще говорить не приходилось. Архитектура, скульптура, живопись, литература, философия дали бы фору любой “эпохе Возрождения”. Индусы, китайцы и арабы хорошо знали огнестрельное оружие. А Индийский океан был “Средиземным морем” Востока, оживленным перекрестком морских трасс, которые бороздили китайские, арабские, индийские, малайские корабли. И еще какие! Были суда по 400 т водоизмещения, бравшие на борт до 2 тыс. пассажиров. Китайцы и малайцы были нередкими гостями в Африке и Персидском заливе, арабы — в Китае, Филиппины поддерживали дипломатические отношения с Ближним Востоком и Турцией.

    Португальцы же постепенно утвердились на островах — Канарских, Азорских, Зеленого мыса, а на африканском берегу основывали фактории, подешевке выменивали золото, слоновую кость, рабов. Но самыми ценными товарами, шедшими в Европу с Востока, считались шелк и пряности. И не только в качестве привозных изысков. Шелковая одежда в ту пору была единственным средством избавиться от вшей. А без пряностей, в первую очередь перца, при тогдашних технологиях было невозможно заготавливать впрок мясо. И стоило то и другое чрезвычайно дорого. Однако эти товары поставлялись через Средиземное море, “приватизированное” итальянцами. А потом турки разгромили итальянские базы, развернули агрессию на Сирию и Египет, и торговые пути нарушились. Цены на пряности круто скакнули вверх. И португальцы настойчиво искали другой путь на Восток, вокруг Африки. В 1486 г. Бартоломео Диаш обогнул мыс Доброй Надежды…

    Идею генуэзца Колумба о поисках западной дороги в Индию Португалия отвергла, это могло нарушить ее монополию. Но в это время путем брака Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской произошло обеъединение Испании. И войны “реконкисты” покатились к завершению, под ударами погибал последний оплот мавров, Гранада. Испанцы тоже были народом воинов, крутых и суровых. Более высокую мусульманскую культуру они в меньшей степени унаследовали, а в большей разрушили, изгоняя и обращая в рабство побежденных. Свирепствовал генерал-инквизитор Торквемада, за 18 лет отправив на костры более 10 тыс. “еретиков” и выкрестов из евреев и мусульман, заподозренных в тайной приверженности прежним верованиям. И когда Колумб обратился к Фердинанду и Изабелле, находившимся на вершине успехов, их предложение заинтересовало. В 1492 г., как известно, состоялось открытие Америки, принятой за Индию.

    Но возникли недоразумения между Испанией и Португалией — как быть с монополией “ордена Иисуса”? За разрешением спора стороны обратились к папе Александру VI Борджиа. Личностью он был весьма импозантной. В молодости, сожительствуя с некой Еленой Ваноцци, предпочел ее дочь Розу и вместе с ней отправил мамашу на тот свет. Прижил с Розой детишек Франческо, Чезаре и Лукрецию, подвизался у святого престола и выбился в кардиналы. А затем, не поскупившись на взятки, пролез и в папы — скажем, престарелому венецанскому кардиналу за голос при избрании дал 5 тыс. золотых и на ночь свою 12-летнюю дочь. Сыновьям потом дал герцогства и кардинальские титулы, а Лукреция стала любовницей и отца, и братьев, причем Чезаре из ревности убил Франческо. Мамаша Роза благоразумно отошла в сторонку, а отец, сын и дочь зажили втроем благополучной семейкой.

    Чезаре командовал папской армией, огнем и мечом сколачивая в Италии собственное королевство. Для пополнения средств папа и его детки практиковали убийства, конфискуя имущество жертв. Отравили трех кардиналов, несколько вельмож, Лукрецию четырежды выдавали замуж — двух мужей убили, присоединив их владения, третий догадался сам сбежать. Развлечения себе придумывали соответствующие, вроде случки лошадей во дворе Ватикана или охот, где участники “свободно предавались порывам плоти”. Любили хорошо поставленные казни. Скажем, некую Корсетту уличили в связи с мавром, провели по Риму в пышной процессии, ее нагишом, а мавра в женском платье с задранным подолом, связали вместе и сожгли. В другой раз Чезаре велел огородить площадь Св. Петра, загнал туда толпу пленных, в том числе женщин и детей, гонялся за ними на коне с мечом и рубил. А настоятеля монастыря Сан-Марко Савонаролу, обличавшего папские безобразия, казнили вообще кощунственно — распяли на кресте, а внизу разожгли костер и поджарили.

    На пирах, проходивших с участием кардиналов, устраивались пляски “благородных блудниц” и конюхов в чем мать родила, голые дамы ползали на четвереньках, подбирая ртом брошенные им каштаны. А Лукреции отец разрешал участвовать в управлении церковью, читать конфиденциальные доклады и принимать по ним решения. Как-то для потехи позволил даже председательствовать на коллегии кардиналов, где она появилась, по словам современника, в костюме “афинской гетеры, состоящем из прозрачной муслиновой накидки на чреслах, с обнаженной грудью”. И как раз этот “святой человек”, Александр VI, получив мзду как от испанцев, так и от португальцев, разрешил тяжбу между ними очень просто. Взял, да и поделил весь земной шар по “папскому меридиану”, лежащему в 100 лигах (ок. 500 км) западнее островов Зеленого мыса. Все, что западнее, пусть берут испанцы, а восточнее — португальцы. Правда, те остались недовольны, потребовали пересмотра и 1494 г. в Тордесильясе заключили новый договор — меридиан сдвинули на 370 лиг (1850 км) к западу от о. Зеленого мыса. Что также было утверждено папой — ему-то какая разница?

    В 1497 г. морские успехи испанцев подстегнули португальского короля Маноэля Счастливого отправить экспедицию Васко да Гамы. Которая, обогнув м. Доброй Надежды, “открыла” густонаселенные и весьма развитые страны. Сперва отметилась погромом и грабежом в белокаменных городах и портах Мозамбика, захватив моряков и пытками выведывая путь в Индию. То же самое произошло в султанате Момбаса. Но в Малинди, враждовавшем с Момбасой, португальцев встретили радушно, султан снабдил их продовольствием и дал лоцмана, знаменитого в арабском мире мореплавателя Ахмеда ибн Маджида, автора многих трудов по навигации. Тот и привел корабли в главный индийский порт Каликут (на западном берегу Индостана, не путать с Калькуттой). Истово помолившись в храме Вишну, коего он принял за Адама (как, кстати, и посетивший Индию на четверть века раньше Афанасий Никитин), Васко да Гама нанес визит правителю-заморину и получил разрешение торговать.

    Но когда португальцы выгрузили в порту подарки для заморина — куски ткани, оливковое масло, вино, местные чиновники были шокированы. Сказали, что таких ничтожных даров никто правителю не подносит. Купцы от привезенных товаров тоже отказались. Оказалось, что по здешним меркам европейцы просто нищие, им на изобильных индийских рынках торговать совершенно нечем! В это время с моряками дошли и сведения о их бесчинствах в Африке. Заморин из вежливости все же велел за казенный счет купить груз португальцев, но приказал им покинуть порт. И тогда взбешенный да Гама стал захватывать корабли в индийских водах, поголовно убивая экипажи. Возвращение в Португалию с награбленными богатствами стало триумфом.

    По тому же маршруту пошла целая эскадра Кабрала. Но уклонилась к западу и открыла Бразилию, так что сдвиг “папского меридиана” со 100 на 370 лиг пришелся кстати, новая земля вошла в португальскую зону. А следующая эскадра прорвалась в Индийский океан. О завоевании здещних держав пока не могло быть и речи, но португальцы задумали захватить море. Основали базу в г. Кочин, враждовавшем с Каликутом, и учредили постоянный патруль, безжалостно топивший любые суда. В их числе “адмирал Индии” Васко да Гама уничтожил, например, корабль, шедший из Аравии с 700 пассажирами и годичной выручкой от торговли. Всех загнали в трюм и подожгли. В отчаянии люди проломили палубу, женщины, взывая к жалости, поднимали на руках детей. Да Гама ударил по ним из пушек, а плавающих в воде добивали копьями.

    Каликут бомбардировали из орудий, захватив в гавани 800 моряков, отрубили им руки и ноги и сожгли. А послам заморина отрезали уши и носы и пришили собачьи. Это был целенаправленный террор с целью внушить ужас и навязать свою волю. Португальцев-то было немного. Но пушки у них были лучше индийских, а каравеллы более быстрыми и маневренными, чем океанские суда индусов и арабов. Главным же преимуществом европейцев стала наглость. В процветающих странах с веками сложившимися отношениями и связями никто не ждал, что к ним может вот так ворваться горстка чужаков и начать крушить все и вся. Властители оказались не готовы к отпору. Некоторые сочли, что выгоднее покориться, таким португальцы за плату выдавали специальные пропуска на мореходство. И организовывали базы. Вмешавшись в междоусобицу в Килве, посадили на престол своего ставленника. Возникли форты в Софале, Мозамбике.

    Заключив союз с местными пиратами, разрушили Момбасу, захватили арабские крепости на Аравийском море. В 1510 г. со второй попытки взяли индийский порт Гоа, вырезав без различия пола и возраста все мусульманское население. И учредили тут столицу своего вице-королевства. Индонезийская империя Маджапахит в это время стала распадаться из-за вражды между мусульманами и индуистами. И португальцы ударили на отколовшуюся от нее Малакку. Огромный город, перекресток арабской, индийской и китайской торговли был разрушен, жители перебиты. А Португалия установила контроль над проливом — каждый корабль следующий из Индийского океана в Тихий и обратно обязан был заходить в Малакку для уплаты пошлины. под страхом потопления и казни экипажа. В 1514 г. был захвачен другой перекресток торговли, Ормуз в Персидском заливе.

    Китайские моряки от своих берегов европейцев отбили. Зато они достигли вожделенных Островов пряностей — Молуккского архипелага (о-ва Банда, Тернате, Тидоре и Амбоин). Воспользовались враждой султанов Тернате и Тидоре и закрепились на Амбоине. Таким образом Португалия с населением 1 млн. за 20 лет захватила под контроль весь Индийский океан. А ведь многие здешние производители уже традиционно были ориентированы на внешний рынок, без торговли существовать не могли. И пришельцы стали диктовать свои условия, скупая товары по бросовым ценам.

    Испанцы в это же время “осваивали” Америку. Колумб, став генерал-губернатором открытых им стран, для привлечения переселенцев ввел систему “репартименто” — раздавал земли вместе с индейцами в полную собственность владельцев. Индейцам это, конечно, не нравилось, они восставали, а их за это истребляли. Так, на о. Эспаньола (Гаити) специально для охоты за индейцами завезли множество собак. Загнали в непригодные для жизни места и выморили голодом до единого человека. В итоге таких действий население Вест-Индских островов, насчитывавшее около 1 млн., за полвека исчезло, сюда стали завозить рабов. Этим занялись генуэзцы, урвавшие монополию на работорговлю у испанского короля.

    Постепенно проникли и на материк. Там, где испанцы получали единодушный отпор — например, во владениях карибов, утвердиться они не смогли. Но крупные империи оказались куда более уязвимыми. Когда 800 солдат склочника и сифилитика Кортеса осаждали Мехико-Теночтитлан, на их стороне сражалось 200-тысячное войско союзных тотонаков, тлашкаланцев, чолульцев, которым надоело владычество ацтеков, поборы и ритуальные “войны цветов” с массовыми жертвоприношениями. А когда неграмотный бывший свинопас Писарро на нескольких лодчонках отправился вдоль южноамериканских берегов и наткнулся на огромный порт Тумбес, в империи инков как раз полыхала гражданская война, принц Атауальпа сверг своего сводного брата Уаскара.

    Отряд из 177 испанцев Атауальпа допустил к себе беспрепятственно. Чего ему было бояться с 50-тысячной армией? Но при личной встрече в Кахамарке Писарро вероломно захватил его в заложники, перебив безоружную свиту. Назначил выкуп — наполнить большой зал золотом, а другую комнату дважды серебром. Но и после этого императора не отпустили. Устроили над ним “суд” (естественно, по испанским законам). Обвинили в “узурпации власти”, “подстрекательстве к мятежу”, “злоупотреблении доходами короны”, многоженстве и идолопоклонстве и прикончили. И в чем испанцам повезло — это в том, что империя инков была до крайности централизованным многонациональным государством. Собственно инки были не просто господствующей нацией, из них состоял костяк администрации. Но Атауальпа, будучи бастардом, после прихода к власти учинил массовое истребление чистокровных инков вплоть до женщин и детей. А когда конкистадоры убили его самого и его приближенных, империя оказалась обезглавленной и парализованной.

    Одни провинции подчинились испанцам, как бы занявшим место уничтоженной высшей касты. А тех, кто сопротивлялся, покоряли с помощью подчинившихся. Покоряли с исключительной жестокостью. И грабили все подряд, переплавляя в слитки великолепные ювелирные изделия и произведения искусства, вроде садов храма Коринанга, где растения и животные были сделаны из золота и серебра в натуральную величину. Слухи о чрезвычайных зверствах в Америке дошли до Мадрида, и в Перу был послан вице-король Бласко Нуньес Вела. Но конкистадоры его убили и… передрались между собой. Банды Писарро, Альмагро, Карбахаля сцепились из-за старшинства и добычи. Альмагро взяли в плен и “по приговору суда” перерезали глотку. Его сын убил Франсиско Писарро. Гонсало Писарро, сводный брат завоевателя, разбил и казнил Альмагро-младшего. Наконец, прибыл второй вице-король де Гаско с войсками. Рядовые бандиты струхнули, начали перебегать к нему. Предводителей поймали, Гонсало Писарро был обезглавлен, Карбахаль колесован и четвертован.

    В процесс дележки мира пробовали влезть и другие. Кабот, венецианец на британской службе, открыл о. Ньюфаундленд, приняв его за Китай. Но, несмотря на ошибку, объявил “Китай” владением Англии! Французы с этим не согласились, и флорентиец на их службе Веррацано провозгласил земли от Флориды до Ньюфаундленда “Новой Францией”. Однако испанцы не менее строго, чем португальцы, следили, чтобы в их “половину мира” не проникали посторонние — корабли конфисковывали, а экипажи ждала смерть. Бороться с ними на морях у французов и англичан была еще кишка тонка, но наверстывали свое другими способами. С благословения французского короля Жак Анго из Дьеппа стал формировать отряды пиратов. Которые и захватили в 1523 г. сокровища ацтеков, а в 1537 г. — инков…

    Во всей истории “Великих Открытий” представляется наиболее удивительным, что даже те современные авторы, которые откровенно освещают подробности европейской экспансии, считают долгом сделать реверанс “заслугам” и “героизму” испанских и португальских “первооткрывателей”. Вот и спрашивается — в чем же, собственно, они выражались? Если вору вздумалось обокрасть богатую квартиру, но для этого пришлось с огромным риском карабкаться на десятый этаж и драться с хозяевами, можно ли сей подвиг ставить ему в заслугу и считать героическим? Получается — можно… А в результате из Америки, Азии и Африки хлынули такие потоки богатств, что и не снились прежней Европе. И как раз они-то создали финансовые излишки, обеспечившие дальнейший расцвет Эпохи Возрождения. И образовали фундамент всей нынешней западной цивилизации.

    Становление русской цивилизации шло иным путем. Если материальные богатства, накопленные Византией, утекли на Запад, то Москва унаследовала ее главное духовное богатство, православие. В период, которого мы коснулись в этой главе, на Руси воссияла слава Св. Сергия Радонежского и отзвенели мечи Куликовской битвы. При Василии I великое княжение Владимирское стало наследственным достоянием Московских князей, под их власть перешли Нижегородские и Суздальские земли. При Василии II Темном прокатилась по стране междоусобица с Шемякой. А при Иване III Русь сбросила остатки зависимости от ордынских ханов и превратилась в мощное централизованное государство, вобравшее в себя Новгород, Тверь, Пермь, Вятку. При Василии III умы волновал спор между “иосифлянами” и “нестяжателями”, были присоединены Псков, Рязань, Смоленск, Чернигов. Как Ивану III, так и Василию III римские папы предлагали королевские короны в обмен на переход в католичество, а германские императоры — в обмен на военный союз. Но перспективы войти в описанное выше “европейское сообщество” русских совершенно не соблазнили.

    2. ЕВРОПА РАСКАЛЫВАЕТСЯ

    Чтобы понять расклад политических сил, сложившийся в Европе, нужно еще коснуться таких явлений, как Реформация и Контрреформация. В начале XVI в. турецкие завоевания и португальские “открытия” вызвали смещение торговых путей, что подорвало итальянский транзит в Средиземноморье. Но крупные банкиры смогли пережить этот кризис, оперируя ранее накопленными богатствами. Первенствовали в данном отношении флорентийцы — семейства Медичи, Сакетти, Барберини. Их состояния сколачивались разными путями. Скажем, основатель дома Медичи Козимо ограбил папу Иоанна XXIII, в миру известного как пират Бальтазар Косса. Когда над ним сгустились тучи, он передал богатства на хранение Козимо, а когда папу низложили, тот их не вернул. Зато сына Козимо флорентийцы уже звали “отцом отечества”. Эти банкирские дома распространили влияние на всю Европу, их должниками было большинство монархов. Финансисты захватили и такую “кормушку”, как “святой престол”, из их семей выходили теперь кардиналы, епископы, папы. И несмотря на упадок хозяйства Италии, расцвет ее культуры продолжался. Папы Лев Х Медичи, Климент VII Медичи окружали себя роскошью, привлекали скульпторов и художников.

    Но в религиозной сфере подобный расцвет сказался катастрофически. Допустим, как относиться к изображениям святых, если моделями для них становились проститутки и чьи-то содержанки? При Александре VI ряд святых был написан с Лукреции Борджиа и Розы Ваноцци, с ее лицом была нарисована Мадонна в базилике Св. Петра в Риме. Рафаэль при росписях Ватикана изобразил самую дорогую куртизанку Империю, подружку нескольких кардиналов. А знаменитую “Сикстинскую Мадонну”, как и еще десятка два Мадонн и святых, писал с Маргариты Лути, более известной по кличке Форнарина, которая славилась крайним беспутством, а самого Рафаэля свела в могилу гипертрофированной похотью.

    Там, где сюжеты Священного Писания оказывались слишком скромными для заказчиков, на выручку приходила антика. Кстати, восхищаясь сейчас в музеях шедеврами Возрождения, мы забываем, что в свое время львиная доля этих картин и статуй выполняла функции… вульгарной порнографии. Разве что не массового, а индивидуального производства. Вельможу, покупающего картины, интересовали в первую очередь телесные прелести “венер” и “аполлонов”, а мастерство художника ценилось лишь тем, чтобы прелести получше получились.

    В высших слоях общества устои веры разрушались, какая уж тут вера? Кардинал Беллармино философски шутил — мол, поскольку среди пап встречается немало злодеев, то сам факт существования католической церкви есть чудо. Веру оставляли в удел “темному” простонародью. А ее вакантное место стал заполнять культ разума. Как раз с этим связано появление мыслителей-“гуманистов”, начавших подменять христианские ценности системой эгоцентризма. Вместо “схоластики” — цитирования и комментирования принятых на веру церковных трудов прошлого, приоритет отдавался собственным логическим построениям. Субъективным, но “изящным”. И оправдывающим стройными доказательствами образ жизни знати.

    Но для подобного образа жизни Риму требовались и огромные средства — их приток от средиземноморской торговли иссяк, а банкиры опустошать свои кошельки не стремились. И изыскивались другие источники. В связи со строительством собора Св. Петра по Европе потекли продавцы индульгенций. Изначальный их смысл — после покаяния грешника заменить ему епитимью уплатой определенной суммы. Но теперь индульгенции стали продавать, как товар, отпускающий все грехи, прошлые и будущие. Утверждалось, будто “папа волен затворять двери ада и отворять двери в рай”. В “Книге податей Римского двора” была даже установлена специальная “такса святого престола” на любой грех. Так, отпущение священнослужителю за распутство “будь то с монахинями внутри или вне стен его монастыря или же с родственниками и ближними или же с девицами” стоило 36 турнуа и 9 дукатов. А если еще требовалось отпущение “за извращение и за прегрешение против естества”, то вдвое больше.

    Не удивительно, что люди стали возмущаться. И в 1517 г. профессор богословия Виттенбергского университета Мартин Лютер огласил свои “95 тезисов”, выступая против индульгенций, коррупции и разложения в церкви. Сперва он вовсе не думал о расколе, но получил огромную поддержку населения. И когда папа отлучил его, а император объявил вне закона, он уже счел себя в силе принять вызов, разработав собственное учение. Лютер был человеком с “комплексами”, давно переживал, что не может достичь праведности. И пришел вдруг к выводу, что Христос уже спас всех христиан своим пришествием. И спасены будут все, верующие в Него, независимо от их земных дел. Откуда вытекало следствие, что не нужна сама церковная организация, священство, монастыри. Это очень заинтересовало германских купцов, увидевших возможность не отстегивать десятину в церковный карман, а еще больше — нищих князей, косящихся на церковные богатства и земли. И когда Шпейерский рейхстаг под председательством императора проголосовал за нетерпимое отношение к лютеранству, 6 князей и 14 городов подписали протест, откуда и пошел термин “протестанты”.

    Первые плоды Реформации стали кошмарными. Толпы лютеран грабили монастыри, храмы, изгоняя и убивая священников. Уничтожались статуи, иконы, картины. Учение, что все люди уже спасены Христом, а значит, все можно, обернулось разгулом насилия и разбоя. А раз Лютер встал на путь логического домысливания религии, нашлись и люди, продолжившие это домысливание. Стали плодиться секты вплоть до анабаптистов, пытавшихся строить “царство Божие” по своему разумению и отвергавших любую власть — если не нужна церковная, то светская и подавно. На таких обрушились и католики, и лютеране, и в Германии разразились крестьянские войны. Сектантов истребляли поголовно. В Цоберне единовременно казнили 18 тыс. А герцог Вильгельм Баварский строил пленных анабаптистов и давал выбор: “Кто отречется, будет обезглавлен, кто не отречется, будет сожжен”.

    Главным защитником католицизма был Карл Габсбург. Внук императора Максимилиана I, он в результате хитросплетений династических браков в 1516 г. стал королем Испании Карлом I, а через три года унаследовал и трон деда под именем Карла V. Германская империя объединилась с Испанией, включая и ее заморские владения. Возникло государство, над которым “не заходит солнце”. Казалось бы, для такого монарха раздавить реформатов не составляло труда. Но не тут-то было! В это же время Карлу пришлось воевать еще и с турками, развернувшими наступление на Центральную Европу, с французами, и… с папой римским.

    Потому что для соединения разных частей своей “всемирной империи” Карлу представлялось удобным подчинить Италию. Но на нее и накопленные итальянцами богатства раскатала губы и Франция. А папа, любивший житейские удовольствия, предпочел союз с ней суровым испанцам. Дрались круто. Папа Климент VII в отместку происпанскому семейству Колонна стер с лица земли 14 их селений, вырезав всех жителей вплоть до младенцев. А Карл двинул свою армию, которая в 1527 г. взяла Рим, грабила и потрошила его 9 месяцев, пока оккупантов не выгнали волна венерических болезней и чума от массы разлагающихся трупов — из 200 тыс. жителей в Риме уцелело 50 тыс. Но перелома в войне это не принесло. Французы в 1535 г. заключили против Габсбургов союз с Турцией, получив взямен право беспошлинной торговли на Востоке. Немецкие же князья-протестанты помогать императору отказывались, утверждая, что “паписты хуже турок”.

    Тем временем в Европе возникали новые центры Реформации. Если Лютер отвергал все, что, по его мнению, противоречило Священному Писанию, то в Швейцарии Цвингли создал еще более радикальное учение, принимая только то, что прямо подтверждается Писанием. Развил его теории Жак Кальвин. Он утвердил идею предопределения. Дескать, одни люди заведомо предназначены Богом к спасению, а другие заведомо осуждены. А отличить “избранников” очень просто — одни богатеют, другие нищенствуют. Материальное богатство и было признано критерием любви Господа к тому или иному человеку. А долг “неизбранной” черни — повиноваться “избранным”. Утверждалось, что если человек имел возможность урвать деньги и упустил ее, это тяжкий грех, он отверг дар Бога. А тратиться на пустяки и развлечения — разбазаривание дара Бога. Поэтому из жизни изгонялось все “лишнее”: искусство, музыка, танцы. Кальвин учил, что надо предавать смерти даже ребенка, если в нем “говорит дьявол” — дух непослушания, веселости, легкомыслия. Вместо церкви был учрежден “национальный синод” — консистория пасторов, имевших право в любое время дня и ночи зайти в каждый дом, отслеживая “праведность” жизни.

    Кальвинизм интересен еще и тем, что стал родоначальником современного либерализма, породив теорию “общественного договора” между властью и народом. Ссылаясь на библейские тексты об избрании царей Израилевых по воле Бога, кальвинисты приходили к выводу, что раз основатели династий были избраны народом, то и являются всего лишь слугами народа. И обязаны править в рамках изначального “договора”, охраняя права и вольности “общества”. Иначе они — тираны, и их свержение или убийство не только допускается, но и становится обязанностью подданных. Но только “народ” подразумевался отнюдь не буквально. Имелись в виду лишь “избранные”. Французский теоретик кальвинизма Юний Брут прямо указывал: “Когда мы говорим о народе, то подразумеваем под этим словом не весь народ, а лишь его представителей — герцогов, принцев, оптиматов, нобилей и вообще всех деятелей на государственном поприще”. И как раз эти “представители” должны были оценивать действия властей и диктовать им свою волю. Словом, кальвинизм стал идеологией олигархии — аристократической или купеческой (точно так же, как нынешний либерализм — идеология промышленной и финансовой олигархии).

    Центром Реформации стала и Англия, хотя ее реформы не имели ничего общего с протестантскими идеями. Просто король Генрих VIII был весьма женолюбивым. И решил жениться на придворной даме Анне Болейн, для чего требовалось развестись с надоевшей ему Екатериной Арагонской. А она была родственницей Карла V, от которого папа только что получил трепку. И разрешения на развод не дал. Генрих обиделся, и по его приказу в 1532 г. парламент принял закон, предписывающий духовенству не предпринимать ничего, неугодного королю. Папа отлучил Генриха от церкви. А британский парламент в ответ провозгласил короля “единственным верховным земным главой церкви”. Ну а как не проголосуешь, жить-то хочется! Канцлер Томас Мор и епископ Фишер пробовали возражать — и без голов остались. (Это было то, в чем нынче видят “многовековые традиции британской демократии”).

    Правда, сам предлог конфликта вскоре исчез. Анна Болейн Генриху тоже надоела, и он ее казнил (конечно же, по единогласному приговору парламента). Но быть главой церкви оказалось удобно, теперь король уже невзирая ни на кого вступал в браки, разводился, отправлял отставных жен в заточение или на плаху. И англиканская церковь осталась самостоятельной, с католическим обрядом, но богослужением на родном языке и подчинением не папе, а королю. А впасть в более глубокие умствования Генрих своим подданным не позволял, приказывая вешать рядом католика и протестанта, одного как “паписта”, другого как “еретика”. И чтобы вообще исключить поводы к вольнодумству, под страхом смерти запретил англичанам читать Библию.

    Но после того, как император “вразумил” папу и объединил с ним усилия, стала набирать обороты Контрреформация. В 1541 г. была реорганизована инквизиция. В Риме угнездился ее верховный трибунал, комиссары рассылались в разные страны. Вводился запрет печатать любые сочинения без дозволения инквизиции. А в 1549 г. папа Павел III утвердил Индекс запрещенных книг. Смертная казнь предусматривалась не только за их авторство, но и за издание, чтение, хранение, распространение. И за недоносительство об этом. Наряду с карательными мерами проводились профилактические. Был созван Тридентский собор, вскрывший недостатки церковной жизни и выработавший программу “лечения”: исправление нравов служителей, развитие католического просвещения, миссионерская деятельность, привлечение к пропаганде культуры и искусства.

    Важным орудием Контрреформации стал орден иезуитов, основанный бывшим офицером Лойолой. Кроме традиционных монашеских обетов — безбрачия и нестяжания, иезуиты давали еще и обет беспрекословного послушания папе и руководству ордена. Разрешалось пребывание его членов в миру, они должны были распространять и отстаивать влияние католической церкви любыми путями. Готовились квалифицированные проповедники. Иезуиты не гнушались черной работы, служили примером самоотверженности в моменты бедствий, эпидемий. Они начали создавать сеть лучших по тому времени учебных заведений, да еще и бесплатных. Но особенностью ордена стало и то, что в своей деятельности он допускал столь несовместимый с христианством прием, как… ложь. Под лозунгом “цель оправдывает средства”. Кстати, термин “Контрреформация” появился позже, а авторы этого процесса называли его Католическая Реформа. То есть, она тоже стала разновидностью Реформации. И мы видим, что и впрямь воссоздавалась уже другая церковь, опирающаяся, как и протестанты, не на устои веры, а на силу разума. Но старающаяся делать это более умело и внедрять более искусные доказательства своей правоты.

    Судьба Реформации в различных странах была разной. Лютеранство торжествовало в Германии и Скандинавии. Князья-протестанты, объединившись в Шмалькальденскую лигу, на уступки не шли, отвергали любые компромиссы, и в 1546 г. в Германии вспыхнула религиозная война. Протекала она с переменным успехом и, выдохшись, стороны заключили в 1555 г. Аугсбургское соглашение, выражающееся формулой “cujus regio, ejus religio” — “чья власть, того и вера”. Какую религию исповедует князь или король, той пусть придерживаются и его подданные. Как нетрудно понять, от самого понятия “вера” в данном контексте уже мало что осталось. Она превратилась в понятие не столько духовное, сколько политическое.

    Император Карл V в этой борьбе надорвался. Хотя французов из Италии он выгнал, захватил Сицилию, Сардинию, юг Апеннинского полуострова, Миланское герцогство, но в планах “всемирной империи” разочаровался, да и Испания бунтовала и возмущалась, поскольку все войны в Европе велись ее силами и за ее счет. В 1556 г. Карл отрекся от престола и ушел в монастырь, поделив владения. Корона императора досталась его брату Фердинанду, а сыну Филиппу II отошли Испания, Италия и “бургундское наследство” — Нидерланды, Фландрия, Артуа и Франш-Конте (восточная Бургундия). Так образовались две ветви Габсбургов — австрийская и испанская.

    В Англии после смерти многоженца Генриха VIII королем стал его юный сын Эдуард VI, который под влиянием советников пошел на уступки протестантам. Но в 1553 г. он умер, и на престол оказалось 4 претендентки. Дочери Генриха от разных матерей Мария, Елизавета и Джейн и внучка его сестры Мария Стюарт, королева Шотландии. Эдуард назначил преемницей 16-летнюю Джейн. Но более опытная 37-летняя Мария уже через несколько дней свергла сестренку и приказала обезглавить. Она была дочерью короля от Екатерины Арагонской и пыталась реставрировать католицизм, за 5 лет казнила 2 тыс. протестантов и оппозиционеров, заслужив прозвище Кровавой. Свою вторую сестру, Елизавету, тоже собиралась казнить, и та, сидя в Тауэре, уже заказала себе платье с открытой шеей и репетировала, как ей поизящнее класть голову на плаху. Но осуществить это Мария не успела. Вспыхнул мятеж. Отправившись подавлять его, она скоропостижно скончалась. И удивленную Елизавету вместо эшафота возвели на трон. Где она, в противовес предшественнице, объявила себя покровительницей протестантов всей Европы.

    Во Франции Реформация имела свою специфику. Здесь к гугенотам (кальвинистам) под флагом теорий “общественного договора” и защиты “исконных свобод” примкнуло много дворян и аристократов. А купцы и горожане, заинтересованные в обуздании дворянской анархии и укреплении королевской власти, составили массу католиков. По сути пошла борьба не религиозных, а политических партий, сторонников децентрализации и централизации. В 1559 г. на турнире погиб король Генрих II, у власти оказалась его вдова, флорентийка Екатерина Медичи со своими детьми — Франциском, Карлом, Генрихом, еще одним Франциском и Маргаритой. Екатерину очень трудно было назвать католичкой, она окружала себя магами и астрологами, вроде Гаурина, Дукале, Кардано, Джунктине, Нострадамуса, а ее любимого колдуна Риджиери официально обвинили в некромантии и человеческих жертвоприношениях, но королева сделала его аббатом монастыря Сен-Мар. А ее детишки в играх ездили по городу, нарядившись епископами и водя за собой шутовскую процессию в монашеских одеждах.

    И католическую партию возглавил не инфантильный король Франциск II, а герцог Франсуа де Гиз и его родственник кардинал Лотарингский. Которых Екатерина ненавидела, поскольку они были выдвиженцами фаворитки покойного мужа. С ослаблением центральной власти противостояние прорвалось наружу. Гугеноты попытались похитить короля в замке Амбуаз. Но об этом узнали, схватили несколько сот человек и без суда вешали, топили и рубили головы, на что, как пишут современники, “очень любила смотреть женская часть двора”. Потом де Гиз со свитой напал на молельный дом гугенотов в Васси, перебив 74 чел. И понеслось… По всей стране католики принялись резать и грабить гугенотов, а гугеноты — католиков. Ожесточение было крайним. В Каркасоне с гугенотов заживо сдирали кожу, распиливали пополам, в Блуа и Турени католических священников секли до смерти, посыпая раны солью и поливая уксусом.

    Испания в этот период продолжала покорение Америки. На юге одолела арауканов и подчинила Чили. На севере экспедиция Коронадо достигла пустынь Аризоны, подравшись с индейцами навахо и апачами. А на Юкатане испанцы обнаружили полтора десятка городов-государств майя, враждовавших между собой. Тем не менее покорить их удалось лишь после 30 лет борьбы. Провинциал ордена францисканцев Диего де Ланда описывал, как при подавлении восстаний европейцы “совершали неслыханные жестокости, отрубая носы, кисти рук и ног, груди у женщин, бросая их в глубокие лагуны с тыквами, привязанными к ногам, нанося удары шпагой детям, которые не шли так же быстро, как их матери. Если те, которых вели на шейной цепи, ослабевали и не шли, как другие, им отрубали голову посреди других, чтобы не задерживаться, развязывая их”. Но и сам де Ланда стал в истории Америки страшной фигурой. Возглавляя инквизицию и борясь с остатками язычества, он подверг нечеловеческим истязаниям свыше 6 тыс. мужчин и женщин, а в 1562 г. собрал по Юкатану и Гватемале все книги и рукописи майя, статуи, ритуальные предметы и устроил аутодафе — история и культура древней цивилизации сгорели в один день.

    Из Америки испанская колонизация шагнула на Филиппины. И вскоре от здешней высокой культуры тоже не осталось следа. Китайских купцов и моряков изгнали, а большую китайскую колонию на о. Лусон вырезали, уничтожив 25 тыс. чел. Новых успехов достигли и португальцы. Добивались своего разными методами, не мытьем, так катаньем. В Японии основали факторию в обмен на помощь в междоусобицах. В Китае получили порт Макао за взятки чиновникам. В Эфиопии горцы-христиане воевали с равнинными мусульманами — португальцы помогли христианам победить, предоставив пушки. И внедрились. Султанаты Восточной Африки Мафик, Пемба, Момбаса, Аму целиком зависели от морской торговли и поэтому подчинились европейцам, центром их владений стала тут крепость Лоренцо-Маркес. В Конго царь Нзинга Мбеба, попросил помощи, чтобы отбиться от соседей. Португальцы согласились — в обмен на крещение и признание вассалитета.

    Что же касается “европейской культуры”, то миссионер Франциск Ксавье, побывавший на Молуккских островах, писал, что знакомство туземцев с португальским языком ограничивается спряжением глагола “грабить”, причем “местные жители проявляют огромную изобретательность, производя все новые слова от этого глагола”. Действительно, из колоний выкачивались колоссальные суммы. За столетие в Европу было ввезена золота столько же, а серебра вдвое больше, чем накопилось там за все прошлые века. Хотя ни Мадриду, ни Лиссабону впрок это не пошло. В Испании приток драгметаллов породил чудовищную инфляцию, цены скакнули в 4–5 раз. Крестьяне, ремесленники, дворяне разорялись, а выигрывали торгаши. Но испанцы не были торгашами! Дворянству вообще запрещалось заниматься купеческими и иными промыслами. А торговля находилась в руках нидерландцев. Из учебников истории мы усвоили, будто нидерландская революция свергла чужеземный гнет, установила капиталистические отношения, что и открыло возможности для процветания и обогащения страны. А факты показывают — ничего подобного! Всегда и во всех странах процесс шел наоборот. Сперва — обогащение купцов и олигархов, а уж потом они начинают рваться к власти, чтобы обеспечить себе дополнительные “свободы”.

    Нидерланды являлись самой густонаселенной областью Европы. На небольшом пространстве тут сгрудились 300 городов и 6,5 тыс. деревень с 2,5 млн жителей. Место было важным перекрестком торговых путей — и по Рейну вглубь Германии, и морских — во Францию, Англию, на север. Города входили в Ганзу, вели торговлю с Прибалтикой и Россией. Развивались суконные, ткацкие, литейные мастерские. Но основное обогащение обеспечило нидерландцам включение в состав Испанской империи! Для них открылись запрещенные для других пути в Новый Свет. Нидерланды были “вотчиной” Карла V, он там вырос, окружал себя фламандскими советниками, обеспечивавшими льготы и выгоды землякам. В Америке сражались испанские солдаты, а награбленное ими перевозилось нидерландскими кораблями и утекало в руки нидерландских купцов. Их торговый флот вышел на первое место в мире. Португальцы торговать тоже не умели, все восточные товары у них считались монополией короля — и пряности оптом сбывались на биржу в Антверпен. Выручка опять доставалась нидерландцам.

    О национальном гнете и вовсе не приходилось говорить: против испанцев ни разу не восставали ни Артуа, ни Франш-Конте — люди там жили не в пример лучше, чем в родной по языку Франции. Нидерландские провинции обладали внутренним самоуправлением, сами устанавливали законы и размеры налогов. Но настал момент, когда набравшие силу банкиры и купцы захотели “порулить”. Кальвинистская теория “избранности” богатых здешним воротилам понравилась. И без налогов королю лучше бы совсем обойтись. А чернь, как и в Германии, заразилась анабаптизмом. В 1566 г. начались массовые беспорядки, было варварски разгромлено 5,5 тыс. церквей и монастырей. Причем наживались опять деляги, скупая подешевке награбленные ценности.

    Однако испанцы в вопросах религии шутить не любили. В Нидерландах была учреждена инквизиция, наместником туда назначили сурового полководца герцога Альбу. Покатились казни — Альба вообще называл голландцев “недосожженными еретиками”. В ответ полыхнуло восстание. Руководителем-штатгальтером протестанты избрали принца Вильгельма Нассауского, владельца княжества Оранж. Отряды “гезов” (оборванцев) Альба быстро разгромил, но “морских гезов” ликвидировать не удавалось, они базировались в Англии и на небольших судах совершали вылазки на материк. Филипп II попробовал действовать “пряником”. Отозвал Альбу, упразднил инквизицию. Не помогло, восстание разлилось снова. Вильгельм Оранский заключил союз с Англией, пообещав ей Голландию и Зеландию, и с Францией, пообещав ей Артуа и Фландрию. Правда, это напугало южные провинции. Не желая попасть под власть французских королей, они стали искать соглашения с испанцами. Но северные штаты, Голландия, Зеландия, Утрехт и Фрисландия, объединились в Утрехтскую унию и провозгласили суверенитет.

    Во Франции в это время продолжалась резня. Религиозной принципиальностью лидеров и не пахло. Предводители гугенотов принц Конде, король Наварры Антуан Бурбон, Монморанси оказывались то в одном, то в другом лагере. Активно вмешивались иностранцы. Католиков финансировала Испания, гугенотов — Англия. Екатерина Медичи, изображаемая в литературе, как некий “демон в юбке”, на самом деле была недалекой и неумной бабенкой. Сама запутывалась в собственных интригах. Когда католики одерживали верх, вдруг заключала мир, абы досадить Гизам. Но протестанты от уступок наглели, и война возобновлялась. Подрастали и весьма “своеобразные” детки Екатерины. Садист Карл любил вид крови, резал собак и душил птиц. Бисексуалы Генрих и Франциск рядились в дамские платья, окружали себя отрядами “миньонов” (“милашек”). Маргарита, будущая “королева Марго”, сперва стала любовницей братьев, потом принялась забавляться со всеми подряд вплоть до погонщиков мулов и придворных дам. Ввела в обычай, чтобы фрейлины целовали ей не руку, а грудь, а любимым ее приемом было пригласить человека как бы по делу, но он попадал в темную комнату, где горело сто свечей, а на простыни из черной тафты возлежала обнаженная Марго. Периодически мамаша и король Карл IX учили сумасбродку, избивая за запертыми дверями.

    У Екатерины возник проект восстановить мир в стране и одновременно угомонить дочку, выдав ее за Генриха Бурбона, сына погибшего Наваррского короля. Но сама же королева-мать испугалась понаехавших на свадьбу протестантов, боялась их влияния на Карла IX — и метнулась к Гизам. Грянула Варфоломеевская ночь, когда в Париже только до полудня убили 2 тыс. чел., а потом по другим городам до 30 тыс. Филипп II Испанский в своем послании горячо приветствовал столь “энергичный способ, использованный для избавления от мятежных подданных”, а папа Григорий XIII устроил в Риме иллюминацию, велел выбить памятную медаль и настаивал на полном истреблении оставшихся еретиков. Но гугеноты снова взялись за оружие…

    В выигрыше была Англия. Гугеноты за помощь подарили ей Гавр. В аграрную отсталую страну эмигранты-протестанты принесли лучшие технологии: фламандцы — изготовления сукна, немцы — добычи руды и обработки металлов, французы — выделки шелковых и трикотажных изделий. Кстати, хотя правление Елизаветы принято считать “золотым веком” Англии, это была одна из самых жестоких правительниц. В религиозных вопросах ввела “Акт о единообразии”, за переход из реформатства в католичество полагалась смертная казнь. Был принят закон, грозивший смертью всякому, “кто назовет королеву еретичкой” или будет приписывать ее права на корону “другому лицу”. Это “лицо” тоже попало в ее руки — Мария Стюарт, бежавшая из Шотландии от мятежа подданных. Елизавета помурыжила ее в заключении и казнила. Не только как претендентку на престол, но и из зависти — Мария была красивее ее. Казнь отпраздновали в Лондоне ликованием, с боем колоколов и потешными огнями, а королева на ближайшем рауте появилась в драгоценностях, снятых с мертвой соперницы.

    При Елизавете достиг максимального размаха процесс “огораживания”. Шерсть была выгодным экспортным товаром, и землевладельцы захватывали общинные пустоши, сгоняли арендаторов с земли, превращая ее в пастбища. Результатом стали массы нищих, и Елизавета ужесточила законы против бродяжничества. Безработный поступал в полное распоряжение любого, кто о нем донесет. Хозяин имел право наказывать работников плетью, за побег осуждали на пожизненное рабство и клеймили, выжигая на щеке “S” (раб). За второй побег — клеймо на вторую щеку. За третий вешали. Впрочем, беглый или уклоняющийся от найма мог прокормиться только воровством, а за это вешали сразу. По всей Англии каждый базарный день публика собиралась поглазеть, как будут вздергивать очередную партию бродяг, воров и воровок. Всего же за время правления Елизаветы было казнено 90 тыс. чел.

    При ней завершилось покорение Ирландии. Ее объявили собственностью британской короны уже давно, а ирландцев причислили к “дикарям”, сгоняли с земель или отдавали в рабство англичанам. Но они не покорялись, и война там шла постоянно. Когда же лорд Эссекс, любовник Елизаветы, уверенный в своем могуществе, взял на себя инициативу заключить с ирландцами компромиссный мир, королева сняла его со всех постов, а потом и казнила. А наместником назначила Маунтджоя, который так “усмирил” Ирландию, что потом гордо докладывал: “Вашему величеству не над чем повелевать в этой стране, как только над трупами и кучами пепла”.

    Почему же ее век прославили, как “золотой”? Потому что состоятельным гражданам (которые потом и прославили), она позволяла делать все, что вздумается. Не вмешивалась в дела парламента. Смотрела сквозь пальцы на нарушения законов и указов против огораживания. Принудительно обязав трудиться всех людей от 20 до 60 лет, обеспечила приток дешевой рабочей силы для мануфактур. А антииспанская политика способствовала развитию пиратства. Главной базой “джентльменов удачи” стал Плимут. Здешние негоцианты были пайщиками пиратов и скупали награбленное. Склады были забиты ценнейшими товарами, а вблизи порта можно было дешево купить кольца, серьги, камзолы и дамские платья со следами крови. На пиратстве кормились сотни комиссионеров, хозяев кабаков и борделей. Процветала и торговля людьми. В Дувре был рынок, где продавали испанцев, за знатного идальго с возможностью получить выкуп платили до 100 фунтов. И если мелких воришек вешали за украденный носовой платок, то пиратов уважали, они получали дворянство и важные назначения. Дрейк, Хоукинс, Рэли считались “национальными героями”. Среди пайщиков их предприятий была сама Елизавета, и в ее царствование пираты принесли стране доход в 12 млн фунтов.

    Португалия в данный период, раскидав самых энергичных людей по всему миру, надорвала свои силы. И в 1581 г., в период династического кризиса, Филипп II двинул армию Альбы на Лиссабон, прибрав соседнее государство к рукам. Испания стала единственной “мировой империей”. Но сладить с Голландией ей не удавалось. Там, правда, от руки иезуитского наемного убийцы пал Вильгельм Оранский. Однако нидерландцы избрали штатгальтером Морица Оранского, совершившего революцию в военном деле. Чтобы ополчение из горожан и крестьян могло противостоять профессиональной рыцарской коннице и наемникам, он половину пехоты вооружил мушкетами, половину — длинными пиками. Выставленные впереди строя переносные рогатки и копья пикинеров не давали врагу врубиться в ряды, а под их прикрытием мушкетеры вели огонь, построившись в 5–8 шеренг. Шеренга давала залп и отходила назад для перезарядки. Оранский разделил войско на роты по 150–200 чел., 10 рот сводились в полк — что позволяло легко манипулировать подразделениями. А чтобы солдаты при этом не нарушили строй, их стали учить ходить в ногу. Ополченская конница тоже не могла на равных драться с дворянами — и Оранский создал легкую кавалерию. Вместо полного комплекта лат она носила лишь шлемы и кирасы, а вместо копий и мечей каждый имел пару пистолетов и палаши. Такое войско стало одерживать победы.

    Наконец, испанцы пришли к выводу, что без пресечения английской помощи повстанцев не раздавить, да и безобразия пиратов их достали. И Филипп II в 1588 г. объявил войну Британии. Сформировал огромный флот, Непобедимую Армаду. Она должна была взять в Дюнкерке десант и произвести высадку в Англии. Но основой британского флота стали те же пираты. Маневренные отряды их легких судов начали клевать Армаду непрерывными наскоками, нанесли большие потери, не пустили в Дюнкерк и оттеснили в Северное море. Обратно через Ла-Манш испанцы прорываться не рискнули, решили вернуться в обход, и буря у берегов Шотландии довершила катастрофу.

    А во Франции творилось нечто несусветное. Все прежние лидеры погибли. Гугенотов возглавил Генрих Бурбон. Потом сбежал от брата-короля Генриха III и матушки Екатерины принц Франциск, перейдя к протестантам — ему захотелось занять трон. Потом из Парижа сбежала Марго, сперва к мужу, а затем выступила предводительницей самостоятельной армии. И Екатерина Медичи с королем пошли на мир с Бурбоном, чтобы разгромить и отловить эту доставшую всех особу. Между тем подданным надоело, что их король отплясывает в костюме амазонки на “балах нимф” и “маскарадах гермафродитов”, и они создали Католическую Лигу, ориентирующуюся на Испанию и Генриха де Гиза. В волнениях и передрягах умерли принц Франциск, Екатерина Медичи, а Гиза король пригласил в гости и убил. Возмущенный Париж восстал. Генрих III удрал и объединился с Генрихом Бурбоном, но при осаде столицы его пырнул ножом фанатичный монах, оборвав династию Валуа.

    Религиозные войны продолжались 30 лет, доведя Францию до полного хаоса. В стране действовали 5 или 6 правительств, воевал на ее территории уже не пойми кто. В Париже и других городах по приглашению католиков угнездились испанские гарнизоны, на стороне Лиги сражались лотарингские наемники, на стороге гугенотов — немецкие. Те и другие грабили и истребляли всех подряд без различия веры. Хозяйство было совершенно разрушено, и тех, кого не вырезали, косил голод. Но всеобщее бедствие и бесчинства чужеземцев привели к тому, что народ начал сплачиваться вокруг ближайшего наследника погибшей династии, Генриха Бурбона. В 1593 г. он устранил главное препятствие к своему признанию. Произнес сакраментальное “Париж стоит мессы”, очередной раз перекинулся в католицизм и стал королем Генрихом IV. А гугенотов удовлетворил Нантским эдиктом. Протестанты не только получили свободу богослужения, а еще и стали “государством в государстве” — им отдавалось 200 крепостей, дозволялось иметь самоуправление и свою армию.

    Контрреформация аукнулась и в странах, вообще не имевших отношения к католичеству. Иезуитский орден счел, что раз папа потерял множество паствы в Европе, надо дать ему новую, и чем больше, тем лучше. Проекты доходили до власти над всем миром. Территорию Земли поделили на “провинции”, объединявшиеся в более крупные “ассистенции”. А их руководители-ассистенты подчинялись генералу ордена. И один из генералов хвастал в своем римском кабинете: “Из этой комнаты я управляю Парижем, не только Парижем, но и Китаем, не только Китаем, но и всем миром, и никто не знает, как это делается”. А делалось это так: в католических “провинциях” иезуиты старались попасть в духовники к королям и вельможам, влияя на политику, в протестантских выступали шпионами, а в Азии и Африке становились миссионерами.

    Многие погибали, другие добивались “успехов”. Скажем, очень энергичный миссионер Ксавье за 10 лет проехал 52 страны и окрестил… около миллиона “язычников”. Хотя не знал их языков, а они, конечно, не понимали латынь. В общем, пришел “белый человек”, что-то там поколдовал и дальше пошел. Из Японии иезуитов выгнал правитель Хидэеси, поняв, что дело это не религиозное, а политическое. Но в Китае миссионер Маттео Риччи, обнаружив, что христианское учение нисколько не интересует китайцев, сумел внедрить своих собратьев “хитростью”. Изучил язык, культуру и прикинулся поклонником Конфуция. Предложил организовать техническую помощь — научить европейским методам литья пушек и другим знаниям. И в Китай стали слать иезуитов-специалистов: механиков, математиков, астрономов. Которых и принимали там сугубо как специалистов. Ну а “элементы проповеди” иезуиты якобы вплетали в профессиональные инструкции и беседы, о чем гордо рапортовали.

    Еще дальше зашло в Индии, где иезуит Нобили обрился наголо, стал одеваться и питаться, как брамины, постиг их учение. И они признали в нем “обладателя девяносто шести совершенств истинного мудреца”, он стал “своим”, стараясь втиснуть начала христианства в проповеди классического индуизма. За ним последовала целая плеяда иезуитов, становившихся браминами и факирами. А их миссионерство сводилось к тому, что к идолам, коим они звали народ поклониться, приделывался малозаметный крестик. Но опять в Рим шли рапорта о потрясающих успехах…

    3. РОССИЯ И ЕВРОПА

    Ближайшими европейскими соседями средневековой Руси были страны Скандинавии, Ливонский орден, Речь Посполитая и казачьи области. После того, как древнее Киевское государство распалось и было добито татарами, “собирание” его земель пошло из нескольких центров. Два русских лидера, Александр Невский и Даниил Галицкий, выбрали разную политику. Александр подчинился Орде и при ее содействии отбил католический натиск на Западе. А Даниил решил опереться на помощь Запада против Орды, принял от папы королевскую корону, однако никакой поддержки не получил, был разгромлен татарами, а в XIV в. надорвавшую силы Червоную Русь — Галицию и Волынь, легко захватила Польша. Третьим “центром кристаллизации” стала Литва. Многие русские князья, чтобы защититься от татар, присоединялись к ней добровольно. И в то время как Иван Калита и его наследники приращивали свои владения отдельными городами, владения Гедиминовичей увеличивались стремительно, вбирая целые области, в составе Литвы оказались Белоруссия, Подолье, Киевщина, Черниговщина, Смоленщина. Это великое княжество именовало себя Литовским и Русским, литовцы переняли более высокую культуру Киевской Руси, православное вероисповедание, государственным языком тоже стал русский.

    В 1386 г. в результате брака князя Ягелло на польской наследнице Ядвиге Литва и Польша объединились в личной унии. В 1410 г., после разгрома тевтонских рыцарей, под власть польских королей попала и Пруссия. Возникла обширная и могущественная Речь Посполитая. А принцу Владиславу из рода Ягеллонов достались короны Чехии и Венгрии. В Скандинавии в данный период тоже образовалось одно большое государство: в 1397 г. по Кальмарской унии под властью королей Дании объединились Швеция, Норвегия, Финляндия, Исландия, хотя шведская знать воспринимала подчинение болезненно и периодически проявляла сепаратистские тенденции. А Ливонский орден к концу XIV в. утратил былую агрессивность, рыцари превратились в хозяев-землевладельцев, а города вошли в состав купеческой Ганзы.

    Вопреки укоренившимся представлениям, Россия никогда не была отделена от Европы непроницаемой стеной. “Фрязины” из причерноморских генуэзских колоний установили связи с Москвой еще при Иване Калите, регулярно бывали не только в столице, но даже на Печоре. А русские купцы-сурожцы, в свою очередь, ездили в генуэзские города, имели свое подворье в Константинополе. Через Новгород действовал канал торговли с Германией. При Василии II Темном в Москву стали приезжать и венецианцы, а Рим попытался подчинить Россию Флорентийской унии. Однако о разложении католицизма русским было известно, и великий князь присланного ему униатского митрополита Исидора арестовал (впрочем, не знал, что делать с таким заключенным и устроил ему побег обратно за границу).

    Издревле было развито мореходство на Белом море. Поморы строили суда-кочи, по размерам не уступавшие каравеллам, но хорошо приспособленные для плаваний в полярных условиях. С Х-ХII в. ходили на Новую Землю, не позже XV в. стали регулярно посещать Шпицберген, огибали м. Нордкап и торговали с норвежцами и шведами, а в 1480 г. достигли Англии и с той поры бывали там неоднократно. Но отношения с Речью Посполитой вылились в многовековое противостояние, и борьба двух государств занимает не только в истории Восточной Европы, но и мировой, не менее важное место, чем борьба за Средиземноморье Рима и Карфагена. На Москву одна за другой накатывались опустошительные войны “литовщины”. И исход этой борьбы в XV в. выглядел очевидным: огромная польско-литовская держава и крошечная Московская, граница проходила уже за Можайском. В сторону Литвы все больше косились Тверь, Рязань, готов был передаться ей Новгород вместе с обширным Севером. А развалившаяся Орда была не способна оказать помощь московским вассалам…

    Правда, между двумя славянскими державами существовали две “больших разницы”. Москва пошла по пути централизации власти, а Речь Посполитая — децентрализации, строго сохраняя “вольности” знати. Каждый пан становился самостоятельным князьком в своих владениях, что вело к дрязгам и междоусобицам. Второе — Русь была центром православия, а Польша стала оплотом католичества. В зависимости от “политического момента” притеснения православных подданных то усиливались, то затихали, но окончательно не прекращались никогда. И используя эти факторы, Иван III впервые смог подвинуть границу на запад, отобрав у Литвы Вязьму и еще 20 городов.

    После падения Византии и женитьбы великого князя на Софье Палеолог в российский герб был включен двуглавый орел, Москва стала считаться “Третьим Римом”, а Иван принял титул царя. В страну понаехало много специалистов из разгромленной Греции. Охотно ехали итальянские мастера — как уже отмечалось, жизнь в Италии была слишком нестабильной и опасной. Были установлены дипломатические отношения с Римом, Миланским герцогством, заключен оборонительный союз с императором Фридрихом III. Иван III предпринял и первую войну за выход в Балтику. Дело в том, что Новгород, хотя и являлся членом Ганзы, но неполноценным. Как вы, вероятно, уже успели заметить, европейские купцы той эпохи отнюдь не склонны были допускать свободной конкуренции, всегда стремясь только к монополии. И посещая нашу страну, русских на собственные рынки не допускали. Сохранились многочисленные жалобы на убийства и ограбления новгородских купцов, рискнувших отправиться на Запад, а их товары потом открыто продавались в Любеке.

    Сперва Иван основал Ивангород, предполагавшийся как город-порт в противовес немецкой Нарве. Не тут-то было. Конкуренты грабили и топили русские суда, купцов в Ревеле (Таллине) сжигали и варили в котлах. Тогда Иван изгнал ганзейцев из Новгорода и начал войну, заключив союз с Данией, тоже недовольной засильем Ганзы на Балтике — это была первая война России в коалиции с западной державой. А союзницей Ганзы стала Швеция, очередной раз отпавшая от Дании. В ходе боевых действий русские атаковали Финляндию, эскадра поморских кораблей под командованием князей Ушатых обогнула Кольский полуостров, захватила три шведских судна и высадила десант, приведший “под государеву руку” Лапландию. Шведы в ответ разгромили Ивангород. Борьба кончились “вничью”, поскольку Швеция сочла за лучшее покориться датскому королю, и он вышел из войны. Но в итоге установились регулярные отношения с Данией, русские стали торговать в Скандинавии, а в Москве иностранцы отмечали немецких, скандинавских, польских, венгерских купцов.

    При Василии III стали привлекать и иноземных военных специалистов, в столице возникла Немецкая слобода, носившая характерное название “Налейки” — в то время европейцы пили куда круче, чем русские. Василий продолжил успешные войны с поляками, отобрав у них Смоленск, Чернигов, Северскую землю. Расширялись дипломатические контакты с германским императором, папой. Хотя в Риме их воспринимали весьма однобоко, и, например, вежливые послания Василия к Клименту VII поняли так, будто царь уже признает над собой власть римского первосвященника.

    Конечно, русские порядки и обычаи отличались от западных. Но надо помнить, что в то время до “унификации” Европы было далеко, и остальные государства тоже были не похожи друг на друга. В той же Ливонии яркой спецификой являлось резкое национальное неравенство. Господствующей нацией были немцы, а эстонцев и латышей не принимали ни в цеха ремесленников, ни в торговые гильдии. Всей землей владели тоже немцы, и крепостное право было самым жестоким в Европе. В 1518 г. здешние правители и юристы провели кодификацию законодательства, взяв за основу римское право. Но при этом пошли по пути прямых аналогий и крестьян приравняли… к римским рабам. Прибалтика стала единственным регионом Европы, где широко практиковалась розничная торговля крестьянами — цена человека составляла 40–70 марок, за специалиста или красивую девушку платили 100. Хозяин обладал неограниченной юрисдикцией над крестьянами вплоть до “права первой ночи” и смертной казни. Так, за кражу улья в первый раз полагались розги, во второй — отсечение головы.

    Швеция в 1523 г. все же отделилась от Дании, и в Скандинавии стало две державы: Дания — включавшая Норвегию, и Швеция — включавшая Финляндию. Обе страны стали непримиримыми соперницами. Обе были вовлечены в Реформацию, приняв лютеранство, и благодаря этому усилились, поскольку к государству перешли церковные богатства и земли (а они составляли 35 % обрабатываемых территорий). Обе привлекали специалистов-эмигрантов из Нидерландов и Германии, предоставляя им освобождение от налогов и прочие льготы, что способствовало возникновению промышленности. Но мануфактуры тут были не частными, а королевскими — в основном, работали на армию. Воспользовавшись ослаблением немцев в религиозных войнах, датчане победили Ганзу, она покатилась к упадку. А Швеция была богата природными ресурсами, усиленно развивала горное дело и металлургию, вышла на первое место в Европе по производству и экспорту железа и меди. Хотя это вызвало перекос в экономике. Дефицитом здесь были, к примеру, ткани. В итоге наживались голландцы, поставляя их в Швецию и скупая металл.

    Датские и шведские крестьяне считались лично свободными, но трудились на государственной или дворянской земле. К тому же в Дании, как и в Англии, развернулся процесс “огораживания”, и за вторую половину XVI в. доля крестьян-собственников уменьшилась с 20 до 6 %. Норвегия и Финляндия в составе этих государств формально считались равноправными частями, на деле занимая “второсортное” положение. Государственными языками были языки метрополий, в администрацию назначались, соответственно, датчане или шведы. И финнам под шведами жилось много хуже, чем норвежцам под датчанами. Налоги были выше, а вдобавок финны были не только подданными, но и зависимыми от короля людьми, наподобие государственных крепостных. Они служили основным источником рекрутских наборов. Многие бежали, и как раз финны вместе со швейцарцами и шотландцами составляли в Европе большую долю бродячих солдат-наемников.

    А спецификой Речи Посполитой были ее “свободы”. Здесь, собственно, реализовалось то, за что ратовали французские поборники теорий “общественного договора”. Всесилие знати. Короли утратили собственность на львиную долю земель, прикармливая аристократов наградами. Не имели ни реальной силы, ни денег, ни своей армии и вынуждены были идти на поводу у знати и поддакивать решениям сейма — где заседали те же аристократы, ограничивая власть монархов и вынося постановления, выгодные им самим. Герберштейн, посетивший Польшу в 1520-х гг, констатировал: “Они не только пользуются неумереной свободой, но и злоупотребляют ею”.

    Как и в теориях “общественного договора”, свобода отнюдь не касалась основной массы населения. Историки, часто цитирующие язвительную критику шляхты насчет “рабских” порядков в России, обычно не приводят или искажают ответы русских. А отвечали всегда одно: таких “свобод”, как у вас, нам и даром не надо. Польская “демократия” вылилась в абсолютный беспредел знати. У нас почему-то принято писать только о “монголо-татарском иге”, молчаливо подразумевая, будто русским землям, попавшим под власть культурных западных соседей, больше повезло. Но вот как описывает порядки в Литве Герберштейн: “Народ жалок и угнетен тяжелым рабством. Ибо если кто в сопровождении слуг входит в жилище какого-нибудь поселянина, то ему можно безнаказанно творить что угодно, грабить и забирать необходимые для житейского употребления вещи и даже жестоко побить поселянина… Со времен Витовта вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственноручно себя повесить. Если же он случайно откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и тем не менее повесят… Если судья или назначенный для разбора дела начальник пригрозит виновному в случае его замедления или только скажет ему: “Спеши, господин гневается”, несчастный, опасаясь жесточайших ударов, оканчивает жизнь петлею”.

    В 1566 г. был принят Статут, согласно коему право владеть землей признавалось только за шляхтой. Простолюдины, как крепостные, так и свободные, могли иметь лишь движимое имущество, а землю должны были арендовать у землевладельца. При этом попадая под его полную административную и юридическую власть — любой шляхтич обладал правом суда и расправы в своих имениях. Но вдобавок господину требовались средства для “шляхетского” образа жизни, балов, пиров, охот. И подати были огромными. Крестьянин каждый год отдавал 10 % — не от дохода, а от всего имущества. Плюс еще другие поборы — очковое (с ульев), рогатое (со скота), ставщина (за ловилю рыбы), спасное (за выпас скота), желудное (за сбор желудей), сухомельщина (за помол), дудок (при рождении ребенка), поемщизна (при заключении брака).

    Иезуит Скарга возмущался: “Нет государства, где бы подданные и земледельцы были так угнетены, как у нас, под беспредельной властью шляхты. Разгневанный владелец или королевский староста не только отнимает у бедного хлопа все, что у него есть, но и самого убьет, когда захочет и как захочет, и за то ни от кого дурного слова не потерпит”. В 1569 г. была заключена Люблинская уния, по которой Литва утратила прежнюю автономию. Речь Посполитая превратилась в единый организм уже не только с одним королем, но и с одним сеймом, общими финансами. Только главнокомандующих осталось два — коронный гетман и литовский гетман. Причем южнорусские области — Киевщина, Брацлавщина, Подолия, Волынь, перешли из-под литовской юрисдикции под непосредственное управление Польши. Хотя на бумаге при этом гарантировалось сохранение прежнего языка, веры и обычаев, но бумага в Польше ничего не значила, паны были фактически неподсудны.

    Особо стоит коснуться казачьих областей, долгое время сохранявших независимость. Этническое ядро казаков составило древнее оседлое население Подонья и Поднепровья. На Дону, возможно, это были крещеные хазары. На Днепре киевские князья селили союзных торков и берендеев. Вероятно, смешивались с ними и касоги (кашаки) — черкесы, населявшие в свое время Кубань и русскую Тьмутаракань в Приазовье. Все это предположительно, основываясь на созвучии “казаки — кашаки”, или на том, что русские источники порой называют казаков “козары”, а слово “черкасы” относили как к ним, так и к черкесам. Но во всяком случае, археология прослеживает непрерывно оседлые поселения на Дону с VII–IX вв, а в XIII в. персидский географ Гудад ал Алэм называет Приазовье “Землей Касак”. В древние времена казаки приняли православие, успели “обрусеть”. Жили по своим законам и обычаям. Высшим органом власти был общий круг, вся администрация была выборной — атаманы (в Поднепровье гетманы), есаулы, писари. Кража, убийство, предательство карались смертью. Путешественники отмечали значительную свободу женщин, чистоту жилищ, опрятность, почтение к старшим. И высочайшие боевые качества. Оружием учились владеть с детства. Для казака было вполне обычным попасть пулей в монету, которую другой держал между пальцами поднятой руки.

    Утверждение, будто казачество пополнялось за счет беглых крестьян, верно лишь наполовину. В России крепостного права еще не существовало, крестьяне могли свободно уйти куда хочешь на Юрьев день. А на юге, в условиях постоянной опасности со стороны степняков крестьянам было делать нечего — они если и перебирались на “вольные” земли, то на восток, в Поволжье. На Дону по старинному закону земледелием вообще запрещалось заниматься под страхом смерти. Потому что, привязавшись к земле, хозяйство стало бы легко уязвимым для кочевников. И донские казаки пополнялись в основном беглецами из татарского плена или добровольцами, но принимали далеко не всех, а только по решению круга, для чего требовалось пожить на Дону, проявить и зарекомендовать себя.

    На Днепре обстояло иначе. По сравнению с панским произволом татарская опасность меркла, сюда вовсю бежали крестьяне из внутренних районов Речи Посполитой, многие “оказачивались”, другие селились и хозяйствовали под защитой казацких сабель. И прием в казаки тут был куда более широким — принимали всех желающих вплоть до “ляхов” и татар, если человек принимал православие и обещал биться с “басурманами”. Кавалеристами тогдашние казаки не были. Воевали пешими и на лодках, совершая постоянные набеги на турок и татар. Обычно каждый казак брал в поход по 2 ружья, с одного борта вели беглый огонь по неприятелю, а сидевшие с другого борта перезаряжали оружие. При войне на суше казаки славились мастерством быстро возводить “острожки”, ставить “гуляй-городки”, и из-под прикрытия укреплений точно так же поражали врага сильным огнем.

    Донцы жили в городках (станицами в то время назывались отряды, а не населенные пункты) — столицей казачества был городок Раздоры (ныне Раздорская). Промышляли скотоводством, охотой, рыбной ловлей. А при нападениях врага имели возможность укрыться в густых придонских зарослях. Центрами днепровских казаков стали Черкасск, Канев, Чигирин, а главной базой — Запорожская Сечь в лабиринте днепровских островов и плавней. Говорили: “Велыкий Луг — батько, а Сичь — маты, там треба житы, там треба и вмираты”. Здесь установились порядки “лыцарского братства”. Жили в общих кошах-казармах, женщины в Сечь не допускались, и за блуд били киями. Поэтому даже жены казаков жили в других селениях. Видать, по этой причине и пили здесь круче, чем на Дону — пропить все до нитки считалось особой удалью. Впрочем, в походах под страхом смерти устанавливался “сухой закон”.

    Первыми казаков стали использовать поляки. Децентрализация и отсутствие средств не позволяли королям для защиты от татар возводить пограничные укрепления и прикрывать их дежурными войсками, как это делала Москва. И в 1506 г. магнат русского происхождения Ляндскоронский организовал для этого отряды казаков, приняв звание их гетмана. Вскоре за успехи в войне с турками Сигизмунд I даровал казачеству “вольность и землю выше и ниже порогов по обеих сторон Днепра”. Потому что никому из дворян эти земли, постоянно находящиеся под угрозой набегов, были и даром не нужны. Но подданство королю оставалось относительным. Запорожцы сами принимали решения о походах, независимо от того, ведет ли войну Речь Посполитая. Нападали на Крым, Малую Азию, несколько раз усаживали самозванцев на престол Молдавии.

    Донцы признали власть Москвы при Иване Грозном. Сохранили при этом полную автономию, но по приказу царя посылали на войну отряды, за что получали “государево жалование” деньгами, хлебом, боеприпасами, и право беспошлинной торговли в пограничных городах. Несмотря на разное подданство, днепровские и донские казаки считали себя “побратимами”, устраивали совместные операции. И турецкие послы не раз жаловались польскому королю не только на набеги, но и на то, что его подданные-казаки мешают татарам грабить владения Москвы, предупреждая донцов о движении орды.

    Впрочем, тут надо еще сделать пояснение, что слово “казак” имело в XVI–XVII вв несколько значений. На Руси “природные” казаки часто нанимались на военную службу, и этот термин распространился на любых вольных ратников. Иногда для уточнения добавлялось “служилые казаки”, “городовые казаки”, что означало просто солдата-пехотинца. Матросов на речных судах называли “кормовые казаки”. Но и любая вооруженная вольница вплоть до разбойников тоже величала себя казаками. А в официальных документах уточнялось, что это “воровские казаки”. Ну а в Речи Посполитой слово “казак” стало обозначать целове сословие вольных землепашцев и воинов. Потому что по здешним законам не быть казаком — значило превратиться в панского “хлопа”, иной альтернативы польское право не предусматривало. Коснемся, кстати, и термина Украина. Сами украинцы тогда называли себя не иначе как “русские”. А слово Украина употреблялось в прямом значении — окраина. И в документах того времени фигурировали Польская Украйна, Русская Украйна, Сибирская Украйна, Слободская Украйна. Но чтобы не вносить путаницы и не затруднять читателя, я в данной работе буду употреблять термины “Украина” и “украинцы” в их нынешнем смысле.

    При Иване Грозном Россия установила прочные контакты с еще одной державой. Англичане решили искать “Северо-Восточный проход” через Арктику, чтобы добраться до богатых стран Азии в обход испанских и португальских владений. В 1553 г. Мария Кровавая организовала экспедицию Уиллоби. Два корабля погибли, а третий, Ченслера, был занесен в Белое море, спасен поморами и… англичане “открыли” Россию. Да-да, в некоторых источниках так и указывается, что нашу с вами страну тоже “открыли” отважные британские моряки! Забывая о том, что русские “открыли” Англию на 70 лет раньше. Но в это время выходы через Балтику опять закупорили ливонцы и шведы, и царь принял англичан очень радушно, даровал им большие привилегии, и в 1555 г. в Англии была создана “Московская компания” — кстати, это был вообще первый прорыв британской торговли на внешние рынки. Королева Елизавета отношения упрочила, вела переписку с царем. Как уже отмечалось, она и сама была дамой весьма “грозной”. И, между прочим, когда англичанин Флетчер издал книгу, критикующую российскую “тиранию” в противовес “британским вольностям”, произведение запретили, а тираж конфисковали и сожгли. Елизавета сочла, что под маской правления Ивана автор изобразил сатиру на ее собственные порядки.

    Грозный начал вторую войну за выход в Балтику, опять в союзе с Данией. Сумел сокрушить Ливонский орден, но победы были парализованы вмешательством Швеции и Польши. Русские периодически добивались успехов, временно заняли часть Белоруссии. Однако внутреннее разрушение страны опричниной, затяжной характер войны на несколько фронтов, удары в спину крымцев свели достижения на нет. Хотя и у поляков возникли свои проблемы. В 1572 г. умер король Сигизмунд-Август, пресеклась династия Ягеллонов. Знать совсем распоясалась. Сейм решил сделать пост короля выборным и затеял торг с претендентами — кто пообещает большие “вольности”.

    Выиграла столь яркая особа, как Екатерина Медичи, потратившая массу средств на подкуп избирателей в пользу ее сынка Генриха. А главное, он даровал полякам “Генриховы артикулы”. По которым на сейме каждый депутат получил право “liberum veto ”. Достаточно было одному гаркнуть “Не позволям!” — и решение не проходило. Любопытно отметить, что польские послы, прибывшие в Париж, были поражены абсолютной необразованностью и невежеством французского двора. Зато французы воротили нос от поляков — писали, что это “темный народ”и “дикари”. Ну да Генрих показал им культуру! Не провел толком ни одного совещания с министрами, ни одного заседания государственного совета, а когда в Париже умер его брат Карл IX, Генрих сбежал от своих подданных, попутно украв драгоценности польской короны, и стал королем Франции.

    Правда, в следующий раз повезло больше, королем избрали отличного полководца Стефана Батория. Он выиграл войну с русскими — остановить его смогли только под стенами Пскова. Баторий привлек на регулярную службу и казаков. Ввел реестр, определяющий их число в 6 тыс. — им платилось жалование, гетман и вся старшина утверждались королем. Войску вручили государственные атрибуты: булаву, знамя, бунчук и войсковую печать. Но “Генриховы артикулы” остались в силе. И теперь шляхта могла провалить любую инициативу короля, а он не мог никого задеть, если не хотел нажить неприятностей. Хотя в общем-то мелкая шляхта уже и не котировалась — она за подачки составляла “оршаки” магнатов, продавая им сабли и голоса на сеймах. Магнаты имели свои крепости, отряды, сносились с иностранными государствами, из них состоял весь государственный аппарат.

    Таких панов называли “корольками”. Скарга писал, что хотя сеймовые послы, избиравшиеся от шляхты на местных сеймиках, действовали “будто бы по приказанию всей братии, в самом же деле корольки наши делают и творят от имени братии то, о чем братия никогда не думала; братия бессмысленным криком на все соглашается, сама не замечая собственного своего вреда”. Управы на магнатов не было никакой. Они могли поддержать короля, а могли и нет. Бывало так, что король вел войну, а Речь Посполитая не вела — сейм проголосовал против. А если все же воевали, то паны являлись с полками вассалов, действовали как хотели и уезжали, когда хотели. Цапались и друг с другом, совершая взаимные “наезды”.

    Россия в результате поражений утратила выход к Балтийскому морю через устье Невы, а Прибалтику поделили три государства. Полякам досталась Лифляндия (Латвия), Дания удержала Ревель и Моонзундский архипелаг, а шведы захватили остальную Ливонию (Эстонию) и русские земли, примыкающие к Финскому заливу. Но в присоединенных ливонских областях все государства сохранили крепостнические порядки и “вольности” немецких дворян и купцов. А Россия в это время стала одним из объектов… Контрреформации. Как раз тогда мнимые успехи иезуитов в Китае, Индии, Африке кружили головы римской курии. И на основе россказней о русской “тирании” возник грандиозный проект обращения “Московии”, предполагающий, что такую страну привести под власть папы будет очень легко — достаточно обратить царя, а народ автоматически подчинится ему.

    И когда Иван Грозный обратился в Рим относительно посредничества в заключении мира с поляками, к нему поехал один из высших иерархов иезуитского ордена Антонио Поссевино. Конечно, ничего из этого не вышло. Царь был себе на уме. Принял легата хорошо, предоставил посредничать в переговорах, многократно беседовал, но когда тот коснулся своей главной цели, поднял его на смех, назвав папу “волком”, чем немало смутил Поссевино. В остальном же Иван связей с Западом не прерывал, племянницу Марию выдал за датского принца Магнуса, которого пытался сделать “ливонским королем”, да и сам подумывал в девятый раз жениться на британской принцессе Марии Гастингс. Однако Рим с тех пор проектов подчинения России не оставлял и пристально отслеживал процессы в стране.

    Это облегчалось тем, что важным центром Контрреформации стала Польша. Там в 1587 г. был избран на престол шведский принц Сигизмунд III Ваза, хотя и выходец из лютеранской страны, но ярый католик. Ближайшим его советником стал папский нунций, страну наводнили иезуиты. Заработала их цензура. Публично сжигались сотни книг — сочинения Коперника, историка Мартына Бельского и др. Современник писал: “Лучшей забавой иезуитов было сжигать древние польские рукописи”. Развернулись преследования ученых Краковского университета. Но применялись и более тонкие методы — в одной лишь Литве открылось 12 иезуитских школ. Принимали туда всех, и протестантов, и православных, причем вовсе не перевербовывая их в католичество. Считалось, что зерна, зароненные учителями, должны подействовать исподволь, ненавязчиво.

    Сигизмунд решил покончить и с казачьими свободами. От его имени было издано постановление сейма: “Государственные сословия обратили наше внимание на то обстоятельство, что ни государство, ни частные лица не извлекают никаких доходов из обширных, лежащих впусте наших владений на украинском пограничье за Белой Церковью. Дабы тамошние земли не оставались пустыми и приносили какую-нибудь пользу, мы на основании представленного нам всеми сословиями права будем раздавать эти пустыни по нашему усмотрению в вечное владение лицам шляхетского происхождения за заслуги перед нами и Речью Посполитой”. Области, отвоеванные и удержанные доблестью казаков, получали новых хозяев и тот же статус и тяготы, что внутренние районы Польши.

    На Руси после Ивана престол достался его сыну Федору, а фактическим правителем стал шурин царя Борис Годунов. Страна оправилась от террора, отдохнула от прошлых войн, реорганизовала армию. И в 1590 г. вновь ударила по шведам, одержав полную победу. По Тевзинскому договору Россия вернула выход к Финскому заливу, получила право торговли на Балтике, наши купцы появились на рынках Копенгагена, Стокгольма, германских городов. Кстати, в этой войне отличился двоюродный брат царя по материнской линии Федор Никитич Романов. Который станет потом родоначальником новой династии. Но это случится позже, а тогда Федор Никитич был лихим рубакой, непревзойденным наездником и считался первым щеголем на Москве. Когда хотели польстить чьему-либо красивому костюму, говорили: “Он точно Федор Никитич!” Но проявил себя и неплохим полководцем. Участвовал в нескольких походах, исполнял должность псковского наместника, командуя войсками на Ливонском направлении, а завершил войну воеводой полка правой руки (второй по рангу пост в русской армии).

    Привилегии, данные Грозным его любимцам-англичанам, были при Федоре урезаны. Благо в северных портах появились еще и голландцы, тоже начавшие широкую торговлю с русскими. Охотно приезжали служить военные, был сформирован 5-тысячный корпус из иностранцев. В Россию эмигрировали от польских притеснений многие лифляндские дворяне. Правда, одно время казалось, что с Запада сгущаются тучи. В 1592 г. Сигизмунд III унаследовал и шведский престол после смерти отца Юхана. Два могущественных государства объединились в личной унии! Но король оказался никудышним политиком. Целиком попал под влияние папы и Габсбургов, подчинив государственные интересы римским и имперским. В угоду им ввязался в неудачную войну с Турцией, помогал императору подавлять мятежных венгров.

    А внутри страны ужесточил борьбу за католицизм. В условиях дворянских “вольностей” протестантские учения в Речи Посполитой нашли много сторонников. Были аристократы, исповедующие лютеранство, кальвинизм, арианскую ересь, отрицавшую Св. Троицу. Но особенностью польской Контрреформации стало то, что подобное “диссидентство” знати оставалось вполне допустимым, вписывающимся в рамки тех же “свобод”. А борьба развернулась против… православия, не имеющего к Реформации ни малейшего отношения. Иезуиты сумели обработать Луцкого епископа, и от его имени была инициирована кампания по подчинению Превославной Церкви папе. Сигизмунд издал соответствующий универсал, и в 1596 г. в Бресте был созван собор. Представленные на нем священнослужители разделились на две партии, заседавшие отдельно и вынесшие противоположные решения. Одна, во главе с Киевским митрополитом Рагозой, постановила признать соединение церквей, лишить сана епископов, не признавших унии, и прокляла их вместе со сторонниками. Другая постановила лишить сана Рагозу с приспешниками, просить короля не чинить насилия в делах веры и разрешить послать своих делегатов на сейм.

    Разумеется, Сигизмунд поддержал первую партию. Начались захваты имущества Православной Церкви и погромы униатами неподчинившихся храмов. Доходило до того, что Луцкий староста Симашко ввел особый налог на посещение церквей православными, а в Страстную субботу и Св. Воскресенье устроил в притворе храма танцы, приказывал гайдукам стрелять в иконы. В ответ на закабаление казачьих областей и притеснения веры вспыхнули восстания. Сперва — Косинского, погибшего в бою. Потом — Наливайко. Мятеж подавили, Наливайко и его полковников Лободу и Мазепу схватили и изжарили в Варшаве в медном быке, специально предназначенном для мучительных казней. Но религиозная нетерпимость Сигизмунда не пошла ему впрок. Встревожились шведы, как бы он не стал реставрировать католицизм у них, и в 1599 г. совершили переворот, возведя на трон его дядю Карла IX. С этого момента Польша и Швеция стали смертельными врагами.

    В общем король перессорился со всеми. И с турками, и со шведами. И с русскими — но в положении, в котором он оказался, вынужден был в 1600 г. подтвердить с Москвой прежнее перемирие еще на 20 лет. Поссорился он и с подданными. Шляхту раздражали постоянные проколы во внешней политике. А на Украине продолжались восстания — в Добровнице, Остре, Брацлаве, Корсуни. Сейм издал постановление “О своеволии Украины”, предписывающее “беспощадные кары” за любые “эксцессы”. И Сигизмунд решил окончательно прижать казачество, запретив продавать простонародью оружие и сводя реестр к 1 тыс. чел. Были направлены войска для разорения Сечи и особые урядники, обязанные следить, чтобы крестьяне “не бегали в казаки”.

    Для защиты веры в Речи Посполитой стали возникать православные братства: Львовское, Виленское, Киевское, Могилевское. Они открывали собственные школы в противовес иезуитским, организовывали типографии для выпуска религиозной литературы, брали под защиту гонимых священников, готовили кадры для православной пропаганды. Эти братства действовали в контакте с правительством и Церковью России, при их активной поддержке. Из Москвы финансировалось печатание книг, строительство храмов. Поэтому проекты подчинения Руси Риму становились еще более насущными. За них теперь цеплялась проблема торжества унии в Польше. Да и православные церкви балканских стран, покоренных турками, сильно зависели от материального и дипломатического покровительства царя.

    И усилия в данном направлении предпринимались неоднократно. К Федору Иоанновичу папа Климент VIII направил прелата Комулео, иллирийского славянина, изучившего русский язык. Целью посольства было склонить русских к войне с Турцией в союзе с Габсбургами, и Москву даже соглашались признать “Третьим Римом”, обещали ей отдать Константинополь, подсказывали, что присоединение “единоплеменных и единоверных” славянских народов Балкан — не только право, но и “прямое назначение” Москвы. Но вот только для этого… надо бы признать церковную власть папы, который обеспечит все победы и вознаградит царя императорской короной. В 1601 г. с аналогичными целями послы Рима Коста и Миранда отправились якобы транзитом через Россию в Персию и подъезжали с переговорами к Борису Годунову. Успеха не было. И иезуиты в своих донесениях сетовали: “И при таком изобилии духовной рыбы (т. е. потенциальных обращенных) нельзя протянуть рук, чтобы взять ее…” “О, если бы наши отцы с самого начала пришли в эту страну не под своим, а под чужим именем! Многое тогда было бы в лучшем положении”. Вскоре такая возможность им предоставилась.

    4. РОССИЯ И АЗИЯ

    Азиатскими соседями Руси являлись Османская империя, Персия, страны Средней Азии, сибирские и степные народы. Впрочем, Турция была государством не только азиатским, но и европейским и африканским. Это была молодая и очень энергичная держава. Первой в Европе она создала регулярную пехоту — корпус янычар, куда набирались мальчики из покоренных христианских стран, обращенные в ислам. Их служба неплохо оплачивалась, корпус был не только войском, но и особым братством. Присягу они давали друг другу на мисочке соли, Коране и мече. Роль знамен выполняли большие котлы, где они готовили общую еду, и полковника звали “чорбаджи” — кашевар. Идеологическую подготовку вели дервиши из ордена Бекташа (впервые благословившего янычар и давшего им название “ени чери” — “новое войско”). Профессиональная пехота дополнялась отличной поместной конницей-спаги. Вся территория страны делилась на санджаки — знамена, и санджак-бей командовал полком. А спаги, получавшие в лен землю с крестьянами, должны были служить и выставлять конных латников-джебели, 1 бойца с 3–5 тыс. акче дохода.

    На войну приводили свои отряды и вассальные князья. Турки на первых порах проявляли значительную веротерпимость, иноверцам дозволялось свободно исповедовать свои обряды, налог на них был небольшим, а в автономных княжествах не взимался. Многие греки, сербы, валахи предпочитали власть султанов католическим королям, доблестно сражаясь против них в составе османских армий. И евреи, изгнанные из Испании, переселились сюда, принеся значительные капиталы. Турки были хорошими организаторами. Завоевав Константинополь, заново отстроили его — в последний период греческого владычества город пришел в ужасное состояние, обширные районы лежали в развалинах или превратились в пустыри, древние храмы, дворцы, монументальные сооружения растаскивались на стройматериалы.

    В 1474-75 гг империя нанесла удар на север. Покорила Крымское ханство — один из осколков Золотой орды, захватила генуэзские колонии Азов, Кафу-Феодосию, Сугдею-Судак. Кроме них, в Причерноморье возникли и другие турецкие города — Аккерман, Бендеры, Очаков, Керчь, Анапа, Темрюк. В плане торговли Россия от замены генуэзцев турками нисколько не проиграла, а скорее, выиграла. В 1497 г. Стамбул посетило посольство стольника Плещеева, между государствами были установлены регулярные дипломатические и торговые отношения, и в Москву потекли товары со всего Востока. В это же время Россия установила тесные контакты с Ираном. На него нажимали османы, и персы обратились к Ивану III с просьбой продавать им огнестрельное оружие. Для Москвы связь с ними тоже оказалась очень выгодной. Иран являлся одним из главных мировых производителей шелка. Но турки перекрыли ему дороги к Средиземноморью, а португальцы разрушили морскую торговлю в Персидском заливе и Индийском океане. И в Россию пошел не только шелк из Ирана, но и, транзитом через его территорию, товары из Индии.

    Османская держава быстро расширялась. В 1516 г. Селим I покорил Египет, Сирию, Палестину, Аравию. В Каире правили потомки халифов-Аббасидов, и султан узурпировал их титул, став отныне духовным покровителем мусульман. В 1526 г. в битве при Мохаче Сулейман I Великолепный наголову разгромил венгерско-чешское войско. Король этих государств Людовик (Лайош) II Ягеллон погиб, и чехи с венграми в панике обратились к императору Карлу V Габсбургу, умоляя принять их в подданство. Что понравилось далеко не всем венграм, особенно протестантам. Часть их магнатов выдвинула в короли Яноша Запольяи. И он стал править на территории, вошедшей в состав Османской империи, признав зависимость от султана. В Северной Африке турки получили поддержку пиратов, братьев Аруджа и Хайреддина Барбаросса. Это были омусульманившиеся греки, пытавшиеся бороться с испанцами и португальцами, но Арудж погиб, а Хайреддин признал власть султана. Получил титулы бея и адмирала, подкрепления и овладел Тунисом и Алжиром.

    В образовавшейся империи статус разных частей значительно различался. В Болгарии, Малой Азии, Греции, Сирии были образованы пашалыки (воеводства во главе с пашами). Сюда шло турецкое переселение, проводилась исламизация этих районов. А поскольку христиане не подлежали суду шариата, судебная и в значительной мере светская власть над ними была отдана православному духовенству. Но славянским священникам турки не доверяли, со столичными греками им было легче договориться и держать их под контролем. И те, пользуясь поддержкой султанов, взяли курс на “эллинизацию” церкви, что вызывало недовольство славян. В общем принцип “разделяй и властвуй” работал четко.

    Сербии сперва оставили автономию, а когда сочли, что без дружин ее князей можно обойтись, тоже учредили там пашалык. Но некоторые страны — Ливан, Молдавия, Валахия, отколовшаяся от Венгрии Трансильвания, Крым — автономию сохранили. Они лишь платили некоторую дань, их правители утверждались султаном и по его приказу выставляли войска. Ну а в Триполи, Тунисе и Алжире, пашалыки стали чисто номинальными. Реальная власть там принадлежала янычарским и пиратским начальникам. Они помогали султанам флотом, но в остальном жили вполне самостоятельно. Общее управление империей осуществлялось великим визирем, и название его канцелярии “Великая Порта” стало синонимом названия Турции.

    Законы и обычаи, принятые в империи, во многом отличались от большинства европейских и азиатских государств. Родовая знать не играла особой роли, люди выдвигались по личным заслугам. (Побочным следствием этого стало явление ренегатства — многие итальянцы, французы, португальцы переходили на службу к султанам, в условиях кризиса католицизма сменить религию из материальных соображений было для них вполне логично, и они становились полноправными “турками”). От покоренных сельджукских султанатов османы переняли такие организации, как ремесленные братства. Авторитет их был огромным, каждый горожанин прежде всего принадлежал своему профессиональному цеху. А цехи защищали права своих членов, обеспечивали взаимовыручку, кредит, имели доступ к самому высокому начальству.

    Заниматься ремеслом в Турции было почетно. Считалось, что каждый уважающий себя мужчина должен иметь полезную профессию. Пример подавали сами султаны. Мухаммед I на досуге делал тетивы к лукам, Мухаммед II был садоводом, Селим I и Сулейман I — золотых дел мастерами, Мурад III изготовлял наконечники стрел, Мухаммед IV был поэтом. Разумеется, объем и качество их продукции никого не интересовали, но это поднимало престиж трудолюбия и мастерства. А идеологическое единство нации обеспечивали ордена дервишей, имевшие большое влияние и часто связанные с теми же объединениями ремесленников — 10 % мужчин в стране имело отношение к тому или иному ордену. Государство уделяло значительное внимание системе мусульманского образования, тратило огромные средства на строительство школ-медресе и содержание квалифицированных преподавателей.

    Торговлю турки считали для себя унизительным занятием, уступив ее грекам, евреям, армянам, арабам. Но это был важный источник доходов, поэтому торговля находилась под покровительством и контролем властей. Права купцов строго охранялись. Действовал торговый суд, не позволявший монополизировать рынки и регулирующий цены. Сам великий визирь являлся главным контролером мер и весов. Вместе с агой янычар и кади (судьей) он регулярно обходил рынки, и при обнаружении обманов и нарушений виновный тут же получал бастонаду по пяткам. Все это обеспечило расцвет и благосостояние империи. Но и войны на ее границах шли постоянно. Турецкий мыслитель Кочибей Гемюрджийский писал, что, османское государство “саблей добыто и саблей только может быть поддержано”.

    Причем сил Турции хватало, чтобы воевать на три фронта. На западе — против Габсбургов, на морях — против венецианцев и испанцев, на востоке — против Ирана. Персия была державой куда более древней, она вобрала богатейшую культуру как доисламского Востока, так и арабского мира. Но здесь занимала видное положение родовая и племенная знать, грызшаяся между собой. Армия собиралась из дружин аристократов и ополчения племен. К тому же иранские шахи были шиитами и постоянно конфликтовали с подданными-суннитами. Поэтому турки отобрали у них Месопотамию, Западную Армению. Но в дальнейшем иранцы, закупая в больших количествах русские пушки и ружья, смогли остановить османский натиск. Ареной непрекращающихся сражений стало Закавказье. Грузия к этому времени распалась на Картлийское, Имеретинское, Кахетинское царства, княжества Гурия, Мингрелия, Абхазия, Самцхе-Сабатаго. Армения тоже не играла самостоятельной роли, и они очутились в незавидном положении “спорного имущества”, подвергаясь нашествиям обеих сторон.

    России в данный период куда больше хлопот доставляла не сама Турция, а зависимое от нее Крымское ханство. Главным своим промыслом оно сделало работорговлю. За труднопроходимыми степями “Дикого Поля”, за укреплениями Перекопа и под эгидой Порты оно чувствовало себя недосягаемым и превратилось в настоящее разбойничье гнездо, выплескивая набеги для захвата “ясыря” и на московские, и на польские владения. Правительство Турции такому промыслу не препятствовало — оно получало 10 % добычи с каждого набега. На скупке и перепродаже живого товара наживались турецкие купцы, а причерноморские города стали центрами работорговли, рынки которых были переполнены тысячами славянских невольников и невольниц.

    Русские государи вынуждены были предпринимать оборонительные меры. Каждое лето на рубеже Оки выставлялись войска. При Василии III стали строиться “засечные черты” — гигантские фортификационные сооружения, протянувшиеся от Брянска до Рязани и Шацка. По лесам и полям делались сплошные засеки, копались рвы, возводились валы с палисадами и немногими проходами. Конечно, прикрыть всю линию укреплений войсками было невозможно. Но засечные черты были серьезными препятствиями для конницы. Она уже не могла просочиться где угодно, и должна была прорываться по дорогам, перекрытым крепостями, или задерживаться, форсируя засеки — что давало выигрыш во времени и позволяло перебросить в нужное место царские отряды. Все русское порубежье жило военным бытом. Крестьяне имели оружие, население городов состояло из гарнизонных служилых. Была организована система постов, дымами и огнями дававшими сигналы о набегах.

    Но и эти мероприятия не давали стопроцентной защиты. И московским царям, как и польским королям, приходилось еще и откупаться от Бахчисарая ежегодными подарками — которые татары называли данью, установив таксу в 15 тыс. злотых с Москвы и Варшавы. Впрочем, и дани оказывалось недостаточно. Если сам хан отказывался от набегов, он все равно отпускал “подкормиться” своих мурз и царевичей, иначе они взбунтовались бы. При этом полякам, не имевшим оборонительных систем, доставалось сильнее, у них каждый год угоняли по 5, а то и по 50 тыс. чел. Между Россией и Крымом возникли и политические противоречия из-за влияния на Поволжье, где после распада Золотой Орды возникли Казанское и Астраханское царства. Чтобы обезопасить восточные границы, Россия несколько раз сажала на их престолы своих ставленников. Однако Бахчисарай считал прямым наследником Золотой Орды себя. Инициировал перевороты, заменяя сторонников “русской партии” родственниками крымских Гиреев, и их набеги тоже обрушивались на московские земли.

    На территории нынешних Ставрополья и Калмыкии кочевала Малая Ногайская Орда, а в междуречье Волги и Яика (Урала) — Большая, часто они подключались к нападениям крымцев. А Северный Кавказ представлял собой скопище разнородных национальных образований. Ближе к Черному морю жили адыги (черкесы), у которых существовало множетво родовых княжеств, то действующих вместе, то воюющих между собой. В Кабарде тоже правили микроскопическими владениями десятки князей. У них существовал обычай ежегодно выбирать старшего князя, номинального правителя всей Кабарды. Этот пост должны были занимать все князья по очереди, но на практике дело выливалось в ссоры и драки, и Кабарда разделилась на Большую и Малую (по имени правящих родов их еще называли Казиева и Шолохова). Осетию терзали религиозные проблемы. С древних времен аланы приняли христианство, но в XVI в. в связи с влиянием Турции и Крыма знать стала переходить в ислам, а крестьяне еще исповедовали прежнюю веру.

    В Чечне и Ингушетии единичный человек вообще не считался “юридическим лицом”. Он был всего лишь представителем своего тейпа. Даже социальная и имущественная градация не относилась к отдельным семьям. Были богатые эзди-тейпы и зависимые от них бедные лай-тейпы. Многонациональный Дагестан представлял собой россыпь крошечных государств — Тарковское шамхальство, Аварское ханство (которому подчинялся и ряд чеченских общин), Тюменское, Эндереевское княжества, Табасаранское мойсульство, Кайтагское уцмийство, Цахурское владение. Правитель, имеющий дружину в 50 всадников, считался тут уже могущественным. Войны шли постоянно, был очень распространен захват рабов — не для труда в собственном нищем хозяйстве, а для получения выкупа или перепродажи, за счет чего процветали работорговые рынки в Анапе и Дербенте.

    В Средней Азии существовало несколько взаимно враждующих государств — Бухарское, Хорезмское, казахские ханства, княжества таджиков в Памире. Тут развернулась жестокая борьба за власть Шейбанидов (потомков ханов Синей Орды) и Тимуридов (потомков Тамерлана). Те и другие использовали в качестве ударной силы степную конницу, сметавшую все на своем пути, и последствия были печальными. Ирригационные системы разрушались, обширные области приходили в упадок, поля превращались в пастбища. Эти войны и иранско-турецкое противостояние привели к гибели Великого Шелкового пути, издревле кормившего Среднюю Азию. В начале XVI в. Шейбаниды одолели, и последний Тимурид Бабур ушел в Индию, основав там государство Моголов. Под властью Шейбанида Абдулы-хана возвысилась Бухара — он присоединил к своим владениям Ферганскую долину, Балх, Ташкент, Самарканд, Хорезм, Бадахшан. Но затем его сменил на троне Абдулмумин, занявшийся расправами над собственными родственниками, способными претендовать на власть. А в это время стало усиливаться казахское ханство во главе с Тевеккелем. Ему подчинились Моголистан (Семиречье), кочевое Узбекское ханство, Ногайская Орда, сырдарьинские города. И начались войны между казахами и Бухарой.

    На р. Яик жили казаки, выходцы с Дона. Но населенных пунктов тут было еще мало, здешнее казачество было малочисленно и слабо организовано. Предания сообщают о двух походах на Хиву — и оба были неудачными. Сибирь населяло много древних, но малочисленных народов — были народы по 7–8 тыс. чел., а были по 30–40 тыс. Общее число сибирских жителей в XVI в. исследователи оценивают в 200 — 300 тыс. По тундре кочевали “самоеды” — ненцы, в тайге Северного Урала и Оби обитала “югра” — остяки и вогулы (ханты и манси). На Енисее, жили тунгусы и ламуты (эвенки и эвены), а южнее, в лесостепных и степных краях — “татары”. Но этот термин употреблялся не по этническому, а по языковому признаку, татарами русские называли тюркоязычные народы. И разделяли “сибирских татар” (кыпчаки, аргыны, карлуки, канглы), “енисейских татар” (котты, асане, оринцы), “кузнецких татар” (алтайцы, хакассы, шорцы). Каждый из народов делился на племена и роды во главе со своими “князьцами” и жил по своим традициям. Самоеды и тунгусы занимались оленеводством, остяки и вогулы охотой, татары скотоводством. И чаще всего обитатели лесов оказывались в кыштымах (данниках) у более сильных степняков. Так, на Иртыше и Оби властвовали ханы древней Белой Орды.

    За “Камень” (Уральские горы) русские проникали задолго до Ермака. Еще в 1032 г. двинский посадник Улеб предпринял поход в Карские ворота. В XII в. новгородцы во главе с Гюрятой совершили экспедицию к Обской губе. В XIV в. в устье Печоры был построен Пустозерск, и плавания на восток стали регулярными — поморы достигали Оби и Таза, Новой Земли, вели меновую торговлю с жителями. Первые походы “за Камень” московских воевод относятся к XV в. В результате признали подданство великому князю племена, жившие по Оби и Иртышу, хотя это подданство оставалось еще формальным. Но велась торговля через Пермь и Вятку. После посещения Рима послом Герасимовым в начале XVI в. в Италии появилась книга Иовия с описанием Северного Ледовитого океана, а Герберштейн, побывавший в это же время в Москве, пересказывает содержание русского “дорожника”, где довольно подробно описывались западносибирские пути и народы вплоть до истоков Иртыша “из Китайского озера” (Зайсан) и гористого “Лукоморья” (Алтай).

    Новый этап взаимоотношений с Востоком начался при Иване Грозном, покорившем Казань. Черкесов и кабардинцев все сильнее подминали под себя турки и татары, брали дань скотом и людьми, и в 1552 г. к царю прибыло посольство от черкесских князей Машука, Ивана Езбозлукова и Танашука с просьбой взять их землю под покровительство. В 1555 г. последовало второе посольство — черкесы “дали правду на всю землю”. Процес активизировался после присоединения Астраханского ханства. В подданство царю добровольно перешли башкиры, ногаи, хан Белой Орды Едигер. Всем им сохранили полное самоуправление, но они должны были по приказу царя выставлять воинов, в сибирский царь Едигер обязался платить ежегодную дань в 1 тыс. соболей. На Северном Урале обосновались солепромышленники Строгановы, осуществлявшие и торговлю с сибиряками, уже и за Уралом возникло русское поселение, слобода Тахчеи.

    В 1557 г. попросился в подданство кабардинский князь Темрюк Идаров. О том же заговорили шамхал Тарковский и князь Тюменский, но у них вспыхнула междоусобица, и дело не склеилось. А с Кабардой связи упрочились после женитьбы Грозного на дочери князя Марии Темрюковне. В 1561 г. последовало официальное ее принятие в подданство. Хотя и вассалитет Кабарды остался номинальным, в российские границы ее не включали, свою администрацию не назначали и дани не брали. Но кабардинцы и черкесы стали поступать на русскую службу — от родичей Марии Темрюковны пошли князья Черкасские. А Темрюк Идаров обратился к зятю с ходатайством построить крепость в устье Сунжи для защиты от татар и турок. Впрочем, и сам Темрюк был не безобидным ягненочком, и в 1567 г. в Москву прибыло посольство от шамхала Тарковского с просьбой защитить его от… кабардинских набегов. В обмен на подданство.

    Результатом стало создание Гребенского Казачьего Войска. Возможно, казаки жили на Тереке и раньше, по некоторым сведениям, они участвовали в прошлых посольствах вместе с черкесами и кабардинцами. Но во всяком случае именно в это время Москва принимает их на службу, казаки получают правильную организацию, возникают их первые крупные поселения — в 1567 г. Червленая, в 1569 г. — Щедринская. Чеченцы в равнинных районах у Терека не жили никогда, тут была слишком велика опасность татарских и ногайских набегов, и куда спокойнее было селиться в горах. Так что казаки и русские поселились на Тереке без какой-либо борьбы 450 лет назад. Разве могли они представить, что спустя четыре века некто Хрущев одним росчерком пера включит освоенные ими земли в состав Чечено-Ингушетии, а позже их далекие потомки будут вырезаны и изгнаны с родины, как “захватчики”?

    В это время произошли важные события в Сибири. Один из Шейбанидов, сын бухарского правителя Кучум, пришел из Средней Азии с войском и напал на хана Едигера. Тот взывал о помощи к царю, но Иван Грозный воевал в Ливонии и не смог поддержать его. Едигер был разгромлен, взят в плен и умерщвлен. Но Кучум воевал еще 7 лет, покоряя сибирских вассалов Едигера. Обложил их более высокой данью, чем при прежнем властителе. Начал проводить исламизацию Сибири, из Бухары сюда поехали шейхи и сеиды. Хотя Москвы Едигер побаивался, и на первых порах тоже признал себя вассалом царя.

    Но успехи России на Востоке вызвали раздражение Турции. Она сочла справедливыми аргументы Бахчисарая, что раз в империю вошел Крым, значит она является наследницей и других частей Золотой Орды. В 1555 г., не добившись решающих успехов в войнах с Ираном, султан заключил мир, поделив с шахом пополам Грузию и Армению: граница прошла от Дарьяльского ущелья на юг, к Гюмри и Баязету. В 1568 г. турки замирились и с Габсбургами поделив с ними пополам Венгрию. И решили повернуть агрессию на север. Возник грандиозный проект прорыть канал между Доном и Волгой, провести туда флот и подчинить Казань и Астрахань. А потом обходным путем, через Каспий, снова ударить по Ирану.

    Война началась в 1569 г. Турецко-татарское войско под командованием Касым-паши численностью в 57 тыс. бойцов двинулось от Азова вверх по Дону. С армией шла масса землекопов, на судах везли артиллерию, к одной из мачт привязали захваченного русского посла Мальцева. Все русские войска воевали на Западе, с ними ушла и основная часть донских казаков. Оставшиеся в городках разбегались по речным зарослям. Но когда враг подошел к переволоке Дона и Волги и начал земляные работы, казаки повели партизанскую войну. К ним на помощь прибыли и 5 тыс. запорожцев. Стали тревожить лагерь врага нападениями, пересекали коммуникации. А Касым-паша после двух недель работ понял, что прорыть канал — дело нереальное. Отправил корабли с осадными орудиями и запасами обратно в Азов, а сам понадеялся захватить Астрахань с налета, войско выступило туда налегке.

    Русский воевода князь Петр Серебряный, посланный на выручку Астрахани с небольшой “судовой ратью”, от столкновения уклонился, отошел вверх по Волге. 16 сентября Касым-паша подступил к Астрахани, стал строить осадный лагерь. Но Серебряный, соединившись с отрядами казаков и усилившись, ночью проскользнул на стругах в город. Стало ясно, что крепость, получившую серьезное подкрепление, атакой взять не получится. Тяжелой артиллерии у турок не было, а осада не сулила ничего хорошего — другая часть казаков продолжала партизанить в степях, перерезая сообщение с тылами. У вражеской армии иссякли припасы, воины голодали. И уже начиналась осень с дождями и холодами, янычары грозили взбунтоваться. Тогда Касим-паша приказал сжечь лагерь и отступать. Но и прямой путь на Азов по Манычу оказался перекрыт казаками. Туркам и татарам пришлось выбираться в обход, безводными степями Северного Кавказа, и из всей армии вернулось лишь 16 тыс.

    В 1571 г., оправившись от поражения, крымский хан Девлет-Гирей нанес удар прямо на Москву. Пользуясь бездарностью опричных начальников, сжег ее, увел 60 тыс. пленных, сотни тысяч погибли. В следующем году начался еще более грандиозный поход. Татары были усилены турецкими стрелками и артиллерией. Иван Грозный готов был даже поступиться Астраханью в обмен на мир. Но хану и Порте было этого уже мало. Они надеялись полностью сокрушить Россию. Даже города уже поделили между мурзами, а мусульманские купцы заранее получали грамоты на привилегии в торговле по Волге. Но в июле-августе 1572 г. в кровопролитных боях на Пахре и Рожайке воеводы Воротынский и Хворостинин и прибывшие им на помощь донцы атамана Черкашенина наголову разгромили вражеские полчища. В общем, первая в истории русско-турецкая война началась отнюдь не по инициативе России и кончилась не в пользу Турции. Хотя Порта находилась на вершине могущества. Несмотря на морское поражение от испанцев и венецианцев при Лепанто, турки вскоре перешли в наступление, отобрали у венецианцев Кипр, изгнали их из Мореи, разгромили германского императора и поляков, пытавшихся вторгнуться в Валахию. А в Иране умер шах Тахмасиб. Кызылбашская (азербайджанская) знать, составлявшая опору его престола, начала склоки и междоусобицы. Турки не заставили себя ждать, вторглись в Закавказье, заняли Азербайджан, Шемаху, Дербент, Западную Персию.

    Россия продолжала укрепляться на Кавказе. В 1577 г. “по челобитью кабардинского Темрюка князя Черкасского” был построен Терский городок, ставший торговым, политическим и административным русским центром в этом регионе. Чуть позже был возведен Сунженский острог, а по просьбе шамхала Тарковского — Койсинский острог. Терский воевода подчинялся Астраханскому, а гарнизоны крепостей составились из стрельцов и казаков. В подданство попросились даже грузинские цари Имеретии и Картли. Лезть в Закавказье и ввязываться в масштабную войну с Портой Россия, конечно, не стала, но формально взяла их под опеку, стала оказывать поддержку монархам и грузинской церкви.

    Ширились и связи с Сибирью. Поморские суда-кочи бороздили Баренцево и Карское моря. Для плаваний на восток их специально делали плоскодонными, они шли вдоль берега, из Карского моря по внутренним рекам и волокам пересекали полуостров Ямал и попадали в Обскую губу. И на р. Таз основали г. Мангазею (по названию одного из ненецких племен). Случилось это не позже 1570-х гг, поскольку в 1580-х сведения о Мангазее просочились к англичанам и голландцам, вызвав зависть и попытки самим проникнуть в сказочно богатые края. Экспедиции следовали одна за другой — Бэрроу, Пэта и Дэкмена, два плавания Баренца. Но хотя на картах море стало Баренцевым, стоит помнить, что европейцы путешествовали в краях с оживленными морскими сообщениями. И когда Баренц погиб при “открытии” Новой Земли, давно освоенной русскими, остатки его экспедиции спасли те же поморы. А восточнее Новой Земли ни англичане, ни голландцы пройти не смогли, так как их суда к плаваниям во льдах были не приспособлены. Хотя русские плавали в Сибирь постоянно, от Мангазеи по р. Таз попадали в Турухан, оттуда доходили и до Енисея, и до Нижней Тунгуски.

    Но война России с Крымом и Турцией неожиданно аукнулась и в Сибири. После сожжения ханом Москвы Кучум счел, что русские не так уж и сильны, убил царского посла Третьяка Чебукова и открыл враждебные действия. Зауральская русская слобода Тахчеи была уничтожена. Начались набеги на Пермь, на владения Строгановых. В 1582 г. последовало особенно масштабное нападение, сын Кучума Алей погромил Соль Камскую, Кай-городок, осадил Чердынь. Однако в ответ последовал поход Ермака Тимофеевича, организованный Строгановыми. Отряд по сибирским меркам был сильный — по разным данным, 500–800 бойцов, 3 пушки, 300 пищалей. А момент был выбран очень удачно — ведь основные силы Кучума, его бухарская и ногайская гвардия с присоединенными к ним отрядами вассальных или союзных хантов, манси, башкир ушли в поход с Алеем. Ну а Ермак нанес удар прямо на вражескую столицу г. Кашлык и взял ее. Кучума в Сибири считали узурпатором, тотчас его государство стало разваливаться, подневольные племена выходили из повиновения. И Ермак поклонился царю “Сибирским царством”, что оказалось очень кстати после неудачной войны на Западе. На помощь Ермаку был отправлен отряд воевод Болховского и Глухова, за ним — Мансурова, казакам разрешили вербовать добровольцев на Дону и в других местах.

    Но Кучум вовсе не был сломлен. Он сохранил свои лучшие войска, и война шла с переменным успехом. В 1584 г., попав в засаду, погиб Ермак с частью казаков. Вскоре стало ясно, что одолеть степняков можно лишь организацией постоянных опорных пунктов, удерживающих под контролем дороги и реки. В 1586 г. отряд Василия Сукина и Ивана Мясного построил крепость Тюмень, в 1587 г. казаки Данилы Чулкова основали Тобольск — который и стал русской сибирской столицей. Выгоды присоединения новых земель в Москве поняли сразу. Еще Ермак стал собирать с местных жителей ясак, дань мехами, хотя и уменьшил ее по сравнению с ханской. Впрочем, иначе здесь подчинение и не мыслилось, ясак был выражением подданства. А в Европейской России поголовье пушного зверя уже сильно поубавилось, и присылаемая “меховая казна” стала серьезным пополнением казны государственной.

    Вдобавок к русским городам потянулись караваны среднеазиатских купцов, они сочли, что торговля через Сибирь сможет заменить погибший Шелковый путь Для Москвы это тоже было выгодно, купцам даже предоставили право беспошлинного торга, что решало проблему снабжения сибирских гарнизонов. Россия стала устраиваться в Сибири “всерьез и надолго”. В 1593 г. были подчинены вогульские Пелымское и Кондинское княжества, возникли города Пелым и Березов. Между тем Кучум был союзником и вассалом хана Бухары Абдулмумина. Поэтому воевал не только с русскими, а и с казахским ханом Тевеккелем. Его стеснили с двух сторон. А казахи уже успели установить дружеские связи с русскими, и Тевеккель направил в Москву посла Кул-Мухаммеда с просьбой помочь “огненным боем”. Был поднят и вопрос о подданстве — русское правительство обещало в этом случае прислать даже не “огненный бой”, а “много рати с огненным боем”.

    В казахские степи поехал в 1595 г. посол Степанов, и Тевеккель на подданство согласился. Но вскоре он погиб в походе, а его сыну Есиму, ставшему ханом, подданство уже не понадобилось. В Бухаре был убит Абдулмумин, успевший истребить всех потенциальных наследников, династия бухарских Шейбанидов пресеклась, и в ханстве начались гражданские войны. Поэтому Есим без особого труда захватил Ташкент. А правитель Ургенча при поддержке Ирана изгнал из Хорезма бухарских наместников, провозгласив себя независимым ханом. Кучум, лишившись поддержки Бухары, стал терпеть поражения, большинство его сыновей попали в плен к русским. Он него отпали ногаи, татарские и башкирские князья стали переходить на службу к царю. Бывший царь почти ослеп, с оставшимся маленьким отрядом скитался по степям, добывая пропитание угонами скота, и погиб в ногайских кочевьях.

    Города в Сибири стали расти один за другим. В 1594-98 г. возникли Обдорск (Салехард), Сургут, Кетский острог, Тара. Годунов обратил внимание и на Мангазею. Поморы тут действовали “самостийно”, торговали с местными и даже, как стало известно, “дань с них имали воровством на себя”. Правительство взяло этот пункт под контроль, в 1600 г. сюда прибыли воеводы Шаховский и Хрущев, упорядочили ясачное обложение, а при сменивших их Кольцове-Мосальском и Пушкине был отстроен город и порт Мангазея. Тут возникли склады, таможня, верфь, в год на здешнюю ярмарку приходило по 10–15 кочей из Холмогор и Архангельска. Кроме морской, определились две сухопутных дороги в Сибирь. “Старая казанская”, через Башкирию, и основная, через Соликамск и Верхотурье, где была устроена таможня. По указу царя этот путь оборудовался мостами, гатями, паромами… При Годунове завершилось освоение бассейна Оби — в качестве форпоста в ее верховьях был построен г. Томск. А на Кавказе в 1600 г. признали подданство царю адыги, в Кабарде было создано пророссийское княжество Сучаловичей Черкасских, поступили на службу ингушские князья Шихмурза и Султанмурза.

    В Османской империи в это время назрел кризис. Ее войны велись уже без захватов новых больших регионов, война перестала “питать войну”. Средства стали выжимать из подданных. Налог на иноверцев за столетие вырос с 20–25 до 140 акче, а местное начальство своевольничало, собирая в свою пользу по 400–500 акче. Менялось и отношение к иноверцам. Если на заре существования империи ее население делилось на 2 сословия — аскеров-воинов и райя — податных, тягловых, то в дальнейшем под словом райя стали понимать только христиан, и оно приобрело оскорбительное значение — скот, быдло. Уже в те годы взоры балканских народов стали обращаться к России. Мальтийский посланник в Турции доносил — дескать, жители Балкан ждут, что “русские прогонят турок”. А венецианский посол в Стамбуле Соронци в 1576 г. сообщал: “Султан опасается русских… потому что у них есть страшная кавалерия в 400 тысяч… и еще потому, что в народе Болгарии, Сербии, Боснии, Мореи и Греции весьма преданы московскому великому князю”.

    Расцвет и богатство турецких городов вызвали такое побочное явление, как чрезвычайный рост числа люмпенов. Правительство пыталось использовать их, вербовало в отряды стрелков-тюфенкчи. Но солдат из бродяг не получалось, а большинство предпочитало уходить в банды разбойников. Изменились и янычары. Еще Баязид II в 1481 г. создал опасный прецедент, сев на престол при их помощи и щедро вознаградив их за это. Поэтому и следующие султаны стали баловать гвардию, выплачивая “подарок восшествия”. А Сулейман I разрешил янычарам жениться, заниматься беспошлинно ремеслами и торговлей. И если раньше они существовали на правах религиозного ордена, думая только о войне и смерти в бою, то теперь стали входить во вкус житейских благ, вмешиваться в придворные интриги. В 1595 г. распоясавшиеся янычары свергли неугодного им султана Мурада III и возвели на престол его сына Мухаммеда III. Который тут же умертвил 19 своих братьев и всех беременных наложниц отца. Но в Анатолии, наводненной шайками разбойников, вспыхнули восстания, объявились султаны-самозванцы Кара-Языджи, Дели Хасан.

    Смутой воспользовался Иран. Там в результате гражданских войн пришел к власти шах Аббас. Террором упрочил свою власть, казнив половину ханов и кызылбашских эмиров. Реорганизовал армию по турецкому образцу: создал гвардию-куллары из обращенных в ислам грузин, армян, черкесов, и корпус стрелков-тюфенгчиев. Персы научились отливать пушки, их артиллерия достигла 500 орудий. А шахская разведка умело играла на притеснениях христиан в Порте, пропагандируя Аббаса как заступника для армян и грузин, заключая с ними тайные союзы. В 1602 г. шах начал войну. В закавказских городах поднялись мятежи, они без боя сдавались персам. Турки смогли организовать противодействие лишь год спустя, когда на троне оказался новый султан Ахмед I. Против Ирана выступила большая армия Минак-паши. Но Аббас вступать в сражение не рискнул и предпочел тактику “выжженной земли”. Грянул “великий сургун” — переселение. Все армянские города и села на левобережье Аракса сжигались, а жители угонлись. Были уничтожены крупные центры ремесла и торговли Нахичевань, Джульфа. Сотни тысяч людей погибли в пути от голода, истощения и болезней. А уцелевших шах поселил в Исфахане, где решил создать свой центр ремесел и шелкоткачества. Ну а войско Минак-паши, наткнувшись на разоренную пустыню, вынуждено было остановиться.

    Эта война косвенно задела и Россию. Разочаровавшись в иранцах, снова просил о подданстве грузинский царь Александр. А когда турки вновь заняли Дербент, на них вдруг решил переориентироваться шамхал Тарковский и потребовал срыть построенный по его заявкам Койсинский острог. Однако его вассалы предпочитали прежние отношения с русскими и обратились за помощью к царю. Москва решила поддержать их, и в 1604 г. в Дагестан отправилась экспедиция князя Бутурлина. Он взял Тарки, но из Дербента подошел отряд турок и вместе со сторонниками шамхала осадил русских в этом городке. Очутившись в безвыходном положении, Бутурлин вступил в переговоры с пашой и договорился сдать крепость в обмен на возможность уйти. Его обманули. Когда русские покинули Тарки и двинулись на север, на них напали и перебили большую часть отряда. А из-за отправки войск с Бутурлиным оказались ослабленными местные гарнизоны. И турки, воспользовавшись этим, захватили и сожгли Койсинский и Сунженский остроги. Но Терский городок отразил все атаки, и так и не сумев взять его, противник ушел. А вот рассчитаться за случившееся Россия уже не смогла…

    5. ПАДЕНИЕ В СМУТУ

    При Федоре Иоанновиче и в первые годы царствования Годунова Россия достигла пика своего могущества. Закреплялось присоединенное Иваном Грозным Поволжье, там строились города Царево-Кокшайск, Санчурск, Саратов, Царицын. В состав государства вошла Западная Сибирь. Был сделан большой шаг в “Дикое Поле” — гораздо южнее прежних оборонительных сооружений здесь возвели новую систему крепостей: Чернигов, Путивль, Рыльск, Кромы, Белгород, Оскол, Воронеж, Валуйки, Елец, Курск, Орел, Ливны. Произошла церковная реформа. Воспользовавшись визитом Константинопольского патриарха Иоакима, приехавшего просить денег для строительства кафедрального храма взамен превращенной турками в мечеть Св. Софии, Годунов добился образования Московской патриархии — первым патриархом стал митрополит Иов. Вместо одной, в стране стало 4 митрополии: Новгородская, Казанская, Ростовская и Крутицкая, было также установлено 6 архиепископий и 8 епископий.

    Россия имела первоклассное для той эпохи войско. Стоит помнить, что регулярных армий тогда еще не было ни в одной европейской стране. Воевали дворянские ополчения или полки, набираемые из наемников. Русское войско состояло из служилых людей “по отечеству” и “по прибору”. “По отечеству” служили те, кому это полагалось по происхождению — аристократы, дворяне, дети боярские. (Кстати, поясним, что дети боярские ни в каком родстве с боярами не состояли. Издревле дружинники князей и бояр назывались “отроками”. Потомки тех, кто входили во “двор” князей, стали дворянами. Ну а потомки “отроков”, составлявших дружины удельных бояр, были “детьми боярскими”, они соответствовали мелкопоместному дворянству других стран). Все служилые “по отечеству” получали хлебное и денежное жалование в зависимости от ранга, наделялись поместьями, но не в вечное пользование, а на время службы. Если дворянин погибал, часть имения могли оставить его вдове или подрастающим сыновьям. Раз в 2–3 года проводились воинские смотры и переверстка поместий. А по призыву каждый должен был являться “конно, людно и оружно”, в доспехах, на хорошей лошади и приводить вооруженных слуг — 1 пешего и 1 конного со 100 четвертей пашни.

    “По прибору” служили стрельцы, казаки, пушкари. Второй в Европе, после Турции, Россия создала при Василии III корпус отборной профессиональной пехоты, стрельцов. В Москве их насчитывалось 10 тыс и по несколько сот в крупных городах. Иностранцы называли их “аркебузирами”, “императорской гвардией” (Маржерет). Они объединялись в приказы — воинские части по 500 чел., командиром был стрелецкий голова. Приказы подразделялись на сотни, полусотни и десятки под командованием сотников, пятидесятников и десятников. Стрельцы получали от казны оружие, форму, в походах им выделялись лошади, слуги для заботы о бытовых удобствах и по 1 телеге на 10 бойцов.

    Пушкари были профессиональными артиллеристами, а казаки — иррегулярной пехотой, набираемой из вольных людей, они служили со своим оружием и снаряжением. Комсостав казаков составляли атаманы, сотники, десятники — но не выборные, у служилых это были воинские звания. Все служилые “по прибору” тоже получали хлебное и денежное жалование, наделялись участками земли для посевов, им предоставлялся ряд льгот, освобождение от налогов, в свободное время разрешалось беспошлинно заниматься ремеслами и торговлей. В походы привлекались также отряды донских казаков, татарской, башкирской, ногайской конницы, Казанское войско — мордва, татары, черемисы.

    Имелся 5-тысячный гвардейский корпус из иностранных наемников. А на большую войну призывались посошные и даточные люди. Посошные — по столько-то человек с пахотной “сохи” (мера земли, в разных районах отличающаяся в зависимости от урожайности). Даточные — с церковных земель, вдовьих и других поместий, где хозяин не служит. Но таких ополченцев использовали на вспомогательных ролях — в обозах, при постройке укреплений, а после войны распускали по домам. Все войско обычно делилось на 5 полков. Большой (основные силы), правой и левой руки (фланговые), передовой (авангард) и сторожевой (арьергард). Во главе каждого ставились воевода и его “товарищ” — заместитель, полкам выдавались знамена с ликами святых, освященные от патриарха. Воеводы имели также трубачей и сигнальные набаты — медные барабаны, перевозимые на лошадях. Главнокомандующим являлся воевода Большого полка, ему подчинялись все прочие начальники. В целом Москва могла выставить армию в 100–150 тыс. бойцов, а с посошными и даточными — до 200–250 тыс.

    В России изготовлялось отличное оружие. Брони были легче, надежнее и удобнее кирас европейской конницы — кольчуга из 50 тыс. колец весила всего 6-10 кг. Существовали и другие разновидности панцирей — бахтерец (с вплетенными в кольца мелкими пластинами), юшман (с более крупными). Европейцам русские доспехи не подходили “по фасону”, но у турок и персов они ценились чрезвычайно высоко. Хотя дворяне и дети боярские, которым чаще приходилось драться не с тяжелой конницей, а гоняться за татарами, предпочитали броням более дешевые и легкие тягилеи — простеганные куртки из толстого войлока. Славились и русские сабли — хорошей считалась такая, которой можно на лету рассечь газовый платок. Француз Маржерет писал, что “местные лошади лучше европейских”.

    Наряд (артиллерия) делился на стенобитный и полевой, по количеству и качеству артиллерия считалась чуть ли не лучшей в мире. Еще Фоскарино в XVI в. восхищался “многочисленной артиллерией на итальянский манер”. “Огромному количеству артиллерии” в Москве удивлялся Маржерет. Орудия “в которых может сесть человек” или “стреляющие сотней пуль с гусиное яйцо” на все лады описывают поляки. И не только Царь-пушку, отлитую в 1605 г. А. Чоховым. Были и действующие гиганты — “Павлин”, “Василиск” и др. Тьяполо писал, что “в Москве делают ружья в большом количестве”, а поляк Немоевский, хаявший все русское, все же отметил “хорошие пищали и мушкеты”. В 1591 г. крымские татары последний раз в истории подступили к Москве — но когда после молебна Донской иконе Пресвятой Богородицы против них стала разворачиваться огромная, великолепная армия, в панике бежали, не дожидаясь битвы. И отныне ограничивали набеги окраинами страны.

    Россия обладала огромным международным авторитетом. Годунов подыскивал для дочери Ксении женихов при дворах Англии, Дании, Швеции. Эти женизи приезжали в Москву: герцог Голштинский Иоганн, принц шведский Густав. Правда, не сладилось, один умер, второй проявил дурное воспитание и вел себя по-хамски. Борис вообще был “западником”, вынашивал планы открытия университета, посылал юношей за границу учиться языкам (впрочем, и английские, голландские купцы посылали практикантов в Россию изучать язык и обычаи, это считалось перспективным). Велось масштабное строительство в Москве, на границе встала неприступная крепость Смоленска.

    Но блеск и величие уже разъедались исподволь внутренними конфликтами. По завещанию Грозного слабому и болезненному Федору должна была помогать “пентархия”: дядя царя (брат покойной матери) Никита Захарьин-Романов, Иван Мстиславский, Иван Шуйский, Богдан Бельский и брат жены Федора Ирины Борис Годунов. Борис при таком раскладе был лицом далеко не первым. Карамзин, Пушкин, Костомаров почему-то делают упор на его происхождении — “презренный раб, татарин”. Это взгляд XIX в., а для XVII — полная чушь. Русскими становились не по крови, а по вере, и татарские корни имеют много знатных фамилий. Но по близости к царскому роду выше всех котировался Романов, по родовитости — Рюриковичи Шуйские, Гедиминовичи — Мстиславские, Голицыны, Бельские, очень высоким был “рейтинг” у Чингизида Симеона Бекбулатовича, которого Грозный временно сажал на трон, да еще и женатого на Мстиславской.

    Борьба за власть развернулась сразу. Царевича Дмитрия, сына Грозного от восьмой жены Марии Нагой, объявили незаконным, вместе с ним в ссылки отправили всех Нагих, удалили и его воспитателя Бельского. Двоюродную племянницу Грозного Марию Владимировну, “королеву Ливонскую”, Годунов обманом через англичанина Горсея выманил из Риги, где она жила полупленницей, и постриг в монахини, а ее дочь, привезенная вместе с ней, вскоре скончалась при неясных обстоятельствах. Никита Романов умер сам, от болезни. А его старшего сына Федора постарались унизить, женив на “худородной” мелкой дворянке Ксении Шестовой. Но она стала для него хорошей, любящей супругой, и от этого брака родился будущий царь Михаил.

    Ивана Мстиславского оклеветали и постригли в монахи. Шуйские пробовали противодействовать — замыслили уговорить царя развестись с бесплодной Ириной и взять в жены младшую дочь Мстиславского. Годунов разнюхал об этом, по обвинению в измене Ивана и Андрея Шуйских сослали, и оба быстро преставились. По слухам, были тайно убиты. Опала постигла их единомышленников Татевых, Колычевых, Быкасовых, Урусовых, несостоявшуюся невесту Мстиславскую отправили в монастырь. Борис стал единственным правителем. А в 1591 г. лишился жизни царевич Дмитрий. Был ли он убит или погиб в результате несчастного случая, история остается до сих пор темной. Но в любом случае это легло четко в струю действий Годунова, устранявшего конкурентов.

    В 1598 г. умер Федор Иоаннович. Потенциальными претендентами на престол являлись двоюродный брат царя Федор Романов, глава Боярской Думы Федор Мстиславский, Василий Шуйский, Симеон Бекбулатович, Василий Голицын. Но единства среди знати не было. И попытка не допустить Бориса к власти выразилась в том, что народу предложили присягнуть на имя Боярской Думы. На что народ возмутился — своевольство аристократии, как в Польше, никого не прельщало. Годунов предварительно постарался завоевать популярность у москвичей, да и патриарх Иов, его ставленник, приложил усилия. Столица выступила за Бориса. А по закону царя избирал или утверждал Земский Собор из представителей разных сословий и “всей земли”, где первый голос принадлежал тому же патриарху. Избран был Годунов.

    В следующем году он созвал еще один Собор, утвердивший наследственность его династии. А потенциальных противников продолжал убирать. Прощенному было Бельскому за неосторожное слово выщипали бороду и опять сослали. Симеон Бекбулатович странным образом в одночасье ослеп. Было инспирировано дело против Романовых по обвинению в колдовстве. Пятерых братьев подвергли пыткам, старшего Федора, бывшего щеголя и вояку, постригли в монахи под именем Филарета, всех разослали в отдаленные места — Александр, Михаил, Василий Романовы умерли в заключении, в живых остались лишь Филарет и больной, с парализованной рукой, Иван. Ксению Романову тоже постригли, сына Михаила разлучили с родителями и отправили с теткой на Белоозеро. Сослали и всех родных и близких к Романовым — Черкасских, Сицких, Шестовых, Репниных, Карповых, Шестуновых. Федора Мстиславского и братьев Шуйских Годунов не тронул, но запрещал им жениться, чтобы их роды пресеклись.

    Однако Борис насолил не только знати. Он ухитрился нагадить в стране абсолютно всем! Будучи “западником”, он стремился унифицировать свое государство. Чтобы, как в Польше или Прибалтике, все сословия были разложены “по полочкам”. Еще при Федоре, в 1593 г. он закрепостил крестьян, отменив Юрьев день. А в 1597 г. издал закон, установивший 5-летний сыск беглых. И мало того, по этому закону любой человек, прослуживший по найму полгода, становился вместе с семьей пожизненными и потомственными холопами хозяина. Что ударило и по городской бедноте, подмастерьям, мелким ремесленникам, и породило массу злоупотреблений — богатые и власть имущие обманами и силой стали захватывать людей в холопство.

    Туго пришлось и другим сословиям. Опасаясь заговоров, Борис культивировал повальное доносительство — холоп, донесший на дворянина, получал его поместье и дворянство. Было учреждено тайное ведомство во главе с Семеном Годуновым, наводнившее города шпионами. Из той же боязни заговоров и покушений Борис, вопреки обычаям прошлых царей, перестал регулярно появляться на людях и принимать у них челобитные. Впрочем, жалобы ему пришлось бы выслушивать на самого себя. На места опальных бояр и дворян он назначал свою родню и клевретов, которые начали в судах и администрации хищничество и злоупотребления.

    Играя на популярность, Борис при вступлении на царство освободил подданных на год от налогов. Но строительство, содержание иностранного корпуса и т. д. требовали больших денег. И наверстывая потом упущенное, царь стал отдавать подати на откуп. В откупщики тоже попадали его приближенные и драли с людей три шкуры — в результате купцам приходилось отдавать до трети прибыли. У Строгановых вообще чуть не отобрали владения, лишь за огромные подарки лично Борису им удалось “отмазаться”. Годунов поссорился и с казаками. Решил подмять под себя Дон и послал туда назначенного атамана Петра Хрущева. Казаки выгнали его вон. Тогда царь запретил им торговать в русских городах, при появлении донцов было велено хватать их и сажать в тюрьмы. Предпринималось несколько экспедиций на Дон для отлова казаков. А чтобы окончательно прижать их, на Северском Донце была построена крепость Царев-Борисов.

    В 1601–1602 гг во всей Европе выдались неблагоприятные погодные условия. А на Руси из-за двухлетний неурожаев грянул голод. Меры правительства — денежные раздачи, продажа дешевого хлеба, оказались неэффективными и вели лишь к новым злоупотреблениям и спекуляциям. В одной только Москве в общих могилах погребли 127 тыс. чел. Народ заговорил, что царство Годунова не угодно Богу. Хозяева распускали холопов, которых нечем было кормить. Крестьяне разбегались из деревень, вымирали и бродяжничали. А когда бедствие пошло на убыль, правительство и хозяева принялись сыскивать беглых… Появились многочисленные шайки “разбоев”. В 1603 г., объединившись под руководством Хлопка Косолапого, они двинулись на Москву. Их удалось разбить, кого ловили — вешали.

    Но это было еще “цветочками”. Все недовольное скапливалось на юге. Сюда ссылали на службу опальных дворян и стрельцов. Сюда устремлялись беглые. И многочисленные дворни репрессированных бояр — их запрещалось кому бы то ни было принимать на службу, но в приграничье всегда была нужда в воинах и крестьянах, и на прошлое человека смотрели сквозь пальцы. На юге не было неурожая, и туда бежали голодающие. А потом, спасаясь от расправ, остатки “разбоев”. В итоге порубежье стало настоящей пороховой бочкой. И не замедлила появиться “спичка”.

    Кем на самом деле был Лжедмитрий I, исследователи спорят по сей день. Бытуют версии и общепринятая, и подтасованные под сенсацию. Поэтому приведу лишь собственное мнение. Разумеется, “истинным царевичем” он не был. Но мне кажутся убедительными факты, приводимые Немоевским, Олеарием и Костомаровым, что не был он и расстригой Отрепьневым. В России сразу заметили, что он прикладывается к образам и творит крестное знамение не совсем так, как природный “московитянин” — в каких-то мелочах движения отличались. А ведь это вырабатывалось с детства, отвыкнуть за 3 года бывший монах никак не мог. Заметили, что после обеда он не ложился на часок вздремнуть (русские вставали очень рано, а часто и ложились поздно из-за церковных служб). Что любит телятину, считавшуюся в России запретным блюдом. Что не ходит регулярно в баню — а русские, в отличие от редко мывшихся западноевропейцев, в том числе и поляков, были весьма чистоплотными. Да и речи, произносимые самозванцем на разных приемах, по стилю и цитатам выдают следы польского воспитания.

    Скорее всего, он был из русских, родившихся за рубежом — там жило много эмигрантов, да и граница проходила на Смоленщине. Самозванство в это время было не ново. Три самозванца захватывали престол Молдавии, два самозванца действовали в Турции, о чем в Польше, конечно, знали. И Лжедмитрий являлся либо авантюристом-одиночкой, либо… “троянской лошадкой”, специально подготовленной иезуитами. Разные “нестандартные ходы” были вполне в их стиле. Кстати, после его гибели подобная версия на Руси существовала. Папа Павел V в 1606 г., после крушения авантюры, сетовал, что “надежда приведения великого княжества Московского к святому престолу исчезла”. А на польским сейме в 1611 г. было сказано: “Источник этого дела, из которого потекли последующие ручьи, по правде, заключается в тайных умышлениях, старательно скрываемых, и не следует делать известным того, что может на будущее время предостеречь неприятеля”. Выходит, что-то знали.

    Хотя кем бы ни был Лжедмитрий персонально, его моральный облик известен: человек храбрый, не злой, великодушный, но абсолютно беспринципный. Чтобы обрести покровителей, он тайно принял католичество, наобещав папе и иезуитам распространить его на Руси. Сигизмунду III дал расписку уступить Смоленск и Северщину, ударить на шведов. И король даже счел предлог подходящим для войны с царем — но более умные сенаторы во главе с коронным гетманом Замойским тормознули его, прекрасно помня удары русских армий. Кстати, когда Замойский вскоре умер, иезуит Поссевино радовался: “Теперь исчезнут препятствия… к распространению римско-католической веры в Московии”. А в причастности ордена к организации авантюры Лжедмитрия убеждает и мощнейшая “информационная поддержка”, развернутая в католических странах. Тот же Поссевино быстро опубликовал на нескольких языках бестселлер “Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием”, и даже великий драматург Лопе де Вега получил заказ на пьесу “Великий князь Московский”.

    Главную опору самозванец получил в лице воеводы Сандомирского Юрия Мнишека. Трогательный роман с Мариной, о котором рассюсюкался Костомаров, тут, конечно, ни при чем. Мнишеки были иной породы. Юрий возвысился, быдучи приближенным старого короля Сигизмунда-Августа, которому поставлял ведуний для повышения потенции и красоток, не стесняясь похищать и монахинь. Получал за это имения и должности. А после смерти своего благодетеля обокрал его так, что короля не в чем было прилично похоронить. Все об

    этом знали, но по польским порядкам привлечь его к ответственности было дохлым номером, и он стал важным вельможей. Чтобы заручиться дружбой проходимца, Лжедмитрий дал обязательство жениться на его дочери, пообещав впридачу 100 тыс. злотых, Псков, Новгород и ряд городов на юге.

    Мнишек стал “маршалом”, навербовав банду из 3 тыс. “рыцарства”. Присоединились и 2 тыс. запорожцев — как раз тогда Сигизмунд разорил Сечь, и они искали другие места приложения сил. Предприятие выглядело просто несерьезно. Но едва самозванец осенью 1604 г. перешел границу, вспыхнуло восстание. Без боя сдались Моравск, Чернигов, переметнулись Путивль, Кромы, Рыльск, Севск. Стекалась вольница и донские казаки, признавали “Дмитрия” дворяне — кто из страха, кто из ненависти к Годунову. Но под Новгородом-Северским, единственным городом, где воевода Басманов оказал стойкое сопротивление, самозванец застрял надолго.

    Царь сперва промедлил, сосредоточив войско под Смоленском и ожидая вторжения главных сил Польши. И лишь разобравшись, что его не будет, двинул армию на юг. По традиции командование поручалось высшим боярам. Воеводой стал Мстиславский, которому Борис за победу посулил руку дочери Ксении. У него было 50 тыс. бойцов против 18 тыс. врагов. Лжедмитрий попытался компенсировать численное неравенство внезапностью. Когда царское войско еше не успело изготовиться к бою, вдруг обрушил удар тяжелой польской конницы на правый фланг. Гусары прорвали боевые порядки и понеслись по тылам к ставке Мстиславского, ранив воеводу и чуть не захватив его знамя. Но едва русские оправились от неожиданности, на поляков навалились стрелецкие части, и те смогли вырваться назад лишь с большими потерями.

    Геройствовать ради Годунова Мстиславский желания не имел, после боя отвел войско на несколько верст и запросил подкреплений, чтобы раздавить противника наверняка. Но и “рыцарство” смекнуло, что пахнет жареным, и под предлогом невыплаты жалования большинство поляков вместе с Мнишеком уехало домой, еще и ограбив своего “царя”. Он бежал из-под Новгорода-Северского. Правда, к нему присоединились еще 20 тыс. запорожцев, но и к Мстиславскому привел подмогу Шуйский. Отправились в преследование и столкнулись 21 января 1605 г. у с. Добрыничи. Лжедмитрий пробовал повторить прежний маневр, бросив конницу на правофланговый полк. Атакой его потеснили, но отступающая московская кавалерия вдруг раздалась в стороны, а за ней были построены стрельцы, защищенные временным укреплением из телег и открывшие убийственный огонь. Сторонники самозванца покатились назад, на них навалилась вся царская армия и рубила бегущих. На поле боя закопали 11 тыс. трупов “дмитриевцев”, сам “царь” едва не попал в плен. Его бросили последние поляки, ушли запорожцы, и он укрылся в Путивле.

    Да только и царские воеводы усердием не отличались. Долго осаждало Рыльск, не в силах его взять. И Мстиславский приказал распустить дворян на зиму, докладывая, что для осады городов нужна тяжелая артиллерия. Царь роспуск отменил, вызвав возмущение воинов, не готовых к зимней кампании. “Стенобойный наряд” был выслан в армию немедленно, а чтобы встретить его, воеводы получили приказ идти к крепости Кромы, перекрывшей дорогу на Москву. Годунов делал ошибку за ошибкой. В мятежную Комарицкую волость направил карательную экспедицию Плещеева из татар, ногаев и других “инородцев”. Там покатился террор — мужчин вешали и расстреливали, женщин и детей топили или продавали в рабство. Итогом стала решимость повстанцев сражаться насмерть. В столице шпионы хватали на пытки и расправы за одно упоминание имени Дмитрия — и озлобили москвичей. Шуйского и Мстиславского царь отозвал (что их дополнительно оскорбило). А вместо них назначил отличившегося Басманова. Его Борис обласкал, пожаловал боярство, и теперь уже ему наобещал в жены Ксению.

    Царское войско прочно завязло под Кромами, где оборонялся атаман Карела с 4 тыс. казаков. От города ничего не осталось, при бомбардировках сгорели и дома, и стены. Но казаки сдаваться не думали, понарыли под валами целый лабиринт нор и окопов, где жили, пережидали обстрелы, а потом пулями встречали атаки. Еще и издевались — периодически на вал выходила неимоверно толстая голая маркитантка, дразня осаждающих обидными телодвижениями. Жертвовать жизнями на штурмах никто не стремился. Не проявлял рвения и враг Годуновых Василий Голицын, оставшийся на командовании между отъездом прежних воевод и прибытием новых. Войско разлагалось от безделья, читало подметные письма самозванца, страдало от дизентерии. И все равно восстание рано или поздно было бы подавлено. Но 15 апреля 1605 г. скончался Борис Годунов. Если он еще мог жесткой рукой держать страну в повиновении, то его сыну Федору подчиняться не хотели. Ситуацию усугубил обман патриарха, известившего, будто Федор тоже избран Земским Собором, хотя все знали — Собор не созывался. Да и фактическими правителями при 16-летнем царе стали его мать Мария Скуратова и Семен Годунов, ненавидимые всеми. Вознесшегося честолюбивого Басманова они тоже оскорбили, сделав его лишь вторым воеводой под началом Катырева-Ростовского, да еще и назначили над ним своего родича Телятевского.

    Из лагеря под Кромами стали разъезжаться дворяне, якобы на царские похороны, но многие переходили к Лжедмитрию. А в самом лагере лидеры рязанского дворянства Прокопий и Захар Ляпунов составили заговор. К нему примкнули и обиженный Басманов, и Голицыны. Измену готовило и боярство в Москве. У знати расчет был простой — с помощью самозванца скинуть Годуновых, а потом можно будет избавиться и от него самого. 7 мая войско взбунтовалось и присягнуло “Дмитрию”. Узнав об изменении ситуации, к нему снова хлынули поляки, и он триумфальным маршем пошел на Москву. Остановился в Туле, послав к столице отряд Карелы, и 1 июня не без участия Бельского, Мстиславского и Шуйских город восстал, свергнув Годуновых. Бояре тоже поклонились Лжедмитрию, патриарха Иова низложили, поставив на его место соглашателя грека Игнатия. Но дойдя до Коломенского, самозванец выразил прозрачное пожелание: “Нужно, чтобы Федора и матери его тоже не было”. Василий Голицын намек понял, послал убийц во главе с Михаилом Молчановым. Вдову Бориса удушили, Федор долго отбивался, но его ухватили за детородные части, стали давить, и обезумевшего от боли прикончили. Лжедмитрий сел на трон.

    Бояре, конечно, не для того устраняли Годуновых, чтобы подчиняться невесть кому. И Василий Шуйский начал реализовывать вторую часть плана, сколачивая заговор. Но поспешил, на него донесли, схватили и приговорили к смерти. Однако ссориться с русской знатью Лжедмитрий не хотел, да и в Москве Шуйский был очень популярен, и в последний момент его помиловали. Заменили ссылкой, а вскоре и совсем простили по ходатайству бояр. С народом “царь” заигрывал, отменил потомственное холопство, освободил на год от податей, предоставил льготы поддержавшим его южным районам. Реабилитировал пострадавших при Годуновых. В частности, вернул из ссылок уцелевших Романовых. Малолетний Михаил смог соединиться с родителями, вместе с матерью он поселился в подаренном им Ипатьевском монастыре под Костромой, а Филарета поставили Ростовским митрополитом. Была разыграна трогательная встреча “Дмитрия” с матерью Марией Нагой — она содержалась в монастырском заточении и предпочла “узнать” его, чтобы выйти из темницы и возвыситься.

    Бояре же после прокола Шуйского решили выждать, позволить самозванцу проявить себя. Он и проявил. Стал перестраивать государство на польский манер, Думу переименовал в сенат, ввел польские придворняе чины и моды, ударился в разгул, пиры, охоты. Окружил себя поляками и выскочками, раздавал награды любимцам, за полгода растранжирив из казны 7,5 млн руб. (при доходной части годового бюджета 1,5 млн). Приказал сделать опись богатства и владений монастырей, не скрывая, что хочет отобрать их в казну. Был и террор. Сослали Годуновых и близких им Сабуровых и Вельяминовых, Семена Годунова в тюрьме уморили голодом. Казаки Карелы шныряли по Москве, за оппозиционные высказывания хватали людей и тайно топили. Казнили 7 стрельцов, усомнившихся в истинности “Дмитрия”, после чего он сформировал себе стражу из немцев. Самозванец устраивал оргии в царской бане, куда убийца Годуновых Молчанов доставлял красивых девиц и замужних женщин, соблазняя деньгами или похищая насильно. Одной из наложниц Лжедмитрия стала царевна Ксения, неудавшаяся невеста двух принцев и двух полководцев. Впрочем, один из ее женихов, Басманов, стал наперсником “царя” и в банных игрищах тоже участвовал. Позже в Москве насчитали свыше 30 баб, ставших после этих развлечений “непраздными”.

    Во внешней политике самозванец сразу наломал дров. В угоду папе затеял создать коалицию и воевать против турок. Послал крымскому хану остриженный тулуп, что было страшным оскорблением, по зимнему пути отправил в Елец артиллерию, а весной приказал сосредотачивать там войска, намереваясь брать Азов и хвастаясь, что покорит Крым. А в угоду польскому королю поссорился и со шведами. Потребовал от Карла IX уступить трон Сигизмунду, угрожая союзом с поляками и войной. Даже намеревался напасть на Нарву, но более умные советники его отговорили (еле-еле), указывая, что одновременно воевать на два фронта нельзя. Но ведь Риму и Варшаве таких знаков дружбы было мало! Папа прислал поздравления с восшествием на престол, одно за другим направлял эмиссаров, напоминая о главном — церковной унии. О том же вели разговоры постоянно отиравшиеся при Лжедмитрии иезуиты — ради маскировки они отрастили бороды и ходили в одеяниях православных священников. А Сигизмунд теребил насчет обещаний отдать Польше Смоленск и Северщину.

    Однако самозванец хорошо понимал, что если он уступит русские территории или попробует окатоличивать страну, подданные этого не потерпят. Хотя и отказаться не мог — у короля и папы были уличающие его договоренности. И он пытался лавировать. Беседы с иезуитами сводил к открытию в России их школ, папе отвечал уклончиво. А чтобы не исполнять обязательств перед Сигизмундом, демонстративно с ним поругался, затеяв спор о титуловании — переводя свой титул “царь”, как “император”. Намекал, что армию из Ельца можно поавернуть и в другую сторону. А поскольку среди шляхты вызревало недовольство королем, самозванец затеял и интригу с панами, предлагая им низложить Сигизмунда и избрать на польский трон себя. Главное — низложить. Не будет короля, не станет и обязательств.

    Разумеется, ничем, кроме катастрофы, для России такая политика кончиться не могла. Война с Османской империей и Крымом — оскорбление хану делало ее неизбежной, плюс конфликт с Польшей или Швецией или обеими вместе! И все это при отсутствии союзников — антитурецкая коалиция была папской утопией, никто в Европе в это время воевать с Портой не собирался. Впрочем, Лжедмитрий только считал, что он правит единовластно. Ведь и войска, и дипломатия находились под контролем бояр-заговорщиков. Русские послы в Польшу попутно с официальными поручениями передавали и неофициальные “приветы”. Бояре предупредили Сигизмунда о связях “царя” с польской оппозицией, что вызвало в Варшаве страшный скандал. В тайных посланиях московская знать укоряла короля в том, что он помог “вору”, обличала его самозванство. А на всякий случай, чтобы поляки не помешали заговору, бояре закинули удочки, что охотно пригласили бы на престол королевича Владислава. Действовала в Польше и агентура православных братств — они раздобыли и переслали в Москву доказательства принятия Лжедмитрием католичества.

    Он тем временем хотел упрочить связи со шляхтой, чтобы и в Москве укрепить трон опорой на нее, и в Польше сподручнее интриговать против Сигизмунда. Активизировалось сватовство к Марине. Юрий Мнишек остался верен себе, долго торговался, получив в итоге 200 тыс. злотых., да еще и от имени “царя” нахапал у русских послов и купцов денег и товаров на 25 тыс. Не считая того, что самозванец оплатил его долги, свыше 60 тыс. От него потребовали также удалить Ксению Годунову — о поведении жениха Марина и ее папаша хорошо знали. Но когда царевну постригли и сослали в Белоозеро, они сочли недоразумение исчерпанным, и весной 1606 г. огромный обоз в несколько тысяч гостей, таких же любителей холявы, как Мнишеки, отправился с невестой в Москву.

    А заговорщики приурочили выступление как раз к свадьбе, правильно рассчитав, что самозванец и поляки дадут новые поводы к недовольству. Так и случилось. Духовенство требовало крещения Марины по православному обряду, однако папа категорически возражал даже против принятия ею православного причастия. И пошли на компромисс, сочли, что за крещение сойдет миропомазание при коронации, с которой совместили венчание. Пренебрегающий русскими обычаями “царь” и грек-патриарх назначили его на четверг, 8 мая. Хотя по православной традиции новый день начинается с вечерней молитвы, и брачная ночь пришлась уже на пятницу, постный день, да еще праздник Св. Николая Чудотворца. А понаехавшая орда поляков вела себя крайне нагло и высокомерно, кичась перед “варварами” своей “цивилизованностью”. Выражалась эта “цивилизованность” в том, что гости то и дело оскорбляли хозяев, хаяли их обычаи, палили из ружей, задирали москвичей, бесчестили женщин, даже вытаскивая их на улицах из возков или врываясь в дома. В общем, вели себя так же, как привыкла вести себя шляхта с крестьянами и поселянами. Пан Стадницкий вспоминал: “Московитам сильно надоело распутство поляков, которые стали обращаться с ними, как со своими подданными, нападали на них, ссорились с ними, оскорбляли, били, напившись допьяна, насиловали замужних женщин и девушек”.

    Восемь дней после свадьбы превратились в непрерывные пиры и попойки, пьяные толпы поляков и их слуг шатались и безобразничали по городу. Дошло до озлобления и стихийных драк. И заговор разыгрался, как по нотам. Верные Лжедмитрию казаки отправились в Елец. Самозванец был уверен, что туда ушло и русское войско, но бояре остановили его под Москвой, привлекая на свою сторону командиров. Перекупили начальника наемной стражи капитана Маржерета, и в ночь на 17 мая во дворце осталось всего 30 охранников. А рано утром, когда “царь” и его гости отсыпались после очередной гулянки, грянул набат. Возглавили бунт Василий Шуйский и Василий Голицын. Чтобы поляки и русские, еще сохранившие веру в “Дмитрия”, не помешали плану, был брошен клич: “Бей поганых латынян!” — натерпевшихся москвичей дважды упрашивать не пришлось.

    А Шуйский с крестом в одной руке и саблей в другой повел отряд заговорщиков в Кремль. Стрельцы у ворот его знали и не остановили. Лжедмитрий спохватился слишком поздно, когда толпа уже ломилась во дворец. Стражники-иноземцы сопротивления не оказали и сложили оружие. Защитить “царя” попытался лишь Басманов и был убит. Марина укрылась в комнате, где собрались придворные дамы, спрятавшись под широкой юбкой своей гофмейстерины. Их собирался оборонять молоденький паж Осмольский — ворвавшиеся заговорщики прикончили его одним выстрелом. Но толпу полураздетых женщин бояре тронуть не позволили, взяв под охрану. А самозванец бежал и выскочил в окно, вывихнув ногу. Позвал на помощь стрельцов, соблазняя наградами. И они сперва решились защищать его. Но жертвовать ради него жизнями и у них желания не возникло. Когда Лжедмитрия обнаружили и окружили заговорщики, стрельцы его уступили, и сын боярский Валуев пустил в него пулю.

    Сразу после этого Шуйский направил войска успокоить разбушевавшийся народ и взять под охрану отбивающихся на своих дворах поляков. Всего в ходе восстания их было перебито около 400 чел., примерно столько же погибло в столкновениях москвичей. Трупы Лжедмитрия и Басманова несколько дней валялись на площади непогребенными, потом их сожгли, зарядили в пушку и выстрелили в сторону Польши…

    6. ЦАРЬ ВАСИЛИЙ ШУЙСКИЙ

    По русским законам и традициям избирать царя должен был Земский Собор. Но в провинции еще жила вера в “доброго царя Дмитрия”, наобещать подданным он успел много. Ни поляки, ни самозванец не успели сделать жителям других уездов и городов, кроме Москвы, ничего плохого. И хотя заговорщики захватили всю переписку Лжедмитрия с папой, много других изобличающих его документов, они поспешили побыстрее избрать царя самим, чтобы поставить провинцию перед фактом.

    О польском Владиславе теперь даже не вспоминали, претендентов было четверо. Сын Филарета Романова 9-летний Михаил — в Нарве немцы узнали от русских, что многие прочили его. Но большинство голосов в Думе отвергло его за малолетством. Нерешительный и безвольный Мстиславский отказался наотрез. А Василий Голицын и по знатности рода, и по своей роли в заговоре уступал Василию Шуйскому. Эта кандидатура и победила. Но во избежание трений и конфликтов он вынужден был пойти на компромисс с другими боярами, обязался важнейшие вопросы решать только с Думой и без ее санкции никого не репрессировать. Земский Собор подменили импровизированным сборищем, представив Василия народу с Лобного места. В Москве его любили, и толпа криком санкционировала избрание. И сделав вид, будто присутствовавшие в столице купцы и служилые из других городов являлись их делегатами, Дума разослала воззвания об избрании Шуйского Собором.

    Низложили и патриарха Игнатия. На его место церковный собор нарек Филарета Романова. Однако Шуйский не доверял ему, как конкуренту, и провернул хитрую интригу. Для пущего разоблачения самозванца добился канонизации царевича Дмитрия Углицкого, Филарет был отправлен за мощами, а в его отсутствие царь настроил против него духовенство и добился переизбрания. Причем ставленник Шуйского митрополит Крутицкий Пафнутий тоже не прошел, и патриархом стал выходец из донских казаков и строгий ревнитель веры Казанский митрополит Гермоген, который даже в царствование Лжедмитрия был одним из самых ярых его обличителей. Перед крымским ханом извинились, пояснив, что его обидчик уже наказан. Но опасались, что в отместку за свержение “вора” и избиение поляков в Москве начнет войну Сигизмунд. Поэтому из нескольких тысяч гостей и служащих самозванца, уцелевших после переворота, отпустили на родину лишь простолюдинов, а всех дворян оставили в качестве заложников, дав им хорошее содержание, но разместив под надзором по разным городам. В нарушение дипломатического этикета Шуйский задержал даже находившееся в Москве польское посольство во главе с Гонсевским.

    Хотя подобные опасения были совершенно неосновательными. Польше самой приходилось туго. Она начала войну со Швецией, захватив у нее в Ливонии г. Пернов (Пярну). А в это время запорожцы со своим гетманом Сагайдачным совершили несколько удачных рейдов, разграбив Варну и Кафу. Турция разозлилась, объявила войну Речи Посполитой. Основные силы Порты были все еще связаны борьбой с Ираном, армию против поляков она послала недостаточную, и ее отбили. Но внутри Польши недовольство шляхты политикой короля достигло критической точки, и краковский воевода Зебжидовский поднял “рокош”. Это тоже входило в число здешних “свобод” — если часть дворян недовольна монархом, то почему бы им не составить “конфедерацию” и не выступить против него с оружием? Страну охватила гражданская война.

    А вот действительную опасность Шуйский проглядел. Его избрание только Думой и Москвой провинцию возмутило. Получалось — бояре убили “доброго царя” и посадили своего ставленника. Крестьяне и посадские преувеличенно связывали с “Дмитрием” надежды на лучшее, а Шуйский, хоть и частично отменил прежние законы Годунова, даровав свободу вольным, насильно обращенным в холопы, но при этом увеличил срок сыска беглых крепостных до 15 лет. Служилые вспоминали щедрые пожалования Лжедмитрия при вступлении на престол — Василий был на такое не способен, найдя казну пустой. Забурлило казачество. А жители южного порубежья теперь опасались репрессий за бунт в пользу самозванца. Несколько раз вспыхивали волнения и в столице. И Шуйский стал освобождать ее от прежних приверженцев Лжедмитрия, рассылая их подальше. И многих… опять отправил в почетные ссылки на южные рубежи.

    Одним из таких стал князь Шаховской, назначенный в Путивль. По дороге к нему присоединился клеврет “вора” Молчанов. Он был арестован, но сумел сбежать, да еще и прихватил печать “Дмитрия”. Уже по пути они начали будоражить народ, Шаховской представлял Молчанова, как “царя”, вторично спасшегося от убийц. В Путивле первого самозванца хорошо знали, и Молчанов туда не поехал. Удрал в Польшу и занялся элементарным мошеничеством — собирал деньги якобы на войско, чтобы поляки отомстили “московитам” за избиение соплеменников, и неплохо жил на эти средства. Но Шаховской взбунтовал Путивль и начал рассылать воззвания от имени “Дмитрия”. И опять заполыхало. На Рязанщине восстание возглавили братья Ляпуновы. В Ельце, где собирались воины для похода на татар — сын боярский Истома Пашков. Царь направил туда большой отряд под командованием Воротынского. Ратников до последнего момента обманывали, говорили, что они идут против татар. А когда выяснилось, что драться предстоит со “своими”, они растерялись. При атаке Пашкова многие стали разбегаться, и Воротынского разгромили. После этой победы восстания в порубежных городах пошли цепной реакцией — Оскол, Борисов, Ливны.

    В Путивле же появился Иван Болотников. Он был служилым холопом князя Телятевского (т. е. служил в его персональной дружине), попал в плен к татарам, был продан в рабство на галеры. Его освободили в бою венецианцы. По дороге на родину он поучаствовал в польско-турецкой войне в составе украинских казаков, отличился, и один из отрядов выбрал его атаманом. Возвращаясь с казаками с войны, он заехал в Самбор, замок Мнишеков, где гостил Молчанов, которого Болотникову представили, как “Дмитрия”. Он воодушевил атамана борьбой за свое “правое” дело против изменников-бояр и дал грамоту, назначив воеводой. Набрав украинской вольницы, Болотников явился к Шаховскому, и приход человека, который лично видел “спасшегося царя” подлил масла в огонь. На Москву двинулись три рати. Болотников, к которому примыкала всякая рвань, наступал через Орел и Калугу. А дворянские ополчения Пашкова и Ляпунова — через Рязань.

    Хотя многие в спасение “Дмитрия”, конечно, не верили — важно было знамя, под которым действовать. Еще при жизни Лжедмитрия 300 терских казаков избрали на кругу “царевича Петра”, Потом появились еще один “Петр”, “царевичи” Август, Иван, Лаврентий, Федор, Ерофей, Клементий, Савелий, Семен, Василий, Гаврила, Мартын… Большинство “царевичей” заметного вклада в историю не внесли, как появлялись, так и погибали, но бунт разгорался. Болотникова под Кромами встретило войско Юрия Трубецкого. И, не приняв боя, отступило — тут тоже многие воины разбегались или переходили к противнику. Восстали Тула, Кашира, Калуга, Можайск, Вязьма, Владимир, Астрахань. Нижний Новгород осадили взбунтовавшиеся мордовцы и черемисы. Банду, выступившую из Владимира, рассеял отряд стольника Дмитрия Пожарского. А брат царя Иван Шуйский разбил Болотникова на р. Угре.

    Но вместо погибших к атаману стекались новые толпы. По его разумению, борьба с “изменой” верхов означала: кто был ничем, тот станет всем. И он распространял воззвание: “Вы все, боярские холопи, побивайте своих бояр, берите себе их жен и все достояние их, поместья и вотчины! Вы будете людьми знатными, и вы, которых называли шпынями и безыменными, убивайте гостей и торговых людей, делите меж собой их животы! Вы были последние — теперь получите боярства, окольничества, воеводства! Целуйте все крест законному государю Дмитрию Ивановичу!” Путь его орды сопровождался жуткими погромами. Истребляли дворян и зажиточных горожан, грабили, пускали по рукам жен и дочерей.

    Молодой полководец Михаил Скопин-Шуйский, племянник царя, еще раз разгромил Болотникова, на р. Пахре. Но по другой дороге наступало войско Пашкова и Ляпуновых, взяло Коломну. И Шуйский перебросил племянника туда — против восставших дворян сосредотачивалась большая сборная рать под командованием Мстиславского и Воротынского. Пашков и Ляпунов оказались противниками более умелыми, атаковали царское войско у с. Троицкое и обратили в бегство. А перед Болотниковым дорога освободилась, его банды, обрастая разгулявшейся чернью, двинулись дальше. Под Москвой силы повстанцев соединились, достигая 20 тыс. Но… дворяне увидели, что вытворяют болотниковцы, и призадумались. А москвичи, не желая разграбления своего города, пошли на хитрость. Их делегация объявила, что столица сдастся без боя, если ей представят самого “Дмитрия”.

    Обрадованный Болотников слал гонцов в Путивль — пусть, мол, “царь” скорее приезжает, победа обеспечена. Никто не приехал. А Пашков и Ляпунов вступили в переговоры с царем. Шуйского они ненавидели, но поняли, что в данный момент болотниковцы предсталяют для страны куда большую опасность. В Москву прибывали подкрепления из Смоленска, Твери, с Двины. Главное командование царь поручил Скопину-Шуйскому. Узнав, что противник наращивает силы, Болотников 26 ноября 1606 г. пошел на штурм. Но Ляпуновы и Пашков перешли на сторону царя, объявив, что никакого “Дмитрия” на самом деле нет и никто его в глаза не видел. Повстанцев отбили, они встали укрепленным лагерем в Коломенском.

    Скопин осадил их, окружил батареями и начал бомбардировку. Царь пробовал переманить на свою сторону и самого Болотникова, обещал службу и высокий чин, однако атаман отказался. После трехдневного артиллерийского обстрела его пестрое воинство вырвалось из лагеря и стало удирать на Серпухов. Их гнали и били. 4 тыс. казаков Беззубцева в деревне Заборье остановились, окружив себя укреплением из саней и решили обороняться. Скопин счел опасным оставлять их в тылу и осадил табор, что дало возможность уйти остаткам болотниковцев. А Беззубцев предложил сдаться, если казакам гарантируют жизнь и примут на службу. Воевода согласился на такие условия. Этих казаков царь простил. Но остальных пленных, взятых в бою или во время бегства, вешали или, оглушив дубинами, “сажали в воду”.

    20-летний Скопин-Шуйский был пожалован в бояре. Болотников засел в Калуге и был осажден. Но воеводой на этот раз царь назначил своего бездарного брата Ивана. Он действовал крайне неумело, позволял себя бить на вылазках. Правда, отряд Мезецкого, посланный из Путивля Шаховским на выручку Болотникову, был разбит Иваном Романовым на р. Вырке. Однако осада Калуги затянулась на всю зиму. Между тем Шаховской лихорадочно искал, как выкрутиться из ситуации с отсутствием “Дмитрия”. И пригласил гулявшего по Волге и Дону терского “царевича Петра”. Тот явился с 4 тыс. казаков и проявил себя мужиком крутым, казнив пленных дворян, содержавшихся в Путивле, а их родственниц “емля на позор на постелю”.

    Войско Шаховского, “Петра” и примкнувшего к ним Телятевского весной 1607 г. перешло в наступление и заняло Тулу. Из осадного лагеря под Калугой против них был выслан отряд Татева. На р. Пчельне Телятевский с донскими и украинскими казаками разгромил его наголову. Остатки прибежали под Калугу, сея панику. Царские воеводы в это время готовили штурм — насыпали огромный вал из дров, чтобы подойти этим валом к деревянной городской стене и зажечь ее. Но осажденные подвели под вал мину и взорвали его, что вызвало страшный переполох. Болотников предпринял вылазку, с тыла ударил Телятевский, и царские войска бежали. Только полк Скопина-Шуйского отступил в порядке, остальные бросили и артиллерию, и обоз. Но и Болотников после тягот осады не стал рисковать, ушел в Тулу на соединение с Шаховским и “Петром”.

    Царь стал предпринимять серьезные меры. Объявил мобилизацию “даточных” и “посошных” по всей стране и лично возглавил войско, собирая его в Серпухове. Очаги мятежа постепенно подавлялись. Воеводы Пушкин и Ададуров отбили бунтовщиков от Нижнего Новгорода. Андрей Голицын под Каширой разгромил Телятевского. А появление вместо ожидаемого “Дмитрия” какого-то неизвестного “Петра” произвело обратный эффект, многие восставшие города утихомиривались, приносили повинную.

    В мае царское войско выступило на Тулу. Болотников дал бой передовому отряду Скопина-Шуйского на подступах, мятежники укрепились за болотистой р. Вороньей, защитились засеками и долгое время отбивали атаки конницы. Обе стороны понесли большие потери. Но стрелецкая пехота перешла речку в другом месте и ударила в обход. “Воры” побежали, многих перебили в погоне. Царь осадил Тулу. И Болотников, все еще веря в виденного им “Дмитрия”, послал поторопить его Ивана Заруцкого. По национальности он был украинцем или поляком, родом из Тернополя. Был захвачен в полон татарами, потом бежал на Дон, был принят в казаки, женился на казачке и выдвинулся храбростью и доблестью в атаманы.

    Между тем Лжедмитрий II уже появился. В отличие от первого самозванца, его происхождение известно. Им стал нищий еврей Богданко, учитель из Шклова. Священник, содержавший школу, прогнал его за блудливость, и он бродяжничал, перебиваясь случайными заработками. В Польше в это время Сигизмунд как раз сумел подавить рокош и, с одной стороны, участвовавшая в нем шляхта искала, куда бы скрыться от наказаний, а с другой, король распустил набранных для гражданской войны наемников. Оставшись без работы, они безобразничали и промышляли грабежами, готовые поступить на службу кому угодно. При этом от участников похода первого самозванца распространялись легенды о сокровищах России, о легкости побед над “московитами”. Знали, что силы Москвы подорваны восстаниями. Идея буквально носилась в воздухе — эх, если бы найти нового “Дмитрия”! Первыми додумались паны Меховецкий и Зеретинский: взяли за шкирку подвернувшегося им бродяжку и объявили — тебе и быть “царем”. Он пробовал удрать. Поймали в Пропойске и посадили в тюрьму. Пригрозили обвинением в шпионаже и вынудили согласиться. Отправили через границу в сопровождении какого-то “ляха”, чтоб присматривал, и стали набирать войско — желающих хватало.

    Лжедмитрий появился в Стародубе, где встретил Заруцкого. Атаман хорошо знал первого самозванца, но предпочел принародно “узнать” второго, за что стал его приближенным и был из казаков произведен сразу в “бояре”. В войско им удалось набрать лишь 3 тыс. сброда. Но пришел Меховецкий с 5 тыс. воинов, Будила с отрядом конницы, присоединились запорожцы. И двинулись выручать Тулу. По дороге разграбили Карачев, Козельск. Но к Болотникову не успели. У Шуйского нашелся умелец, некий Мешок Кравков, взявшийся запрудить р. Упу. В Туле, и без того голодавшей, началось наводнение, уничтожившее последние запасы продовольствия. Горожане пошли на переговоры и капитулировали на условиях сохранения жизней. Туляков Шуйский действительно помиловал, мятежные дворяне отделались ссылками. Но “царевича Петра” повесили, Болотникова отправили в Каргополь и тайно утопили, а рядовых повстанцев разослали партиями по разным городам, и тех, кто очутился в московских тюрьмах, тоже втихаря перебили.

    Опасность нового “вора” царь недооценил, распустил армию по домам, полагая, что оставшиеся центры мятежа без труда усмирят отряды его воевод. Правда, и Лжедмитрий, узнав о падении Тулы, счел дело проигранным и удрал в Орел. Его догнали люди Меховецкого и вернули, он сбежал опять. Но по Польше уже шла молва о втором “Дмитрии”, и многие шляхтичи, зачастую просто из желания поправить материальные дела, ринулись в авантюру. На дороге беглого “царя” встретили паны Валявский и Тышкевич с 1800 бойцов, перехватили и вернули. Появились банды других панов — Хмелевского, Хруслинского, прибыл и один из покровителей первого Лжедмитрия Вишневецкий. Его тоже не волновало, что “царь” стал другим. В ноябре войско подступило к Брянску. Три недели безуспешно осаждали его, затем на помощь городу пришел царский отряд Ивана Куракина. Зима была теплая, Десна не замерзла, и за ней “дмитриевцы” чувствовали себя в безопасности. Однако русские ратники вдруг бросились в ледяную реку, форсировали ее и ударили на лагерь, осажденные брянцы помогли им вылазкой. Многих “воров” побили, остальные отступили в Орел.

    Подавить мятеж Шуйскому не удавалось. Взять Калугу его воеводы так и не могли. На помощь им царь отправил 4 тыс. амнистированных казаков Беззубцева, но они разложили осадное войско, подняли там бунт, верные правительству части бежали в Москву, а Беззубцев ушел к Лжедмитрию. За зиму его армия усилилась. Стекались разгромленные болотниковцы. Из Польши привели отряды Тышкевич, Тупальский, съездив на Дон, набрал 5 тыс. Заруцкий. Украинских казаков привел полковник Лисовский. Наконец, появился очень популярный среди шляхты князь Ружинский — он промотал все состояние, влез в долги и в Польше занимался открытым разбоем. Даже его жена во главе отряда гайдуков совершала грабительские набеги на соседей. Теперь он заложил свои имения и навербовал 4 тыс. гусар.

    Ружинский вступил в конфликт с Меховецким и произвел переворот, собрав “рыцарское коло” (круг), где его избрали гетманом. Казачью часть войска возглавили Лисовский и Заруцкий, прекрасно поладивший с поляками. Со вторым “Дмитрием” никто не считался. Когда он пробовал протестовать против замены Меховецкого Ружинским, его чуть не отмутузили и грозили убить. Поляки презрительно называли его “цариком” и заставили подписать “тайный договор” об уступке им всех сокровищ, которые будут захвачены в Кремле. А когда вновь прибывшие из Польши сомневались, тот ли это “Дмитрий”, который был раньше, им отвечали: “Нужно, чтобы был тот, вот и все”. Тут как тут оказались и иезуиты, до нас дошел проект их соглашения с “цариком” — разумеется, о введении на Руси католичества.

    Войско к весне достигло 27 тыс. Причем в отличие от болотниковцев, большую его часть составляли профессионалы — польская конница, наемная пехота, казаки. Но и “мужичьем” самозванец не брезговал. Раздувая пламя гражданской войны, издал указ, по которому имения дворян, служивших Шуйскому, конфисковывались, и их могли захватывать холопы и крестьяне. Покатилась новая волна погромов и насилий. Царь по весне стал сосредотачивать армию в Болхове. Тут собралось 30–40 тыс. ратников. Но состав был неоднородным — и поместная конница, и отряды служилых татар, и иноземный полк. А главное, опять был назначен никудышний главнокомандующий, еще один брат царя, Дмитрий. Разведки он не вел, и вышедшие навстречу из Орла части самозванца неожиданно атаковали передовой полк. Он смешался, покатился назад, смяв и большой полк. Лишь смелая атака сторожевого полка Куракина спасла положение и отбросила врага.

    Стороны начали разворачиваться к битве. Царское войско заняло удобную позицию за болотом. Но поляки применили хитрость. Нашли брод в стороне, а их слуги в отдалении стали гонять туда-сюда обозные возы, подняв над ними знамена и значки. Расстилающееся облако пыли, над которым мелькали эти значки, показалось воеводе огромной армией. Он струхнул и приказал увозить артиллерию, чтобы укрепиться в Болхове. Его части, увидев, что увозят пушки, тоже запаниковали и стали отходить. А поляки в это время успели форсировать болото и ударили во фланг. Отступление превратилось в бегство. Пушки бросили, в крепость Болхова набились, кто сумел. Остальные катились дальше. В этих местах проходила одна из засечных черт от татар — деревоземляная стена с единственными воротами. Бегущих прижали к стене и рубили, пока они давились в проходе. Разгром был полным. Болхов сдался. Многие спасшиеся дезертировали.

    Царь спешно собирал новые силы, назначив лучших полководцев. Армии Скопина-Шуйского приказал перекрыть Калужскую дорогу, а Куракина выслал на Коломенскую. “Дмитриевцы” тем временем разделились. Лисовский с казаками двинулся через Рязанщину, а Ружинский с “цариком” обошли полки Скопина западнее, через Козельск, Можайск и Звенигород. И внезапно в июне появились под стенами Москвы. Защищать ее было некому. Одна атака, и город пал бы. Но и Ружинский, не зная этого, потерял время. Ожидал подхода Лисовского, чтобы начать осаду с нескольких сторон. Долго выбирал место для лагеря и обосновался в Тушино. Скопин вполне мог нанести фланговый удар, однако в его войске обнаружилась измена. Он предпочел отступить в Москву, где заговорщиков арестовали — князей Катырева, Юрия Трубецкого, Ивана Троекурова сослали, рядовых соучастников казнили. Но родичи и близкие заговорщиков стали перебегать к Лжедмитрию — Дмитрий Трубецкой, Дмитрий Черкасский, за ними последовали ненавидевшие Шуйского князья Сицкий, Засекины.

    А полки Лисовского приближались с юга. Обрастали повстанцами, их численность увеличилась до 30 тыс. Они захватили Пронск, Зарайск, Коломну. Пытавшийся оборонять Рязанщину Прокопий Ляпунов был ранен, его брат Захар разбит. Но на полпути между Коломной и Москвой, у Медвежьего Брода, Лисовского встретил Куракин. В упорном сражении разгромил, перебил множество врагов, захватил все пушки и освободил пленных. Лисовский с остатками воинства бежал к Ружинскому. План блокировать южные дороги к Москве сорвался.

    Оборону столицы возглавил сам царь. У него набралось 30–35 тыс. воинов. Чтобы не подпускать врага к городу, они заняли позиции на Ходынке и Пресне. Но на генеральное сражение Шуйский не решался. Вступил в переговоры с Ружинским и содержавшимися в Москве польскими послами Гонсевским и Олесницким. Соглашался заплатить наемникам Ружинского, соглашался отпустить на родину поляков, оставшихся в России после свержения первого самозванца, только бы подписать договор о мире с Польшей. И чтобы при этом Сигизмунд отозвал из стана Лжедмитрия своих подданных (как будто они послушались бы короля!) Послы тоже соглашались на все, лишь бы вырваться из России. Ратники за две недели переговоров расслабились, уверенные, что вот-вот подпишут мир. А Ружинский воспользовался этим и 25 июня нанес внезапный удар. Польская конница смяла полки на Ходынке и погнала, надеясь на их плечах ворваться в город. Но у Ваганькова врага встретили огнем московские стрельцы, повыбили и заставили повернуть назад. А цврские части перешли в контратаку. Оторваться от легкой татарской конницы польские латники не могли, и их рубили, пока не вогнали в р. Химку. Обе стороны понесли большие потери, и от дальнейших приступов Ружинский воздержался, стал укреплять тушинский лагерь.

    Сюда подходили новые польские отряды, толпы вольницы. Численность поляков достигла 20 тыс, казаков — 30 тыс., да еще 18 тыс. татар, да русские сторонники самозванца. Хотя эти данные требуют пояснений. При подсчете числа польских воинов в полках того или иного пана всегда указывалось лишь “рыцарство” — а каждого шляхтича сопровождали несколько слуг, пахолков, гайдуков, тоже вооруженных. И насчет казачества данные неоднозначны. Напомню, что это слово имело несколько значений. И применительно к Смуте часто невозможно разобрать, где и какие казаки имелись в виду — донские, запорожские или “воровские”, т. е. вооружившаяся чернь. Даже и количество “запорожцев”, которых русские источники выделяли, оказывается чересчур большим. Скорее, к ним причислялись банды украинских поселян. Оружием владеть они умели, а на Руси открылись хорошие возможности для грабежа. Всего же в Тушино собралось более 100 тыс. разношерстного воинства, точное число не знали и сами начальники — одни уезжали в экспедиции, другие приезжали.

    Но внешне все выглядело куда более солидно, чем у Болотникова. Польские паны казались более респектабельной публикой, чем повстанцы. Из знатных перебежчиков, которым “царик” производил в высокие чины, при нем возникла “боярская дума” во главе с Михаилом Салтыковым и Дмитрием Трубецким, и к самозванцу потянулись дворяне, которых он щедро жаловал поместьями, потянулись аристократы второго ранга, становившиеся у него боярами и окольничими. Ему один за другим стали присягать города — Кострома, Вологда, Ярославль, Астрахань, Владимир, Суздаль, Псков. Некоторые присягали лишь для того, чтобы избежать налетов его банд. И даже бояре, верные Шуйскому, писали в свои вотчины, чтобы их старосты признали Лжедмитрия во избежание разорения. Недовольство царем зрело уже и в Москве — дескать, восстановил против себя “всю землю”, довел дело до осады. Периодически были волнения. Но жители столицы знали, что прежнего “Дмитрия” нет в живых, и видели, что за банды пришли к ним. Поэтому сдаваться не собирались.

    Города, оставшиеся на стороне царя, приводились в повиновение высланными из Тушино отрядами. Лисовский напал на Ростов, вырезав 2 тыс. чел. Митрополита Филарета Романова схватили, ради потехи нарядили в серьмягу, посадили в телегу с полуголой шлюхой и отправили в свой стан. Но “царик” принял его любезно и назначил собственным патриархом — ведь священный собор одно время уже нарек таковым Филарета. Романов повел себя “гибко”. Обличать самозванца не стал, но и на первые роли при нем не лез, занимался церковными делами и приобрел популярность у казаков, выступая защитником их интересов перед “цариком” и поляками.

    Почти вся Россия покорилась Лжедмитрию. В верности Шуйскому держались лишь отдельные районы. Рязань, где верховодил Ляпунов. Коломна, где воевода Прозоровский разгромил посланные против него полки Хмелевского, Млоцкого и Бобовского. Новгород отразил отряд Кернозицкого и отбросил его к Старой Руссе. Казань удерживал Шереметев, Нижний Новгород — Алябьев и Репнин. С гарнизоном из 750 стрельцов и городским ополчением они четырежды били вражеские отряды, а возглавдлявшего их “изменного воеводу” Вяземского поймали и повесили. В затруднительном положении очутился в Смоленске Михаил Шеин. В его уезд вторгались шайки из-за границы, грабили крестьян, убивали, угоняли в полон, а воевода получил категорический приказ царя не предпринимать против них действий, чтобы не нарушить мира с Польшей. Выход Шеин нашел в том, что стал вооружать самих крестьян и формировать из них отряды самообороны для “неофициального” отпора налетчикам.

    С той же целью, избежать войны с королем и добиться отзыва шляхты из России, Шуйский после подписания с польскими послами мирного договора отпустил их и всех захваченных поляков, взяв с Мнишеков обещание не поддерживать “вора”. Оно осталось пустым звуком. Юрий Мнишек тайно писал Сигизмунду, что это “истинный”, спасшийся Дмитрий, призывая к интервенции, снесся с тушинцами, выражая желание воссоединить дочку с “супругом”. Вместе с Мариной они всячески задерживали движение конвоя, везшего их к границе, и были настигнуты погоней. Поблизости, в Царевом Займище, обнаружился еще и отряд Яна Сапеги. В Польше он был осужден за участие в мятежах и разбоях, набрал 7 тыс. “рыцарства” и шел к Лжедмитрию. В Тушино двинулись вместе. Правда, служивший “царику” Мосальский и один из шляхтичей пытались предупредить Марину, что Дмитрий “не прежний”, но она их заложила. Мосальский вовремя удрал к Шуйскому, шляхтича посадили на кол.

    Три дня торговались с Ружинским. Мнишек претендовал на роль “маршала” при самозванце, а гетман уступать первенство не собирался. Сошлись на том, что “царик” дал папаше жалованную грамоту, обещая 1 млн. злотых и 14 городов. Мнишек при этом пытался оговорить, что Марина воздержится от супружеской близости до взятия Москвы, но у его дочери были собственные планы. Поддержали ее иезуиты, уверяя, что “для блага церкви” все дозволено. Один из них тайно обвенчал Марину с Лжедмитрием, и она разыграла комедию встречи с “мужем”. А ее отец, поняв, что больше ему здесь ничего не светит, убрался домой.

    С Сапегой Ружинский нашел общий язык. Подчиняться другому ни один из них не желал, и во избежание конфликтов разделились — Сапега отправился брать Троице-Сергиев монастырь, о богатствах которого ходили сказочные слухи. К тому же монастырь прикрывал доргоги для подвоза в Москву с севера. С Сапегой выступил Лисовский с казаками, вместе — 15–20 тыс. воинов. Шуйский об этом узнал, послал вдогонку войско под командованием брата Ивана. Противник развернулся и дал бой у дер. Рахманцы. Передовой полк Ромодановского атакой опрокинул авангард врага, стал теснить “лисовчиков”, но Сапега с тяжелой конницей обошел в это время русских и ударил на сторожевой полк Головина. Тот смешался, при отступлении навалился на большой полк, приведя его в беспорядок. Только полк Ромодановского прикрыл отход и спас бегущих от полной катастрофы.

    Поляки и казаки подступили к монастырю. Это была сильная крепость, имела 90 пушек, гарнизон под командованием Долгорукова-Рощи и Голохвастова насчитывал 2–2,5 тыс. стрельцов, казаков, вооруженных слуг и крестьян. Но в монастырь набилось и множество мирных людей из окрестных селений, стада скота. Как писал современник, теснота была такая, “что иным приходилось родить младенцев при чужих, и никто со срамотою своею не скрывался”. На предложения сдачи последовал отказ, архимандрит Иосиф и воеводы убеждали защитников стоять до конца. Противник окружил монастырь укреплениями, возвел 7 батарей из 63 орудий, начал обстрел. Сколачивали лестницы, “турусы на колесах” — передвижные деревянные шиты с бойницами для атаки. 13 октября в осадном лагере весь день пировали, а под вечер пошли на штурм. Меткий огонь отрезвил атакующих, многих побили, а зашитники предприняли вылазку, гнали и рубили бегущих.

    Сапега начал вести минный подкоп. Об этом узнали от пленных, стали высылать разведку для поимки языков. Наконец узнали, что роют его под Пятницкую башню, и порох заложат 8 ноября. Тогда 9 ноября из монастыря предприняли массированную вылазку. Крестьяне Шилов и Слота проникли в подкоп и взорвали порох вместе с собой. А другой отряд ворвался на вражеские батареи на Красной горе и разрушил их, захватив 8 пушек. Провалился и замысел Сапеги отвести из монастыря воду, спустив пруды. Осажденные раньше прокопали канаву и наполнили водой пруд, вырытый внутри стен. Тем не менее трудности были неимоверными. Дрова приходилось добывать на вылазках. Ядра, пущенные в крепость, поражали в тесноте кого попало. А с наступлением холодов людям пришлось вповалку набиваться в помещения, начались болезни. Но монастырь держался. Архимандрит и братия ободряли защитников покровительством Св. Сергия Радонежского, напутствовали умирающих, тяжело раненных постригали, чтобы они преставились монахами.

    В том положении, в котором оказалось государство, Шуйский решил сделать ставку на окраины и иностранную помощь. Шереметев получил приказ для деблокирования Москвы набирать рать в Поволжье из татар, башкир, ногаев. Обратились к крымскому хану. А в Новгород поехал Скопин-Шуйский, чтобы собирать ополчение северных земель и просить войско у врага поляков, шведского короля Карла IX. Однако ситуация в России уже начала меняться. Польское “рыцарство” вертело Лжедмитрием, как хотело, само назначало себе фантастические оклады. Денег у него, разумеется, не было, а ждать захвата Москвы шляхта не желала. И от “царского” имени выправляла указы о сборе жалования в тех или иных городах. Вылилось это в откровенные грабежи, насилия и погромы. Например, в добровольно покорившемся Ярославле “грабили купеческие лавки, били народ и без денег покупали все, что хотели”. Насиловали женщин, а тех, кто пробовал защитить их или свое имущество, убивали. Порой обирали несколько раз, приезжая с одинаковыми указами и от Ружинского, и от Сапеги.

    Кроме “сбора жалования”, началась кампания по подготовке к зиме и сбору продовольствия. Для устройства тушинского лагеря в деревнях отбирали и увозили избы, выгоняя хозяев на мороз. Опустошали запасы крестьян, обрекая их на голодную смерть. И не только брали, но и хулиганили — ради забавы пристреливали скотину, рассыпали зерно. Похищали красивых баб, вынуждая мужей приходить потом в лагерь и выкупать. А получив выкуп, часто догоняли и снова отнимали.

    Некоторые паны “заживались” в деревнях, терроризируя крестьян, заставляя гнать для себя вино и развлекаясь с целыми гаремами захваченных девок. Многие из которых, не вынеся позора, топились потом или вешались. Грамоты своего “царика” никто и в грош не ставил. И сохранились многочисленные челобитные дворян Лжедмитрию, что в пожалованных им поместьях угнездились поляки, бесчинствуя над крестьянами, а то и над женами и дочерьми помещиков. Дошли до нас и жалобы духовенства, что “вотчины, села и деревни от ратных людей разрены и пограблены и многие пожжены”. Банды поляков захватывали монастыри, пытали монахов, вымогая “сокровища”, заставляли обслуживать себя, подгоняя палками, а для потехи монахиням приказывали плясать и петь “срамные песни”, за отказ убивали.

    И те же города, которые присягали Лжедмитрию, уже в конце 1608 г. начали от него отпадать. В ответ последовали карательные экспедиции. Особенно свирепствовал Лисовский. Вместе с полком Щучинского они “сожгли Даниловский монастырь и умертвили всех жителей”. Лисовский жестоко усмирил Ярославль, вырезал Кинешму, и, как писал Петрей, дойдя “до городов Галича и Костромы, сжег их и отступил с огромной и богатой добычей”. Людей сажали на колья, распинали, отбирали одежду и гнали нагими на мороз, матерей и дочерей насиловали на глазах детей и отцов. Но это лишь усиливало озлобление против пришельцев — едва каратели уходили, восстания возобновлялись, и попавшуюся “литву”, назначенных Лжедмитрием воевод и чиновников истребляли без всякой жалости.

    Тем районам, которые сохраняли верность самозванцу, приходилось не лучше. Панским слугам, украинской вольнице, русским “воровским казакам” тоже хотелось погулять и пограбить. И они составляли банды, шастая там, где не рисковали нарваться на сопротивление. Атаман Наливайко во Владимирском уезде уничтожил зверскими способами 93 помещиков вместе с семьями, как жаловался “царик” Сапеге, “побил до смерти своими руками дворян и детей боярских и всяких людей, мужиков и жонок”. Панские пахолки и “воры” измывались над крестьянами, подвергали пыткам, чтобы отдали последнее. И очевидцы писали, что “переменились тогда жилища человеческие и жилища диких зверей” — в деревнях кормились трупами волки и воронье, а народ разбегался по лесам, прятался в чащобах. На Руси настало то, что современники назвали “лихолетьем”.

    7. ИНТЕРВЕНЦИЯ

    Если на первом этапе Россию разоряли самозванцы и бандиты, то уже готовились вмешаться хишники покрупнее. Бедственным состоянием Москвы решил воспользоваться Сигизмунд. Успехи Лжедмитрия внушили ему, что справиться с русскими будет легко. И казалось, трехвековое противоборство Польши и Москвы приблизилось к завершению. А заодно и уния, ярым поборником коей был король, восторжествует во всей Восточной Европе. На мирный договор, заключенный с Шуйским, смотрели, как на пустую бумажку, на местных сеймиках шляхта горячо поддержала призыв к войне. Но на сейм в январе 1609 г. король выносить этот вопрос остерегся, понимая, что на войну паны раскошеливаться не захотят и кто-нибудь наверняка наложит “вето”. А кто-то сочтет неразумным действовать на несколько фронтов — в Прибалтике шли боевые действия против Швеции. И Сигизмунд стал готовиться как бы сам по себе: усиливал подконтрольное ему “кварцяное войско” (содержавшееся на “кварту”, четверть доходов от коронных земель), провел закон, что военная служба дает отсрочку по явке в суд для должников и преступников.

    Об этих приготовлениях русская агентура доносила смоленскому воеводе Шеину. Но ответных мер Россия была не в состоянии предпринять. Скопин-Шуйский собирал рать в Новгороде и сразу был вынужден распылять ее. Восставшие против самозванца города Верхнего Поволжья могли выставить только неопытное ополчение, терпевшее поражения в столкновениях с поляками и казаками. Обращались за помощью к Скопину, и он рассылал отряды профессиональных ратников для организации из ополченцев боеспособных сил. 28 февраля удалось заключить договор со шведами. Российским бедствием Карл IX тоже воспользовался. Облапошил по всем статьям. Москва уступала Карелу (ныне Петрозаводск) с уездом, а шведы за это предоставляли 5-тысячный корпус и любое число добровольцев. Но содержать их должен был царь, и плату положили очень высокую — 100 тыс. руб. ежемесячно.

    Однако выбирать не приходилось. Поляки разбили ополченцев под Суздалем и Романовым. В Москве было худо. Тушинцы намеревались взять ее в полную блокаду. Отряд перерезавший было коломенскую дорогу, разгромил стольник Дмитрий Пожарский, но все равно шайки перехватывали обозы с продовольствием, в столице цены на хлеб взвинтились, начался голод. Народ ругал Шуйского, доведшего Москву до такого положения, против него было несколько мятежей и заговоров. Царь уговаривал потерпеть, мол, скоро придет Скопин со шведами и Шереметев с татарами. Удерживал москвичей от бунтов и патриарх Гермоген. Сторонником Шуйского он не был, но понимал, что революция в условиях осады приведет к окончательной катастрофе.

    Весной действия патриотических сил активизировались. Формировалось ополчение в Вологде, нижегородский воевода Алябьев, получив подкрепления из Казани, перешел в наступление, освободил Арзамас и Муром, романовские ополченцы нанесли несколько поражений полякам и изгнали их из Ярославля. А к Скопину прибыли иноземцы. Но выяснилось, что Карл IX опять схитрил. Швеция в это время уже начала создавать регулярную армию — города и сельские округа отвечали за формирование полков, их финансирование и снабжение. Но этих кадровых полков король не дал, а прислал такое войско, которое самим шведам ничего не стоило. Их вербовщики быстренько набрали по Европе бродячих наемников, грузили на корабли и отправляли в Россию, где они переходили на содержание царя.

    Армия Скопина составилась из 3 тыс своих воинов и 15 тыс. немцев, финнов, шведов, шотландцев под командованием выходца из Франции Делагарди. Наемники тут же потребовали жалования, и воевода лихорадочно переписывался с царем и городами, чтобы набрать хоть сколько-нибудь денег. К тому же Делагарди старался навязать “войну осад” — брать по очереди присягнувшие Лжедмитрию окраинные города: Псков, Ивангород, Ям, Копорье. Наемникам это дало бы возможность пограбить, что они всегда делали в европейских войнах, а их служба затянулась бы надолго, и невыплаты жалования дали бы возможность шведам предъявить новые территориальные претензии. Скопина такое не устраивало, он требовал похода на Москву, чтобы разбить самого Лжедмитрия — и тогда признавшие его города сами одумаются.

    Тем временем Ружинский предпринял большой поход в Поволжье, осадил Ярославль. Сжег посад, предпринял несколько штурмов, но взять не смог и понес большие потери. В отместку, как писал Буссов, “разорил вконец область Ярославскую, истребив все, что ни встретил, не пощадил ни жен, ни детей, ни дворян, ни земледельцев”. Лисовского и Просовецкого отбили от Владимира. В Нижний Новгород пришел Федор Шереметев — но собрать он смог лишь 3 тыс. ратников. А Скопин и Делагарди после долгих споров выступили 10 мая. Авангард под командованием Головина, Чулкова и Горна под Старой Руссой встретился с полком Кернозицкого. Польская тяжелая конница атаковала, однако Делагарди успел в свое время послужить в Нидерландах у Морица Оранского и обучил своих солдат его нововведениям. Гусары наткнулись на немецкую пехоту, ощетинившуюся копьями, а мушкетеры из-за прикрытия поражали врага огнем. Потом русские и немцы контратакой опрокинули поляков, и дворянская конница Чулкова довершила разгром. Взяли все пушки, Кернозицкий бежал, от “царика” тут же отложились ближайшие города — Торжок, Ржев, Старица, Невель.

    Ружинский послал к Торжку полки Зборовского, Шаховского, казаков. По дороге они напали на “изменившую” Старицу, где воинов не было, и вырезали всех, вплоть до младенцев, а городок сожгли. Скопин, узнав о движении противника, усилил передовой отряд. Сошлись под Торжком, по 5–6 тыс. с каждой стороны. Конная атака Зборовского на немецкую пехоту опять кончилась плачевно. Две польских роты погибли. Но вторую атаку враг нацелил на прикрывавшую фланги русскую и французскую кавалерию, смял и обратил в бегство. Лишь вылазка из Торжка воеводы Чеглокова восстановила положение. Решающего успеха не добились, но Зборовский, понеся значительный урон, отступил к Твери.

    Ружинский спешно собирал отряды панов, разошедшиеся с грабежами по стране. А Сапега, пока Скопин далеко, предпринял попытку захватить Троице-Сергиев монастырь. Зима и весна очень ослабили осажденных. Многие пали на вылазках, при обстрелах, только от эпидемий умерло более 2 тыс. С наступлением тепла, когда люди смогли разместиться на свежем воздухе, болезни пошли на убыль, но в монастыре осталось около 500 боеспособных защитников. Поляки восстановили батареи на Красной горе, готовили лестницы, деревянные щиты. Было решено ночью 27 мая подобраться к стене и атаковать. Гарнизон узнал и изготовился. На стены взошли даже женщины. И когда враг полез на приступ, по словам Авраамия Палицына, “вси люди градстии не дающе им щитов и тарасов придвигнути и лестниц присланивати, бьюще их подошвенного бою изо многих пушек и пищалей, и в окна колюще, и камение мечуще, и вар с калом льюще, и серу и смолу зажигающе метаху, и известью засыпающе скверные их очеса”. К утру противник откатился.

    Ружинский 5 июня попробовал овладеть Москвой. Его конница переправилась через р. Ходынку и атаковала московскую. Но русская кавалерия раздалась в стороны, и перед поляками оказались “гуляй-городки” с пушками, ударившими точным огнем. А когда враг перегруппировался и пустил пехоту на штурм гуляй-городков, с флангов навалилась русская конница. Преследовали и загнали в Ходынку, перебив более 400 чел. 25 июня последовал еще один штурм, и снова с жалким результатом. Русские захватили несколько орудий, а часть отступающих неприятелей отрезали и прижали к Москве-реке, многие утонули. Сапега же 28 июня повторил попытку атаковать монастырь. Согнал окрестных крестьян, заставив их нести щиты и лестницы. Но опять был отбит, потеряв сотни бойцов.

    Перешел в наступление Прокопий Ляпунов из Рязани, отогнав поляков от Коломны. Шеин по приказу царя выделил 3 тыс. смоленских ратников под командованием Барятинского. Они освободили Дорогобуж, Вязьму, Белую и соединились с армией Скопина-Шуйского. 11 июля войско подступило к Твери. У Зборовского было 9 тыс. воинов против 18 тыс. русских и наемников, и он получил от Ружинского приказ беречь людей до подхода подкреплений. Скопин навязал ему битву. Но хлынул ливень, намочивший порох и фитили мушкетов и пушек. Пользуясь этим, польские копейщики ударили на фланговый отряд французской конницы, она бежала, внеся беспорядок в ряды стоявших за ней русских и шведов. Финны и немцы покатились назад, а по пути стали грабить обоз. Шведы бросились защищать свое имущество. Скопину и Делагарди, получившему три ранения, пришлось отступить.

    Масштабы своей победы и потери противника Зборовский сильно переоценил, потерял бдительность. А через день, переждав дожди и восстановив порядок в войске, Скопин вдруг атаковал. Рано утром русские ратники ворвались в построенный поляками острог, пошла рубка. Опомнившись, враг стал отчаянно защищаться. Но Скопин лично возглавил удар резервной группировки, и разбитые части Зборовского, потеряв артиллерию и знамена, отступили прочь. Увы, вмешался новый фактор. Наемники после понесенного урона поняли, что война предстоит более серьезная, чем они предполагали. И, вопреки приказам воеводы, решили брать Тверь, вознаградить себя грабежом. Штурмовали сами, без русских, и крепко получили. Это еще более обозлило иноземцев, они стали требовать жалования, и взбунтовались, отказываясь идти дальше. Командиры с ними ничего не могли поделать, и они ушли обратно к границе. С ними отправился и Делагарди, пообещав вернуть их, когда поступят деньги. По дороге союзники вели себя не лучше поляков, грабя всех подряд.

    У воеводы осталось лишь 6 тыс. своих ратников и 1 тыс. шведов полковника Христиерна Зомме, с которым было заключено особое соглашение о переходе на русскую службу. Тогда Скопин повернул на север, чтобы соединиться с ополчениями поволжских городов. Местом сбора он назначил г. Калязин. Лагерь разбил в удобном месте у Макарьевского монастыря, где в Волгу впадает болотистая речка Жабна. Реки прикрыли две стороны лагеря, третью защитили полевыми укреплениями: валом, частоколом и рогатками от конницы. Сюда прибыло костромское ополчение Жеребцова, отряд Валуева из Москвы, ярославцы. Воевода рассылал станицы, набирая в войско “мужиков”. А Зомме и его солдат назначил инструкторами, обучая своих воинов, как пишет Виндекинд, “фламандскому обычаю”, то есть тактике Оранского. Строю, равнению подразделений, сочетанию защиты длинными копьями и ружейного огня. Ведь русским, как и голландцам, требовалось выдерживать удары рыцарской конницы и панцирной тяжелой пехоты. И тактика, продемонстрированная Делагарди, уже показала высокую эффективность. Для русских, кстати, эта тактика не была абсолютно новой. Как уже отмечалось, нечто подобное — массированный огонь стрелков, прикрытых полевыми укреплениями, применяли казаки. Теперь их приемы дополнялись западными усовершенствованиями, а частям придавалась правильная организация.

    В тушинском лагере решили разгромить Скопина, пока он недостаточно усилился. Под Калязин отрядили полки Микулинского, Сапеги, Зборовского, Лисовского, Костенецкого. Зборовский соединился с Сапегой у Троице-Сергиева монастыря, и 31 июля совместными усилиями сделали последнюю попытку штурмовать обитель, где оставалось всего 200 ратников. Это было чудом, но атаку опять отразили. А дальше полякам стало уже не до монастыря. У Рябовой пустыни, недалеко от Калязина, под командованием Сапеги собралось около 20 тыс. войска. Но выяснилось, что и русская армия успела вырасти до такой же численности, хотя у поляков основную часть составляла конница, у Скопина — пехота.

    18 августа Сапега бросил гусар Микулинского в атаку на русский лагерь со стороны открытого поля. Однако выставленные рогатки заставили несущихся всадников остановиться, а стрелки поражали их огнем. Отступив, поляки стали предпринимать демонстрации, накатываясь и притворно удирая, чтобы выманить русских из-за рогаток. Но те не клюнули и укрытий не покинули. Тогда Сапега решил ударить в другом месте и ночью стал переправляться через Жабну. Скопин это предвидел, выдвинув сюда полки Головина, Жеребцова, Валуева и Барятинского. “Ясаком” (боевым кличем) на этот день, воевода назначил “Святой Макарий” — призывая в покровители преподобного Макария, основателя Калязинского монастыря. Выждали, дав возможность части врагов переправиться и разделить силы, и напали. Опрокинули, побили, многие завязли и тонули в болоте. А русские сами форсировали Жабну и перешли в наступление. Сапега привел свои части в порядок, и “бысть сеча зла”. Она продолжалась 7 часов. Полки Скопина одолели, враг был разбит и ушел. Молва о победе широко разошлась по Руси, и, кстати, по этому случаю вошло в обычай молитвы об избавлении от вражеского нашествия обращать к Св. Макарию Калязинскому.

    Хотя на самом деле до избавления в августе 1609 г. было далеко. На южных рубежах появилась крымская орда во главе с царевичем Джанибеком. К хану царь тоже обращался, широко распропагандировал, что татары идут как союзники. Но крымцы повели себя так, как привыкли. Драться с “ворами” не собирались, зато погромили Тарусу, разорили окрестности Серпухова, Коломны, Боровска — и ушли, угоняя полон. И народ проклинал Шуйского за таких “союзников”.

    В это время важное событие случилось и в Лифляндии. Гетман литовский Ходкевич, лучший полководец Речи Посполитой, имея всего 5 тыс. бойцов, в пух и прах разгромил 8-тысячный шведский корпус, чуть не захватив в плен короля Карла IX. И Швеция пошла на заключение двухлетнего перемирия. А Турция все еще не выпуталась из драки с Ираном… В общем создались хорошие условия для похода на Россию. Повод был налицо — союз Шуйского со шведами. Но этого Сигизмунду показалось мало, он приказал канцлеру Лубенскому составить манифест, где на первый план выставлялся другой повод: что некогда польский король Болеслав посадил на Киевский престол князя Изяслава Ярославовича. Правда, Болеслава с Изяславом киевляне быстро выгнали, но такую “мелочь” опустили. Сажал на престол — и все тут. Значит, русские князья стали вассалами польских королей. А раз род этих вассалов пресекся, Сигизмунд имеет право распорядиться “выморочным имуществом”. Словом, подводилась юридическая база для полного завоевания России. А один из приближенных короля, Пальчевский, выпустил труд, где обосновывалось, что Россия должна стать для поляков “Новым Светом”. Русских “еретиков” надо перекрестить и так же обратить в рабов, как испанцы индейцев.

    О конкретных планах возник спор. Коронный гетман Жолкевский предлагал наступать на ослабленную мятежами Северщину, а литовский канцлер Лев Сапега, дядя бродившего по Руси Яна, и бывший посол, велижский староста Гонсевский убеждали идти на Смоленск. Тут играли роль корыстные соображения — Смоленщина примыкала к их владениям и досталась бы литовским панам. Но добавились сообщения разведки, что большая часть смоленских ратников ушла к Скопину, из 4 стрелецких приказов остался 1, и город должен будет сдаться без боя. Да и путь через Смоленск на Москву был короче — по опыту самозванцев полагали, что руские города сами откроют ворота королю, а бояре предпочтут его непопулярному Шуйскому.

    С формированием армии возникли проблемы. Самая буйная шляхта ушла к самозванцу, а остальные на службу не спешили. И король смог выступить в конце лета, набрав лишь 12,5 тыс. воинов. Но ведь считалось, что достаточно будет демонстрации силы! Однако вышло не так. Смоленск был одним из крупнейших городов России с населением 70 тыс., богатейшим центром торговли. И мощнейшей крепостью — стены достигали 6,5 км длиной, высотой 19 м, имели 38 башен, 3 яруса бойниц — “подошвенный бой”, “средний бой” и “верхний” — между зубцов. В распоряжении воевод Шеина и Горчакова было 170 пушек. Ратников и впрямь не хватало. Но Шеин давно создавал отряды самообороны. Поэтому у него было не 500 бойцов, как считали поляки, а 5.400. Оборону возглавил земский совет горожан при воеводе. Он принял решение сжечь посады, находившиеся за пределами крепости, и стоять до конца.

    Король распространил воззвание, будто он, узнав о бедствиях соседей, пришел, как благодетель — остановить междоусобицы, водворить мир и спокойствие. Если же вы, мол, отвергнете братскую помощь, то “предадите жен ваших, детей и свои дома на опустошение войску нашему”. Смоляне сдаваться отказались. 25 сентября поляки устроили штурм, решив ночью подорвать петардами Копытинские и Авраамиевские ворота. Осажденные своевременно предприняли меры — перед воротами были установлены срубы, наполненные землей, и между стеной и срубом оставался узкий промежуток, где к воротам приходилось идти гуськом, по одному. Когда прогремели взрывы, и атакующие, теснясь, полезли в эти проходы, русские их встретили, побили и выгнали. Последующие два дня враг снова лез в безрезультатные атаки, а отбив их, защитники вообще наглухо завалили ворота землей и камнями.

    Пришлось начинать осаду. Хотя у короля были только легкие пушки, и в перестрелках осажденные брали верх, их ядра долетали до батарей и лагерей поляков. Жолкевский предлагал оставить отряд для блокады и идти на Москву. Но отступить король считал позором для себя. Оставлять крепость в тылу казалось опасным, и уж больно соблазнительной добычей она выглядела. Число воинов Сигизмунда увеличилось, к нему пришло 10 тыс. запорожцев. Потом на его сторону перекинулся атаман Наливайко. За бесчинства на Владимирщине на него гневался Лжедмитрий и тушинские бояре, и он ушел к королю. А потом нахлынуло до 30 тыс. запорожцев под командой Олевченко. Тут уж число чересчур большое, речь явно шла об украинской вольнице, понадеявшейся на поживу. Эти 30 тыс. в осаде почти не участвовали, но затопили бандами западные русские уезды, перекрыв все дороги и создав тем самым внешнее кольцо окружения Смоленска.

    А вот от панов, служивших “вору”, Сигизмунд помощи не дождался. Наоборот, они собрали “рыцарское коло”, возмутившееся, что король пришел “на готовенькое”. Делиться гипотетическими сокровищами они не собирались и направили монарху гневную петицию, мол, если кто-то “станет препятствовать нам получить свои выгоды в московской земле, то мы уже не будем уважать в таком враге ни отечества, ни государя, ни брата”. Тушинцы еще делали попытки овладеть Москвой. Пробовали ужесточить блокаду и вызвать голод, но атаман Сальков, орудовавший на владимирской и коломенской дорогах, был разгромлен Пожарским. Переманив на свою сторону отряд служилых казаков, тушинцы захватили подмосковное Красное село. Однако дальнейшего развития успех не получил — пришлось сжечь село и отступить. Заслали диверсантов, которые подожгли внешнюю стену укреплений — Деревянный город. Выгорело 40 сажен, но остальное москвичи потушили, быстро заделав дыру.

    Сапежинцы на Троице-Сергиев монастырь больше не нападали, хотя пробовали пойти на хитрость. Зная о малочисленности защитников и начавшемся у них голоде, выпустили поблизости большое стадо скота. Чтобы выманить гарнизон на вылазку и перебить. Осажденные перехитрили. Долгое время делали вид, что приманкой не интересуются, а когда усыпили бдительность поляков, вдруг выскочили и захватили стадо, надолго обеспечив себя продовольствием.

    Ну а Скопин после победы под Калязиным наступление приостановил. В разоренном Подмосковье армию было бы трудно снабжать. А тушинцы расставили отряды в Переяславле, Ростове, Александровской слободе, Дмитрове, Суздале, и при походе к столице войско попало бы в блокаду вместе с москвичами. Был принят другой план — продолжать собирать части вне Москвы, постепенно теснить врага и очищать от него окрестности столицы. Высланные воеводой отряды Головина и Валуева внезапной ночной атакой взяли Переяславль. В результате полк Лисовского в Ростове очутился в полуокружении и отступил в Суздаль. Скопин и царь рассылали по городам письма, собирая ратников, продовольствие, деньги. Прибывающих ополченцев обучали шведы.

    В условиях вмешательства Польши союз с ними приобрел новое значение. Активизировалась переписка с Делагарди. Ценой больших усилий ему все же собрали часть жалования деньгами, мехами, тканями. Но его разложившиеся наемники были ни на что больше не годны. Делагарди распустил большинство из них (точнее, сами ушли), с ним осталось лишь 2 тыс. Выборгский договор нарушили уже обе стороны. Русские не могли своевременно платить огромное жалование, а шведы не участвовали в боях 5-тысячной армией, так что Карела могла им улыбнуться. Карл IX нажал на Делагарди, тот спешно выступил с наличными ротами к Скопину, а генерала Горна послал набирать новых наемников.

    9 октября врагу нанесли врагу очередной удар. Валуев и Головин, разгромив польский гарнизон, взяли Александровскую слободу и по приказу Скопина начали строить там острог. Русские и раньше были сильны в полевой фортификации, поляки не раз укоряли их в нежелании воевать “по-рыцарски”, в поле. Ну да зачем лищние потери нести? Вернее и умнее было поражать противника из-за укрытий. Скопин-Шуйский на основе иноземного опыта развил эту тактику. Жолкевский писал, что “Скопин, где только ему приходится сражаться, везде строит, как нидерландцы, крепости”. Методика себя оправдала. Передовые отряды возводили остроги, в них переходили и размещались основные силы, закрепляя территорию и стесняя противника. И от острогов шло дальнейшее продвижение. Сапега и Ружинский, собрав 10 тыс. конницы и неизвестное число пехоты, решили отбить Александровскую слободу. 28 октября налетели, разгромили заставы русской кавалерии и “топташа до самых надолб”. А дальше уткнулись в укрепления и попали под огонь. Из-за засек и надолб контратаковала дворянская конница, клевала и снова укрывалась за укреплениями. После целого дня боя противник, понеся большой урон, убрался прочь.

    Очередная победа чрезвычайно подняла престиж Скопина. Блокада Москвы была фактически разрушена. 23-летнего полководца славили по всей стране. А царь, его дядя, опять потерпел поражение — посланная им под Коломну рать Мосальского была вдребезги разгромлена паном Млоцким. Авторитет Василия Шуйского падал, и рязанский лидер Прокопий Ляпунов прислал Скопину предложение произвести переворот и принять корону. Воевода с возмущением отказался, демонстративно порвав грамоту. Но и закладывать Ляпунова не стал, царь узнал об этом по другим каналам и затаил недоверие.

    В Александровскую слободу стягивались свежие контингенты. Пришел Шереметев из Поволжья, из Москвы — ратники Куракина и Лыкова. Армия достигла 30 тыс. Хотя действовал Скопин по прежней тактике. Послал отряд из 300 конников, прорвавшийся в Троице-Сергиев монастырь и подкрепивший гарнизон. Другой отряд встал по соседству с монастырем, в с. Хребтово, угрожая осаждающим. Отряды Хованского и Барятинского заняли Ростов и Кашин, Чеглоков побил врага у Бежецкого Верха. В ноябре полк Головина тоже был двинут к Троице-Сергиеву монастырю, поставив острожки у сел Ботово, Константиново, Заболотье. Отсюда тревожили противника, перехватывали фуражиров. И вынудили Сапегу атаковать острожки — 15 ноября на них пошли 3 полка конницы, 20 ноября — 4 полка. Ничего, кроме потерь, это полякам не принесло. Через поредевшее кольцо осады в монастырь прорвался Жеребцов с 900 ратниками. А за ним — 540 воинов Валуева. Вместе сделали вылазку и дали сражение на Климентьевском поле. 12 января 1610 г. Сапега снял осаду и ушел на Дмитров. Полуторагодичная оборона Троице-Сергиева монастыря кончилась победой защитников.

    В Тушинском лагере поражения вызвали разлад, который усугубился прибытием послов Сигизмунда. С “цариком” они даже увидеться не пожелали и повели переговоры сугубо с панами, уговаривая их отправиться под Смоленск. Но те своими “корыстями” жертвовать не желали. Высчитали, что самозванец должен им… от 4 до 7 млн руб. И соглашались идти к Сигизмунду, если тот заплатит эту сумму. Подобная фантастическая цифра вогнала послов в шок, они умоляли сбавить требования до разумных, пробовали расколоть “рыцарство”, выискивая самых податливых. Дошло до драк и перестрелок. Лжедмитрия хаяли и угрожали. И он, испугавшись, что им пожертвуют, переоделся в крестьянское платье и сбежал в Калугу. Тут уж пошел полный разброд. Брошенная “мужем” Марина соблазняла панов, пытаясь играть роль самостоятельной лидерши-“царицы”. Но ее никто не воспринимал всерьез, и она тоже сбежала — в Дмитров к Сапеге. А тут и след “царика” отыскался, он разослал воззвания, объявив поляков изменниками и требовал истреблять их. Казаки вознамерились идти в Калугу. Заруцкий с Ружинским напали на них и перебили до 2 тыс. Но часть казаков озлобилась и ушла, а в отместку за избиение атаман Беззубцев истребил польский гарнизон в Серпухове.

    Куда успешнее были контакты послов с “тушинскими боярами”. Филарет Романов, Дмитрий Трубецкой, Михаил Салтыков, Рубец-Мосальский, дьяк Грамотин и другие Шуйского не особо любили, но и “царика” презирали. И после переговоров сочли, что возможен компромиссный вариант, который мог бы и русскую Смуту замирить, и Польшу удовлетворить: пригласить на царствование королевича Владислава. Но о подчинении России полякам речь отнюдь не шла. Были выработаны предварительные условия, 18 пунктов, по которым королевич должен быть крещен в православие (так же, как Сигизмунд перешел в католичество при избрании на польский трон), оговаривалась территориальная целостность страны, незыблемость Православной Церкви, запрет строить в России костелы и пускать жидов, вводить унию — “чтобы учители римской и люторской веры не учинили разорвания в церкви”, править новый царь должен был “по старине”, а если понадобится изменить русские законы, то делать это лишь после совета с Думой на Земском Соборе — “и то вольно будет боярам и всей земле”.

    С этими пунктами посольство во главе с Салтыковым и Андроновым поехало под Смоленск. Где дела у короля шли неважно. Легкие пушки не могли сокрушить стен крепости. Поляки стали вести минную войну. Но талантливый архитектор Федор Конь при строительстве это предусмотрел. Под стеной имелись галереи-“послухи” с особой аккустикой, позволяющие определить, где роются подкопы. 16 января смоляне встречным ходом докопались до минной галереи, втащили под землю пушку и расстреляли картечью вражеских саперов, а подкоп начинили порохом и обрушили. 27 января прорылись до второй мины, снова применили пушку, но зарядили ее ядром “со смрадом” — серой и другими дымовыми веществами. Выкурили противника и подорвали галерею. Третью взорвали 14 февраля, похоронив саперов и французских инженеров. Из-за этих неудач послы “бояр” встретили самый ласковый прием. Польские сенаторы поспорили лишь по нескольким пунктам — вроде разрешения построить в Москве хотя бы один костел. Насчет крещения королевича в православие отвечали уклончиво, хотя в целом сочли, что эти статьи могут стать “предварительным” договором. Дескать, потом их должен будет утвердить сейм. Чего сейм, конечно, не сделал бы — зато пока договор вполне годился для агитации русских за короля.

    Скопин продолжал одерживать успехи. Куракин и Лыков обложили Сапегу в Дмитрове. Штурмовать его было трудно, но стрелки на лыжах вертелись у стен, сбивая защитников.

    Выманивали польскую конницу, она вязла в снегу, а лыжники поражали ее и убегали под прикрытие леса. Марина сама носилась по стенам, вдохновляя осажденных, однако настроение у них становилось все более кислым. Наконец, Сапега сжег Дмитров, бросил тяжелые пушки и ушел к Волоколамску, а “царица” его предложение вернуться в Польшу отвергла и в мужской одежде с отрядом из 300 казаков отправилась к Лжедмитрию в Калугу. Отряд Валуева взял Можайск. А главные силы русской армии приближались к столице. Уже не думая о сопротивлении, тушинский гетман Ружинский 6 марта 1610 г. объявил — кому куда угодно, пусть туда и идет, и зажег лагерь. Хлынули кто к Лжедмитрию, кто к Шуйскому, каяться, кто к границам. 12 марта Скопин-Шуйский вступил в Москву, встреченный как национальный герой.

    Тушинцы и сапежинцы собрались под Волоколамском, где окончательно переругались, на сходке передрались, Ружинский получил травму и умер. И силы разделились. Одни безоговорочно ушли служить королю — Заруцкий с 3 тыс. казаков, касимовский царь Ураз-Мухаммед, часть поляков. Сапега предпочел союз с Лжедмитрием. А часть во главе со Зборовским продолжила торговаться с королем из-за жалования. Хотя требования снизила до 100 тыс. злотых и просила выплатить их наличными или дать ассекурацию (по польским законам это означало, что недополучившие жалование, имеют право сами собрать его в королевских имениях — примерно так же, как в России, грабежом). У Сигизмунда ни денег, ни желания выдавать ассекурации не было, и торг затянулся.

    Но хотя Смоленск отбивался, поляки одерживали победы в других местах. Запорожцы атамана Искорки взяли и сожгли Стародуб, отряд Запорского овладел Почепом — 4 тыс горожан были перебиты. Киевский подкоморий Горностай захватил Чернигов, полностью разграбив. Сигизмунд выразил неудовольствие, ведь эти города и их население должны были отойти к Польше. Поэтому с Новгородом-Северским обошлись мягче, горожане сдались на условиях “смоленских статей” о призвании Владислава. Гонсевский измором взял Белую.

    И Скопин-Шуйский готовился к походу против Сигизмунда. Пережидая весеннюю распутицу, провел учения своих войск, выслал очистить дорогу авангард Валуева. Прибывали свежие силы. С запада шел Горн с 4 тыс. наемников и новгородское ополчение Одадурова. К ним навстречу Скопин направил отряд Хованского. Вместе разгромили поляков под Ржевом, интервенты бежали, многие утонули в Волге. Но те, что удрали за реку, отомстили, подожгли Ржев, а толпу горожан, в основном женщин и детей, выгнали на берег и на виду русско-шведского войска жутко мучили и истребляли их, вспарывая животы, отрезая бабам груди, отрубая руки и ноги, вытягивая жилы. После такого, захватив Погорелое Городище, поляков в плен не брали, убивали всех. Хотя те, кто сумел вырваться, опять отыгрались на местных жителях.

    Взяв Зубцов, рать Горна и Одадурова соединилась с Валуевым и ударила на Волоколамск, где все еще находились крупные силы тушинцев во главе с Руцким. Осадили, стеснили “острожками” — и оставили свободной дорогу по плотине через р. Ламу, где Валуев разместил засаду в 500 чел. Когда гарнизон стал уходить, сделали вид, что его нерешительно преследуют. А затем последовало нападение из засады, и на плотине перебили 1,5 тыс, захватив все обозы и пушки. В Иосифовом Волоколамском монастыре были взяты и представители знати во главе с Филаретом. Они уже вообще не знали, куда деваться, и находились при тушинцах в совершенно неопределенном положении. Их отправили в Москву, и Шуйский счел за лучшее объявить популярного Ростовского митрополита освобожденным пленником.

    Казалось, можно выступать на Смоленск. Но пока суд да дело, в Москве шли сплошные пиры и праздники, всюду приглашали и чествовали Скопина-Шуйского. И на крестинах у Воротынского ему внезапно стало плохо. 23 апреля молодой полководец скончался. Сразу же пошли упорные слухи об отравлении. В числе виновных называли и царя, увидевшего в племяннике претендента на корону, и Дмитрия Шуйского — метившего на престол после бездетного брата. Так было или нет, но популярности Шуйских трагедия отнюдь не способствовала. И военным успехам тоже. Главнокомандующим великолепной 40-тысячной армией, созданной и обученной Скопиным, был назначен опять Дмитрий Шуйский.

    8. РОССИЯ В ХАОСЕ

    Возглавив армию, Дмитрий Шуйский начал перетасовки и разделил силы. Иностранцев из передовых отрядов отозвал к себе, а к авангарду Валуева отправил еще 10 тыс. русских ратников. Валуев по старому, скопинскому плану, построил острог у Царева Займища и ждал основные силы. Но они застряли между Москвой и Можайском, ожидая тех же наемников. Которые вдобавок замитинговали, требуя жалования. Воевода писал к царю, царь писал в города, собирая средства. Наконец, сообщил, чтобы войско шло в Можайск, а туда прибудет и жалование. Поляки о походе узнали. Навстречу выслали коронного гетмана Жолкевского, хорошего полководца и еще лучшего дипломата. Он начал распространять и пропагандировать смоленское соглашение с тушинцами — дескать, король пришел не как завоеватель, а хочет лишь умиротворить несчастную Россию и готов дать в монархи своего сына взамен “воров” и узурпатора Шуйского. Но войск Жолкевскому выделили всего ничего — 6 тыс. Предполагалось, что присоединятся те, кто прежде служил Лжедмитрию. И действительно, примкнул Заруцкий с казаками, Михаил и Иван Салтыковы с отрядом русских тушинцев. А поляки Зборовского все еще торговались, требуя свои 100 тыс.

    Валуеву донесли о приближении врага. Дорога к Цареву Займищу вела через плотину, и он решил повторить прежний прием, устроив засаду. Однако и Жолкевский был не прост. Его разведка засаду обнаружила. Гетман сделал вид, что вечером переходить плотину не собирается, стал располагать части лагерем на подступах к ней. А ночью казаки совершили обход по дну спущенных прудов и напали на засаду. Валуев бросил в бой подкрепления, но и Жолкевский уже пустил по плотине тяжелую конницу. Русских смяли, и они отступили в острог. После этой победы Зборовский одумался — оставаясь в стороне, можно было вообще без жалования и трофеев остаться, и привел гетману 4 тыс. “рыцарства”. Лезть на острог Жолкевский не стал. Вместо этого начал строить вокруг свои острожки, чтобы перекрыть дороги и блокировать русским подвоз продовольствия. Валуев послал гонцов к Дмитрию Шуйскому.

    Просьба о помощи застала армию в Можайске. Сюда действительно привезли деньги, и меха для уплаты иноземцам. Но Делагарди пожадничал. Узнав о близости Жолкевского, решил раздать жалование после битвы — когда количество наемников поубавится. В победе не сомневались, русских и иностранцев было 30 тыс. А чтобы противник не удрал, Шуйский задумал обходной маневр через Гжатск. Напасть на Жолкевского с фланга, прижать к острогу Валуева и уничтожить. У гетмана было всего 12 тыс. Но действовал он решительно и дерзко. Оставив в осадных острожках около 3 тыс., артиллерию и всех слуг и обозных, чтобы изображали видимость войска, он с 9 тыс., взяв лишь 2 легких пушки, двинулся на Шуйского напрямую, лесными тропами.

    Царская рать 23 июня остановилась у дер. Клушино. Вели себя беспечно. О разведке воевода и его “военспец” Делагарди даже не подумали, постов на дальних подступах не выставили. Лагеря русских и 5 тыс. наемников с трех сторон окружал лес, а с четвертой укреплять поленились, сочли, что хватит деревенского плетня. Плюс окружили себя обозными телегами. Всю ночь Шуйский и Делагарди пировали, хвастаясь пленить Жолкевского. А он обрушился на рассвете — специально с музыкой, трубами, поджег деревенские избы. Но несмотря на возникшую панику, стрелки из-за плетня встретили врага пулями и остановили. Гетману пришлось перестраиваться, и царская армия сумела развернуться к битве. На правом фланге наемники, на левом и в центре русские. Но полки Шуйский построил по старинке, впереди поместную конницу, а за ними — пехоту.

    И на эту конницу ударили сомкнутым строем польские латники. Левофланговый полк Андрея Голицына разгромили и рассеяли. Помощь большим полком Шуйский не оказал. Центр отчаянно рубился, погиб Барятинский, был ранен Бутурлин. А пехота не могла отразить врага огнем, заслоненная собственной кавалерией. Которую несколькими атаками все же сбили с позиций, и она, откатываясь, смяла строй пехоты. Воины отступили в лагерь из телег, откуда отбили дальнейший натиск. На правом фланге иноземцы сражались правильно, выставив вперед пехоту, били противника залпами из-за плетня. Пока поляки не подтащили 2 пушки, шарахнувшие по ним картечью. Наемники отошли в свой лагерь. Делагарди пытался выправить положение контратакой французской и английской конницы, но неприятель их сразу опрокинул и на их плечах прорвал боевые порядки армии, расчленив ее на две части.

    Войска очутились в двух изолированных лагерях — наемники и русские. Еще не все было потеряно, к Шуйскому стекались разбежавшиеся ратники, а Жолкевский тоже понес значительный урон и соображал, что делать дальше. Собирался уходить. Но после последней неудачной контратаки в русский лагерь отступили и начальники иноземцев, Делагарди и Горн. А оставшиеся без командиров наемники и без того были возмущены задержкой жалования. И прислали к гетману парламентеров. Воспрянув духом, он тут же послал к ним переговорщиков, наобещал золотые горы и переманил на польскую службу. Делагарди получил известие, что в его лагере неладно, примчался, стал раздавать присланное жалование, но французы, немцы, англичане уже вышли из повиновения, сами принялись грабить обоз и уходить к полякам. Поняв, что дело плохо, Делагарди тоже вступил в переговоры и заключил с Жолкевским “сепаратный мир”, позволяющий шведам свободно уйти за обещание не воевать на стороне русских.

    А наемники, растащив пожитки собственных командиров, кинулись грабить русский обоз. В войске возникла паника. Дмитрий Шуйский дал приказ отходить и побежал первым. Разумеется, и отступление его подчиненных после этого превратилось в бегство. Главнокомандующий потерял в лесу коня, утопил в болоте сапоги и появился в Можайске без армии, босиком на крестьянской кляче, на все распросы отвечая, что все пропало. Поляки захватили богатейшие трофеи, усилились 4 тыс. иностранцев. Валуев, узнав о катастрофе, пришел к выводу, что воевать за бездарных Шуйских бессмысленно. С ним вступил в переговоры Салтыков, и на условиях смоленского соглашения рать из Царева Займища тоже присоединилась к Жолкевскому.

    Под Смоленск тем временем подвезли огромные осадные орудия из Риги. Началась бомбардировка. Была пробита брешь в Грановитой башне, и 19 июля на штурм пошла немецкая и венгерская пехота. На другие участки, чтобы отвлечь осажденных, бросили казаков с лестницами. Их отбили огнем, ворвавшихся немцев вышибли контратакой. Но обстрел продолжился, в западной стене образовался пролом в 2 сажени. И 20 июля массированный штурм повторился, первым эшелоном шли пехотинцы, вторым казаки, третьим — спешенные рыцари в блестящих доспехах. Задние эшелоны отсекли огнем, а прорвавшихся в бреши немцев и венгров почти всех истребили.

    Царь же в отчаянии снова обратился в Крым. На Оку пришел Кантемир-мурза с 10 тыс. всадников, Шуйский послал к нему на соединение всех, кого смог собрать, во главе с Воротынским и Лыковым и богатыми дарами. Кантемир дары принял и… ударил на отряд Лыкова. Разогнал, набрал полон и удалился. На Руси настал уже полный развал. Шуйским служить не желали, ратники дезертировали по домам. Жолкевский, двигаясь к Москве, слал туда агентов с подметными письмами, агитируя признать смоленское соглашение. Идея нашла отклик среди бывших в столице смоленских и брянских дворян — компромисс, вроде, прекратил бы войну, угрожавшую их поместьям и семьям. А неисправимый оппозиционер Прокопий Ляпунов послал брата Захара к Василию Голицыну и затеял заговор в его пользу. Пробовал втянуть и Пожарского, воеводу соседнего Зарайска, но тот отказался и переслал грамоту царю.

    Не склонился Пожарский и на происки Лжедмитрия. Когда его эмиссары взбунтовали Зарайск, заперся в кремле и под пушками вынудил горожан утихомириться, предложив им формулу: “Буде на Московском царстве по-старому царь Василий, ему и служити, а буде кто иной, и тому также служити”. Мало того, этой формулой он сумел замирить и восставшую Коломну. Но многие города снова переходили на сторону самозванца. Все прежние беды связывали с поляками, которых возле “царика” заметно поубавилось. Впрочем, теперь им помыкал Сапега, решивший, что у “Дмитрия” вольготнее гулять и грабить, чем у короля. И даже вынашивавший по пьяне идею самому в неразберихе пролезть в цари — например, введя в Москву самозванца с коронованной “царицей”, потом лишнюю фигуру убрать и жениться на Марине, давней своей любовнице (и не только его).

    И войско Лжедмитрия опять подступило к Москве. Защищать ее было некому, имеющиеся войска бурлили, готовые взбунтоваться. Но и у “царика” было лишь 10 тыс. казаков, поляков и сброда. И его посланцы во главе с Трубецким предложили москвичам поладить миром: вы, мол, “ссадите” Шуйского, а мы — “вора”, и кончим междоусобицу, вместе выбрав нового царя. Для заговорщиков это стало прекрасным предлогом. Иван Салтыков, Захар Ляпунов, хотя и действующие в пользу разных претендентов, подняли народ, привели толпы в военный лагерь за Серпуховскими воротами и открыли импровизированный Земский Собор. За низложение высказались и бояре: Филарет Романов, Голицыны, Мстиславский, Воротынский, Шереметев. Патриарх Гермоген пытался возражать, но настоять на своем не смог. К царю отправили делегацию, “свели” из дворца и взяли под стражу.

    Но когда об этом известили осаждающих, те только посмеялись — ну а теперь, мол, отворяйте ворота перед истинным государем “Дмитрием”. Москва, поняв, что ее провели, заволновалась. Появились желающие вернуть на трон Василия. Заговорщики этого сделать не позволили. Несмотря на обещания неприкосновенности, данные Шуйскому, Ляпунов и Салтыков привели к нему иеромонаха Чудовского монастыря и силой постригли в монахи. Гермоген пострижения не признал — сказал, что монахом стал князь Татев, дававший при обряде положительные ответы за Шуйского. Но патриарха не слушали, Василия упрятали в монастырь и разослали по городам грамоты о созыве Земского Собора для выборов царя. Выдвинулись три кандидатуры. Василий Голицын, 14-летний Михаил Романов, на сторону которого, кроме партии Филарета, стал склоняться и Гермоген, и королевич Владислав. Неожиданно Владислава поддержал и Мстиславский. Сам он претендовать на царство, как и прежде, отказывался, но и не хотел уступать первенство кому-либо из тех, кого считал равными себе или более “худородными”. А на период междуцарствия, как следовало по законам, составилось временное правительство из членов Боярской Думы — “семибоярщина”. В нее вошли Федор Мстиславский, Иван Воротынский, Василий Голицын, Иван Романов, Федор Шереметев, Андрей Трубецкой и Борис Лыков.

    Однако Земский Собор съехаться не успел. 23 июля к Москве подошло 25-тысячное войско Жолкевского. Столица очутилась меж двух огней. Получалось, надо договариваться или с “вором” или с гетманом. Который ловко обыгрывал сложившуюся ситуацию, делая вид, будто готов договориться и с самозванцем о штурме Москвы. Жолкевский выглядел предпочтительнее банд Лжедмитрия, и бояре начали переговоры с ним. Но силы тасовались так и эдак. Когда Сапега начал штурм Серпуховских ворот, Валуев и Салтыков не выдержали, по собственной инициативе ударили на него. Что Жолкевский поставил себе в заслугу — мол, признавайте королевича и помогу еще больше. А к Лжедмитрию ушел Заруцкий с казаками, поняв, что в новом раскладе ему ничего не светит, и “боярином” его никто признавать не собирается.

    Пошли упорные дебаты. Снова был поднят вопрос об обязательном переходе Владислава в православие, но в дополнение к смоленским соглашениям бояре выставили дополнительные требования. Снятия королем осады со Смоленска, помощи против самозванца, запрета приезжать иезуитам, не назначать на военные и административные посты поляков, допустить их в свите королевича не более 300 чел. Словом, чтобы он был русским царем, а не польским на русском престоле. Жолкевский прекрасно знал, что Сигизмунд хочет присоединить Смоленск к Польше, а на перекрещивание сына не согласится. Король писал ему: “Из всего видно, что этот народ хочет нас надуть; он ведет себя не так, как прилично в его положении, а как будто совершенно свободный народ, предлагая нам такие условия, какие считает для себя выгоднейшими. Нам важно дозволение строить костелы в их государстве… Будьте осторожны, не дайте провести себя, и если ничего не сделаете убеждениями то придется действовать силой и быстротою”. Но гетман тоже находился в критическом положении! Подходил срок уплаты жалования войску, уже предупредившему, что иначе служить не будет. Денег не было. И Жолкевский шел на уступки, чтобы привести Москву к присяге Владиславу, после чего можно будет перевалить содержание армии на русских. Только формулировки смягчал и делал округлыми, оставляя лазейки для последующего обмана. Наконец, слепили взаимоприемлемый договор. Хотя Сигизмунд чуть не испортил все дело.

    11 августа состоялся третий штурм Смоленска. Его снова отразили, поляки потеряли более тысячи убитыми. Тем не менее казалось, что крепость вот-вот падет, а москвичи без боя соглашались призвать королевича. Это вскружило королю голову, и он прислал Жолкевскому новую инструкцию. Приводить русских к присяге не Владиславу, а самому Сигизмунду. Чтобы Россия присоединилась к его владениям по праву завоевания. Гетман понимал, что на такое Москва ни за что не согласится, и инструкции скрыл. Поскорее довел начатое до конца, и 17 августа договор был подписан. Делегаты на Земский Собор так и не съехались, но без Собора в таком деле обойтись было нельзя. Избрали уполномоченных из дворян и детей боярских разных городов, находившихся на службе в Москве, от разных сословий — духовенства, торговых людей, стрельцов, казаков, приказных людей, посадских. И на Девичьем поле Собор — от лица “всей земли”, и москвичи принесли присягу Владиславу.

    По уездам рассылались манифесты, объясняющие, что выборные в назначенный срок не прибыли, а ждать было нельзя, поэтому Собор созвали ограниченного состава и избрали Владислава на таких-то условиях. Провинция тоже стала присягать ему. Но Жолкевский понимал, что обман скоро раскроется, и спешил обставить русских. Стало формироваться “Великое посольство” к Сигизмунду и Владиславу, тоже от Земского Собора — вошли дворяне 40 городов, 293 представителя разных сословий. И, как потом признавался гетман, в состав посольства он нарочно включил тех, кто мог бы стать препятствием польским планам: Василия Голицына, Захара Ляпунова, Филарета Романова. Хотел включить и его сына Михаила, но мальчика направлять послом было неудобно.

    Согласно подписанному договору, Жолкевский должен был выступить против “вора”. Семибоярщина выставила свое 15-тысячное войско, гетман вывел свое. Но сражаться с соплеменником Сапегой (и нажить врага в лице его дяди, канцлера литовского) ему не хотелось. Он вступил в переговоры и объявил боярам, что поляков можно оторвать от вора, если заплатить им. Мстиславский клюнул, раскошелился на 4 тыс. руб. наличными и 15 тыс. вещами, и Сапега ушел грабить Северщину. Увидев, что дело “царика” зашаталось, от него стала переходить в Москву и присягать Владиславу примкнувшая знать — Туренин, Долгоруков, Сицкий, Нагой. И самозванец отступил в Калугу.

    А после этого в качестве “мирной инициативы” гетман предложил распустить часть собственных солдат. Если им тоже заплатят. Он опасался бунта в своем войске, из разложившихся клушинских перебежчиков отобрал 800 самых надежных, а 2.500 изменников получили за счет тех, кого они предали, плату за “службу” и удалились. Гетман запустил руку в русскую казну и для жалования полякам. Стращая бояр, что если “рыцари” уйдут — вдруг “вор” вернется? В пользу Лжедмитрия и в самом деле ширилось движение, он теперь выступал альтернативой полякам и Владиславу. Многие уже склонялись на его сторону и в Москве. И Жолкевский, перехватывая воззвания “царика”, доказывал, что поход против него начинать невозможно, как только войско выступит из столицы, произойдет восстание и ее захватят “воры”. Единственный выход — ввести в город польский гарнизон. И несмотря на противодействие патриотической части руководства — Гермогена, Ивана Воротынского и Андрея Голицына, такое решение было принято. Поляки вошли и разместились в Москве. Это, собственно, и было задачей Жолкевского. Успеть занять столицу, пока у его “союзников” глаза не открылись. Объясняться с ними по поводу обмана он не стремился и сразу засобирался уезжать, “поторопить Владислава на царство”. Прихватил низложенного Шуйского с братьями и семьями и оставил вместо себя полковника Гонсевского.

    А посольство под Смоленском было горько разочаровано. Подписанного договора польские сенаторы не признавали, да и приехавший Жолкевский начал от своего “крестного целования” отказываться. Об обращении королевича в православие и слышать не желали. Король требовал присяги себе, а не сыну — в чем его поддерживали и иезуиты. А главное, на послов насели, чтобы они от имени правительства дали приказ Шеину сдать Смоленск. Остальное, мол, потом утрясем. Но и послы поняли, чем дело пахнет. Несмотря на личные политические амбиции, большинство из них было патриотами. И Голицын с Филаретом твердо зяявили, что от инструкций, данных им Земским Собором, отойти не имеют права. Переговоры зашли в тупик. Взбешенный король угрожал, а Шеину послал ультиматум, капитулировать в три дня, иначе все смоляне “будут казнены смертию”. Ровно через три дня ответом стал мощный взрыв — гарнизон прорыл длиннющую мину под батарею рижских осадных пушек и уничтожил ее. Пришлось везти новые тяжелые орудия, из Слуцка.

    Другим регионам присяга Владиславу мира тоже не принесла. Призвание на царство королевича развязала руки шведам. Их контингент во главе с Делагарди и Горном уже находился в России. Карл IX выслал подкреления, чтобы поживиться “бесхозными” русскими владениями, и отряды разошлись для захвата Ивангорода, Орешка, Ладоги, Карелы. Наемники де ла Валя взяли Ладогу, Орешек отбивался, Карелу воевода Пушкин после клушинского предательства шведов сдать отказался и сел в осаду, а под Ивангородом французские и шотландские наемники взбунтовались, ограбили полковую кассу и разошлись. Но и польские отряды безобразничали повсюду. Сожгли Козельск, Калязин, подступали к Пскову и Новгороду, их гарнизоны бесчинствовали в Твери, Торжке, Старой Руссе, Волоколамске, Сапега опустошал Северщину, убивая жителей и продавая детей в рабство. Значительные силы поляков подступали к Курску. Перед этим некоторым горожанам было видение — будто сама Пресвятая Богородица с двумя светлыми иноками осеняет крестом их стены. Вдохновленные знамением куряне устроили крестный ход вокруг крепости, дали обет построить монастырь во имя Знамения Пресвятой Богородицы — и отбились.

    В Москве первый месяц оккупации поляки вели себя подчеркнуто прилично, даже казнили двоих солдат за преступления против русских. Но Сигизмунд начал уже бесцеремонно распоряжаться Россией, как своей вотчиной. Щедро жаловал послушных, Мстиславского и Салтыковых, полковника Гонсевского произвел в бояре и назначил начальником Стрелецкого приказа, а в качестве доверенного лица послал в Москву своего прихвостня Федора Андронова — он стал главой Казенного приказа, а заодно и “тайной службы”, рассылая своих шпионов и составляя для коменданта списки недовольных поляками. Гонсевский продолжил политику Жолкевского, исподволь готовя страну к полному покорению. В столице оставалось до 7 тыс. стрельцов — он под разными предлогами разослал их в дальние города.

    В октябре, поймав посланца “вора” попа Харитона и под пытками добившись от него нужных признаний (от которых Харитон потом отрекся), сфабриковал обвинение в “заговоре”, и патриотическая оппозиция в правительстве — патриарх Гермоген, Воротынский и Андрей Голицын, была отстранена от руководства и взята под домашний арест. Всплыла и проблема жалования оставшемуся в Москве 6-тысячному польскому войску. Снова фуражиры от рот поехали собирать “кормы” в провинцию. И вели себя соответствующе. Маскевич отмечает в дневнике: “Наши ни в чем не знали меры; они не довольствовались тем, что с ними обходились ласково, но что кому понравилось, то и брали, хотя бы у помещика жену или дочь”. Тут уж бояре стали доказывать, что это лучший способ взбунтовать народ. Выезды прекратили, стали платить из московской казны, переплавляя в монеты ювелирные изделия. Но оказавшись в Москве хозяевами, поляки и здесь стали вести себя нагло и грубо. По доносам Андронова Гонсевский казнил людей без суда, конфисковывал поместья и имущество, раздавая своим сторонникам.

    Легенды о предательстве “семибоярщины” в целом некорректны. В полном составе она так и не существовала, и половина ее держалась патриотических убеждений. Но после разгрома оппозиции безвольный Мстиславский целиком пошел на поводу у поляков. Да он больше почти и не котировался, всем заправляли Гонсевский, Михаил Салтыков и Андронов, а оставшиеся в Думе бояре очутились в положении заложников, с одной стороны страшась поляков, а с другой — бунта черни против поляков. И Мстиславский, Салтыков и иже с ними отправили послам в королевский лагерь новый наказ — соглашаться уже и на присягу Сигизмунду. И требуя, чтобы они приказали сдаться Смоленску.

    Впрочем, Смоленск не возражал против того, чтобы “целовать крест” Владиславу — но с тем, чтобы король снял осаду и вывел армию. А как раз это поляков не устраивало. Они настаивали, чтобы в крепость впустили их войско. Послы посовещались между собой, и Филарет обозначил твердую позицию: “Нельзя никакими мерами пустить королевских людей в Смоленск. Если мы впустим их хоть немного, то уже нам Смоленска не видать более”. А наказы бояр посольство отвергло, заявив, что делегация посылалась не от Думы, а от Земского Собора, поэтому примет лишь инструкции с подписями патриарха и земских сословий. Поляки настаивали, грозили, послы стояли на своем. В Москве Салтыков и Гонсевский пробовали уговорить патриарха подписать грамоту к послам и смолянам. Гермоген отверг требования. А послы отвергли новые инструкции без его подписи. Их взяли под стражу. И 21 ноября последовал четвертый штурм Смоленска. Мина в тысячу пудов пороха взорвала одну из башен и часть стены. Но позади городских стен смоляне успели возвести земляной вал “вышиной в два копья”, к пролому быстро подтянули пушки, и три атаки интервентов были отбиты.

    Вести о польском коварстве быстро расходились по России. Из посольского стана хитростью сумел уехать келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, разнося правду. А Захар Ляпунов притворно порвал отношения с послами, бражничал с поляками — и тайно пересылал брату Прокопию известия о намерениях интервентов и обращении с дипломатами. Выяснилось и то, что даже покорность Сигизмунду не спасает от насилий. Города, впустившие поляков, терпели погромы и разорение. По стране стало распространяться письмо смоленских и брянских дворян — они в надежде сохранить свои имения первыми поступили на службу к королю, но поместья их были разграблены, близкие перебиты или угнаны. Попытки добится справедливости при дворе или хотя бы выкупить родных из неволи ни к чему не привели. Люди, поехавшие в Польшу искать жен и детей, “потеряли там головы”. А выкуп, “собранный Христовым именем”, был отнят.

    Прокопий Ляпунов направил гневное обращение к боярам: пришлют ли, мол, обещанного “православного” Владислав на царство, или весь договор — ложь? Пригрозил в этом случае “биться на смерть с поляками и литовцами” и начал рассылать собственные воззвания. 5 декабря Мстиславский, Салтыков, Андронов явились к Гермогену, чтобы он запретил Ляпунову восстание. Патриарх объявил, что если прежний договор исполнен не будет, он восстание благословит. Салтыков бросился на него с ножом — Гермоген угрозе не поддался и проклял его. А на следующий день созвал народ в соборной церкви. Поляки заранее оцепили ее, но некоторые проникли и слушали гневную проповедь. Тогда патриарха взяли под стражу, отобрали всех слуг. Тем не менее смельчаки пробирались к нему и увозили его воззвания, где он разрешал Россию от присяги Владиславу и призывал: “Мужайтеся и вооружайтеся и совет между собой чините, как бы нам от всех врагов избыти. Время подвига пришло!”

    В это время исчезло и препятствие, разъединявшее патриотические силы. Касимовский царь Ураз-Мухаммед, передавшийся королю, тайно приехал в Калугу повидаться с семьей. Лжедмитрий узнал об этом и убил его. Но и в его войске было много татар, из них состояла охрана самозванца. И на прогулке 11 декабря князь Урусов, друг Ураз-Мухаммеда, зарубил “царя Дмитрия” (в вещах которого обнаружили Талмуд и письма по-еврейски). В калужском лагере пошел разброд. Марина опять пробовала солировать. Находясь на последнем месяце беременности, разорвала одежды и с голой грудью бегала ночью с факелом по городу, взывая о мести. Кое-кто откликнулся, убили до 200 татар. А “царица” вскоре родила сына, от кого — неизвестно, по словам ее собственного дворецкого, она “распутно проводила ночи с солдатами в их палатках, забыв стыд и добродетель”, а русский летописец выразился проще: “Маринка воровала со многими”. Младенца она торжественно вручила казакам и калужанам, дескать, отдает, чтобы окрестили в православную веру и воспитали, как русского “царевича”. Нарекли Иваном Дмитриевичем. Но всерьез “царевича” и его мать никто не воспринял.

    Ляпунов снесся с Заруцким, с “тушинским боярином” Трубецким и договорились действовать вместе. Поляки и их приспешники решили подавить мятеж в зародыше. На Ляпунова Сигизмунд направил запорожцев Наливайко, а из Москвы выслали отряд Сумбулова. Объединившись, они напали внезапно и осадили Ляпунова в Пронске. Но на помощь вдруг выступил из Зарайска Пожарский, прежде лояльный ко всем властям. Ударил в тыл осаждающим и обратил в бегство. Вместе с Ляпуновым они с колокольным звоном въехали в Переяславль-Рязанский (ныне Рязань) — и положили начало первому Земскому ополчению. Сумбулов и Наливайко горели желанием отомстить, двинулись на беззащитный Зарайск. Да только Пожарский опередил их — форсированным маршем вернулся в свой город и встретил их пушками. А затем сделал вылазку и разгромил окончательно.

    Гонсевский встревожился. От москвичей потребовали в 24 часа под страхом смерти сдать оружие. Ввели комендантский час, ночью по улицам ездили патрули, на месте рубя нарушителей. Польские солдаты врывались с обысками в “подозрительные” дома. На окраинах выставили заставы — у кого находили оружие, тащили к проруби и топили. Было перехвачено одно из воззваний патриарха, которое вез дворянин Чертов. Его казнили, а Гермогена заточили в келью Чудова монастыря, лишив бумаги и чернил. Но гонцы все равно пробирались к нему, увозили его призывы на словах. Начали рассылать свои воззвания и архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий и келарь Палицын. Освободительное движение ширилось. Отряды возникали в Суздале, Ярославле, Владимире, Нижнем Новгороде, Казани. Вятке, Вологде, Костроме.

    Поддержали и Новгород с Псковом, хотя у них своих проблем хватало. Новгородцы осадили шведов в Ладоге и вынудили оставить крепость. Бои шли под Орешком. Шведы бомбардировали, атаковали его, а взять все же не смогли и отступили. К весне положение ухудшилось. Взять Карелу шведское войско Андрю тоже никак не могло, но из-за боев и эпидемий из 2 тыс. гарнизона осталось лишь 100 чел. Воевода Пушкин вступил в переговоры и выговорил почетные условия сдачи, остаткам бойцов и горожан позволили уйти со всем имуществом. На Псковщину в это время из Ливонии вторглось войско гетмана Ходкевича. Осадило Печорский монастырь, отряды поляков разошлись, опустошая окрестности. А вдобавок объявился новый “вор”, Лжедмитрий III, расстрига Матюшка Веревкин. Псковичи и новгородцы его не признали, но он угнездился в Ивангороде, где гарнизон казаков провозгласил его “царем”.

    В марте отряды Земского ополчения с разных сторон двинулись к Москве. От Рязани — Ляпунов, осадивший Коломну. От Тулы шел Заруцкий. От Суздаля — Просовецкий и Измайлов, от Мурома — Репнин, их задержали на владимирской дороге бои с правительственным отрядом Куракина. Москва и в то время была огромным городом. Современники-иностранцы указывали, что она “намного больше Лондона с предместьями”, “больше Рима и Флоренции”. Численность населения составляла 200–300 тыс., некоторые приводили цифру 700 тыс. Москва состояла из пяти частей. В центре — мощная крепость Кремль, к нему примыкал торговый Китай-город, тоже опоясанный стеной. С запада, севера и востока Кремль и Китай-город окружал Белый город, также укрепленный. Еще одним внешним кольцом раскинулся Земляной город, а с юга, в излучине Москвы-реки — Замоскворечье, их окружала деревоземляная стена. Дополнительным поясом обороны служили расположенные вокруг города укрепленные монастыри: Андроньев, Симонов, Николо-Угрешский, Девичий.

    Гонсевский начал готовиться к боям. Опасаясь бунта в столице, орудия с внешних стен, Белого и Земляного города, стали перевозить и устанавливать на стенах Кремля и Китай-города, чтобы держать под обстрелом саму Москву. Пикеты поляков разгоняли все сборища москвичей, были убитые. Но наступало Вербное воскресенье. По традиции в этот праздник устраивалось торжественное шествие, патриарх выезжал на “осляти”, специально подобранной смирной лошади, которую вел под уздцы сам царь, и посмотреть съезжались люди со всех окрестностей. Поляки были в затруднении, боясь и праздничных толп народа, но боясь и запретить праздник, чтобы не спровоцировать восстание. Все же разрешили. Вместо “царя Владислава” вел “ослятю” боярин Гундуров. Это был последний выезд Гермогена на люди. Как бы предваривший мученичество самого патриарха. И для Москвы Страстная неделя стала таковой в прямом смысле.

    Происходили стычки и ссоры с поляками, которые сперва удавалось сдерживать. А во вторник, 19 марта, грянуло. Оккупанты стали бесцеремонно хватать извозчиков, чтобы тащили на стены пушки. Те начали отбиваться, им на помощь кинулись свои. Поляки взялись за оружие, полилась кровь. Прибежавший Гонсевский бросил на безоружный люд наемников Маржерета. Как писал поляк Стадницкий, “они рассекали, рубили, кололи всех без различия пола и возраста” — и сами были в крови с ног до головы, “как мясники”. В Китай-городе было перебито 7 тыс. чел. Толпы в панике выплеснулись в Белый город. Преследуя их, шли убийцы.

    Но в Белом городе народ принялся строить баррикады, вооружаться, чем попало. Среди гостей, стекавшихся на Вербное воскресенье, в город для подготовки восстания уже проникли представители Земского ополчения. Среди них был Дмитрий Пожарский, возглавивший сопротивление на Лубянке. Собрав народ, он соорудил острожек. Мюда принесли чудотворную Гребневскую икону Пресвятой Богородицы, с близлежащего Пушечного двора привезли легкие орудия, врага встретили огнем. На Кулишках и возле Ильиных ворот москвичей возглавил Иван Бутурлин, в Замоскворечье — Иван Колтовский. Поляки, неся потери, стали отходить. И, как докладывал королю Гонсевский, “видя, что исход битвы сомнителен, я велел поджечь Замоскворечье и Белый город в нескольких пунктах”. Каратели продвигались следом за огнем, спасающиеся толпы москвичей расстреливали из пушек и мушкетов. На Кулишках сопротивление было сломлено. Но на Лубянке Пожарский отбросил поджигателей контратакой и загнал в Китай-город. Заодно Гонсевский расправлялся с политическими противниками, был зверски убит находившийся под арестом Андрей Голицын…

    В этот день выгорела небольшая часть Москвы, а к Замоскворечью уже подходили авангарды ополчения — отряды Ивана и Федора Плещеевых. И оккупанты решили сжечь весь город, чтобы осаждающие не смогли воспользоваться его домами и ресурсами. Впрочем, из того, что пушки перевозились в две центральных крепости, видно, что такой план существовал и раньше. На рассвете у ворот Китай-города затеяли “переговоры”, отвлекая москвичей, а тем временем роты наемников по льду Москвы-реки вышли им в тыл и стали поджигать западные кварталы и Замоскворечье. Погода выдалась ветреная, что облегчило операцию. Русским отрядам, попавшим в огненный ад пришлось отступать. В полдень с башен Кремля заметили, что к полякам идет из Смоленска полк Струся. Он отвлек на себя часть повстанцев, его остановили. Но Гонсевский нанес встречный удар, его солдаты пробились до стены Земляного города и подожгли ее. Со стен пожар перекинулся на жилые кварталы, и конница Струся прорвалась к своим. Устранив угрозу с запада и юга, поляки сконцентрировали силы против острожка на Лубянке. Большинство его защитников погибло. Пожарский был тяжело ранен в голову, и верные слуги увезли его.

    На четвертый день целой еще оставалась примерно треть города. А с востока показались отряды Просовецкого, Измайлова и Репнина. Земская рать подходила в Москву разрозненно, что сыграло на руку Гонсевскому. Он выслал команды факельщиков дожигать кварталы и со всеми наличными силами ударил на ополченцев. Разбил и отбросил, захватив пушки и обоз, но по другим дорогам стягивались новые отряды, и поляки вернулись под защиту крепостных стен. Сожжение Москвы сопровождалось жуткими грабежами. Обдирали в храмах драгоценные оклады икон, ломали раки чудотворцев, даже в оставшемся у врага Китай-городе погромили лавки. Наемник Буссов хвастал, что солдаты захватили “огромную и превосходную добычу золотом, серебром, драгоценными камнями”. Перепивались, жемчужинами заряжали ружья и ради забавы палили в прохожих.

    А Москва, кроме центра, погибла. Архиепископ Арсений Елассонский, поставленный Гонсевским вместо Гермогена, вспоминал: “И когда пылали дома и церкви, то одни солдаты убивали народ, а другие грабили дома и церкви… Народ же всей Москвы, богатые и бедные, мужчины и женщины, юноши и старики, мальчики и девочки, бежали не только от страха перед солдатами, но более всего от огненного пламени; одни по причине своей поспешности бежали нагими, другие босыми, и особенно при холодной погоде, бежали толпами, как овцы, бегущие от волков. Великий народ, многочисленный, как песок морской, умирал в бесчисленном количестве от холодов, от голода на улицах, в рощах и полях без всякого призрения, непогребенные…” Число погибших Арсений оценивает в 300 тыс., Стадницкий в 150 тыс.

    9. “БЕЙ ПОГАНЫХ!”

    А теперь очень важное. Поляки (как и папа римский и иезуиты) допустили грубейшую политическую ошибку, представляя России сугубо в рамках собственных моделей, моделей противопоставления своих “свобод” (дворянских) русской “тирании”. Получалось и впрямь, смени или возьми под контроль царя, и делай с народом, что хочешь, как в империи инков. В плен этой поверхностной западной концепции попали и отечественные историки, изображавшие Россию, как очень централизованную абсолютную монархию. И из-за этого так и не сумевшие понять процессы Смуты. Дело-то в том, что Россия в XVII в. была не абсолютистским, а земским государством! В кажом городе и уезде существовали органы земского самоуправления, обладавшие очень большими полномочиями. О их структуре я упомяну в другом месте, но поляки на такую “мелочь” вообще не обратили внимания. Как никогда не обращали внимания на “простолюдинов”. В их стране органы городского самоуправления были напрочь придавлены аристократией и занимались лишь муниципальными мелочами.

    Хотя на Руси земства представляли огромную силу. Во многом из-за этого города в одночасье то передавались “ворам”, то отлагались от них, свергая назначенных воевод. А когда рухнула вся “вертикаль власти”, “горизонтали” сохранились, что и обеспечило живучесть государства. Шеин руководил обороной вместе с земским советом, Ляпунов был не просто дворянином, а общественным лидером рязанской земщины, и для восстания никаких чрезвычайных органов управления создавать не пришлось, они уже существовали и были вполне легитимными. Воззвания патриарха, Ляпунова, Дионисия читались в земских избах, потом колоколом скликался “мир”, принимались решения. Воззвания размножали штатные земские писари, а штатные “посыльщики” развозили их в другие города с приложением грамот о собственных решениях — точно так же, как и при царях земства обменивались между собой важной информацией.

    Но весной 1611 г. положение Руси было тяжелейшим. Ополчение подступило к Москве в конце марта. Оно было очень небольшим. Прошло то время, когда страна выставляла стотысячные армии — одни погибли, другие были искалечены. Против “поганых латынян” поднялось много городов, но часть сил оставлялась дома для обороны от вражеских банд. У Ляпунова собралось всего 6 тыс. бойцов. Правда, лагеря разрослись за счет приставших к ним москвичей, уцелевших от бойни, но в большинстве это были не воины. Гонсевский несколько раз пробовал атаковать. Однако русские, не принимая лобовых столкновений, поражали поляков из-за укрытий, наносили потери, заставив прекратить вылазки. А 1 апреля перешли Яузу и захватили большую часть стены Белого города — оборонять ее у врагов не хватало сил. Они удержали лишь Кремль, Китай-город, прилежащие к ним Белогородские башни и Новодевичий монастырь.

    Пожарище Москвы осталось “ничьей” территорией, там происходили стычки, но никто его не занимал из-за смрада от разлагающихся трупов. Зато в подвалах сожженных домов ополчению досталось много продовольствия — при грабежах поляки хватали лишь драгоценности и дорогие вещи и вскоре стали испытывать нехватку продуктов. Осаждающие создали свое правительство, “Совет всей земли”, и верховный триумвират — номинально его возглавил “тушинский боярин” Дмитрий Трубецкой, а реальное руководство осуществляли Ляпунов и Заруцкий. Однако единства между ними не было. Заруцкий уже успел свою жену-казачку упрятать в монастырь, сошелся с Мариной и вынашивал планы посадить на престол ее “воренка”. А Ляпунов, трибун и воин, был никудышним политиком и дипломатом. В русских боярах он разочаровался, а раз поляки обманули, направил посольство Василия Бутурлина к шведам. Просить о помощи за территорияльные уступки, как это делал Скопин-Шуйский, а тайно — провести переговоры о приглашении на трон шведского принца. На тех же условиях, которые предлагались польскому.

    Малочисленное ополчение враг мог бы раздавить, но Сигизмунда все еще связывал Смоленск. Он пережил уже вторую блокадную зиму, в крепости был голод, людей косили болезни. Сперва хоронили по 30–40, а потом уже по 100–150 чел. в день. Тем не менее город держался, весной отбил еще несколько приступов. И поляки снова насели на послов. Василий Голицын выработал компромиссный вариант — пустить в город 100–200 польских солдат “для чести”. И смоляне соглашались, но лишь после вывода из России остальных сил. Поляков такое не устраивало. А после земского восстания послам предъявили ультиматум: отдать приказ Ляпунову снять осаду Москвы, а Шеину — сдать Смоленск. Филарет ответил: “Я все согласен претерпеть, а этого не сделаю, пока не утвердите всего, от нас поданного в договоре”. Тогда послов объявили пленниками, разграбили все их пожитки, а самих под стражей посадили в ладьи и отправили в Литву. Впрочем, отправили только дворян. А простолюдинов — слуг и делегатов от “черных” сословий, приставы Тышкевич и Кохановский распорядились просто перебить. По польским понятиям “хлопы” не стоили того, чтобы с ними возиться.

    Еще одно войско, литовского гетмана Ходкевича, в это время осаждало Печорский монастырь. Полтора месяца его громили пушки, в нескольких местах стена покрылась трещинами и осела. Но стрельцы, монахи и крестьяне, засевшие в монастыре, не сдались, отбили семь штурмов. И Ходкевич вынужден был уйти, король отозвал его под Смоленск, где требовалось восполнить потери. Поляки готовились к решающему штурму. Авраамиевские ворота и часть стены проломили бомбардировкой, Крылошевские ворота подорвали миной. И в ночь на 3 июня со всех сторон пошли на приступ. А Шеину уже просто нечем было защищать всю протяженность стен, у него осталось 200–400 бойцов.

    Поляки ворвались в Смоленск, учинив резню. Большинство защитников пало на стенах и в уличных схватках. Многие горожане укрылись в Богородицком соборе. Когда враги выбили двери, начали рубить собравшихся — первый удар саблей пришелся архиепископу Сергию, посадский Андрей Беляницын спустился в подвал и поджег хранившийся там порох. Собор подняло на воздух вместе с убийцами. Шеин с несколькими ратниками и семьей заперся в Коломенской башне и оборонялся, лично положив выстрелами более 10 немцев. Он готов был погибнуть в бою, но пожалел своих близких и сдался. Вопреки всем правилам “рыцарской чести” Сигизмунд велел пытать его, чтобы узнать о мифических “спрятанных сокровищах”. Видать, на русских понятия “чести” не распространялись.

    Падение Смоленска пышно праздновалось всем католическим миром. В Кракове трое суток играла музыка, шли балы и представления, где “еретическую” Москву поражали… почему-то языческие юпитеры и марсы с полунагими минервами и венерами. Папа объявил отпущение грехов не только участникам кампании, но и всем, кто в назначенный день посетит иезуитскую церковь св. Станислава в Кампидолио. Там тоже происходили представления с фейерверками, а богослужение вел сам генерал иезуитов Аквила, провозглашая: “О, даруй, Боже, яснейшему королю польскому, для блага христианской церкви уничтожить коварных врагов московитян”. Жолкевский советовал Сигизмунду сразу выступить на Москву выручать гарнизон. Но короля тяжелая война уже утомила, хотелось тоже отпраздновать победу. Да и многие паны стали разъезжаться, а на оплату наемников не осталось денег. И под предлогом участия в сейме Сигизмунд предпочел уехать, поручив ведение дальнейших боевых действий Ходкевичу. Который застрял из-за недостатка войска.

    Зато под Москвой появился Сапега с 5 тыс. конницы. Он успел съездить к королю, понял, что там наживы не светит, и вернулся к русской столице, предложив услуги обеим сторонам, кто больше заплатит. При таком торге перевес был, естественно, у Гонсевского, предложившего “в залог” царские драгоценности на полмиллиона злотых. И Сапега со Струсем нанесли удар с двух сторон на острожек у Лужников, потом пробовали отбить Тверские ворота, но потерпели поражение. После этого договорились, что полезнее будет Сапеге идти собирать продовольствие для осажденных. С ним Гонсевский отправил 1,5 тыс. воинов Руцкого, многочисленных панских слуг. И русских сторонников боярского правительства под командованием Ромодановского — им комендант не доверял и воспользовался случаем удалить.

    Но и земское ополчение, едва Сапега ушел и гарнизон уменьшился, перешло к активным действиям. Атаковали редут Борковского, построенный у Тверских ворот, 200 поляков перебили. А 5 июля последовал общий штурм. Перед рассветом ополченцы по лестницам забрались на стену Китай-города у Яузских ворот. Их выбили контратакой, но на других участках были взяты Никитские, Арбатские и Чертольские ворота Белогородской стены. В Никитской башне отбивались 300 немцев. Когда кончился порох, они пробовали сдаться, но разъяренные сожжением Москвы ополченцы в плен не брали. В башне у Трехсвятских ворот тоже защищалось 300 чел. В нижнем ярусе у них лежали порох и гранаты, русские пустили туда зажженную стрелу. Башню охватило пламя, а тех, кто пробовал выпрыгнуть, убивали. Поляки потеряли весь Белый город.

    Псков и Новгород терпели удары со всех сторон. Едва ушел Ходкевич, в их края ворвалась банда Лисовского, грабя все подряд. Из Ивангорода совершал вылазки Лжедмитрий III. И новгородцы начали переговоры о помощи со шведами, а тут и посольство от Ляпунова подоспело, прося Делагарди выступить под Москву. Карл IX и его полководец ситуацией воспользовались. За гипотетическую помощь от послов потребовали уступить Ладогу, Орешек, Ивангород, Ям, Копорье и Гдов. Бутурлин соглашался на все — но это оттолкнуло от него новгородцев. Они стали косо смотреть на посланца Ляпунова, обещающего их земли иностранцам. Наконец, зашла речь и об избрании на царство шведского принца. Делагарди вроде бы заинтересовался, встал у стен Новгорода, вел переговоры, даже убавил запросы до Ладоги и Орешка, давал пиры русским… Но действовать он решил наверняка. И отвлекая партнеров дипломатическими маневрами, подтягивал свои полки и ждал из Выборга Горна с артиллерией и боеприпасами.

    Наконец, Бутурлин понял, что шведы его дурачат, потребовал отвести наращивыемые силы от города. Делагарди высокомерно отказал. Посол плюнул на инструкции Ляпунова, стал организовывать новгородцев к отпору, однако ему уже не верили, подозревали в измене. 8 июля шведы стали в открытую окружать Новгород и вести осадные работы, а через день пошли на штурм. Демонстративную атаку Делагарди повел с юго-востока, отвлек туда горожан, а в это время его наемники подобрались с противоположной стороны, подорвали ворота петардой, полезли на вал по лестницам. И все же приступ удалось отбить, новгородцы совершили вылазку, потрепав осаждающих, и… стали праздновать победу. Единого руководства не было. Бутурлина не слушались, воевода Одоевский колебался, не возобновить ли переговоры, а горожане пьянствовали, отпуская со стен насмешки врагу.

    Делагарди выждал 7 дней, не предпринимая ничего. Осажденные расслабились. А в ночь на 17 июля предатель Иванко Шваль подвел шведов к Чудинцевым воротам, где от колес образовалась колея. Охрана спала. Шваль прополз по колее под ворота и открыл их. В город ринулся отряд, взорвал соседние, Прусские ворота, и хлынула вся армия, громя и убивая. Жители спросонья выскакивали из домов, метались в панике. Сопротивление носило только очаговый характер — атаман Шаров, протопоп Аммос, дьяк Голенищев, стрелецкий голова Гаютин собирали горстки смельчаков, дрались и погибали. Бутурлин с отрядом вырвался из окружения через волховский мост и покинул город.

    Пока шведы грабили и насильничали, масса новгородцев сбежалась в неприступный кремль, затворив за собой ворота и подняв мосты. Но… вдруг выяснилось, что к осаде крепость не готова. Потому что в ней нет ни крупинки пороха и ни грамма продовольствия. И военный совет во главе с Одоевским и митрополитом Исидором выслал делегатов с предложением сдаться на условиях признания шведского принца. Делагарди с радостью ухватился. О пустых погребах кремля он не знал и взять запросто могучую твердыню, ощетинившуюся пушками, не рассчитывал. В кремль вошел шведский полк. И был подписан договор о том, что шведский принц избран в цари “Новгородским государством”. А царем над “Владимирским и Московским государством” он будет, ежели оно пожелает присоединиться к данному соглашению. Новгород фактически откололся от России.

    Беда не приходит одна. В это же время углубился раздрай в подмосковном ополчении. Правда, было созвано Земское совешание от 20 городов, приняло своего рода “конституцию”, учредило приказы для решения хозяйственных вопросов, утвердило и обращение к шведскому принцу. Но многие остались недовольны Ляпуновым — мол, с поляками обожглись, теперь еше одного иноземца зовут. Вся администрация осталась на бумаге, нормального снабжения руководители организовать не могли. Если от городов что-то присылали своим отрядам, то казаки были вынуждены “самоснабжаться”, что приводило к грабежам. Усугублялось это тем, что за время Смуты к казакам пристал и числил себя казаками уже невесть кто. Да и пребывание в Тушинском лагере многих развратило. Кончилось тем, что Матвей Плещеев поймал 28 мародеров и “посадил в воду”. Казаки возмутились. Чем и воспользовался Гонсевский, подкинув через некоего Заварзина составленное от имени Ляпунова письмо об истреблении всех казаков, как зачинщиков смут. Его зачитали на кругу, народ забушевал и вызвал Прокопия. Он явился объясняться, отрицал свое авторство, но его и слушать не стали. Накинулись и убили вместе с заступившимся за него Ржевским.

    Руководителем ополчения стал Заруцкий, подмявший под себя Трубецкого. Атаман совсем занесся, через послушное ему “правительство” наделял сам себя обширными вотчинами, а присылаемое снабжение перераспределял теперь в пользу казаков, стараясь завоевать у них популярность для реализации дальнейших планов. Пользуясь приходом нижегородского отряда, Заруцкий предпринял штурм Новодевичьего монастыря, где стоял гарнизон противника в 600 чел. Бой длился сутки, нижегородцы и казаки предприняли 8 атак, и остатки защитников сдались — их Заруцкий уберег от истребления для обмена на своих пленных.

    Но поблизости рейдировал Сапега. В этот раз его бесчинства превзошли все прежние. “Усмиряя” страхом русский народ, сапежинцы не щадили никого. Зверствовали над каждым, кто попадется. Резали уши и носы, рубили руки и ноги, выжигали глаза, резали ремни из спин, детей жарили, заталкивая в печи. Мужчин и женщин сажали на колья, на горячие угли, баб вешали за груди, ради развлечения забивали в половые органы пороховые заряды и взрывали. Поголовной резне подвергли Александровскую слободу. Толпа женщин и детей заперлась в колокольне, ее обложили бревнами и подпалили, выкурив всех огнем и дымом на смерть и издевательства. Одна девушка, видя такое, взобралась на колокольню и, перекрестившись в виду у всех, бросилась вниз. Слободу сожгли. Сотни людей, раздетых донага и изувеченных, приходили и приползали потом в Троице-Сергиев монастырь.

    Сапега подступил к Переяславлю-Залесскому, но был отбит высланным против него из-под Москвы атаманом Просовецким. Две недели продолжались стычки, на штурм поляки не решились. Их шайки опустошили окрестности Ростова, Суздаля, собрали обоз продовольствия и выступили обратно. Земское ополчение было ослаблено потерями в боях, часть ушла с Просовецким, а после убийства Ляпунова стали разъезжаться дворяне. Сапега ударил извне, гарнизон изнутри, и осаду прорвали, овладев Водяными, Чертольскими и Никитскими воротами. Обоз вошел в Москву. Но этот успех был последним в жизни Сапеги — он заболел и через 2 недели скончался. Его головорезов возглавил Будила.

    После прорыва сапежинцев полной блокады Кремля и Китай-города больше не было. У Заруцкого не хватало для этого сил. Теперь казаки осаждали Москву только с восточной и южной стороны. Но попробовали другой способ овладеть столицей — 15 сентября установили батарею мортир и стали обстреливать Китай-город калеными ядрами. Одно попало в сарай с сеном, ветер разнес горящие клочья, и заполыхало. Поляки и оставшиеся жители, побросав пожитки, бежали в Кремль. Казаки полезли на стену, но и сами не могли продвинуться из-за моря пламени. А когда оно стало угасать, ударили кремлевские орудия — в руки оккупантов попала вся первоклассная московская артиллерия. Ополченцам пришлось отступить.

    Но как выяснилось, выгорел Китай-город очень кстати для осаждающих. К Москве шел Ходкевич. Большое войско собрать он так и не смог, привел 4,5 тыс. гусар и пехоты, и гарнизон был сильно разочарован. Разочарован был и гетман — разместиться в Москве теперь было негде, все защитники и жители сгрудились в помещениях Кремля. Ходкевич задумал решить проблему одним махом — с сапежинцами и частями Гонсевского сила у него набиралась внушительная, до 10 тыс., и он вывел все войско, чтобы покончить с ополчением. Атаковал острожки у Яузских ворот. Однако разгромить русских не смог. Уклоняясь от рукопашной, они осыпали поляков пулями из укреплений, из-за торчавших повсюду печей. Развернуть для удара конницу на пожарище не удавалось, пехота в атаках несла потери. Мало того, когда Ходкевич стал отводить части, казаки нанесли контрудар, отсекли группу всадников, загнали в Яузу и перебили.

    А гарнизон Москвы волновался, готовый взбунтоваться. Заявляли, что сидят тут довольно, требовали сменить их, заплатить жалование. Впрочем, нахапали они уже порядком, обчистив московскую казну. Наличности не было, и брали мехами, золотом, драгоценностями, причем роты выбирали депутатов, назначавших собственные цены. Например, золото оценивали вчетверо дешевле, чем оно стоило. И в результате было роздано денег и вещей на 160 тыс. руб. Хотя, по счету “рыцарства”, ему еще и были должны за службу. Ходкевич долго уламывал воинов, обещая, что после сейма король наверняка приедет и всех удовлетворит, умолял послужить еще. Все отвергалось. Говорили, пусть остаются вновь прибывшие, а мы уходим.

    Все же гетман нашел способ заинтересовать воинов — указав на сокровищницу русских царей. И “рыцарство”, так и быть, согласилось послужить. В Польшу ушел на отдых и переформирование полк Струся, с ним было отправлено новое посольство от бояр во главе с Михаилом Салтыковым. В его грамотах выражалась уже готовность присягать разом Сигизмунду и Владиславу, а религиозные проблемы опускались, будто их и не было. В Москве Ходкевич оставил гарнизон из 3 тыс. отборных бойцов (еще раз напомню, имеется в виду только “рыцарство”, а с вооруженной челядью надо умножать втрое-вчетверо) и ушел с остальной армией к с. Рогачево ставить зимний лагерь и обеспечивать гарнизон продовольствием.

    В западных уездах шли бои. Сперва Лжедмитрий III с казаками осадил вдруг Псков. Его не пустили, он захватил городское стадо и расположился у стен. Но вскоре резко снялся и исчез — приближалось войско Горна, 4,5 тыс. шведов и присоединенные к ним отряды “Новгородского государства”. Явились присоединить и Псков к оному “государству”. Однако новгородская история не повторилась. У псковичей к “немцам” издревле было отношение сугубо отрицательное, и с Горном даже не стали разговаривать. Он подготовил приступ. Шведы взорвали Взвозные ворота, атаковали и были отражены. Осаждали Псков 5 недель. Горожане не сдавались, а без осадных орудий и многочисленной армии взять такую крепость не представлялось возможным. Наступали холода, и интервенты ушли искать более легкой добычи. Подступили ко Гдову, где засел самозванец Матюшка, пообещали ему дать поместье за “отказ от своих притязаний в пользу шведского принца”. Но и он предложение отверг. А когда противник пошел в атаку, казаки со своим “царем” сделали вылазку, прорвались и ускакали в Ивангород.

    В Польше тем временем гремели торжества. 29 октября Сигизмунд, наподобие римских императоров, устроил триумфальный въезд в Вильно. В процессии везли в открытых тележках пленного царя Василия с братьями, Шеина, послов — Голицына и Филарета, тащили под восторженные вопли трофейные пушки, повозки с награбленным барахлом. На состоявшемся затем сейме короля пожурили, что начал войну без одобрения Речи Посполитой, но в целом одобрили. Он провозгласил задачу окончательно “покорить грубый московский народ, который иначе может быть опасен Речи Посполитой, если усилится”. Это тоже поддержали. Когда подняли вопрос, что делать с послами и продолжать ли переговоры, подканцлер Криский толкнул речь: “С кем вести переговоры? От кого эти послы? Какие тут переговоры, когда и столица, и государство Московское у нас в руках! Должны они принять такое правление, какое даст им победитель. Рабский дух только страхом может обуздываться”. Хотя едва речь зашла о финансировании войны, депутаты зажались. Согласились выделить 100 тыс. злотых для участников смоленского похода, остальным же довольствоваться “из московских доходов”.

    Ну а с утверждениями о том, что государство у них в руках, поляки несколько поспешили. Сведения о развале первого ополчения по тем же земским каналам быстро распространялись по Руси. В городах поднялось возмущение — почему убит полководец, одобренный “всей землей”? Почему плохо обращаются с ратниками и не уважают командиров, которых эти города отправили в ополчение? Доходили и последние вести от заточенного Гермогена, он заклинал не призывать на царство иноземцев, “воров” и “воренка”. И русская земщина начала предпринимать решительные меры. Инициатором на этот раз выступил в Нижнем Новгороде Козьма Минин. Для спасения Отечества ему не требовалось, подобно Жанне д`Арк, сверхъестественными явлениями убеждать кого-либо в своем предназначении. Он был земским старостой, какие и до него, и после него избирались. И действовал в рамках своих полномочий.

    В октябре, примерно в те же дни, когда Сигизмунд праздновал триумф, в Нижний пришла очередная грамота Троице-Сергиева монастыря о бедственном состоянии страны и необходимости мобилизовать все силы. Был созван общий сход, где Минин предложил формировать второе ополчение. Получил от “мира” согласие и начал реализовывать принятый “приговор”, энергично возглавив сбор средств. Стали искать предводителя — “честного мужа, которому заобычно ратное дело, кто б был в таком деле искусен и который бы во измене не явился”. Подходящей кандидатурой явился стольник Пожарский, пользовавшийся безупречной репутацией и лечившийся от раны неподалеку, в своем селе Мугреево. А при переговорах он поставил необычное условие — дать ему в помощники “посадского человека”. И сам назвал Минина, чья деловитость и ум ему понравились. То есть, выбрал себе толкового “начальника тыла”. Кстати, это было новым в военном искусстве. В европейских армиях органов снабжения еще не существовало.

    Но пока на веселого было мало. На помощь Заруцкому вернулся Просовецкий, он требовал активизации действий. В начале декабря его казаки взорвали одни из ворот Китай-города, пошли на штурм. Гонсевский об этом узнал заранее, выставил вокруг опасного месте полукругом 30 пушек, ударивших по ворвавшимся русским в упор. Понеся огромный урон, они отступили. Под Москвой снова пошла “сидячая” война. Шведам вслед за Новгородом передались его “пригороды” — Ям, Копорье, Старая Русса, Порхов. Ладога и Тихвин капитулировали после бомбардировки из тяжелых орудий. Дворяне Торопца тоже прислали к Делагарди делегацию с согласием на подданство. Устюг на письма шведов отвечал более уклончиво — мол признает шведского королевича, когда тот приедет и примет православие. Россия становились полем битвы двух хищников. Поляки направили под Старую Руссу казаков Наливайко и Михайловича. Против них выступил Горн с новгородцами и разгромил. Псков не знал, куда податься, и… пригласил Лжедмитрия-Матюшку, который и “воцарился” там в декабре. А в Астрахани объявился Лжедмитрий IV неизвестного происхождения, стал склонять к себе Терек и Нижнее Поволжье…

    Но даже “ворам” теперь подчинялись главным образом из-за того, чтобы не покоряться иноземцам. Кроме северных районов, еще сохранивших иллюзии, их теперь на Руси знать не желали. И после сожжения Москвы, кошмаров сапежинцев и королевских отрядов, их воспринимали именно как “поганых”. К которым отношение может быть только одно — уничтожать или изгонять. Ходкевичу вольготно погулять по Руси уже не удалось. Отряд Каминского, двинувшийся на Суздаль, был отбит. Отряд Зозулинского, пошедший на Ростов, был разгромлен наголову и почти уничтожен. Крестьяне повсюду брались за топоры и вилы, составляя полчища “шишей”. Зима дала им преимущество. Дороги занесло снегом, конница поляков, вязла в сугробах. А шиши налетали из лесных чащ на лыжах, били врага и скрывались. Фуражиры Ходкевича не возвращались. А когда он отправил в Москву обоз под охраной 700 чел., то, как пишет Маскевич, “нельзя было разводить огня, нельзя было на минуту остановиться — тотчас откуда ни возьмутся шиши; как только роща, тут же и осыпят нас они… Шиши отнимали запасы и быстро исчезали. И вышло так, что награбивши много, поляки привезли в столицу очень мало”. И самих конвойных добралось меньше половины.

    В столице был уже голод. Питались кониной, ели ворон и воробьев, падаль. Лишь в январе Ходкевич смог подвезти припасы — для этого ему пришлось двигаться всей армией. Шляхта бунтовала, опять требовала сменить ее, составила конфедерацию, соглашаясь ждать только до весны. И кое-как уломав войско, гетман снова ушел за продовольствием, на этот раз на юго-запад, встав с. Федоровское. Трудности не уменьшились. Один из отрядов шиши разгромили в с. Родня, другой, Бобовского, был почти уничтожен при возвращении совсем рядом с лагерем гетмана. Обоз, отправленный в Москву под началом Косцюшкевича, подвергся нападению. Русские возницы тут же развернули сани поперек дороги, перегородив ее. Конвой был разбит, спасаясь кто куда. Одна из групп хотела попасть в Можайск, захватила в дер. Вишенцы крестьянина-проводника, но он повел врагов в Волоколамск, занятый русскими. Лишь по случайности встретился ротмистр Руцкий, ехавший из Москвы к гетману, подсказавший, что они идут к неприятелю. Крестьянина измордовали и обезглавили.

    Готовилась и смена столичного гарнизона. Ее собирал Струсь, которого его дядя, смоленский воевода Потоцкий, настроил перехватить командование у Ходкевича и Гонсевского, а потом, соответственно, пожать все лавры и выгоды от завоевания России. В феврале Струсь выступил, но и целый полк на Днепре подвергся атаке шишей. Они отбили обоз, перебили часть солдат, в схватке даже с самого Струся сорвали кафтан. И он вынужден был вернуться в Смоленск. И вот в этих условиях стало распространяться воззвание из Нижнего Новгорода. Первоначальный план Пожарского был двигаться на Суздаль, стянуть туда части из других городов, созвать Земский Собор, который выберет царя (“воры” и “воренок” заведомо отбрасывались), а затем общими силами развернуть наступление на интервентов. О воззвании узнали в Москве. Гонсевский явился к заключенному Гермогену. Орал на него — дескать, знаю, это твои происки. Ультимативно потребовал, чтобы патриарх написал в Нижний увещевание распустить ополчение и сохранять верность Владиславу. Гермоген ответил: “Да будет над ними милость от Бога и от нашего смирения благословение, а на изменников да излиется от Бога гнев, а от нашего смирения да будут прокляты в сем веке и в будущем”. 17 февраля патриарха не стало. Поляки уморили его голодом.

    10. НАЧАЛО ДИНАСТИИ

    Формирование второго Земского ополчения встревожило Заруцкого, оно грозило свести на нет его игру в пользу “воренка”. И планы нижегородцев он сорвал. Приказал верным ему казакам Андрея и Ивана Просовецких занять предполагаемые места сбора, Суздаль и Владимир, а в Нижний послал приглашение, чтобы шли под Москву, на соединение с первым ополчением. Перед Пожарским и Мининым встал нелегкий выбор. Последовать приглашению значило отдать рать в подчинение Заруцкому, смешать с его разложившимся воинством и погубить начинание. Либо нужно было вступать в междоусобицу на руку полякам. Вожди второго ополчения не сделали ни того, ни другого. Решили двигаться не под Москву, а кружным путем, по Волге, собирая силы здешних городов. Заруцкий такие действия тоже предвидел и выслал отряды для занятия Ярославля. Но на этот раз Пожарский оказался оперативнее. Отправил конный авангард под командованием брата, Дмитрия Лопаты-Пожарского, который форсированным маршем помчался к Ярославлю и успел туда раньше казаков. Андрей Просовецкий, двигавшийся к городу, развязывать междоусобицу тоже не хотел и повернул обратно.

    Главные силы второго ополчения выступили 23 февраля 1612 г. Они, собственно, были ничтожными. 150 стрельцов, пару сотен добровольцев и тысяча дворян из Смоленска и Вязьмы — вынужденные покинуть родные края, они бесприютно скитались по стране и были приняты на службу Пожарским. В Балахне присоединился Матвей Плещеев, друг Ляпунова, в Юрьевце — служилые татар, в Кинешме — “подмога” от горожан. В Костроме воевода Иван Шереметев, верный Заруцкому, не хотел открывать ворота, но посадские взбунтовались и чуть не убили его, присоединившись к нижегородцам. Однако в подмосковных лагерях в это время произошел “переворот”. Самозванец Матюшка, угнездившись во Пскове, почувствовал себя настолько уверенно, что стал рассылать по стране манифесты. Его посланцы прибыли в таборы казаков, те от известий об очередном спасении “доброго Дмитрия” чрезвычайно возбудились, забузили и… учинили ему присягу, провозгласив царем. Заруцкий и Трубецкой перечить казачьему кругу не рискнули — можно было и под сабли попасть. А земские отряды Вельяминова, Погожего и Измайлова, занимавшие позиции у Тверских ворот, присягать “вору” отказались и вынуждены были вообще уйти, чтобы сторонники “Дмитрия” не напали на них. Освободительное движение снова раскололось.

    Тогда Пожарский сделал своей “столицей” Ярославль. Новому центру власти надо было придать легитимность, и во все концы рассылались грамоты о присылке в Ярославль выборных и созыве Земского Собора. Правда, от выборов царя пришлось воздержаться. Основные кандидаты находились в плену или с поляками в осажденной Москве. Но возникло авторитетное правительство, Земский совет, куда вошло много представителей знати — бояре Куракин, Морозов, Долгоруков, окольничий Головин, князья Одоевский, Пронский, Черкасские, Шереметевы, Троекуров, Борис Салтыков. Пожарский получил титул “по избранию всей земли Московского государства всяких чинов людей у ратных и у земских дел стольник и воевода”. Организовывались органы управления — приказы. Благодаря высоким деловым качествам Минина, получившего звание “выборный всею землею человек”, наладился сбор налогов и пожертвований. Служилым выплачивалось жалование, дворяне и дети боярские наделялись поместьями.

    В Ярославль потянулись ратные люди. Хотя многих Пожарский был вынужден тут же рассылать, беря под охрану окрестные земли: в Тверь, Владимир, Ростов, Касимов. Роман Пожарский отогнал сторонников Заруцкого от Суздаля. Лопата Пожарский разбил атамана Толстого, грабившего Пошехонье, Иван Наумов очистил окрестности Переяславля-Залесского, Дмитрий Черкасский преградил путь запорожцам Ширяя и Ниливайко, шедшим на Бежецк, а затем пошел на Углич, где засели казаки, присягнувшие “вору”. Четыре атамана перешли на его сторону, остальные после короткого боя удалились. Получая такую защиту от врагов и грабителей, города стали активнее присоединяться ко второму ополчению.

    Звезда Лжедмитрия III очень быстро закатилась. Интригу подвел Заруцкий, поскольку “вор” перешел дорогу “воренку”. В Псков был направлен “тушинский боярин” Иван Плещеев. Для видимости “признав” самозванца, начал настраивать горожан, что “Дмитрий не прежний”. Это псковичи, конечно, и сами знали. Но вдобавок Матюшка их достал. Выступать против шведов или банды Лисовского, снова вернувшейся на Псковщину, “царь” не спешил, зато в остальном вполне усвоил поведение первого Лжедмитрия. Опустошил городскую казну, бражничал, его слуги хватали на улицах и тащили “на блуд” приглянувшихся красоток. 18 мая его свергли и взяли под стражу. Возникла предпосылка к объединению патриотических сил. Дмитрий Трубецкой, которого Заруцкий изрядно ущемлял, через игумена Троице-Сергиева монастыря обратился к Пожарскому с предложением идти к Москве, обещая перейти на его сторону. Игумен и келарь монастыря Палицын горячо поддержали идею, но руководство второго ополчения не спешило, понимая, что авторитет Трубецкого невысок. В опустошенном Подмосковье трудно было бы снабжать армию. И Пожарский предпочел завершать формирование в Ярославле, где по Волге и ее притокам можно было подвозить все необходимое из менее пострадавших северных и восточных уездов.

    К тому же оставалась и шведская проблема. Худшие опасений относительно приглашения шведского принца начали сбываться. Умер Карл IX, на трон взошел один из принцев, Густав II Адольф, а отправлять в Новгород своего брата Карла Филиппа, и дозволять перекрещивать его в православие он не спешил. В марте прислал манифест, что как только освободится, сам приедет заниматься русскими делами, а пока назначает губернатором Делагарди. Словом, и здесь зашла речь просто об аннексии Швецией русских территорий. После долгой осады пал последний непокорившийся город Новгородчины, Орешек — из 1300 защитников в живых осталось около сотни, и лишь тогда остатки гарнизона согласились капитулировать на условиях присоединения к “новгородскому договору”.

    Аппетиты шведов росли. Они осадили Порхов, но были отбиты подошедшими из Пскова казаками. Возникли и претензии на выходы России к Белому морю. Шведы требовали сдачи Кольского и Сумского острогов, слали письма в Соловецкий монастырь. А “Новгородское государство” обратилось на Белоозеро и в Кириллово-Белозерский монастырь с призывом быть “в соединеньи” и признать шведского принца. На Земский Собор в Ярославль Новгород прислал не выборных, а… послов. С предложениями, чтобы Собор отправил посольство в Швецию просить на царство Карла Филиппа. И пришлось вести с новгородцами долгие переговоры. Пожарский поддел делегацию и их званием послов, и тем, что Сигизмунд надул с Владиславом, а “шведский Карлус король также на Новгородское государство хотел сына своего отпустить вскоре, да по си места уж скоро год королевич в Новгороде не бывал”.

    В Швецию делегатов отправлять отказались — мол, к Сигизмунду одних уже отправили! Но и ссориться было нельзя, чтобы не получить шведский удар в спину. И пришлось заключать с “Новгородским государством” даже “перемирие”! По условиям которого Собор обещал рассмотреть кандидатуру королевича, но только когда действительно приедет и перекрестится. А пока же Новгород должен был жить с Русью “в любви и совете”, не “подводить” московских городов к своему “государству” и “не чинить задоров” на границах. Да, Россия уже разваливалась. Стало гнуть свою линию и “Казанское государство” — сперва приславшее рать со стряпчим Биркиным, а потом отозвавшее ее. А “ярославское стояние” затянула и вспыхнувшая вдруг эпидемия “моровой язвы”. Часть ратников стала разъезжаться, других рассредотачивали, чтобы избежать заразы. 24 мая устроили вокруг города крестный ход, и эпидемия сама собой пошла на убыль.

    Положение Польши в это время осложнилось. Турки нанесли на Украине поражение гетману Жолкевскому, и король отписал Ходкевичу, что сможет прибыть лишь в сентябре. Но Струсь получил подкрепления, его полк достиг 3 тыс. гусар и казаков и выступил из Смоленска. Летнее время лишило шишей их преимуществ, теперь на дорогах господствовали поляки. Крестьян, заподозренных в причастности к шишам, казнили вместе с семьями. Разгромив большой партизанский отряд, Струсь в Можайске соединился с Ходкевичем, и они прибыли в Москву. Там Гонсевский удерживал гарнизон в повиновении лишь алчностью, то и дело повышая оклады. Например, указывал: “Гайдукам счесть по 300 рублей за месяц”. В России такие оклады получали лишь высшие бояре, и то не в месяц, а в год.

    Поляки еще разок ударили на казачьи укрепления у Яузских ворот. Но скорее ради пробы — может, совсем ослабли и получится разогнать. Встретили отпор, был ранен полковник Зборовский, и атак не повторяли. Струсь, как и настраивался, начал претендовать на первенство. И Гонсевский охотно уступил ему должность коменданта. Несмотря на уверения Ходкевича, что в сентябре король обязательно придет, большинство воинов гарнизона тоже засобиралось на родину. Они уже понимали, что дело пахнет гибелью. Но перед уходом круто ограбили Москву. Предъявили боярам счета за неполученные огромные оклады. А за неимением денег солдаты “в залог” растаскивали сокровища. Ободрали покровы на царских гробах, переплавляли в слитки ювелирные изделия. Массивную статую Христа из литого золота разломали на части. Забрали несколько царских посохов, два трона, шапки Мономаха Годунова и Лжедмитрия I, украшенные драгоценными камнями необыкновенной величины. Для видимости пообещали, что если пришлют деньги, то “залог” возвратят. Но троны, короны и посохи тут же разломали, поделив драгоценности.

    В Москве остался полк Струся и часть сапежинцев с Будилой. Ходкевич снова выступил за продовольствием. А Гонсевский с обозом награбленного направился к границе. На них тоже напали шиши, но сила была слишком большая, а за свое золото “рацарство” дралось, как львы. Наскок отбили, а несколько сот “пленных” — в основном мужиков и баб, схваченных в ближайших деревнях, Гонсевский для отстрастки приказал посадить на кол. Вдоль дороги — на несколько верст по обочинам корчились в муках насаженные на колья еще живые тела.

    Заруцкий же сделал последнюю попытку перехватить приоритет в освободительном движении. Решил взять Москву до прибытия Пожарского. И едва Ходкевич удалился, кинул все наличные силы на штурм. Полезли с нескольких сторон. Но великолепная московская артиллерия и свежие защитники нанесли атакующим огромный урон, и атака захлебнулась. Усилилось недовольство атаманом. А с другой стороны, давали свои плоды известия о дисциплине и хорошей организации в Ярославле, о четком снабжении и выплатах жалования. Туда стали уходить и земские ополченцы, и казачьи атаманы, пожаловали даже отпавшие от поляков запорожцы во главе с Тарасом Черным (Трясило).

    Тогда Заруцкий не остановился перед попыткой физически устранить Пожарского, подослав для этого казаков Стеньку и Обрезка. В толпе у съезжей избы Стенька хотел пырнуть воеводу ножом, но в давке его подтолкнули, и нож ранил шедшего рядом с князем казака Романа. Убийц поймали, на допросе они выдали “заказчика”. Заруцкий лихорадочно заметался в поисках выхода. Пытался даже заслать гонца с предложением союза к иранскому шаху. А поляки, зная о его проблемах, направили к нему некоего Бориславского с письмом, переманивая на свою сторону. Атаман эмиссара не арестовал и оставил при себе. Но православный поляк Хмелевский, служивший у русских, узнал и донес Трубецкому. Бориславского схватили и быстро казнили, чтобы замять дело. Однако и Хмелевскому, спасая жизнь, пришлось бежать к Пожарскому.

    К июлю во второе земское ополчение удалось собрать 20–30 твс. чел., из них 14 тыс. профессиональных воинов: поместной конницы, казаков и стрельцов. Доставили тяжелую артиллерию из поволжских крепостей. Хотя часть сил отвлекалась на другие направления. На случай нападения шведов укреплялись Устюжна, Каргополь, Углич, а получив известие о нападении “литовских людей” на Белоозеро, Пожарский отправил туда рать Образцова. Между тем поступали известия, что Ходкевич, собрав припасы может вот-вот вернуться. И к Москве выступили авангарды Дмитриева, Лопаты-Пожарского и Туренина. 24 июля Дмитриев прибыл к столице, выдержал бой с поляками, сделавшими вылазку из крепости, и встал между Тверскими и Покровскими воротами, перекрыв Смоленскую дорогу.

    После этого Заруцкий отдал приказ казакам сниматься и уходить. Послушались его лишь 2 тыс., в основном всякий сброд, с ними он ушел в Коломну, к Марине и “воренку”. А донские казаки во главе с атаманом Межаковым остались с Трубецким. Главные силы Пожарского с обозами и артиллерией достигли столицы 20 августа. Съехались для переговоров с Трубецким, но общий язык найти не удалось. Трубецкой зазывал разместиться в своем, уже готовом лагере, где было много пустых строений и землянок. Но там царил дух казачьей вольницы, грозивший подорвать дисциплину второго ополчения, и рать пришлось бы подчинить Трубецкому — он был хоть и тушинским, но боярином, а Пожарский — лишь стольником. К тому же лагерь стоял с востока от Москвы, а противник ожидался с запада. И Пожарский с Мининым от приглашения объединить войска отказались, встали отдельно, в западных кварталах за Арбатом.

    Успели вовремя. Именно в эти дни на Москву выступил Сигизмунд III. Но большую армию сформировать не смог, у него было лишь 4 тыс., и он двигался медленно, с остановками, скликая шляхту. Зато Ходкевич был уже на подступах. Он собрал большой обоз припасов и получил сильные подкрепления — литовскую конницу, отряды Корецкого, Неверовского, Млоцкого, Граевского, Величинского, примкнули 8 тыс. запорожцев Наливайко и Ширяя. В целом войско насчитывало 12–14 тыс., не считая слуг, плюс гарнизон Москвы в 3,5 тыс.

    Пожарский опередил врага всего на день, у него успело подойти около 10 тыс. ратников, да у Трубецкого осталось 3–4 тыс.

    Ходкевич появился 21 августа. Встал на Поклонной горе, а следующим утром нанес удар там, где его и ждал Пожарский. Польская конница переправилась через Москву-реку у Новодевичьего монастыря, а артиллерия из Кремля и Китай-города начала обстрел русских позиций с тыла. Ополчению пришлось разделить силы. Часть стрельцов и пушек Пожарский оставил против возможных вылазок осажденных, 5 сотен дворян послал для подкрепления Трубецкого, занявшего позиции в Замоскворечье, а навстречу частям Ходкевича выслал свою конницу, и на Девичьем поле пошла рубка. Враг теснил, накатываясь атака за атакой. Русская кавалерия сопротивлялась, бросясь в контратаки. И все же ее опрокинули и погнали. Однако под прикрытием конницы пехотинцы Пожарского завершили оборудование полевых острожков и попятили противника картечью и пулями.

    Ходкевич послал в атаку наемную пехоту. А части Струся и Будилы устроили встречную вылазку из Чертольских и Водяных ворот. Их ждали и встретили достойно, повыбили и загнали обратно. Будила писал: “В тот день несчастные осажденные понесли такой урон, как никогда”. А оборону острожков Пожарский подкрепил спешенными отступившими кавалеристами. Сражение продолжалось 7 часов. Трубецкой стоял в бездействии за рекой, в районе Крымского двора. Ходкевичу удалось отрезать от своих отряд русских, прижать к берегу, и они спасались вброд, появившись в Замоскворечье. Командиры сотен, присланных Пожарским, требовали вмешаться, но Трубецкой медлил, удерживая их. Тогда они по собственной инициативе стали переправляться через Москву-реку, за ними устремились четыре сотни казаков, и получив фланговый удар свежих сил, поляки отступили.

    23 августа прошло без боя. Ходкевич вел перегруппировку, перенес лагерь к Донскому монастырю, готовясь наступать теперь в Замоскворечье, на участке Трубецкого. Тут дорогу через пожарище перекрывали два казачьих острожка. Один с внешней стороны — у Серпуховских ворот, возле церкви Св. Климента, другой — с внутренней, у церкви Св. Георгия на Яндове. Ночью изменник Орлов провел 600 гайдуков через посты, и они налетом овладели внутренним острожком. Пожарский тоже перегруппировал силы. Послал в Замоскворечье отряды Туренина и Лопаты-Пожарского, а сам передвинулся к броду на Остоженке, чтобы прикрывать прежнее направление и одновременно иметь возможность подать помощь за реку.

    24 августа Ходкевич нанес двойной удар. Конницу бросил на перебравшиеся в Замоскворечье части Пожарского, оттесняя их к броду, а пехота пошла на прорыв обороны Трубецкого. Проломила ее и углубилась по Ордынке, а просочившиеся ночью гайдуки напали с тыла на Климентьевский острожек, разогнали казаков и захватили его. Дорога в Кремль открылась, и гетман сразу двинул туда приведенный обоз в 400 возов. Но казаки не ушли далеко, засели в окрестных кустах и развалинах. Объехать острожек стороной обоз не мог, и когда вражеские солдаты распахнули ворота, чтобы пропустить возы через укрепление, русские открыли огонь. Лошади падали, метались в стороны. Дорога закупорилась, а казаки с подоспевшими на подмогу товарищами ворвались в острожек, перебив и разогнав неприятеля. В результате в Кремль удалось прорваться 300 пехотинцам Неверовского, но обоз, растянувшийся по Ордынке, был разрезан, часть его попала в руки казаков.

    В бою возникла пауза. Понеся огромные потери, Ходкевич дал передышку частям. Он ждал вылазки гарнизона — но Струсь и Будила были так побиты накануне, что уже не смогли предпринять ее. Русские тоже понесли большой урон, и тем не менее Пожарский готовил решающий удар. В казачьи таборы агитатором отправился Авраамий Палицын, вдохновляя людей на еще одно усилие помощью Св. Сергия Радонежского. Потрепанная русская конница сосредотачивалась в Замоскворечье в царских садах. Авангард возглавил Минин — 3 сотни дворян и роту Хмелевского. Уже под вечер он атаковал поляков, стоявших у Крымского двора. За ним перешли в наступление все, кто мог — на правом фланге полки Пожарского из садов, на левом ринулась казачья масса. Были взяты остатки обоза, русские ворвались во вражеский лагерь, Ходкевич откатывался на Воробьевы горы — только при преследовании у него было перебито 500 чел. Гетман практически лишился армии. У него осталось всего 400 конников, горстка пехоты и 4 тыс. запорожцев. И под покровом темноты он ушел прочь, а по дороге казаки бросили его, предпочитая промышлять самостоятельно.

    Совместное сражение сплотило ополченцев, обе рати объединили силы, и во главе их встал новый триумвират — Трубецкой, Пожарский и Минин (при номинальном главнокомандовании Трубецкого). Были установлены 4 батареи — в Замоскворечье, у Пушечного двора, на Кулишках и Дмитровке. Начался обстрел крепостей. Полякам было отправлено предложение сдаться, выдержанное в весьма корректных тонах: “Всему рыцарству князь Дмитрий Пожарский челом бьет…” Князь обещал: “Я беру вас на свою душу и всех ратных людей своих упрошу: кто из вас захочет в свою землю идти, тех отпустим без всякой зацепки”, ослабевшим и раненым обещались подводы. Ответили по-хамски: “Московский народ самый подлейший в свете и по храбрости подобен ослам или суркам… впредь не пишите нам ваших московских глупостей, а лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей”.

    Впрочем, стойкость поляков во многом объяснялась тем, что они захватили “в залог” оставшиеся сокровища, венцы Грозного и другое. Как можно бросить такие богатства? Грабили и частных лиц. Ворвались даже в дом Мстиславского, избив его, отобрав имеющееся продовольствие и ценности. Обобрали и епископа Арсения Елассонского и, как он писал, “отняли у русских всякий провиант, вещи — серебро, золото, одежды златотканые и шелковые”. Иван Голицын возмутился — и тут же отправился в темницу. Хотя гарнизон был уже обречен. В сентябре начался голод. Съели ворон, собак, кошек. Первыми вымерли роты Неверовского, прорвавшиеся без денег и собственных припасов. Делиться у “рыцарства” было не принято. В начале октября выпал снег, закрыв еше сохранившиеся кое-где лебеду и коренья.

    И чтобы продержаться до подхода короля, полковники приказали вывести из тюрем и забить на съедение русских заключенных и пленных. Потом стали жрать своих умерших. Потом убивать друг друга. Будила писал: “Пехота сама себя съела и ела других, ловя людей… Сильный зарезывал и съедал слабого”. Сожрали гулящих девок, отиравшихся при воинстве. Потом принялись за слуг. Даже торговали в открытую человечиной. Голову продавали по 3 злотых, ступни ног — по 2. Людей хватали на улицах, заготавливая мясо впрок. Правда, русских в крепости осталось мало, одни погибли, другие бежали, третьих выгнали, как лишних едоков. Но бояр дежали в качестве заложников. И те, недосчитываясь слуг и служанок, вышедших за ворота, сидели по домам в ужасе, как бы и до них не дошла очередь. Этот кошмар довелось пережить и Михаилу Романову с матерью, инокиней Марфой, во время осады находившимся в Москве.

    Поляки по-прежнему вели себя дерзко, сдаваться отказывались. Но их части быстро таяли, из 3,5 тыс. бойцов осталось 1,5 тыс. Этим воспользовались казаки и 22 октября со списком чудотворной Казанской иконы Богородицы пошли на штурм. Надежно прикрыть стены противник уже не мог, русские ворвались в Китай-город. Туда торжественно внесли икону, после чего и был установлен в этот день православный праздник. А поляки, стиснутые в Кремле, наконец-то согласились на переговоры. Сперва, впрочем, еще хорохорились, выпустив только “лишних” — жен и детей бояр (опять же предварительно обобрав их). Их Пожарский лично взял под покровительство и проводил в свой лагерь. Потом отпустили самих бояр. Но Струсю уже стало ясно, что продлить агонию истощенный и больной гарнизон не в состоянии.

    Теперь о свободном уходе речи уже не велось, были предъявлены условия безоговорочной капитуляции. 27 октября остатки поляков сдались. И в Китай-городе, и в Кремле, русские увидели жуткие картины загаженных церквей, разграбленных дворцов, обворованных гробниц. И повсюду в жилых помещениях находили чаны с засоленной человечиной, распотрошенные и недоеденные части трупов. В общем было видно — и впрямь “поганые”. Между двумя частями ополчения существовало соглашение о разделе трофеев и пленных. Будила с сапежинцами сдались войску Пожарского — они уцелели все. А солдаты Струся сдавались Трубецкому. И казаки, увидев, что сделали со столицей, большинство своих пленников перебили. А опоганенную Москву пришлось чистить и святить, как место, в котором побывала нечисть. Кстати, перед сдачей героические защитники не поленились припрятать лучшую часть награбленного в специально оборудованных тайниках — их нашли, подвергнув пытке Андронова.

    Руководители ополчения сразу стали рассылать грамоты о созыве Земского Собора. Но оказалось, что заниматься этим рано, а вот столицу взяли очень своевременно. К ней как раз приближался Сигизмунд. Взяв часть смоленского гарнизона, он довел войско до 5.400 чел., в Вязьме соединился с остатками рот Ходкевича, но пошел не по разоренной Смоленской дороге, а по Ржевской. Тут и узнал, что Москва пала. Король сразу вспомнил об отвергнутом им прежде смоленском договоре, принялся в воззваниях убеждать, что явился дать на царство избранного русскими Владислава, который якобы болел и не мог приехать раньше. Но подчиняться ему уже не желали. Крохотная крепость Погорелое Городище встретила поляков залпами орудий, а воевода Шаховской не без издевки посоветовал: “Иди, король, под Москву, будет Москва за тобой, и мы готовы быть твои”.

    В столице о подходе врага тоже узнали неожиданно. К серьезным сражениям она была не готова. Город был разрушен, в нем не было продовольствия, поэтому большинство дворян распустили по домам, и часть казаков разошлась в более сытые края. Но хотя у Трубецкого и Пожарского осталось 3–4 тыс. бойцов, было решено ни в какие переговоры с интервентами не входить и выслать рать, не допуская их к городу, чтобы прибытие Владислава не наделало новой смуты. Сигизмунд тем временем подошел к Волоколамску. Воевода Карамышев скис, хотел было сдаваться. Тогда донские казачьи атаманы Нелюб Марков и Иван Епанчин фактически отстранили его от командования и поляков не впустили. У короля взыграло честолюбие, он осадил городок, а в Москву отправил посольство во главе с Мезецким в сопровождении полка из тысячи всадников.

    Земское ополчение церемониться не стало. Конницу встретило возле Ваганькова, побило и отбросило, причем и посол Мезецкий перебежал к русским. А взятый поляками в плен дворянин Филисофов показал: “Москва людна и хлебна, все обещались не брать королевича на царство и умирать за православную веру”. Даже Волоколамск сдаваться не намеревался. Казаки отразили три штурма, да еще и предприняли вылазку, отобрав у врага несколько пушек. А уже начинались метели и морозы. И снова вокруг сновали шиши, убивая фуражиров. 27 ноября король дал приказ отступать. Побрели по зиме, бросив застрявшие в снегах обозы, теряя замерзших и обмороженных воинов…

    И Русь смогла заняться государственным устроением. Главное было — достичь гражданского мира. Для этого земское правительство постановило прошлое не ворошить и старых счетов не поднимать. Кто бы и в каком лагере не подвизался в Смуту, сохранили все пожалования и чины, даже полученные от тушинского “царика”. Недействительными признавалимсь только боярские и прочие чины и награды, пожалованные Сигизмундом, а под арест взяли лишь прямых польских пособников, Андронова и его подручных.

    В январе 1613 г. стали съезжаться делегаты на Земский Собор. Приглашались выборные от всех сословий: дворян, духовенства, посадских (горожан), стрельцов, казаков, черносошных и дворцовых крестьян. Каждый уезд должен был прислать 10–30 делегатов (например, двиняне — 20 от посадских и крестьян, 5 от служилых и 5 от духовенства) с наказами избирателей, чтобы говорить о царском избрании “вольно и бесстрашно”. Собор открылся после трехдневного строгого поста и молебнов — чтобы Бог вразумил делегатов сделать правильный выбор. В принципе, кандидатура осталась одна, Михаил Романов. Василий Голицын находился в плену, Мстиславский себя дискредитировал.

    Байку о том, будто Романова выдвинули бояре, поскольку он “мал да глуп”, пустил в свое время Костомаров со ссылкой на П.И. Мельникова, якобы видевшего такое письмо. Но Мельников потом это опроверг, а байка осталась. На самом деле именно бояре выступали против Романова. Однако и между собой не могли договориться и ухватились за кандидатуру шведского Карла Филиппа. Что не понравилось служилым и казакам. За что боролись-то? Одних иноземцев еле вытурили — и других звать! Страсти накалились. И, пользуясь этим, появились другие кандидаты. Свою избирательную компанию активно вел Трубецкой, были сторонники Черкасского, Воротынского, “воренка”. Хотя история, будто в цари метил и Пожарский, не более чем клевета. Князь хорошо понимал, что избрание ему не светит, а избыточным честолюбием не страдал. Даже в грамотах ярославского Земского совета он подписывался десятым, уступая первенство более родовитым, а под Москвой уступил номинальное первенство Трубецкому. К тому же после ранения в голову, Пожарский болел “черной немочью” (видимо, эпилепсией), и приступы надолго выводили его из строя.

    Но представляется любопытным, что возникший разброд Земский Собор преодолел беспрецедентным решением — отправить всю Боярскую Думу “на богомолье”. И без нее выработалось первое общее постановление — не искать на царство иноземцев и “воренка”. Тут уж для Романовых открылась прямая дорога. К их партии примкнули родственники — Черкасские, Лобановы, Троекуровы, Михалковы, Вешняковы, Шереметевы. Поддержал их Троице-Сергиев монастырь, казаки, дворяне, купцы. После размежевания гражданской войны Романов устраивал всех еще и тем, что не принадлежал ни к одному лагерю, ни с кем не имел личных счетов. Его отца Филарета, казаки с уважением вспоминали по пребыванию в Тушино. Славу Филарету снискала и мужественная позиция в смоленском посольстве. И 7 февраля на заседании Собора предложения об избрании Михаила были поданы с нескольких сторон: от служилых г. Галича, от донского атамана Межакова, от келаря Троицы Палицына и калужского купца Судовщикова. Предварительное избрание состоялось. Делегатов распустили на 2 недели в свои города — “проведать”, поддержат ли кандидатуру их избиратели.

    21 февраля собрались снова, уже с боярами. И когда те опять заикнулись об иностранных принцах или отсрочках — надо, мол, самого Михаила привезти да посмотреть, “черная” часть Собора возмутилась. Заявила, что хватит тянуть волынку и заводить интриги. Окончательное обсуждение вынесли на Красную площадь, где собрались толпы народа, и они единодушно одобрили избрание Романова. В это время совершил свой подвиг костромской крестьянин Иван Сусанин — Михаил с матерью, выйдя из осажденной Москвы, уехали в Ипатьевский монастырь, и одна из шаек поляков, бродивших по стране, сделала попытку похитить новоизбранного государя, сорванную самопожертвованием Сусанина.

    А от Собора туда выехала делегация во главе с рязанским архиепископом Феодоритом. 14 марта, созвав костромичей, с чудотворной Федоровской иконой Богородицы пришли звать Михаила на царство. Инокиня Марфа, начавшая переговоры за 16-летнего сына, долго отказывалась. И, кажется, не для видимости. Россия была совершенно разорена, Марфа указывала и на печальную участь прежних царей: Федора Годунова, Лжедмитрия, Шуйского. Делегаты же убеждали ее, что “все люди Московского государства уже наказались от смут”. Объявляли, что если мать и сын откажутся, то Русь и церковь без царя окажутся в окончательном поругании от “поганых”, и Бог за это с Романовых взыщет. И после долгих уговоров наконец уломали. В стране началась новая династия.

    11. МНОГОЦВЕТНЫЙ МИР

    Ну а теперь давайте отвлечемся от России и взглянем, что же представлял собой остальной мир в начале XVII в. О, он был очень интересным и ярким, этот мир. Ведь ограниченные западноевропейцы, с какой-то стати вообразившие свою цивилизацию единственной и обуянные тупой жаждой всех переучивать, еще не успели нивелировать его по своим образцам, поэтому каждая страна была совершенно не похожа на другую.

    Если судить об уровне цивилизации по развитию искусства, литературы, философии, техники, промышленности, сельского хозяйства, то самым культурным государством тогдашней эпохи был, без сомнения, Китай. Вассалами императоров династии Мин являлись Корея, Вьетнам, Тибет, на всю Восточную Азию распространялась китайская литература, наука, философские системы. В стране была очень развита шелкоткацкая, бумажная, фарфоровая, горнодобывающая промышленность, производство хлопчатобумажных тканей, книгопечатание, выплавка металлов. Строились большие корабли, был изобретен водолазный скафандр, морские мины, скорострельные ружья, несколько типов пистолетов.

    Поощрялось просвещение. Человек, из какого бы сословия он ни происходил (кроме детей проституток и актеров), после сдачи экзаменов мог достичь высоких чиновничьих постов. Китай славился своими историками, врачами, поэтами, музыкантами, художниками. Уровень агротехники не шел ни в какое сравнение с европейским. Правда, крестьяне, хотя и свободные, были малоземельными, а 90 % вообще не имели земли и арендовали свои участки. Всю страну охватывала разветвленная административная система, для управления и учета налогов хозяйства делились на “десятидворки” и сотни дворов. Плодородие земель обеспечивалось сложнейшими ирригационными системами. Увы, в значительной мере процветание было уже эфемерным. Император превратился в номинальную фигуру, предаваясь лишь развлечениям, а фактически всеми делами заправляли придворные евнухи. Их “корпорация” достигала 100 тыс., бичом страны стали коррупция, протежирование, казнокрадство. Содержание государственного аппарата, строительство дворцов, дорог, плотин поглощали гигантские средства (и значительная часть уплывала “налево”). Росли налоги. А чтобы сэкономить, сотни тысяч людей сгонялись на работы в рамках трудовой повинности. Не в состоянии отрываться на эти повинности, да еще и платить подати, многие продавали жен и детей и бежали куда глаза глядят. Евнухи-инспекторы наводнили рудники, мастерские, рынки, надзирая за соблюдением мелочных правил, а по сути вымогая взятки.

    А на севере Ляодунского полуострова вдруг заявили о себе маньчжуры (чжурчжени). Это племя южнотунгусской группы, зависевшее от Китая, насчитывало около 100 тыс. чел. и для 150-миллионной страны, вроде бы, опасности не представляло. Но в конце XVI в. князь Нурхаци приступил к покорению соседних племен, инкорпорируя их в состав подданных и увеличивая свои силы. К 1609 г. число маньчжуров таким образом возросло до 500 тыс., и они прекратили платить дань Минам. Возникло новое воинственное государство.

    Японию из междоусобиц “периода воюющих государств” сумели вывести князь Ода Нобунанга и его преемник Хидэеси. Но после его смерти снова вспыхнула война за власть между сыном Хидэеси — Хидэери, и полководцем Токугава Иэясу, женатым на сестре Хидэеси. В решающем сражении при Сэкигахара победил Иэясу. Предводителей боровшихся против него кланов он казнил, многих сослал, конфисковав земли — больше половины поместий поменяли владельцев. В 1603 г. Токугава принял титул сегуна и перенес столицу в Эдо (ныне Токио). Во избежание новых междоусобиц у населения было изъято оружие, а всех дайме (аристократов) сегун собрал ко двору, чтобы были на виду. Каждый их них должен был год жить в Эдо, а на год мог отлучиться в свои владения, оставив в заложниках близкого родственника. Так начался сегунат Токугава (который и просуществовал до буржуазной революции 1867 г.).

    На территории Индонезии после распада империи Маджапахит возник ряд мусульманских султанатов — Аче, Бантам, Матарама, Тернате, Тидоре, а на о. Бали — 9 индуистских княжеств. Пару раз местные властители выступали против португальцев, даже изгоняли их. Но продолжалась вражда мусульман с индуистами, да и между собой все султанаты и княжества постоянно дрались, и европейцы быстро восстанавливали утраченные позиции. В Индокитае в результате восстаний Аннам (Вьетнам) разделился на два царства. Тринхов на севере, со столицей в Ханое, и Нгуеней на юге, с центром в Гуэ (объединиться им довелось только в XIX в., под французской оккупацией). А бирманская империя Таунгу достигла максимального размаха, ее владыка Бийиннаун покорил шанов, монов, Сиам (Тайланд). Однако вскоре тайцы взбунтовались, сбросили зависимость от империи, захватили и разграбили ее великолепную столицу г. Пегу.

    Индия представляла собой совершенно особый мир, который населяло более 20 народов — бенгальцы, маратхи, тамилы, телугу, каннара, малайяли, ория, кашмирцы, синдцы, раджпутаны. Ни мусульманские, ни европейские традиции еще не наложили заметного отпечатка на ее самобытную культуру. Ислам оставался религией некоторых правителей и их дружин, а большинство 100-миллионного населения придерживалось своих древних верований. Действовало множество грандиозных храмов, развалинами которых сейчас любуются туристы. Огромные потоки паломников стекались в эти святилища, чтобы пройти обряды поклонения Вишну, Шиве, Кришне, а жены с веселыми песнями при ликовании всей родни ложились на погребальные костры мужей, надеясь получить хорошее воплощение в следующей жизни.

    Еще приносились человеческие жертвы таинственной богине Дурге, а в разукрашенных эротическими скульптурами храмах Каджурахо жрицы и танцовщицы предлагали посетителям принести другую жертву, воплотив эти изображения в реальность. Да и вообще индийские нравы и даже моды были далеки от тех, которые нынче принято считать традиционными. Весь наряд индусов, как мужчин, так и женщин, составляла одна лишь набедреная повязка. Плюс тюрбан или платок на голове — от солнца. Сари являлось принадлежностью лишь знатных дам, да и то, перебрасываясь через одно плечо, оставляло вторую грудь открытой. А многочисленные наложницы владык прилюдно выступали в торжественных шествиях, прикрытые разве что драгоценностями. Но у каждого народа — свои вкусы и понятия, и нагота в Индии не считалась чем-то неприличным. Зато очень неприличным считалось, например, принимать пищу на глазах посторонних, особенно не принадлежащих к твоей касте.

    Вот это соблюдалось строго. Люди делились на “варны” — жрецов-браминов, воинов-кшатриев, крестьян-вайшьев, слуг-шудр. И на множество каст, куда попадали только по рождению. Разные касты не заключали между собой браков, отличались собственными нормами поведения и запретами. Существовали касты ремесленные, торгово-ростовщические, особые касты занимались транспортировками соли, зерна, хлопка — огромные обозы по 15–20 тыс повозок двигались через весь полуостров, и такие “поезда” считались неприкосновенными даже во время войн. Существовали и другие религии. Буддисты, секты джайнов, а в Пенджабе Гуру Нанак создал общину сикхов, и в начале XVII в. пятый Гуру Арджуна составил священную книгу сикхов “Ади Грантх”.

    Сельское хозяйство достигло очень высокого развития. Исследователи отмечают, что “по разнообразию культур, широкому применению удобрений, сложному севообороту, наличию обширного клина орошаемых земель земледелие в Индии стояло тогда на более высоком уровне, чем в большинстве европейских стран”. Обработка земли являлась повинностью — предписывалось обязательно засевать все площади, и треть урожая шла государству. Ясное дело, что крестьяне при этом жили не богато. Но ведь по индийским понятиям земное богатство почти ничего не значило. Главное было — прожить честно и достойно в надежде на будущее благоприятное перерождение.

    Империя Виджаянагар в XVI в. распалась, образовались самостоятельные государства Биджапур, Ахмеднагар, Бидар, Голконда, Мадура, Танджур, Джиндж, Бендур, Майсур, начавшие войны друг с другом. И войны масштабные. Походы армий по 100–200 тыс. воинов были по здешним меркам заурядным явлением. Использовались настоящие “живые танки” — боевых слонов одевали в стальные доспехи, к бивням крепили острые мечи, а в башенках на спине размещались легкие пушки. Эти войны, охватившие юг Индостана, способствовали усилению империи Моголов, основанной изгнанным из Средней Азии Бабуром. Особых успехов государство достигло при его внуке Акбаре Великом. Он сумел преодолеть внутренние распри, проявлял высокую веротерпимость, чем привлек к себе индусов, джайнов, сикхов. Отменил джизью, исламский налог на “неверных”, разрешил местные праздники, строительство храмов. Даже гарем его, состоявший из представительниц многих наций, пользовался куда большей свободой, чем в других мусульманских странах, а родня жен-индусок заняла видное положение среди знати.

    Акбар, будучи сторонником суфийских учений, считал возможным вообще реформировать ислам, приспособив его к традициям Индии — примерно так же, как в Персии возник шиизм. Поэтому шах присвоил себе высшую власть в вопросах веры и начал создавать некую синкретическую религию, объявив себя ее пророком. При нем получила развитие система джагиров — пожалований вельможам земель, иногда огромных областей. А джагириды, соответственно, формировали и выставляли по его требованию войска. Столицей шаха стал г. Агра на р. Джамне. Акбар говорил: “Правитель всегда должен стремиться к завоеваниям, иначе его соседи поднимут против него оружие”. И воевал он постоянно, захватив весь север полуострова Индостан, от устья Инда до устья Ганги. Но 1605 г. он умер, на престол сел его сын Джахангир, отвергший политику религиозной терпимости, и расширение государства сразу затормозилось.

    В Закавказье боролись Турция и Иран. Шаха Аббаса в 1605 г. поддержали кахетинцы во главе с царевичем Константином. Они были разгромлены, но отвлекли часть османских сил, и в битве под Суфианом персы разбили армию Минак-паши. Однако Турция постепенно преодолевала свою внутреннюю смуту. Мятежные черногорцы и албанцы обращались за помощью в Венецию, обещая перейти в ее подданство, вели переговоры с потомком византийских Палеологов герцогом де Невэром, но поддержки не добились и были подавлены. Ездил в Италию и лидер ливанских сепаратистов Фахр-эд-Дин. Растратил впустую массу денег, но тоже помощи не получил и принес повинную Порте в обмен на амнистию. Лжесултана Дели Хасана удалось схватить и казнить, переманив часть сторонников. А для окончательного усмирения восстаний в Анатолии выступило войско Мурад-паши. В мятежных селениях не щадили никого, за 3 года было казнено 65 — 100 тыс. После чего армия Мурада повернула на иранцев. Но Аббас снова применил тактику выжженной земли. Турки беспрепятственно дошли до Тебриза, нашли город разрушенным, а впереди и вокруг них лежала разоренная территория, где невозможно было пропитать войска. Мурад-паша вынужден был отступить, и в 1612 г. в Стамбуле был заключен мир, по которому восстанавливались границы 1555 г., делившие Закавказье пополам.

    В Африке разрушалась держава Сонгаи. Она в XVI в. достигла пика могущества, покорив Мали, Гану, долину Нигера. Процветали большие города Тимбукту, Дженне, Гао, являвшиеся центрами торговли, мусульманской науки и культуры, возводились дворцы, мечети, школы, где подвизались талантливые астрономы, математики, поэты. Из соседних областей в Сонгаи угоняли мужчин и женщин, обращая в государственных рабов — “дьогорани”, их объединяли в группы и давали участки земли, где они выращивали урожай для армии. Если сдавали недостаточно, серьезно наказывали. Благодаря этому содержалось 30-тысячное постоянное войско. Но богатства Сонгаи соблазнили марокканского султана, в нескольких походах он сокрушил это государство, разорил города, вывезя одного лишь золота 4,5 млн. фунтов. И хотя марокканцев удалось выжить партизанской войной, начались восстания дьогорани, страна хирела и разваливалась.

    Но их-за упадка Сонгаи стали возвышаться города-государства хауса к северо-западу от Нигера — Кано, Гобер, Кацин, Даура, Зария, Рано. Это тоже были крупные центры, не уступавшие Тимбукту. Кацин и Дауру называли “царями рынка”, Кано и Рано — “царями индиго”, Гобер — “царем войска”, Зарию — “царем рабов”. Усилилось и государство Борну к востоку от оз. Чад. Султан Идрис Алома вооружил армию огнестрельным оружием, покорял соседей, в зависимость от него попали и города хауса. В южной части современной Нигерии богатело и расширялось королевство Бенин. Посещавшие его европейцы писали о прекрасных зданиях, оживленных рынках. На высочайшем уровне здесь находилась обработка железа и бронзы, а бенинская бронзовая скульптура до сих пор славится у ценителей искусства.

    Весьма любопытные формы приняло государство Конго, где цари, как уже отмечалось, добровольно приняли крещение и присягнули португальским королям. Местная верхушка потянулась к европейской культуре. В моду вошли португальские наряды, при дворе был введен португальский этикет, цари стали королями, вожди племен — графами и маркизами. Выглядело это, наверно, потрясающе. Конголезские подданные, сверкая чуть прикрытыми телами, выращивали просо и бананы, плясали под барабаны, а чернокожая знать парилась в пышных камзолах, щеголяла кружевными воротниками, шляпами и шпагами, строила дворцы, церемонно танцевала на королевских балах со своими черными графинями и отправляла детей учиться в Лиссабон. Но за все надо было платить. И португальцы соглашались брать оплату рабами, требующимися для плантаций в Бразилии. В результате короли Конго разозлили покоренные племена, и от них отпала Ангола. Но Лиссабон вдруг поддержал ее борьбу за независимость — за разрешение основать там крепость Сан-Паулу-ди-Луанда. После чего передумал и объявил “мятежную” Анголу владением Португалии. Хотя это осталось только декларацией. Европейцы владели клочками земли на побережье, а во внутренние районы ездили лишь миссионеры. А в империю Розви, лежавшую восточнее, в междуречье Замбези и Лимпопо, и миссионеров не пускали, предпочитая убивать всех “белых”.

    В Америке испанцы распространили влияние до Флориды и Калифорнии, где основали г. Сан-Франциско. Но в прериях племена навахо, апачей, команчей, арапахов, чейенов оказали сопротивление. И случилось неожиданное. Европейские лошади, теряя в боях всадников, быстро дичали и плодились. И вскоре уже индейцы, отлавливая мустангов, превратились в отличных наездников. Лишили испанцев преимуществ в быстроте и маневренности и остановили их экспансию на север. Быт индейцев при этом тоже изменился — обретя коней, они сделали главным промыслом охоту за бизонами.

    Кстати, и в Европе XVII в. все государства отличались друг от друга, каждое имело собственное “лицо”. Допустим, много общего было между Францией и Испанией. В обеих странах могущество определялось сильной королевской властью, но полного территориального единства не было. Отдельные провинции, в Испании — Арагон, Кастилия, Каталония, Валенсия, Наварра, во Франции — Бургундия, Прованс, Лангедок, Дофине, Бретань, Нормандия имели свои законы, свои традиции, свои органы управления. В разных провинциях различались системы налогооблажения, устанвливались собственные таможенные барьеры, отличались даже языки и диалекты, и жители разных провинций часто не понимали друг друга.

    Как во Франции, так и в Испании существовало резкое сословное деление — дворянство, духовенство и “третье сословие”: все, не относящиеся к двум первым. Причем только оно платило подати, а дворянам в обеих странах запрещалось заниматься торговлей и промыслами. Но были и серьезные отличия. Во Франции “третье сословие” было совершенно бесправно. Закон защищал его лишь формально, и нищий дворянин мог запросто унизить или избить богатого торговца — если у того не было знатных покровителей. А короли, постоянно нуждаясь в деньгах на войны, любовниц и развлечения, выжимали из тех же торговцев и предпринимателей все соки. Но высшие судейские и чиновные должности тоже давали своим обладателям дворянские права — “дворянство мантии”, в отличие от “дворянства шпаги”. И французские монархи из-за той же нужды в деньгах широко развернули продажу должностей. Любых, от низших клерков до советников парламента (только следует помнить — во Франции Парижский и 6 провинциальных парламентов были не законодательными, а высшими судебными органами). Желающий получить должность, платил “вперед”, а потом государство “с процентами” возвращало ему взнос в виде жалования. Теоретически. Поскольку жалование платили крайне неаккуратно. Но ведь и сама должность давала возможности обогащения. И “коррупции” в нашем понимании во Франции не существовало — взятки были нормальным явлением.

    По этим причинам французская промышленность оставалась в зачаточном состоянии, а купцы и владельцы мастерских, поднакопив денег, предпочитали вкладывать их в покупку должностей. Внутренний рынок парализовывался многочисленными таможнями и пошлинами, внешний ориентировался только на предметы роскоши. А паразитарный чиновничий и судейский аппарат раздулся неимоверно. Но нужда правительства в деньгах не иссякала, и оно шло на ухищрения. Разделяло одну должность на две — что обесценивало ее. Или повышало “оклады” — должность становилась дороже, и требовалось доплачивать. Или выкупало у владельцев и уничтожало должности — создавая взамен новые, более дорогостоящие. В результате шла постоянная борьба правительства и бюрократической массы, сопротивляющейся таким нововведениям. Ну а простонародью, чтобы содержать и короля, и дворянство, и судейских, оставалось потуже затягивать пояса — налоги во Франции были самыми высокими в Западной Европе. И пределом мечтаний “черни” было накопить денег и купить низшую должность хотя бы одному ребенку.

    В Испании еще во время объединения страны Изабелла Кастильская подавила дворянскую анархию, сделав опору на милицию городов. Законы исполнялись не формально, а реально, горожане и сельские жители были куда более защищены, чем у французов, и дворянских хулиганств в помине не было — допустивший их серьезно рисковал свободой, а то и жизнью. Не знала Испания и такого всеохватывающего культа роскоши, и такой сексуальной распущенности, как во Франции — в обществе господствовала строгая религиозная мораль, и хотя, конечно, грешили, люди есть люди, но по крайней мере не напоказ, не в столь беспрецедентных формах и масштабах.

    Так, же, как во Франции, важное место занимали судейские — “летрадо”. Чиновники с юридическим и теологическим образованием освобождались от налогов и составляли очень мощную и влиятельную прослойку. Однако и до уродливой повальной торговли должностями Мадрид не дошел. И налоги были куда умереннее, чем в “веселой” Франции. Словом, жизнь в Испании оказывалась намного более уютной и благоустроенной. Но ее беда была в другом. Страна разбросала воинов-дворян по колониям, поэтому ее армия в значительной мере состояла уже из наемников. И на их оплату уходили богатства, выкачиваемые из Нового Света. А в экономике и финансовой системе место нидерландцев заняли итальянские банкиры, опутавшие королей долгами и высасывавшие из Испании прибыль.

    Совершенно непохожей на испанцев и французов была Англии. Почти вся аристократия тут погибла в междоусобицах Алой и Белой Розы. И образовалось “новое дворянство” — джентри. Разбогатевшие купцы и финансисты покупали землю и в соответствии с размерами владений получали титулы. Как и все нувориши, они были жутко тщеславными, всячески старались подчеркнуть свое положение — мужчины цепляли на себя рюши, кружева, перья, использовали дорогую косметику. Новое дворянство было не воинственным, смеялось над обычаями дуэлей, зато вводило в своих хозяйствах более доходные методы земледелия и скотоводства, не гнушалось торговли и ростовщичества.

    И сословия тут сформировались иные: “джентльмены” — остатки знати и джентри; бюргеры — состоятельные горожане; йомены — зажиточные крестьяне; и чернь — мелкие арендаторы, поденщики, батраки. Как поучал тогдашний мыслитель У. Гаррисон, “они не имеют ни голоса, ни власти в государстве, ими управляют, и не им управлять другими”. Но границы между сословиями были прозрачными, при изменении материального положения люди переходили из одного в другое. Армии как таковой в Англии вообще не было, король имел только личную гвардию в 200 чел. Вторжения извне должно было отражать ополчение — каждый экономически самостоятельный мужчина имел оружие и входил в структуры самообороны. А для войн за рубежом привлекались наемники — часто для этого просто устраивали облавы на бродяг, грузили их на корабли и отправляли воевать.

    Местная администрация была выборной. Главную роль в управлении графств занимали мировые судьи — они могли единолично выносить приговоры вплоть до смертных, на них лежал сбор налогов, организация ополчений, охрана правопорядка. Но жалования от казны они не получали, и руководящие должности были доступны лишь очень богатым гражданам. Исторически, в ходе склок и переговоров королей с вечно бунтовавшей знатью (когда она еще существовала), и попыток монархов опереться на города, возник двухпалатный парламент, ведавший утверждением законов и финансовыми вопросами. При Тюдорах такая “демократия” абсолютизму не противоречила — любой, высказавший мнение, отличное от королевского, был обречен. Лишь Елизавета предоставила парламенту делать, что вздумается, и он превратился в политически самостоятельный орган.

    И ее правление возвысило как раз джентри и купцов. Они обеспечивали себе благоприятные законы, а королева подыгрывала. Специалисты-эмигранты из протестантский стран, дешевая рабочая сила после “огораживаний” и приток капиталов от пиратства стимулировали появление промышленных мануфактур. Развивалась внешняя торговля. Соседи-французы были хитрыми дипломатами, но никудышними коммерсантами. И за участие в союзе против Габсбургов англичане упросили их составить протекцию в Стамбуле, чтобы султан дал Лондону такие же привилегии, как Парижу. После чего британцы быстро обошли “союзников”, и в дополнение к Московской возникла Восточная торговая компания. А потом Левантийская, Африканская, Марокканская. А для проникновения в Восточную Азию в 1600 г. была создана Ост-Индская компания, которой Елизавета дала на 15 лет огромные привилегии: право приобретать земли, право собственного суда, абсолютную монополию — попытка торговать с Востоком помимо компании влекла конфискацию кораблей и грузов. А всем подданным королевы запрещалось вмешиваться в дела компании. Сыграв на ненависти индонезийцев к португальцам, англичане заключила договоры с султанами Аче и Бантама, основав там фактории.

    Шотландия резко отличалась от Англии. Там взяли верх кальвинисты и, согласно своему учению, организовали совет пресвитеров, взявший под полный контроль юного короля Якова, сына Марии Стюарт, и диктовавший ему политические решения. Еще одну непохожую на других модель представляла собой германская империя. Точнее, официально она называлась Священной Римской империей Германской нации. Как уже отмечалось, она состояла из 350 образований: княжеств, архиепископств, вольных городов и т. п. 7 имперских властителей носили звание курфюрстов или князей-электоров — архиепископы Трирский, Майнцский, Кельнский, пфальцграф Рейнский, герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский и король Чешский. Именно они избирали императоров, хотя практически трон стал наследственным достоянием Габсбургов. Тем более что Габсбурги были и королями Чехии.

    Отношения внутри империи были совершенно запутанными. Допустим, король Дании являлся суверенным монархом, но одновременно был герцогом Голштинии и в этом качестве считался подданным императора. То же самое относилось к властителям Лотарингии, Испании, Польши. А сами Габсбурги, не в качестве императоров, а в качестве “юридического лица”, владели клочками земли в том или ином княжестве, и в этих землях считались подданными соответствующих князей. Никаких общеимперских органов управления, финансов, суда не существовало. Имелся лишь Имперский Сейм, без которого император не мог принять ни одного общегерманского закона. Но он являлся чисто “теоретическим” органом и никогда не мог прийти не только к соглашению, но даже и к рассмотрению какого-то вопроса. Потому что депутаты не могли договориться о старшинстве и ожесточенно спорили из-за этого.

    А следовательно, и Габсбурги не имели возможности провести хоть один закон, общий для империи. Германские князья, в том числе и католические, составляли вечную оппозицию императору, рассматривая каждую попытку централизации, как наступление на собственные “вольности”. И в своей политике Габсбургам приходилось опираться не на силы вассалов, а только на ресурсы своих личных владений. Им принадлежали Австрия, часть земель в Швабии, Шварцвальде, Эльзасе, Западная Венгрия и населенные славянами Силезия, Каринтия, Крайна, Горица, Моравия, Чехия. А ежели собственных сил не хватало, оставалось просить о помощи родственников, испанских Габсбургов.

    Объединяющим началом для обеих ветвей Габсбургов и Рима оставалась политика Контрреформации. Впрочем, тут надо уточнить, что кампания Контрреформации дала плоды весьма относительные. Она служила лишь пропагандистским знаменем для сплочения против “еретиков”, для деятельности иезуитов и инквизиции. Что же касается широко разрекламированного лечения внутренних болезней церкви и католического общества, то результаты оставляли желать лучшего. Разве что открытого беспредела, как при папах Борджиа и Медичи, теперь избегали. Французская церковь вообще не приняла ту часть решений Тридентского собора, где говорилось об исправлении нравов — понимая, что иначе она отпугнет от католицизма всю знать. По-прежнему католические короли раздавали в награду или продавали доходные аббатства, епископства, приходы. К примеру, богатый парижский адвокат Арно купил должности своим дочерям — Жаклина в возрасте 7,5 лет стала “матерью Анжеликой”, аббатиссой крупного монастыря Пор-Роял, а Жанна (“мать Агнесса”) в 5,5 лет возглавила аббатство Сен-Сир.

    В Риме творилось то же самое. Ведь папа по своему статусу мог для любого делать исключения из любых правил. В том числе и из решений Тридентского собора. И появлялись каноники, кардиналы, нунции, епископы, никогда не служившие в церкви. Они вели вполне светскую жизнь, окружали себя артистами, литераторами, поэтами. В XVII в., чтобы сделать карьеру в Риме, требовалось иметь иезуитское образование, принадлежать к какому-нибудь ордену (предпочтительно иезуитскому), обязательно играть в карты — в том числе и в папском дворце, и иметь могущественного покровителя — “падрони”. Верхушку римского клира продолжали удерживать семейства банкиров — после Медичи к лидерству выдвинулись дома Сакетти и Барберини. И сами папы вели себя в большей степени не как духовные, а как светские властители. Скажем, Климент VIII захватил и присоединил к владениям Феррару. В состав папского государства входило 15 крупных кардинальских поместий-управлений, что-то вроде губернаторств — их получали родственники и приближенные пап. В Риме возводились все новые дворцы и храмы. А могущество первосвященников в значительной мере исчислялось в денежном эквиваленте — подсчитано, что доходы “святого престола” в 1605 г. составляли 52 тонны серебра. Но и другие страны с духовным авторитетом пап считались все меньше. Когда Павел V в 1606 г. поссорился с Венецией и наложил на нее интердикт, венецианцы на это просто начхали.

    Все это происходило на фоне глубокого упадка Италии. Из здешних государств политическую самостоятельность сохранили лишь Рим, Венецианская олигархическая республика, герцогство Савойское и великое герцогство Тосканское. Остальные вошли в состав Испании или пристраивались в фарватер к более сильным державам. Экономика влачила жалкое существование, рынки наводнил экспорт, из торговли с Ближним Востоком итальянцев окончательно вытеснили англичане. Народ нищал, множились банды бродяг и разбойников. Но Италия оставалась финансовым центром Европы — так, за полвека состояния генуэзских банкиров выросли вчетверо при полном отсутствии былой генуэзской торговли. Оставалась Италия и “культурным” центром. Ее художники, архитекторы, скульпторы разъезжались по разным странам в поисках работы. А дворы итальянских вельмож служили законодателями моды, заражая другие государства, в первую очередь Францию, вкусами и нравами “эпохи Возрождения”.

    Ну а мелкие итальянские князья, как и их немецкие собратья, зачастую выбирали промысел “кондотьерри”. В ту эпоху в Западной Европе только Швеция начала создавать регулярные войска, а остальные государства вели войны дворянскими ополчениями и контингентами наемников. И кондотьеры за плату формировали и продавали заказчикам наемные армии, имея долю в их снабжении и трофеях. Солдаты таких армий представляли разноплеменный сброд, не знали даже знамени государства, за которое сражаются, а только знамя своего полка, поскольку завтра могли очутиться в другом лагере. И вели себя жесточайше, оставляя за собой разоренную пустыню, руины городов и селений с грудами трупов. Купив подобные полки, их старались поскорее выпихнуть на территорию противника — родины они не имели и грабили любую местность, где находились. Именно такие наемники в составе польской и шведской армий разгуливали и по России…

    12. ПРОБЛЕМЫ ЕВРОПЕЙСКИЕ

    Между прочим, многие обычаи Европы в описываемую эпоху показались бы нам не менее экзотическими, чем индийские или африканские. Например, у французского короля послы государей более низкого ранга, князей или герцогов, должны были целовать даже не руку, а колено. А когда французские и итальянские монархи играли свадьбы своих отпрысков, то нередко изъявляли желание лично присутствовать при брачной ночи или назначали свидетелей. Что объяснялось отнюдь не извращениями, а юридическими тонкостями. Другая сторона уже не могла отказаться от выплаты приданого под предлогом, что брак осуществился “не до конца”. По столь же весомым юридическим причинам королеву Франции во время беременности должны были неотступно сопровождать принцы крови, а если она рожала мальчика, принцев приглашали в спальню, предъявляя младенца и лоно матери, еще связанные пуповиной. И лишь после этого пуповина перерезалась, дабы исключить версии о подмене. Вполне нормальным явлениям была открытая продажа дочерей их родителями, в том числе и знатными. Скажем, Генрих IV купил таким образом своих фавориток д`Эстре и д`Антраг. Причем за д`Эстре отец с матерью запрашивали 6 тыс., а король мог дать лишь 4, и сперва ее приобрел де Гиз. На простолюдинок цены были, соответственно, меньше.

    Весьма утонченным проявлением чувств считалось хранить части тел покойных возлюбленных. Королева Марго коллекционировала забальзамированные сердца своих кавалеров, павших на дуэлях, в войнах, на плахе (в том числе и де Ла Моля и Коконнаса, воспетых Дюма — только в реальности это были не юнцы, а сорокалетние прожженые развратники и интриганы). И аббат де Рец пишет, что на склоне лет она “носила огромный вертюгаден (юбка на каркасе), весь облепленный карманами, и в каждом из них находилось в коробочке сердце ее покойного любовника… На ночь она вешала этот вертюгаден на крюк, которым запирался замок у изголовья ее кровати ”. Другие добывали себе палец или череп предмета воздыхания. А когда куртизанка Нинон де Ланкло родила девочку, вскоре умершую, высокопоставленный отец распорядился забальзамировать трупик и поставить в своем кабинете.

    В начале XVII в. “горячей точкой” Европы оставались Нидерланды, продолжавшие в союзе с Англией борьбу за независимость. Впрочем, когда мы представляем нидерландскую революцию в образе самоотверженных Тилей Улленшпигелей, у которых “пепел Клааса стучит в сердце”, это оказывается далеко от истины. Воевали штатгальтер Мориц Оранский и офицеры-дворяне, набрав армии из таких вот улленшпигелей, а правительство составилось из торгашей-олигархов. И Оранский для финансирования войны целиком зависел от тех же олигархов, ставивших собственные выгоды куда выше национальных. Когда испанцы осадили Антверпен и Брюссель, помощи эти города не получили. Потому что были конкурентами Амстердама. В итоге были взяты и разграблены. Несмотря на войну, голландские купцы вовсю продолжали торговать с Испанией, снабжая противника прибалтийским и русским хлебом, а взамен получая пряности для перепродажи в Германию.

    Ну и наконец, в разгар боевых действий, когда страна, казалось, должна была напрячь все силы на отпор врагу, ее торгашеская верхушка занялась созданием колониальной империи. Огромные эскадры в десятки кораблей адмиралов Ван Ноорта, Ван дер Хагена и др. устремились в Индийский океан. Попытка обосноваться в Индии оказалась неудачной, как и нападения на Филиппины и Малакку, но голландцы зацепились на Яве, Борнео, где местные правители сочли их союзниками против португальцев. А в 1602 г. возникла голландская Ост-Индская компания, фактически ставшая “государством в государстве”. Она могла заключать международные договоры, вести войны, казнить и миловать, иметь свою армию, флот. Даже точнее, сами Нидерланды превратились в некий придаток компании — почти все ее директора входили в правительство, поэтому ее деятельность поддерживалась силами государства, в то время как компания была государству не подотчетна и не подконтрольна.

    Теоретически создание компании оправдывалось войной против Филиппа III, а значит и против португальцев, его подданных. Но это оказывалось лишь “фиговым листком”. Материальные и финансовые ресурсы Нидерландов перенацелились на строительство флотов для колониальной экспансии, десятки тысяч солдат и матросов с сотнями пушек отправлялись за моря в то самое время, когда страна для “борьбы за свободу” выпрашивала субсидии и военную помощь у Англии. Война в Ост-Индии развернулась крутая, пленных не брали. Голландцы утвердились в Молуккском архипелаге, зверски истребив персонал португальских факторий. А когда потругальцы у Макао и испанцы у Манилы захватили 2 нидерландских корабля, экипажам пообещали жизнь, если примут католицизм. Они согласились, были перекрещены, а потом казнены. Зато иезуиты представили начальству доклады о количестве “обращенных еретиков”.

    Вдобавок голландцы принялись пиратствовать на коммуникациях, пошла охота за карраками — огромными, до тысячи тонн водоизмещения, трансокеанскими судами, курсировавшими раз в год между Филиппинами и Америкой и между Индией и Китаем. Захватив только одну из каррак, нидерландцы продали в Европе груз шелка и фарфора за 3,5 млн гульденов. Такие действия вызвали протесты во многих государствах, но директора Ост-Индской компании дали заказ знаменитому юристу Гуго Гроцию, и он написал трактат “О свободном море”. Который, кстати, стал основой и для всех последующих международных законов о судоходстве в открытом море и “призовом праве”. Но и со своими союзниками-англичанами, благодяря коим Нидерланды смогли устоять против испанцев, они в колониях не церемонились. Принялись теснить фактории британской Ост-Индской компании, нападали на ее суда или требовали убираться прочь, угрожая потоплением.

    В Англии в 1603 г. умерла Елизавета, и за неимением других наследников на трон взошел шотландский король Яков I, сын казненной Марии Стюарт. Он стал первым монархом Англии, Шотландии и Ирландии, и как раз Яков ввел термин “Великобритания”, хотя до фактического объединения было далеко, шотландские пресвитеры правили своей страной сами по себе. И положение Британии было тоже куда как далеко от “величия”. Несмотря на произошедший скачок в развитии промышленности и торговли, Англия была еще экономически слабой, аграрной страной, 80 % населения жило в деревне. Многие предприятия: печи для литья, промыслы углежогов, оставались весьма примитивными.

    Королевский флот составлял всего 40–50 кораблей. Предполагалось, что при угрозе войны он дополнится купеческими и пиратскими судами, но и тоннаж торгового флота был незначительным, треть товаров ввозилась на иностранных судах, в основном, голландских. И на рынках господствовал импорт — тоже голландский. В общем политика Елизаветы покровительства протестантам, сперва давшая выигрыш, обернулась бедствием: окрепнув, Нидерланды душили Англию. Ничего хорошего не принесла эта политика и внутри страны. Учение кальвинизма обрело много сторонникив, в Англии они называли себя пуританами, и пошел религиозный разброд. Причем кальвинизм был популярен среди купцов, “нового дворянства”, и пуритане теперь верховодили в разболтавшейся палате общин. И оказалось, что с Яковом связывают свои надежды разные конфессии. Католики — поскольку он был сыном католички Марии Стюарт, а пуритане — поскольку он прибыл из кальвинистской Шотландии.

    Король пробовал преодолеть раздрай по-хорошему, созвав Хэмптонкортский совет из представителей разных верований, чтобы найти компромисс. Ничего из этого не вышло. Пуритане подали “Тысячелетнюю петицию”, требуя отмены института священнослужителей и церковной реформы по своему образцу. Но Яков на себе знал, к чему привела такая реформа в Шотландии, и притязания отверг: “Вы хотите собрания пресвитеров на шотландский манер, но оно так же мало согласуется с монархией, как черт с Богом, тогда начнут собираться Джим с Томом, Уиллом и Диком и будут обсуждать меня, мой Совет, всю нашу политику”. В итоге король взял курс на “золотую середину”, на укрепление прежней англиканской церкви.

    Что не удовлетворило ни одно крыло оппозиции. Католики организовали “пороховой заговор” и попытались взорвать Якова вместе с парламентом. Их поймали и казнили — в Англии до сих пор очень весело празднуется эта казнь, с шутками и прибаутками граждане сжигают чучела “Гая Фокса”. Но и пуритане начали против короля широкую агитцию. Он ответил репрессиями, протестантов арестовывали, штрафовали, пороли плетьми, активистам отрывали уши (в Англии уши у преступников не отрезались, а именно отрывались). Многие бежали в Голландию, Шотландию. Во внешней политике Яков отказался от дальнейшей помощи Нидерландам и заключил мир с Испанией.

    Однако голландцы быстро нашли себе другого покровителя — французского Генриха IV. Это был один из самых популярных королей в истории Франции. При восшествии на престол он даже пообещал “курицу в каждом крестьянском котле по воскресеньям” — что для французских крестьян было недостижимой роскошью. Правда, курица так и осталась благим пожеланием, а голодные бунты кроканов на юге страны Генрих подавил без всякой жалости, перевешав мятежников. Но он выгнал испанских интервентов, присоединил к Франции несколько городов. И страна смогла отдохнуть после 30-летней резни. В Париже началось широкое градостроительство. Хотя двор Генриха по привычке напоминал военный лагерь. В Лувр запросто вваливались поставщики, маркитантки, солдаты, духовенство выражалось “как извозчики”, а дамы были из таких, что привыкли таскаться с войсками — сыпали площадной бранью и даже дрались на дуэлях из-за мужиков. Что считалось у кавалеров прекрасным зрелищем, особенно когда подруги ради пущего ажиотажа махались шпагами, разоблачившись до пояса.

    А сам Генрих, король-солдат, был идеалом французского дворянина: храбрец, гуляка и бабник, историки насчитывают у него 56 “официальных” любовниц без учета мимолетных связей. Привычки его остались солдатскими. Он ходил в рваной одежде, грязных сапогах. И точно так же, как большинство тогдашних дворян, терпеть не мог стричься и мыться. Придворный д`Обинье пустил шутку: “Настоящего дворянина находят по запаху”, и современники утверждали, что королевский запах “способен убить на расстоянии любого врага”. А фаворитка д`Антраг жаловалась, что от него “воняет падалью”. В своей политике Герних взял курс на борьбу против испанских и германских Габсбургов и охотно стал помогать голландцам.

    Но после долголетних войн казна Франции была пуста. Искали способы поправить дело. Например, чиновникам, купившим должности, разрешили передавать их по наследству, если будут платить особый налог, “полетту”. Другим способом стала женитьба короля, посватались к Марии Медичи. Медичи были одной из самых одиозных семей Европы. О таких ее представителях, как Козимо, Лев Х, Климент VII, Екатерина уже упоминалось. Другие были не лучше. Пьетро, дяд Марии, зарезал свою жену. Двоюродную сестру Марии, Изабеллу, наоборот, придушил ее муж. А великого герцога Тосканского Франческо Медичи, у которого Мария воспитывалась, женила на себе любовница Бьянка Капелла — она сперва приказала умертвить собственного мужа, а потом, чтобы привязать к себе герцога, притворилась беременной. Купила “на корню” трех неродившихся детей у беременных простолюдинок, двое младенцев оказались девочками, а мальчика Бьянка предъявила, как своего. Всех свидетелей аферы, включая матерей и лишних детей по распоряжению герцогини удушили.

    Но Медичи были главными банкирами Европы, Франция задолжала им 1 млн 174 тыс экю. И сторговались на приданое в 600 тыс.: 250 в счет долга, а 350 наличными. Фаворитку д`Эстре, ждавшую от Генриха очередного ребенка, сторонники брака отравили. А у прежней жены Марго купили согласие на развод в обмен на свободу и пожалования богатых владений. И экс-королева доживала век частным лицом, окружила себя музыкантами, поэтами и на старости лет тащила всех подряд в свою постель. Но во Франции это считалось нормальным, и де Рец писал: “Если не считать ее безудержного стремления к любовным утехам, она была весьма благоразумной”.

    Генрих женился на красавице Марии. Хотя тогдашние понятия красоты очень отличались от нынешних. Д`Алинкур, восхищаясь Марией, делал упор на “высокомерный взгляд”, “лицо с крупными чертами и двойной подбородок”. А на полотнах примазавшегося к королеве Рубенса, художника и испанского шпиона, мы видим у нее то, что сейчас назвали бы ярко выраженным целлюлитом. Она стала исправно рожать королю детей, которые росли вместе с побочными — при дворе их называли “стадо”. Но к мужу Мария относилась холодно. Потому что приехала с собственной любовницей Леонорой Галигаи. К тому же итальянская знать, в отличие от французской, переняла от арабов обычай мыться, и как раз Мария ввела в Париже моду поливаться духами, чтобы заглушить “дворянские” запахи супруга.

    Еще одной ее особенностью оказалась патологическая жадность, она принялась всюду скупать драгоценности. И на крестинах первенца на ней было платье с 32 тыс. жемчужин и 3 тыс. бриллиантов. В котором, по словам очевидцев “королева походила на башню и передвигалась с большим трудом”. А чтобы покрыть расходы, заработала “фирма”: Леонора принимала взятки, а Мария за это устраивала пожалования, награды, подряды. В 1605 г. только 15 таких сделок принесли им 2 млн ливров — при бюджете Франции 20 млн. Третьим членом “фирмы” стал итальянский проходимец Кончино Кончини, коего ради дворянства женила на себе Леонора и протащила ко двору.

    Между тем в Европе возник еще один очаг конфликта. Когда Венгрия и Чехия предложили корону Габсбургам, были оговорены сохранение прав протестантской церкви, сословных выборных органов, самоуправления городов. Но императоры были ортодоксальными католиками и стремились к централизации власти. Противоречия достигли пика при Рудольфе II. Он был воспитанником иезуитов, опирался на помощь Испании, а свою столицу перенес в Прагу — более красивую и богатую, чем Вена. Чехию, Моравию, Австрию наводнили иезуиты, советниками Рудольфа стали испанские послы. Прежние договоренности были отброшены, реформатские вероисповедания запрещались под угрозой конфискации имущества, урезались права сословий, без разрешения короля не дозволялись их областные съезды и собрания, зажимались права городов, их земли изымались в казну, а власть Габсбургов в Чехии была провозглашена не выборной, а наследственной.

    После чего Рудольф затеял проверку секуляризации церковных земель в Венгрии. И то, что нахапали там дворяне в период Реформации, стал отбирать. Однако венгерские магнаты были людьми горячими, шутить вопросами о своей собственности не привыкли и взялись за сабли. Их немедленно поддержал король родственной Трансильвании Иштван Бочкаи. Принялся собирать отряды бродяг, эмигрантов, гайдуков-разбойников и натравливал их на владения Габсбургов. А поскольку Бочкаи был вассалом Порты, то вмешались и турки. Началась та самая война, в которую на стороне Рудольфа сдуру вмешался и польский король Сигизмунд III.

    В Англии Яков I продолжал выправлять перекосы Елизаветы. Искоренял пиратство, взял курс на развитие национальной промышленности, запретив вывоз необработанной шерсти, пробовал дисциплинировать парламентариев. Но его подданным это, как и нормализация отношений с Испанией, очень не нравилось. Парламент встал в оппозицию и старался доказать, что король должен зависеть от него. Открыто выступать не осмеливался, но урезал финансирование. Якову с помощью своего фаворита герцога Бекингема приходилось изыскивать другие денежные источники: учреждались и продавались монополии, патенты на титулы, вводился правительственный надзор за производством со штрафами за нарушения. Все эти меры, в свою очередь, вызывали озлобление и противодействие купцов и предпринимателей. Хотя многое в общем-то и им шли на пользу. Например, введение королем пошлин на импорт не только пополняло казну, но и ограждало рынок от конкурентов. Яков активизировал и колониальную политику. Права английской Ост-Индской компании он подтвердил, и не на 15 лет, как Елизавета, а навечно.

    А в 1606 г., нуждаясь в деньгах, поступил примерно так же, как папа Александр Борждиа — поделил Америку по 40-й параллели, продав право собственности севернее этой линии Плимутской купеческой компании, а южнее — Лондонской. Колониальную политику намеревался вести и Генрих IV. Французы еще в 1540 г. провозгласили “вице-королевство Канады, Ньюфаундленда и Лабрадора”, но все его “население” не превышало 200 рыбаков, ловивших треску у Ньюфаундленда, и торговцев, выменивавших пушнину у алгонкинов, гуронов и атапасков. Генрих для более интенсивного освоения новых земель создал компанию Канады и Акадии. В Северной Америке стали возникать постоянные поселения. В 1607 г. Лондонская компания основала колонию Вирджиния с центром в г. Джеймстаун. В первую зиму колонисты чуть не погибли от голода, и спаслись лишь благодаря помощи индейцев. Для укрепления дружбы переселенец Рольф даже женился на индейской “принцессе” Покахонтес. В 1608 г. французы основали г. Квебек. А британские пираты, которых на родине теперь не жаловали, устроились на Бермудских островах.

    Но в Европе ситуация обострялась. Австрийский эрцгерцог Матвей, брат императора, во владения которого то и дело вторгались венгры, нашел выход из положения и заключил с Иштваном Бочкаи сепаратный мир. Рудольф II их договор опротестовал. Братья поссорились. И Матвей стал собирать всех недовольных под свое крыло. Заключил соглашения с протестантами, с австрийскими, моравскими и венгерскими сословиями, обещая признать их вольности и свободу вероисповедания. Чешские сословия схитрили, предъявив Рудольфу ультиматум. И он, чтобы не потерять последних союзников, наобещал им то же самое. Началась гражданская война.

    Генрих IV счел ситуацию благоприятной и сколачивал мощную антигабсбургскую коалицию. Заключил союзы с Венецией, Турцией, венграми, голландцами. Установил дружбу с герцогом Савойским и Швейцарскими кантонами, создав таким образом “пробку” между владениями германских Габсбургов и испанских в Северной Италии. Договорился о совместных действиях с Данией, Швецией, а также с протестантскими князьями Германии, выставляя себя защитником “исконной немецкой свободы”. И в 1608 г. эти князья создали Евангелическую унию во главе с пфальцграфом Рейнским Фридрихом. Встревоженные католические князья объединились в Католическую лигу, лидером которой стал герцог Баварии Максимилиан.

    Но Рудольфа это не спасло. Войну с братом он проиграл, и в Линце они заключили договор, по которому Рудольф отказался в пользу Матвея от престола Австрии, Венгрии и Моравии, а на престоле Чехии назначил его своим наследником. Поражением императора воспользовались и чехи. Потребовали официально подтвердить обещания, которые он им надавал, пригрозили восстанием, и вынудили его издать “Грамоту величества”, предоставлявшую свободу вероисповедания и сословного самоуправления.

    Испанского короля Филиппа III кризис в Германии и нарастание опасности со стороны Франции подтолкнули к прекращению войны в Голландии. В 1609 г. с ней было заключено перемирие на 12 лет. Причем голландцы не забыли включить в договор право “вести торговлю” с португальскими колониями в Ост-Индии. И настояли на закрытии устья р. Шельды. Что привело к разорению Антверпена и дальнейшему возвышению Амстердама. Возникло независимое государство, Соединенные Провинции с республиканским устройством. Военная власть в стране принадлежала штатгальтерам из дома Оранских, а законодательными и финансовыми вопросами ведали Генеральные Штаты с представителями от 7 провинций. Впрочем, нидерландская “демократия” была весьма относительной. Избирательными правами пользовалась лишь верхушка населения, а доступ в Генеральные Штаты и штаты провинций имели лишь 2–3 тыс. чел. — сформировалась замкнутая правящая каста “регентов”

    И до внутреннего мира в “освободившейся” Голландии было далеко. Сразу развернулась политическая борьба между Оранскими и олигархами, между “унитаристами” — сторонниками государственного объединения, и “провинциалами”, стоявшими за полную автономию провинций. Дополнилось это религиозными склоками между гомаристами (фанатиками-кальвинистами, требовавшими власти пресвитерам), арминианами (отрицавшими предопределение), анабаптистами и т. п. Подавляли и тех, и других, и третьих. И не менее жестоко, чем это делали испанцы. Даже одного из лидеров революции и основателей государства Ван Олденбартенвельта отправили на плаху вместе со сторонниками.

    А Генрих IV готовился развязать новую, общеевропейскую войну. Но его семейная жизнь превратилась в сущий ад. Мария устраивала ему скандалы как частные, по поводу его любовных связей, так и политические, требуя изменить курс и искать сближения с Мадридом и Римом. Правительство ломало голову, не отослать ли королеву назад в Италию, однако дело упиралось в невозможность вернуть приданое. И абы женушка отвязалась, Генрих шел на уступки. Не глядя утверждал все, о чем она хлопотала за взятки. Делал более чем щедрые пожалования ее любимице Леоноре. Согласился обручить двухлетнего Людовика с испанской инфантой. И разрешил въезд во Францию иезуитам — которые принялись вместе с королевой плести интриги… Покатилась череда бунтов, покушений на короля и заговоров. В них полезла даже его фаворитка д`Антраг, ее родные возмечтали с помощью испанцев убить Генриха и возвести на престол сына от нее. Опасаясь за свою жизнь, король вынужден был спать не дома, а в Арсенале. Заговоры раскрывали, “мелочь” казнили, но высокопоставленные лица оставались неприкосновенными. А у осужденной д`Антраг Генрих сам валялся в ногах, умоляя принять помилование и освободив ее близких.

    Он уже собирал армию и готовился к походу. Но вызрел еще один заговор. Во главе с королевой. И интрига была сплетена так умело, что многие участники не догадывались, на кого работали — д`Антраги полагали, что опять на своего бастарда. Мария Медичи настояла, чтобы Генрих перед отъездом на войну короновал ее — а то мало ли что? 13 мая 1610 г. состоялась коронация, а 14 мая король был убит фанатиком Равальяком. Убийцу поспешили казнить поэффектнее — сожгли серой кисть руки, под восторженный рев толпы раздирали тело калеными щипцами, заливая в раны жидкий свинец, и разорвали на части лошадьми. А свидетелей, случайно узнавших, с кем был связан Равальяк, убрали. Некую д`Эскомай “за клевету” отправили в пожизненное заточение, прево из Питивье “удавился в камере”. Началось правление Людовика XIII при регентстве Марии.

    Точнее, правление Марии. Людовик и отец любили друг друга, поэтому мать старшего сына презирала, отдавая симпатии младшему, Гастону. В то время в Европу самым естественным средством воспитания детей считалась плеть. А уж Людовику перепадало гораздо чаще, чем сверстникам. Впервые его жестоко высекли в два года, “потому что был упрям”. Повторялось это регулярно, и через 2 недели после того, как стал королем, он был “бит плетью по специальному указанию королевы-регентши, его матери”. Когда же при встрече мать, по этикету, склонилась в реверансе, мальчик попросил: “Я бы предпочел, чтобы мне не делали столько реверансов и не били плетью”. Впрочем, он и впрямь рос со странностями. То укусил даму из свиты, то запустил пикой в горло пажу. Но такое прощалось, говорили, что это признаки настоящего властителя. А неприязнь к матери он перенес на весь женский пол, стал заглядываться на мужчин.

    Война с Габсбургами, конечно же, как началась, так и кончилась. И приободрившийся Рудольф II решил возобновить борьбу с братом и реформатами, пригласив наемников из Пассау. Чехи встревожились и обратились к “доброму” Матвею. Он не заставил себя упрашивать. Сумел убедить папу и Мадрид, что твердолобому Рудольфу на троне все равно не усидеть, и те согласились на низложение. Войска Матвея двинулись на Прагу, его брат отрекся, и он короновался чешским королем и императором. После чего… начал вести себя точно так же, как Рудольф, забыв все обещания и закручивая гайки протестантам и сословным самоуправлениям.

    Но французская опасность для Габсбургов исчезла. Вместе с Марией Медичи к государственной кормушке дорвались ее фавориты. Кончини стал маршалом, обершталмейстером, первым министром, наместником Пикардии, губернатором Амьена. Леонора Галигаи (д`Этуальписал: “Эта важная персона выучилась писать четыре года назад, но не была особенно сильна в этом”) урвала маркизат Анкр, губернаторства Перонна, Руа, Мондидье — а по французским законам губернаторы получали в свою пользу пошлины, значительную часть налогов и т. п. Хапала и сама Мария. Брала процент “на булавки” со сделок по продаже должностей, вымогала “подарки”. Или вводила дополнительный налог на город или провинцию — местные органы протестовали, а королева соглашалась отменить налог за определенную сумму “на безделушки”. Откладывала “на черный день”, скупала бриллианты — за 1611-13 гг ее личные траты составили 9,6 млн ливров.

    Однако придя к власти, Мария Медичи получила мощную оппозицию в лице принцев крови. А их во Франции было много, поскольку побочных отпрысков королей тоже признавали “законными”. И теперь все эти Суассоны, Конти, Конде, Гонди, Жуайез, Гиз, Невэр, Вандомы и др. претендовали на первенство в регентском совете. Королева решила их ублажить и принялась раздавать кому денежные пожалования, кому губернаторства Но у принцев эти подачки лишь разожгли аппетиты. Они почувствовали слабость власти и принялись шантажировать Марию, требуя новых выплат. Каждый окружал себя свитой в 100–200 вооруженных дворян, грозил выйти из повиновения. Завидовали, кому перепало больше, ссорились. В узкой улочке встретились кареты Конде и Суассона — без них самих, но кучера поругались, кто должен уступить дорогу, и из-за этого рассорились принцы. Гиз пробовал помирить, но оба решили, что он лезет не в свои дела и объединились против него. Чуть не дошло до уличных боев, правительству пришлось вооружать парижское ополчение и перекрыть улицы.

    А посол Флоренции Аммирато доносил: “Герцог Невэрский, который находится сейчас в своем губернаторстве в Шампани, просит у Ее Величества крупную сумму, чтобы заплатить долги, но неизвестно, получит ли он ее. И неудивительно, если он взбунтуется по этому поводу, потому что он ничего не получил, когда давали всем”. И королева платила. По 200, 300, 500 тыс. На Рождество в Лувр выстроилась огромная очередь из 6 тыс. дворян. За “подарками”. Только в 1611 г. на подобные выплаты ушло 4 млн ливров (20 % бюджета). В итоге картина Рубенса “Доброе правление времен Регентства” воспринималась, как пародия. Мария быстро развалила и растранжирила все, что было создано и накоплено при Генрихе IV.

    Ну а Голландия, не отвлекаясь больше на “освободительную борьбу”, сконцентрировала все усилия на колониях. В ходе этой экспансии совершались и открытия — в 1606 г. Виллем Янц обнаружил Австралию. Но пустынный континент, где нечего было грабить, европейцев еще не заинтересовал. Зато вокруг Индонезии шла драка. Все против всех — голландцы, англичане, испанцы с португальцами. Снова для индийского, малайского, китайского судоходства вводились системы платных “лицензий”. Но с португальскими лицензиями не считались голландцы и англичане и корабли с такими лицензиями грабили и топили. Соответственно с английскими не считались голландцы и португальцы, а с голландскими — англичане и португальцы.

    Голландская Ост-Индская компания, за которой стояли ресурсы всего государства, одерживала верх. И англичане, не в силах ей противостоять, решили закрепиться в Индии. В это время империя Моголов по мере продвижения на юг соприкоснулась с португальскими колониями, угнездившимися по всему побережью: Гоа, Диу, Даман, Сурат, Сангаон, Хугли. У Моголов флота не было, бороться за моря они не могли, и пришлось договариваться — например, отстегивать португальцам за разрешение морского проезда мусульманских паломников в Мекку. И когда вдобавок к португальцам появились англичане, им сперва отказали. Но в 1612 г. корабли британской Ост-Индской компании разбили у Сурата португальскую эскадру, падишах Джахангир пришел к выводу, что такой союзник может быть полезен, и дал разрешение на создание в Сурате их фактории. Так началось проникновение англичан в Индию.

    13. КРУГОМ ВРАГИ…

    Почти все описания Смутного времени завершаются изгнанием поляков из Москвы и избранием царя. А дальше, вроде, все пошло путем… Нет. Это была нижайшая точка падения России на всем промежутке от 1237 до 1917 г. Тысячи населенных пунктов обратились в пепелища, уцелевшие жители разбрелись кто куда. Даже на более благополучном севере в 15 уездах из 37.750 крестьянских дворов 3.609 стояли заброшенными. Во многих местностях не пахали землю — не было лошадей, семян, работников. Да и какой смысл растить хлеб, если все равно ограбят? Поголовье скота упало. В России царил голод. От разлагающихся трупов, “осадных сидений”, плохого питания начались эпидемии.

    По инициативе игумена Троице-Сергиева монастыря Дионисия обитель устроила в своих слободах странноприимные дома и больницы, давала приют калекам и беженцам, обеспечивала их работой, одеждой, питанием, лечила хворых, а монахи по окрестностям собирали и хоронили покойников. Один из них писал: “Мы сами с братом Симоном погребли 4 тясячи мертвецов, потом по приказу архимандрита отправились по селам и деревням и за полгода погребли по смете более 3 тысяч”. Некоторые исследователи полагают, что население страны сократилось на треть, другие считают — на четверть.

    Сожженная Москва только начинала отстраиваться — люди жили в землянках, шалашах, рубили первые избы. Но прежде москвичи кормились ремеслами и торговлей, а теперь торговли не было, и возвращались немногие. О состоянии государства говорит хотя бы то, что Михаил Федорович, отправляясь в столицу, распорядился к его приезду привести в порядок Золотую палату и жилые помещения для себя и матери. Бояре отвечали, что успеют приготовить лишь несколько комнат, да и то “скоро нельзя” — кремлевские дворцы стояли без крыш, полов, окон, мебели, а отремонтировать их не было ни средств, ни мастеров. А в Ярославле царь застрял из-за отсутствия подвод. Нашли только для самого монарха, а все сопровождающие его лица должны были идти пешком.

    И со всех сторон — враги. Молодой шведский король Густав II Адольф был одним из лучших подководцев Европы. Взойдя на трон, начал реформы армии, чтобы еще выше поднять ее боеспособность. Перевооружал новейшими мушкетами и пушками, формировал кадровые полки, привлек к службе дворянство, даровав ему большие привилегии — беспошлинную торговлю, полицейскую и судебную власть над крестьянами. Шведы продолжали покорять Северо-Запад. Были взяты Гдов, Порхов, Ивангород, Старая Русса. Шведы и наемники вели себя примерно так же, как привыкли в любой завоеванной стране. Голландские послы, посетившие эти края, застали в некогда богатой Старой Руссе пожарища, руины церквей и монастырей. Писали: “Жители были умерщвлены, и все окрестные города опустошены”. Губернатор Делагарди ставил во всех городах отряды и двух начальников — шведа и русского, но русскому гарнизон не подчинялся. Была предпринята вторая попытка захватить Псков. Но горожане по-прежнему покоряться “немцам” не желали и врага отбили. Изгнали захватчиков и из Тихвинского монастыря, где находилась знаменитая Тихвинская икона Богородицы, по преданию написанная самим Св. апостолом Лукой. Здесь народ поддержал избрание Михаила Романова, а когда шведы заявились в обитель, намереваясь пограбить, люди восстали, создали ополчение, нанесли поражение неприятельскому отряду на р. Усть и вышвырнули из монастыря.

    Польские гарнизоны стояли в Вязьме и других западных городах. Лисовский с 2,5 тыс. рейтар безобразничал на Псковщине. Ширяй с украинцами разграбил Вологду. По стране бродили и более мелкие отряды поляков, запорожцев и “воровских казаков”. А Сигизмунд III о мире слышать не хотел. После прошлых неудач собрать “рыцарство” ему было трудно. Но эмиссары короля призвали удачливого запорожского гетмана Сагайдачного, совершившего еще один морской рейд и разграбившего Кафу. Запорожцы вторглись крупными силами, взяли Козельск, Болхов, Перемышль и нацелились на Калугу.

    Что касается Крыма, то почти все Смутное время Россию отчасти выручали турецко-иранская и турецко-польская войны, куда отвлекались контингенты татар. Но в 1612 г. с шахом был заключен мир, и орды крымцев привычно рванули за добычей на север. Прежних оборонительных систем не существовало, гарнизоны крепостей, казаки и дворяне ушли с самозванцами, земскими ополчениями, кто сгинул, кто служил в другом месте. И загоны хищников действовали беспрепятственно. Вся южная окраина, заселенная при Федоре и Годунове, окрестности Воронежа, Оскола, Белгорода, снова превратились в пустыню. Степняки проникали к Туле, Рязани, Белеву, Одоеву, Данилову. И жители, жаловались, что татары “живут у них без выходу”. Сколько народу угнали в полон, неизвестно. Одни оценивают в 50 тыс., другие в 200 тыс.

    К набегам присоединились и ногаи. Был полностью истреблен и сожжен Саратов. Правда, астраханскому воеводе Хворостинину удалось нанести им поражение и пленить князя Джан-Арслана, но бунтовали и черемисы, мордва, чуваши. Одним хотелось пограбить, другие восставали из-за того, что не стало центральной власти, способной их защитить от произвола местных начальников — в Смуту руководящие посты часто захватывали не лучшие кандидатуры. Колобродили и волжские казаки. В отличие от донских, они не представляли этнической или организационной общности, а были почти сплошь “воровскими”, из вольницы, разбойничавшей на этой речной магистрали, или “кормовых казаков”, т. е. матросов, очутившихся без работы в портовых городах.

    На Кавказе после того, как самая буйная вольница схлынула с “царевичем Петром”, остались более дисциплинированные стрельцы и казаки во главе с терским воеводой Петром Головиным. И продолжали удерживать рубежи и служить России (порой уже неизвестно какой). Без надежды на помощь сами принимали решения и пытались лавировать в здешней политике. А она была сложной. Очищая от турок Восточное Закавказье, шах Аббас решил попутно подмять и Дагестан. В 1607 г. послал отряд на Табасаран, что вызвало столкновения с горцами. Тогда шах стал готовиться более тщательно. Опорную базу организовал в Дербенте, куда переселил верных ему тюрок-надаров, а на местных суннитов начал гонения. Шамхал Тарковский совсем недавно присягал туркам, помогая им громить Койсинский и Сунженский остроги, но теперь дагестанцы забеспокоились — действия Аббаса в Закавказье и Дербенте показывали, что речь идет не о покровительстве, а о порабощении. И правители Тарков Гирей и Ильяс Сурхановы обратились к русским, опять просясь в подданство, только бы помогли. Ну а что мог сделать Головин? Обнадеживал, вел переговоры, слал доклады в Астрахань. И готовил к обороне собственную крепость. Но предпринятый персами в 1611-12 гг поход в Дагестан провалился, они увязли в боях за горные селения и отступили.

    В Сибири возникли свои проблемы. Русская Смута и здесь аукнулась восстаниями. Кодская княгиня Анна с обдорским князьцом Василием взбунтовали несколько хантских родов, осадили Березов, но в бою были рассеяны. Анна не унялась, стала сколачивать союз с князьцами Чумеем, Кеулом и Таиром Самаровым, устанавливать связи с иртышскими татарами, тюменскими и туринскими хантами. Но и у русских нашлись доброжелатели, предупредили. И власти сумели предотвратить выступление, внезапным рейдом арестовав главных заговорщиков. Много неприятностей доставляла славившаяся крайней жестокостью “юрацкая кровавая самоядь”, нападала и на русские, и на остяцкие селения, разбойничала по дорогам, охотилась за судами в Обской губе. Бывало, что служилые в острожках и городках по несколько дней “сидели от самояди в осаде”.

    Впрочем, с такими трудностями справлялись. Освоение Сибири продолжалось даже в смуту. Землепроходцы, действующие из Мангазеи, в 1607 г. заложили при впадении р. Турухан в Енисей Туруханский острог, построили Инбацкое зимовье. Позже экспедиция “торгового человека” Кондратия Курочкина обследовала фарватер Нижнего Енисея, совершила плавание на Таймыр. Причем шел он уже по известному, проторенному ранее маршруту. Продвигаясь на юге, русские землепроходцы встретились с новым для себя народом — могнолами. И установили с ними неплохие отношения, при Шуйском в Монголию отправилось русское посольство, а в Москву монгольское. Провели переговоры о торговле, о взаимопомощи, о “размежевании” податей, которые те и другие берут с местных племен. Но монголы не были политически едины. В эти же годы у них разгорелась внутренняя борьба, и отделилась западная ветвь, ойраты (калмыки). Четыре племени — торгоут, дербет, горос, хошут, покинули прежние кочевья и начали мигрировать на запад. Они были куда более многочисленны, чем другие сибирские народы, каждое племя — десятки тысяч кибиток. Были отлично организованы и вооружены. Калмыки начали появляться у русских сибирских форпостов, произошли первые столкновения.

    А из Москвы, пользуясь Смутой, сбежал сын Кучума Ишим. И принялся поднимать жителей Сибири против русских, разнося слухи о крушении Московского государства. В 1608 г. его подручный Урус-мурза совершил налет на Тюмень, погромил хозяйства служилых и два юрта местных татар. В погоню за ними отправился атаман Дружина Юрьев с отрядом казаков, “служилой литвы” и татар, догнали за Исетью, разгромили и отбили полон. Но дальше “кучумовичи” породнились с калмыками — и вот тогда-то заполыхало в полную силу. К их союзу примкнули енисейские киргизы, “кузнецкие татары”. Нападения пошли постоянно. Деревни и мелкие острожки горели и погибали вместе с защитниками. Более крупные города кое-как отбивались. Хотя с другой стороны, эта угроза помогла сплотить вокруг русских тех же хантов, манси, иртышских и обских татар, не ожидавших для себя от “кучумовичей” и ойратов ничего хорошего. И поддержка “ясачных” во многом способствовала успешной обороне.

    Новый фронт мог возникнуть даже на Севере. Один из палачей Москвы, капитан Маржерет, вовремя уехавший в Европу, вместе с несколькими английскими офицерами подкатывался к британскому королю Якову I с проектом послать эскадру в Архангельск и захватить “бесхозные” районы России. Другой авантюрист, Штаден, обращался с подобными предложениями к германскому императору Рудольфу II, королям Дании и Швеции, высчитывая, сколько для этого надо кораблей, пушек и солдат. Аналогичные планы обсуждались при испанском дворе. Однако Яков был мудрым и взвешенным политиком, и авантюру отверг, хорошо понимая, что даже призрачная удача поссорит англичан с русскими и не окупит выгод, которые Британия имела от торговли.

    Тем не менее было сделано несколько попыток самим проникнуть в Сибирь. В 1607–1608 гг Гудзон по договору с английской Московской компанией совершил два плавания, но не смог пробиться через льды. После чего он перешел к голландцам и предпринял третью экспедицию в Карское море. Его команда испугалась суровой погоды, взбунтовалась, а на обратном пути судно отнесло к Америке, где Гудзон открыл новую бухту — место будущего Нью-Йорка. Испанского Филиппа III возможность захвата русского Севера заинтересовала. Но очень уж не с руки получалось, весь путь туда пролегал мимо протестантских государств и оказывался под потенциальными ударами англичан, голландцев, датчан и шведов. Императору Рудольфу из-за войн с братом было не до того. А шведы, как уже отмечалось, пробовали подчинить Север ультиматумами и воззваниями, но применить силовые меры не могли — кораблям пришлось бы идти мимо Норвегии, а она принадлежала враждебной им Дании.

    Тем не менее, и без северного фронта Россия очутилась в кольце врагов. Да и внутренний развал давал себя знать. “Казанское государство” во главе со своим лидером дьяком Шульгиным кочевряжилось и торговалось, пыталось сохранить некую самостоятельность и отказывалось присягать Романову. Не признала царя и Астрахань с Лжедмитрием IV — она в период безвременья разбаловалась и привыкла никому не подчиняться. А Заруцкий старался раздуть новый пожар Смуты. Он со своими отрядами разграбил Коломну и ушел добывать “воренку” Рязань. Был отражен воеводой Михаилом Бутурлиным, но захватил слабее укрепленный г. Михайлов. Сюда к нему стекался всякий сброд, и под знаменами “царевича Ивана Дмитриевича” набралось 3 тыс. чел. Сперва решили взбунтовать крестьян, призывая их громить поместья. Но вскоре и крестьян совершенно достали, поскольку с ними бандиты тоже не церемонились, грабили и насильничали.

    Вот в таких условиях Михаилу довелось принимать царство. Армии не существовало. Не было уже корпуса стрельцов, невозможно было собрать дворян и летей боярских “конно, людно и оружно”, поскольку их поместья были разорены, не имелось ни коней, ни людей, и не на что было вооружиться. Вместо прежних грозных полков действовали лишь небольшие отряды, собранные с миру по нитке. Когда Михаил Федорович прибыл в Ярославль, его встретила толпа с челобитными — в Смутное время грамоты на поместья служилым раздавали все, кому не лень, и Шуйский, и самозванцы, и поляки, и семибоярщина, и земские правительства, и возникла полнейшая путаница. А купцы, посадские и крестьяне жаловались на разорение, просили помощи. То же самое повторилось в Ростове.

    Когда царь добрался до Троице-Сергиева монастыря, увидел вдруг группу дворян, израненных и раздетых донага — разбойники обобрали их в Мытищах, и им чудом удалось остаться в живых. А сразу вслед за этим примчались в панике беженцы, сообщившие, что “воровские казаки” захватили и грабят Дмитров… Борьбу за восстановление России приходилось начинать чуть ли не с нуля, “подручными средствами”. Казанцев угрозами и церковными увещеваниями все же вразумили, они принесли присягу. О безобразиях разбойников царь направил грамоту в Москву. Земский Собор распорядился зачитать ее в Успенском соборе перед ополченскими казаками и атаманами, и те на кругу постановили самим унять бандитизм, выделив отряды для патрулирования дорог. А в Москве и слободах назначили земских “объезжих голов” для наблюдения за порядком.

    Несколько казачьих станиц отправили в Псков — помочь единственному городу Северо-западного края, который еще сопротивлялся иноземцам. Еще 2,5 тыс. казаков ушли в Калугу и остановили появившиеся у ее стен авангарды Сагайдачного. Особую опасность представлял Заруцкий. Все оборонительные и созидательные меры ничего не стоили, если бы ему удалось вновь развязать гражданскую войну. Против него назначили Ивана Одоевского, приказав ему собирать рать из служилых Владимира, Суздаля, Рязани, Тулы, Брянска, Ельца, Тарусы. Атаман узнал, что на него скликают силы и из Михайлова ушел к Лебедяни. Одоевский в конце апреля выступил за ним. Заруцкий стал отступать к Воронежу, но в мае царское войско догнало его. Бились в степи два дня “беспрестанно”. Однако атаман уже терял авторитет у казаков, имя “воренка” после избрания Михаила привлекало все меньше, а примкнувший сброд был сомнительными вояками. Одоевский победил, отбил всю артиллерию, обоз. Заруцкий бежал на Медведицу, 2,5 тыс казаков отдилились от него, пошли в Москву и принесли повинную. Но и Одоевский не добил врага. В степях рыскали татары, а дворянам и детям боярским южных городов вовсе не улыбалось оставлять свои края беззащитными. Войско вернулось в Тулу.

    Царь между тем въехал в Москву, торжественно встреченный Земским Собором и ополчением. 11 июля Михаила венчали на царство в Успенском соборе. Были награждены руководители освободительного движения. Дмитрий Трубецкой получил в вотчину богатую Вагу, Пожарского пожаловали в бояре, Минина в думные дворяне. Но правительство сформировалось крайне слабое. 16-летний Михаил никогда к правлению не готовился, комплексовал. И, естественно, выдвинулись родственники. Это тоже можно было понять, после стольких лет междоусобиц кому можно было доверять, кроме родни? Но отец царя Филарет оставался в плену, а толкового и мудрого дядю Ивана Романова оттерли в сторону. Михаил целиком оставался под влиянием матери, недалекой инокини Марфы, а главными советниками стали родственники по ее линии, Борис и Михаил Михайловичи Салтыковы. Они не были изменниками, как их дядя Михаил Глебович Салтыков, Борис участвовал в освободительном движении, пусть и на вторых ролях. Да вот только людьми были неумными, крайне вздорными и тщеславными.

    Посольство, отправленное в Речь Посполитую с предложениями о мире и размене пленных, вернулось ни с чем. Поляки избрания Михаила не признали, объявив “законным” царем своего Владислава. Приходилось воевать, а казна была пуста совершенно. Например, коломенский воевода докладывал: “Денег твоему Госудереву Величеству собрать нальзя. Не с кого”. Рязанский архиепископ писал, что край “разорен до конца”. Уцелевшие дворяне и дети боярские предпочитали оставаться в поместьях, чтобы восстановить хозяйство, а при необходимости защитить близких. Но другие служилые, потерявщие все, что имели, потянулись в Москву — единственное место, где они могли пристроиться к делу и получить хоть какое-нибудь жалование, чтобы прокормиться. Началось формирование армии.

    Положение Руси отчасти облегчалось ошибками ее противников. Шведский король при всех своих военных талантах был посредственным политиком. Он возмечтал стать полным хозяином на Балтике. Завоевания в России счел уже обеспеченными, для окончательного усмирения оставил под Новгородом наемников и объявил войну Дании, выступив против нее с лучшими войсками. А в Речи Посполитой пошел разлад. Литовские паны настаивали на активизации войны с Россией — надеясь за счет захватов увеличить собственные владения. А польские магнаты скаредничали, не желая нести лишних расходов ради приобретений короля и литовцев. К тому же их собственным владениям угрожали турки. Очередным яблоком раздора между Стамбулом и Варшавой стала Молдавия — в период турецкой смуты поляки стали сажать на молдавский престол своих ставленников и считали их своими вассалами. Теперь же Порта вновь окрепла, развязала руки в Закавказье и нанесла несколько поражений войскам Потоцкого и Жолкевского. И находившийся в плену Шеин сумел передать в Москву: “У Литвы с Польшей рознь большая, а с турками мира нет; если государевы люди в сборе, то надобно непременно литовскую землю воевать и тесноту чинить, теперь на них пора пришла”.

    Россия надеялась воспользоваться польскими затруднениями. Было собрано 12 тыс. войска, которое возглавили Дмитрий Черкасский и Михаил Бутурлин. Воеводы действовали грамотно. На востоке у поляков остались лишь запорожцы и гарнизоны крепостей, разложившиеся от грабительства. Русские перешли в наступление, отбросили врага от Калуги, взяли Вязьму, Дорогобуж. Разбитый Сагайдачный отступил в Белую. Там его осадили. Гетман с небольшими силами сумел вырваться и бежать, а значитальная часть его отряда сдалась. Черкасский подступил к Смоленску. Но для овладения столь мощной крепостью сил было недостаточно, да и тяжелая артиллерия осталась в Москве — ведь сохранялась опасность нападения поляков и татар на столицу. И Черкасский принял единственно верное решение выморить гарнизон блокадой. Выслал отряды, которые возвели острожки на старой границе, перекрыв дороги, по которым в Смоленск могли поступать подкрепления и припасы. А остальная армия встала у города, окружая его полевыми укреплениями.

    Но правительство Салтыковых делало ошибки еще и более грубые, чем шведы и поляки. На волне первоначального энтузиазма после избрания царя оно сумело наскрести вторую армию, около 5 тыс. И вместо того, чтобы подкрепить Черкасского, командование войском вручили Дмитрию Трубецкому и Мезецкому и отправили их против шведов. И без того мизерные силы были распылены на два фронта. Армия вышла на подступы к Новгороду. Разумеется, брать его столь малочисленным контингентом было немыслимо. Очевидно, рассчитывали, что сами новгородцы поддержат. Но ведь у них было уже свое, “Новгородское государство”! А если бы кто и захотел выступить на стороне соотечественников, то разве это позволил бы Делагарди и его гарнизон? Например, архимандрит Хутынского монастыря Киприан за свою патриотическую позицию был брошен в тюрьму. В результате Трубецкой остановился в Бронницах, в 30 км от Новгорода, где и застрял, не зная, что делать дальше.

    А Салтыковы проявили склочный характер и активно утверждали собственный авторитет, попирая других. Хотя руководители освободительного движения недавно получили награды, временщики сразу принялись ставить их “на место”. Просьбы Трубецкого о подкреплениях и снабжении его войска оставлялись без внимания. А с Пожарским был спровоцирован местнический спор. Местничество являлось давней традицией русской знати. Каждый род вел учет происхождения, чинов и постов своих предков. И если, к примеру, Иванов был воеводой, а Петров у него в товарищах, то правнук Иванова отказывался быть в подчинении потомка Петрова. Даже несмотря на царские опалы, твердо стоял на своем. Или требовал особую “невместную грамоту” — чтобы в данном случае быть “без мест”. Иначе возник бы прецедент, что род Петровых выше Ивановых. А поскольку отношения были весьма запутанными, нашлось бы еще несколько родов, получивших повод потеснить Ивановых еще ниже по иерархической лестнице.

    Кстати, подобное было характерно не только для Руси, аристократы той эпохи везде крайне болезненно относились к старшинству своих родов. Скажем, во Франции принцы Суассон и Конде поспорили, кому принадлежит право подавать салфетку за королевским столом, и стали смертельными врагами. Но если французские аристократы в таких случаях начинали плести заговоры или хватались за шпаги, то в России поединки были запрещены Иваном Грозным, и стороны начинали местнический спор, который предстояло рассудить царю и Боярской Думе.

    Пожарского сперва втянули в местничество с Гаврилой Пушкиным, а потом с Борисом Салтыковым. И если спор с Пушкиным, явно более “худородным”, царь и его окружение оставили без последствий, то в конфликте с Салтыковым Пожарского официально объявили проигравшим и “выдали головой” временщику, что теоретически означало вообще отдачу в холопы. Хотя на практике ограничивалось тем, что проигравший должен был пешком явиться на двор победителя, поклониться до земли, выслушать на коленях все, что тот скажет, и получал от него прощение. Но это считалось жутким бесчестьем. Салтыковы таким образом оскорбили и фактически выперли со службы лучшего полководца. А блестящий командир Дмитрий Лопата-Пожарский, командовавший у брата авангардами, очутился на воеводстве в заштатной крепостенке Самаре — при прежних царях она считалась местом ссылки. Позже был арестован Троицкий архимандрит Дионисий, один из вдохновителей земской борьбы, по глупому и непроверенному доносу о ереси попал в заточение, подвергался побоям и глумлениям.

    А между тем снова напомнил о себе Заруцкий. Он попытался обосноваться на Дону, но казаки его не приняли. Тогда атаман с Мариной и тясячей оставшихся сторонников подался в Астрахань. Судьба Лжедмитрия IV неизвестна, то ли Заруцкий с ним покончил, то ли его не стало раньше, но сперва самостийная Астрахань приняла атамана доброжелательно. И Заруцкий развернул обширные планы втянуть в русские дела еще и персов с турками, отправил послов к Аббасу, обещая отдать ему Астрахань за помощь. Воевода Хворостинин встревожился, намеревался противодействовать. Атаман оказался расторопнее. Убил воеводу и других начальников, арестовал архиепископа. А из тюрьмы выпустил ногайского князя Джан-Арслана. И, угрожая нападением ногаев и своих казаков, заставил подчиниться кочевавших поблизости астраханских татар, уже присягнувших Михаилу. У их князей Иштерека, Тильмамета и Каракелмамета взял в аманаты (заложники) сыновей. А астраханцев, в свою очередь, привел к покорности, опираясь на союз с татарами и ногаями.

    Город терроризировал он жесточайше. Всех неугодных хватали вместе с женами и детьми, пытали огнем, каждый день происходили казни. “Царица” Марина запретила даже звонить к заутрене — опасаясь, что это может быть сигналом к бунту. Заруцкий собирал лошадей и строил струги, чтобы весной начать поход по Волге на Москву. Разослал гонцов к волжским, яицким, донским казакам, на Терек, пытался связаться с калмыками. Отправил грамоты к “воровским казакам”, банды которых бродили по менее разоренному северу. Однако Аббаса перспектива приобрести Астрахань не прельстила. Ссориться с Россией, важнейшим торговым партнером Ирана, было бы себе дороже. Терек тоже не поддержал. Когда Заруцкий вызвал к себе тамошнего воеводу Головина, казаки и стрельцы постановили его не выдавать и отписали: “Разве с Головиным хотите сделать то, что уже сделали с Хворостининым? Не быть нам с вами в воровском совете, не отстать нам от московских чудотворцев”.

    Не поддержал и Дон. Здесь считали Михаила “своим” царем. А правительство в трудной ситуации взяло курс на улучшение отношений с казачеством. Михаил своим указом запретил впредь называть казаками разбойников, “чтобы прямым казакам, которые служат, бесчестья не было”. А на Дон было отправлено посольство. Вручило войсковое знамя и, несмотря на тяжелое положение страны, жалование — деньги, сукна, вино, хлеб, порох. Донцы вполне оценили такой жест. Каялись: “Много разорения причинено нашим воровством, а теперь Бог дал нам государя милостивого, так нам бы уже более не воровать, а преклониться к государю”. Прибыли сюда и священники, в городке Черкасске была построена первая на Дону часовня, что еще прочнее объединяло казаков с Российским государством общими православными традициями, общими ценностями и святынями. И Заруцкий получил твердый отказ.

    Но в Астрахань явилось 560 чел. волжской рвани, собирались туда двигаться и разбойники, кочевавшие на севере. Царь и освященный собор послали к Заруцкому грамоты, обещая амнистию, если повинится и прекратит приготовления к войне. Хотя в его добрую волю мало верили, и не дожидаясь ответа (которого так и не последовало), весной 1614 г. стала собираться рать боярина Одоевского. Рать совершенно сборная, другой не было — ополчение поволжских городов. Например, от Курмыша требовалось 150 чел., от Свияжска — 23, от Чебоксар — 25. Со своими стругами и с оружием, какое есть: с пищалями, рогатинами, луками. Единственной боеспособной частью были стрельцы. Но этого оказалось достаточно. Одоевские выставил заслоны у Свияжска, чтобы к Заруцкому не прорвались шайки с севера, а потом начал продвигаться вниз во реке, попутно замиряя поволжские народы. И, надо сказать, без единого выстрела — мордва и черемисы охотно присягали царю, получая защиту от бандитов.

    Заруцкий активизировал приготовления к войне. Но жители Астрахани, доведенные его бесчинствами до предела, узнав о приближении Одоевского, подняли восстание. Татары тут же отпали и изрубили назначенных к ним командиров. Заруцкого и “царицу” с 800 сторонниками осадили в кремле. На помощь астраханцам с Терека Головин выслал отряд стрельцов под командованием Хохлова. Получив информацию, что с двух сторон идут рати, Заруцкий вырвался из кремля и уплыл вверх по Волге, чтобы не встретиться с терцами. Хохлов прибыл 13 мая. А от Самары двигался авангард Одоевского, и Заруцкий повернул назад, попытавшись проскочить мимо Астрахани. Его заметили, горожане и терцы сели на струги, и на реке разыгрался бой. Кого побили, кого потопили, но часть прорвалась, уйдя в протоки дельты.

    1 июня прибыл Одоевский с основными силами. Разослали разведчиков, караулили Заруцкого на Тереке, думая, что он ушел в море. Наконец, вычислили, что он перебрался на Яик. Туда послали отряд стрелецких голов Пальчикова и Онучина. Взяв проводников из яицких казаков, они отправились по еще необжитой реке, выслеживая беглецов. И нашли их на Медвежьем острове, где “воры” сооружали острожек. От пленного узнали, что они ищут лошадей, намереваясь переволочь струги в р. Самару и снова очутиться на Волге. Что их 600 чел., но многие ранены, и власть Заруцкого кончилась, всем заправляли атаманы Треня Ус и Верзига. По этим известиям Одоевский направил подмогу со стрелецким головой Баимом Голчиным. Воины окружили острог, и казаки без боя сдались, выдав Заруцкого и Мнишек.

    Целовали крест Михаилу Федоровичу и получили прощение, а важных пленников отправили в Москву, причем в инструкции Баиму Голчину указывалось — если будет попытка освободить их, то “Маринку с выблядком и Ивашка Заруцкого побити до смерти, чтоб их воры живых не отбили”. По прибытии в столицу Заруцкого посадили на кол. Одновременно были повешены Лжедмитрий III Матюшка, изменник Федор Андронов и четырехлетний “воренок”. Жестоко? Может быть. Но время-то другое было. А после пережитого кошмара Смуты оставлять в живых претендента на престол, пусть и малолетнего, было слишком уж накладно. Мнишек вскоре умерла в тюрьме. Поляки потом утверждали, будто ее умертвили. Хотя это вряд ли. Русские послы приводили в ответ вполне достоверный аргумент: “Нам и надобно было, чтоб она была жива для обличения неправд ваших”. Она слишком много знала о подоплеке Лжедмитриев. И если кто-то действительно “помог” ей умереть, то уж конечно не русские.

    14. СТРАНА ОБОРОНЯЕТСЯ

    Даже в контактах с другими государствами Россия вынуждена была себя ограничивать: дипломатия была в XVII в. делом очень дорогим. Послам полагалось везти массу подарков монарху, к которому они направлены, и от их стоимости зависел прием. Правда, принимающая страна потом должна была отдариваться на такую же сумму, но ведь это потом. А кроме официальных, надо было обмениваться неофициальными подарками, как бы от лица самого посла. В России, кстати, особой разницы не делалось, и полученные личные подарки дипломаты по возвращении сдавали в казну вместе с официальными, а награды по результатам посольства получали только от царя — иностранцы это тоже считали проявлением “московского рабства”. Хотя, если подумать, хорош тот посол, которого можно ублажить и расположить подарками.

    Но после воцарения Романовых Посольскому приказу приходилось рассылать дипломатические миссии поочередно, когда наберутся меха или “отдарки” предыдущих посольств, чтобы стать подарками для следующих. И первым после неудачной попытки заключить мир с Польшей стало посольство в Турцию. Здесь русских приняли очень тепло, как союзников против общего врага, и был заключен договор о “дружбе и любви”. В 1614 г. посольство Степана Ушакова и Семена Саборотского поехало к германскому императору Матвею с извещением о восшествии на престол Михаила и просьбами о помощи и посредничества в примирении с поляками. Ведь Матвей пришел к власти в качестве вождя “антикатолической” партии — а Сигизмунд был союзником низложенного Рудольфа. Но в данном случае вышла ошибка. Император уже сменил курс, прижимал протестантов, так что и для него Сигизмунд выглядел естественным союзником. Русские ничего не добились.

    Из западных держав самыми дальновидными оказались англичане. Они первыми направили к Михаилу Федоровичу своего посла и торгового агента Джона Мерика. Который Россию хорошо знал, долго жил здесь, а для более успешной деятельности даже тайно принял православие, русские звали его Иваном Ульяновым. Конечно, его главной задачей было разведать и оценить состояние государства, прочность нового царствования. Но с Мериком прибыли и пару десятков английских и шотландских офицеров наниматься на службу.

    Обстановка в стране и вокруг нее оставалась сложной. Шведский Густав II Адольф, воюя с датчанами, захватил принадлежавший им Ревель. Причем по впечатлению голландских дипломатов Эстония “лишилась почти всех своих жителей” — хотя она принадлежала Швеции, и по ней передвигались только “свои” войска. Наемники погуляли. Но немецкую купеческую верхушку Ревеля король быстро успокоил и сделал своими сторонниками, даровав монополию торговли в Финском заливе. И пообещав, что путь в Россию через Неву будет закрыт раз и навсегда. Однако наступление Густава Адольфа в Норвегии и в Сконе (ныне юг Швеции — в то время в составе Дании) датчане остановили, поскольку их поддержало местное население, массами вступавшее в ополчение — оно знало, что в Швеции крестьянам живется намного тяжелее. В результате был заключен мир. Силы шведов высвободились против России.

    А рать Трубецкого так и торчала под Бронницами. Подкреплений не было — все, что имелось, Москва отправила против Заруцкого. Снабжение наладить тоже не удалось. Полки голодали, редели от болезней, пошло дезертирство. И Делагарди, зная об этом, 14 июля нанес удар. Контингенты в его распоряжении были не очень большими. Но ослабевшее русское войско атаки не выдержало. Трубецкой отдал приказ об отходе. А при отступлении по лесам и болотам его армия распалась окончательно. Дворяне разъезжались по домам, а казаки, не желая служить в таких условиях, ушли прочь.

    А Делагарди после этого решил примерно покарать за восстание Тихвинскую обитель. Ну а заодно, конечно, дать солдатам “подкормиться” ее грабежом. В монастырь в ужасе от бесчинств карателей сбежались из окрестностей крестьяне. Защитников набралась всего горстка. И тем не менее взять обитель шведы так и не смогли. Трижды Делагарди посылал на нее войска — и каждый раз что-то с ними случалось. То возникал вдруг слух о подходе большой русской рати, и осаждаюшие отступали. То вылазка малочисленного гарнизона казалась шведам атакой неисчислимых сил, возникала паника, и враги устремлялись в бегство. После этого пошла еще большая слава о Тихвинской иконе Пресвятой Богородицы, которой усердно молились осажденные, уповая на Ее помощь.

    У Дмитрия Мамстрюковича Черкасского сперва дело шло, вроде, нормально. Осада Смоленска делала свое дело, в крепости начался голод, ее падения ждали со дня на день. Но и у русских снабжение было плохим, а дисциплина еще хуже. Из этой армии тоже уезжали дворяне и дети боярские, кто беспокоясь о родных, кто запастись продуктами в своем поместье. А из 5 тыс. казаков половина была вольницы, перешедшей от Заруцкого. Гарнизоны передовых острожков на границе, прикрывавших дороги, испытывали общие трудности с продовольствием, им надоело сидеть в укреплениях, а крутившийся поблизости Ходкевич делал вид, что может окружить их. И эти отряды без приказа бросили острожки, отошли в главный лагерь. Чем Ходкевич сразу воспользовался, острожки сжег, а в Смоленск прорвались подкрепления с обозами припасов. Черкасский направил части для строительства новых укреплений, но литовский гетман этого ждал. Он уже успел собрать значительное число конницы и нанес внезапный удар по русским, беспечно занявшимся строительными работами. Разгромил и перебил до 2 тыс. С этого момента осада Смоленска потеряла практический смысл. Блокады уже не было. Поляки сообщались с городом, гарнизон совершал вылахки. А полки Черкасского лишь формально выполняли прежний приказ и стояли лагерем вблизи крепости.

    Турция действенной помощи оказать не смогла, у нее возникли другие проблемы. Запорожцы значительно умножились за счет вольницы, гулявшей по России, многие потом схлынули в Сечь. И Сагайдачный, обжегшись в походе на север, повел их по прежним маршрутам, на Порту и Крым. В 1614 г. казаки нападали на города и села по всему побережью. А едва султан перебросили армию с Кавказа против поляков, шах Аббас тут же нарушил мир, вторгся в турецкую часть Грузии и угнал 30 тыс. пленных. После чего стал готовить новый поход. А одновременно задумал взять под контроль Северный Кавказ. Его агенты распространяли воззвания среди черкесов, дагестанцев, привлекли на сторону шаха кабардинского князя Мудара Алкаева, контролировавшего вход в Дарьяльское ущелье. Но в большинстве случаев агитация успеха не имела, как доносил казачий сотник Лукин, “кумыцкие старшины покоряться не хотели”.

    И Аббас ударил по двум направлениям — сам пошел на Грузию, разгромил войско царя Кахетии, вырезал 100 тыс. чел. и столько же угнал в рабство. А 12-тысячное войско хана Шихназара напало на Дагестан, имея приказ захватить его и построить крепости на Тереке и Койсу. Горцы сопротивлялись. И хотя Россия совершенно не имела сил оказать им реальную помощь, но заняла очень твердую дипломатическую позицию. Направила посольство, заявившее, что Кабарда и “кумыцкие земли” — подданные царя. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. И подействовало. Аббас не рискнул идти на обострение, отвел армию. Это сразу подняло авторитет Москвы у местных народов. Михаилу Федоровичу присягнули адыги, карачаевцы, балкарцы. Шамхал Тарковский Гирей снарядил посольство в Москву, подтвердив свое подданство. Признал вассалитет и Эндереевский князь Султан-Махмуд, хотя предпочел в то же время считаться и подданным шаха.

    А во внутренней политике правительствых Салтыкова продолжало ошибки. Чтобы привлечь на службу дворян и помочь им “встать на ноги”, решило раздавать поместья в относительно благополучном Вологодском крае. Где крестьяне испокон веков были черносошными (“черно” — означало платящих налоги, т. е. свободных, в отличие от “обельных” — вотчинных, помещичьих, монастырских, работающих на хозяина и от государственных податей освобожденных). В крепостных они превращаться не желали, и дело кончилось бунтом. Посланных сюда помещиков встретили дрекольем и выгнали.

    Очень быстро власти испортили отношения и с казаками. Для уплаты им жалования не хватало средств, и правительство затеяло “разбор” станиц. С тем, чтобы в них остались “старые” казаки, донские или служившие до Смуты, а “новых”, приставших к казакам крестьян, посадских, холопов, предлагалось удалить. Правда, предусматривалось делать это “по доброй воле”, по рассмотрению и челобитью самих казаков, и уволенным разрешалось идти “куда кто похочет”, селиться где угодно и поступать по своему выбору к любому хозяину. Подобная мера была абсолютно несвоевременной. Многие “новые” казаки в боях сроднились со “старыми”, их уже считали своими, от “разбора” отказывались, вспоминая закон “с Дона выдачи нет”. Да и служба в армиях Черкасского и Трубецкого оборачивалась только лишениями и бедствиями. И казаки стали выходить из повиновения, вести себя автономно. Их станицы кочевали по Оке и другим южным волостям, сами собирая себя “корм”. Иногда опять грабежами, но чаще стали заключать соглашения с местными жителями, за снабжение защищая их от татар и разбойников.

    Всякой дряни разгуливало по стране еще много. Отряды черкас — украинцев Ширяя и Наливайко, распавшись на шайки, бесчинствовали на севере, обрастая волжскими разбойниками, бежавшими после разгрома Заруцкого, разного рода русскими “ворами”. В поисках еще не ограбленных мест они постепенно сдвигались, добравшись до Устюга, Ваги, Поморья, Сумского острога. Но в заонежских погостах и Олонце получили крепкий отпор и повернули обратно. Опустошили Пошехонье, сожгли г. Любим, разорили Ярославский, Романовский уезды. Мелкие шайки истребляли сами жители — одну уничтожили угличане под Городцом. Куда труднее было сладить с атаманом Баловнем, собравшим 4 тыс. шпаны и прославившимся жуткими зверствами.

    В жестокости ему не уступала и крупная банда черкас Захара Заруцкого (возможно, родственника Ивана). Людей пытали, вымучивая ценности, ради забавы подвергали истязаниям, “каких по ся место во всех землях не было мук”. Как сообщает летопись, “людей кололи на дрова, в рот насыпали пороху и зажигали, женщинам прорезывали груди, продевали веревки и вешали, иным насыпали снизу пороху и поджигали”. Видать, черкасы на польской службе набрались опыта у наемников — в Европе у наемных солдат бытовали именно такие развлечения. Против “воров” пришлось собирать войско во главе с боярином Лыковым. В январе 1615 г. он разбил и истребил под Балахной шайку Заруцкого. А Баловень со своей ордой явился вдруг к Москве, изъявив желание поступить на службу и отправиться под Смоленск, если всем заплатят жалование. Атамана с подручными заманили в столицу, арестовали и повесили. А Лыков ударил по банде. Она побежала прочь, но догнали под Малоярославцем и вынудили сдаться. Казнить рядовых “воров” не стали, заставили принести повинную и разослали кого куда.

    Шведы в начале 1615 г. опять решили овладеть Псковом. Но воеводы Василий Морозов и Федор Бутурлин действовали умело, вывели части навстречу и разбили наемников Делагарди на подступах к городу. Те отошли на 12 верст, построив лагерь у дер. Куя. Другие шведские отряды разместились в Гдове и Порхове, перекрыв дороги, ведушие к Пскову. В это время с юга подошел со своим полком Лисовский, предложив псковичам союз против шведов — если ему, разумеется, заплатят. Этого типа хорошо знали и дел с ним иметь не хотели. Лисовский побезобразничал по окрестностям, но в здешних краях уже нечего было грабить, и он ушел на восток. А защитники города обошлись и без его помощи — скрытно вывели гарнизон, неожиданно напали на шведов и вышибли из Куи.

    После этих неудач Густав II Адольф решил лично возглаавить покорение русских. В июне он высадился в Нарве с 7 тыс. отборного войска. Следом везли пушки, стягивались подкрепления, и король выступил на Псков. 4 тыс. защитников — стрельцов, казаков, дворян, горожан, “меж себя крест целовали, что битца до смерти, а города не сдать”. И первая схватка закончилась не в пользу шведов. 30 июля, когда с башен заметили приближение их авангардов, псковская конница неожиданно вылетела из ворот, атаковала и отогнала врага. В рубке погиб фельдмаршал Горн, был ранен сам король. Но поражение только укрепило его в мысли овладеть дерзкой твердыней. Подходили его главные силы, всего собралось до 12 тыс. солдат, многочисленная артиллерия. Началась осада…

    Отношения Москвы с Турцией в это время испортились. Обещания султана Сулеймана запретить крымцам набеги на Русь и направить их на поляков не выполнялись. Татары предпочитали без боев “пастись” в незащищенных царских владениях. А по соседству был Дон, ему тоже доставалось, поскольку большинство казаков были в России. В 1615 г., когда посольство царя в Турцию прибыло в Азов, туда после очередного набега привели пленных донцов и атамана Матвея Лиственникова. На площади их подвергли нечеловеческим мукам, вырезая из спины ремни. Прощать такое казаки не привыкли. И едва русские послы прибыли в Константинополь, стало известно, что донцы напали на Азов и держали его в осаде 12 дней. Взять не смогли, но на своих челнах вышли в море, захватили и сожгли Синоп. А запорожцы добавили, разгромив Трапезунд. Против казаков выслали эскадру из 6 галер и 20 мелких судов, но ее атаковали и истребили. Турки были в бешенстве, визирь обвинял послов. Те пробовали выкрутиться — дескать, донцы независимый народ, подданными царя не являются. Однако в Стамбуле знали, что эти же послы по дороге привезли на Дон жалование, уличали в обмане, и подписание союзного договора сорвалось.

    Назрел и конфликт с Ираном. Аббас так и не смирился с тем, что горцы не хотят подчиняться ему, и сам отправился с карательной экспедицией в Дагестан, приказав выступить и Эндереевскому князю Султан-Махмуду. И снова русская дипломатия заняла жесткую позицию — шахскому послу в Москве было однозначно указано, что выдвижение персов на правый берег Терека приведет к войне. Ясное дело, создавать еще один фронт Россия была не в состоянии. Но… как же торговля? И шах не стал укрепляться в Дагестане. Покарал “непокорных”, кого смог поймать, и ушел прочь. Отдуваться пришлось Султан-Махмуду — шамхал Тарковский тут же стал мстить и воевать против него, а терский воевода помог подданному царя, послав ему отряд. Эндереевского княза разгромили, и он бежал к чеченцам.

    О том, что с Москвой удалось сохранить мир, Аббасу жалеть не пришлось. Султана его вторжения в Грузию разозлили, и он решил возобновить войну против Ирана. Для этого был разработан план ударить шаху в тыл, бросив крымскую конницу через Северный Кавказ. Турецкие эмиссары прибыли в Кабарду с богатыми подарками князьям, уговаривая их пропустить войско через Дарьяльский проход. А для пущего “убеждения” кабардинцев с эмиссарами прибыл отряд из 3 тыс. татар. Но Россия и в этом случае вмешалась, заявив, что Кабарда находится в подданстве царя, и проход через нее чужеземной армии признается недопустимым. Уломать русских турки не смогли и вынуждены были перевозить татар в Закавказье морем.

    В Сибири по-прежнему свистели пули и стрелы. Мелкие столкновения даже не фиксировались, они стали обыденностью. Отмечали лишь крупные. Так, в 1615 г. под Томск приходили киргизы и кузнецкие татары, “об острог ударились, служилых и пашенных многих побили”. Гарнизон предпринял вылазку, в рукопашной казаку Якиму Захарову удалось убить вражеского предводителя Наяна, и киргизов отогнали. В ответ томские служилые под командованием стрелецкого сотника Ивана Пущина и атамана Бажена Констептинова совершили рейд на кузнецких татар: “Абинский улус повоевали и городок взяли”. Но к татарам присоединились киргизы и калмыки, и 5 тыс. воинов осадили Томск. Атаки отражались, тем не менее, блокада длилась 10 недель, люди стали умирать от голода. Поняв, что терять больше нечего, гарнизон и горожане ринулись в последнюю отчаянную вылазку. И победили — осаждающие откатились прочь.

    В инструкции тобольскому воеводе Куракину царь приказывал связаться с казахским ханом Аблаем и “договориться прогнать калмыков”. Кроме того предписывалось определить место для нового города на Иртыше в качестве передового форпоста. Основать этот форпост калмыки не дали. А казахи и без того воевали с ними, но были разобщены. И если хан Аблай выступал с русскими против калмыков, то хан Есим продолжал старые разборки с Бухарой. В целом же в Средней Азии шла всеобщая заваруха. От казахского ханства Есима отпал Ташкент — там султан Турсун объявил себя независимым. Но в его городе был убит сын бухарского хана Имамкули. Который налетел с войском и в отместку устроил в Ташкенте резню, “какой не помнило время”. Уцелевшие ташкентцы снова обратились к казахам, те ответили набегами на бухарцев. Среди этих драк от Есима отделился и Моголистан. Завязались новые войны — часть киргизов хану удалось вернуть в подданство, часть передалась калмыкам.

    А обстановка на русско-польском фронте внезапно обострилась. Лисовский, покинув Псковщину, очутился под Брянском. Его имя пользовалось популярностью у наемников и авантюристов, отряд быстро вырос до 7 тыс., представляя угрозу разложившимся войскам под Смоленскм. И правительство, забив тревогу, вспомнило об униженном Пожарском, назначив его воеводой. По росписи Разрядного приказа ему выделили 7 тыс. войска. Хотя такие росписи — сколько служилых должно явиться от того или иного уезда, давно ничего не значили. На деле собралась лишь тысяча дворян, стрельцов и казаков. Остальных Пожарский добирал сам по дороге. Призвал служилых в Боровске, в Белеве присоединил казаков, в Болхове подошли 2 тыс. татар Исленьева.

    Лисовский шел от Карачева к Орлу. Где и встретились. Передовой отряд Ивана Пушкина 30 августа неожиданно напал на польский лагерь. Порубил попавших под руку, внес панику. Да только ведь и Лисовский был опытным начальником, быстро навел порядок. И подошедшие основные силы Пожарского встретил в боевом строю. Русские трижды атаковали, но их разношерстные части не могли одолеть панцирную шляхту и наемную пехоту. А Лисовский, выждав момент, нанес контрудар тяжелой конницей по татарам Исленьева. Сбитые с позиций, они побежала, увлекая казаков. Устояли лишь Пожарский и Пушкин, собрав вокруг себя около 600 бойцов — 40 стрельцов, две сотни дворян и еще кто прибился. Окружили стан телегами и отстреливались, отразив наскоки врагов и нанеся им серьезные потери.

    К вечеру Лисовскому пришлось отвести войско в лагерь, а ночью к Пожарскому вернулись беглецы, устыдившись своей паники. Обе стороны были потрепаны и 3 дня стояли напротив друг друга, не нападая. И Пожарский применил прием, вполне обычный в тогдашних европейских войнах. У него было 12 шотландских наемников во главе с капитаном Шоу. Через них затеяли переговоры с наемниками Лисовского, соблазняя их “государевым жалованием”. Там тоже нашлись шотландцы и англичане. Сочли, что сила на стороне русских, и стали переходить к ним. Лисовский, увидев, что его полки тают, пошел на хитрость. Скрытно снялся с места и форсированным маршем метнулся к Кромам, а затем повернул вдруг на север, на Калугу. Захватив Перемышль и рассчитывая, что обошел стороной русскую рать.

    Но и Пожарский отреагировал четко. Он тоже форсированным маршем бросил в Калугу всю свою конницу, и она успела войти в город раньше врага. А князь двигался следом. К нему подошли подкрепления — правительство мобилизовало “Казанскую рать”, татар, чувашей, черемисов. Силу они представляли сомнительную, с рогатинами, топорами, луками, но внушительную — 7 тыс. ополченцев. Лисовский понял, что может очутиться меж двух огней — с севера калужские полки, с юга идет рать. Он сжег Перемышль и рванул в другую сторону, ко Ржеву. В это время Пожарского свалил очередной приступ “черной немочи”. Преследование возглавил Дмитрий Лопата-Пожарский, но с таким контингентом гоняться за Лисовским было невозможно, ополченцы быстро дезертировали, и воевода докладывал, что “казанские люди все побегоша в Казань”.

    Правительство осталось очень недовольно, даже посадило Лопату-Пожарского под арест. А у Лисовского осталось чуть более тысячи бойцов. Но это было испытанное ядро его конницы. И он, бросая в селах слабых коней и беря свежих, понесся стремительным рейдом, все разоряя, сжигая и грабя на своем пути. На Торжок, Углич, мимо Ярославля, Ростова, Суздаля, Рязани, Тулы. И уже с востока вышел к Калуге. Против него выступил воевода Куракин, и от Калуги польскому вожаку все же пришлось отказаться. Однако и Куракин смог только отрезать и уничтожить арьергард в 300 чел, а Лисовский с награбленным так же стремительно удрал в Польшу.

    В 1615 г. на Запад отправилось еще одно посольство, Ивана Кондырева и подьячего Неверова. Оно посетило Францию и Голландию. С прежней целью, известить о восшествии на престол Михаила и просить помощи против поляков и шведов. Во Франции “московитов” подняли на смех — правительство Марии Медичи ориентировалось на Рим и, конечно же, симпатизировало Сигизмунду. Впрочем, и русские посетили Францию, видимо, “заодно”, ничего конкретного у нее не просили, Михаил лишь обращался к “великому государю Людвигу”, чтобы тот “способствовал, где тебе можно будет”. Больше надежды было на голландцев, давних торговых партнеров. Но Голландия недавно заключила союз со шведами и не хотела с ними ссориться. Рейтинг России в это время упал чрезвычайно низко — по Европе ходили слухи, что Михаила уже свергли, и он бежал к татарам.

    Только Англия опять повела себя мудрее других и вызвалась посредничать в переговорах со Швецией. Тогда и голландцы спохватились, как бы не упустить свое. И под двойным нажимом, из Лондона и Амстердама, Густав Адольф все же согласился на переговоры. Для участия в них выехала нидерландская делегация во главе с Ван Бредероде, а от англичан дело вел Джон Мерик. Съехались в Торжке. Шведскую делегацию возглавил Делагарди, русскую Д.И. Мезецкий. Для начала, как водится, закинули условия по максимуму. Русские, указывали, что договор с Шуйским не выполнен, требовали вернуть все захваченные города, заплатить 3 млн руб за убытки, а заодно отдать и Лифляндию, отнятую при Иване Грозном. А шведы выдвинули претензии на всю Россию и признание царем одного из сыновей Карла IX. Дальше начали торговаться.

    Но Густав Адольф на уступки идти не спешил. Он уже видел здешний край своей собственностью и продолжал осаду Пскова. Вот только защитники ломали все его планы. Совершали постоянные вылазки, мешая вести осадные работы, и шведы смогли обложить город лишь к концу августа, построив несколько укрепленных лагерей. Главный из них, самого короля, разместился севернее, на Снетной горе, перекрыв дорогу на Гдов. Тут же, напротив Ильиных и Варлаамский ворот, устроили батарею из 20 пушек. Восточнее города, на Новгородской дороге, встал лагерь наемников Готтберга, а батарея и заставы перекрыли Порховскую дорогу. Южнее, на Островской дороге, расположился лагерь Коброна, а с западной стороны, в Завеличье, лагеря Глазенапа и Гендриксона контролировали Изборскую дорогу и у церкви Иоанна Предтечи, установили тяжелые орудия, чтобы через реку обстреливать Детинец.

    Но и после этого псковичи предприняли вылазку из Ильиных и Варлаамских ворот, побили 300 шведов и разрушили поставленную батарею. Пока ее восстановили, прошло время, и бомбардировку король смог начать только 17 сентября. Пробив в стенах несколько брешей, шведы пошли на штурм, захватили Наугольную башню. Русские вышибли их контратакой. А между тем началась осень, холода, дожди. Подвоз снабжения и боеприпасов нарушился из-за распутицы. Кое-как пополнив запасы пороха и снарядов, король начал вторую бомбардировку. Особенно досаждали тяжелые орудия из-за Великой. Было выпушено “700 ядр огненных”, а простых без счета. В городе возникали пожары. Ядра разбили часть стены у Варлаамских ворот.

    9 октября последовал штурм. Шведы смогли взять Наугольную башню и часть стены. Казаки и стрельцы навалились на них, в сече заставили бросить захваченные позиции. В это же время, когда псковичей отвлекли на восточную сторону, солдаты Гендриксона ударили им в тыл. На плотах переправились через Великую, выломали решетку, закрывавшую устье р. Псковы и проникли в город. Но и их контратаковали и выбили — многие утонули при отступлении. Близость зимы торопила короля. Он стал готовить третий штурм, и 11 октября начал бомбардировку. Но одну из пушек от чрезмерно интенсивного огня разорвало, пламя попало в пороховой погреб, и главная батарея взлетела на воздух. Восстанавливать ее, в условиях осеннего бездорожья везти новые пушки и снаряды, было проблематично. Из-за боевых потерь и начавшихся болезней в строю у короля осталась лишь четверть армии. И 17 октября он приказал отступить. Сославшись, ясное дело, на русские холода, а не на героизм защитников, заставивших его затянуть осаду до холодов.

    Поражение сделало Густава Адольфа сговорчивее, и он предложил три варианта мира. По первому, заведомо невыполнимому, русским возвращались все города, кроме Карелы, если они уплатят 2 млн. руб. По второму шведы оставляли за собой Ивангород, Ям, Копорье, Орешек, а царь им платил 150 тыс. По третьему, сверх перечисленных городов, шведам отходила еще и Сумерская волость, а русские платили 100 тыс. Свою цель Густав Адольф не скрывал, и голландцы записали: “Главная мысль короля заключается в удалении русских от Балтийского моря и от Финского залива, потому что торговля, которую русские ведут в этих странах, неоднократно подавала повод к недоразумениям между обоими нациями”.

    Посредники пытались найти компромисс. Царь не соглашался, жаловался голландцам, что шведы в занятых городах “разорили святые мощи и иконы в храмах Божьих и предали их посмеянию; разграбили сокровища наши… Истребили затем множество невинных православных христиан: алча их имения, предавали их столь ужасным пыткам на правеже, что многие из них, желая избежать мук, сами себя передавили и перетопили. Шведы и ныне производят в этих городах всякие насилия, которые ум не постигает и которых нехристь постыдился бы”. Михаил вообще удивлялся, что голландцы затеяли торг, поскольку, по его мнению посредники должны “восстановить истину между нами, высокомогущим повелителем и королем шведским”. Впрочем, когда нужно, русская дипломатия прекрасно умела играть в “наивность”, и царь уже соглашался уступить Карелу. Но Густав Адольф уперся в свои “три варианта” и на иные условия не соглашался. Поэтому вместо мира в феврале 1616 г. заключили лишь перемирие, и голландцы отбыли домой.

    Внутреннее положение России осложнялось и тем, что “революционное” безвременье вынесло наверх массу всякой мути. Чтобы собрать налоги, требовалось выяснить, с кого и сколько можно собрать. Правительство назначило для этого специальных “досмотрщиков”. А вскоре отовсюду посыпались жалобы, что они за взятки записывают уцелевшие хозяйства уничтоженными, а неспособные дать взятку — платежеспособными. Приходилось посылать новых досмотрщиков, грозя карами как берущим взятки, так и дающим их. Происходило множество других злоупотреблений. Зимой 1615-16 гг. в Поволжье восстали татары и черемисы. Для выяснения причин в Казань направили комиссию во главе с князем Ромодановским и Кузьмой Мининым. И оказалось, что чиновник Аристов довел население до бунта поборами в свою пользу. Его арестовали, пытали, били кнутом. Это была последняя служба Минина — на обратном пути он заболел и умер.

    15. И ПРИШЕЛ МИР…

    В 1616 г. Россия одержала ряд успехов на юге. Астраханский воевода князь Львов разгромил ногаев. Освободил 15 тыс. русских пленных, привел орду “под государеву руку” и заставил кочевать вблизи Астрахани и “быть в послушании”. Теперь появилась возможность использовать ногайскую конницу против крымцев. А на Кавказе пробовал шалить сбежавший Эндереевский Султан-Махмуд, натравливая чеченцев на шамхала Тарковского и русских. Отреагировали немедленно, терский воевода организовал первый в истории поход в чеченские горы. Он был удачным, стрельцы и казаки прижали Султан-Махмуда, и тот запросился в подданство к царю. Вслед за ним подданство признали уцмий Кайтагский, шамхал Андийский и хан Аварский.

    Правительство решило упрочить положение государства и такой мерой, как женитьба царя. По русским традициям юноша считался совершеннолетним лишь после вступления в брак. А главное — рождение наследника создало бы устойчивую династию. Для поисков невесты применили древний византийский обычай — его принесла на Русь Софья Палеолог и предложила Ивану III при женитьбе их сына Василия. По этой методике все подданные, имеющие красивых и здоровых дочерей на выданье должны были представить их местным властям. После предварительного отбора несколько сот претенденток свозили в Москву. В “первом туре” их оценивали родственницы государя и придворные боярыни, привлекались медики. Особо доверенные мамки осматривали девиц в бане, осуществляли и более детальное обследование — “цела” ли, способна ли к деторождению. И из всей массы выбирали 4–6.

    Их представляли государю, и он уже сам определял невесту, подавая избраннице кольцо и платок. Не прошедшие в царицы тоже не оставались в накладе, они получали “утешительные” богатые подарки, и их царь выдавал за своих холостых приближенных. Поэтому ажиотаж всегда возникал огромный. Были случаи, когда старались подкупить выборщиков и докторов, способных повлиять на результаты. Или писали анонимки, чтобы очернить конкуренток. Гипотетически обычай был мудрым. Монарх, вроде бы, породнялся с произвольной избранницей из народа, лучшей из лучших, подданные получали вероятность породниться с самим царем, а царица “из низов” связывала бы мужа с этими “низами”. Но это только гипотетически. На практике к выборам привлекались не все сословия, а только от дворян и выше. А сама процедура избрания запутывалась в клубке придворных интриг.

    Так стало и в 1616 г. Михаилу приглянулась 17-летняя дочь мелкого помещика Мария Хлопова, с которой он познакомился еще в детстве, во время ссылки. Но вскоре ей стало плохо. Возможно, чем-то опоили, а есть версия, что она, попав во дворец, просто объелась сладкого. Во всяком случае избрание Хлоповой очень обеспокоило Салтыковых, испугавшихся за свою монополию во влиянии на царя. Они объявили, что Мария больна, а раз ее родители это скрыли, подсунув хворую, то они преступники. Слабовольный Михаил возразить ничего не смог, и Хлоповых сослали в Сибирь. Ну а дальше царю снова стало не до женитьбы…

    Ухудшилась международная обстановка. Шах Аббас, надавав обещаний “освобождаемым” от турок народам Закавказья, обращался с ними круто. Преследовал мусульман-суннитов, христиан переселял, мобилизовывал в армию, налоги установил куда выше турецких. И против него началось восстание Кер-оглу, потом взбунтовал народ Мехлу-баба. Мятеж охватил весь Карабах и Азербайджан. Для султана создалась благоприятная ситуация, он объявил Ирану войну и бросил войско, осадившее Эривань. А соответственно для поляков турецкая угроза исчезла. Паны знали о неустройстве России, считали положение Романова непрочным. И победило мнение, что надо добить русских, пока они не восстановили силы. Москва опять посылала миссию к германскому императору с просьбой о посредничестве — Матвей обещал, но только на словах. А в Польшу раз за разом ездил посол Желябужский — все попытки переговоров кончились провалом. Сейм проголосовал за войну, целью которой провозглашалось посадить на московский трон Владислава.

    Царь и правительство приняли единственно верное решение — снова опереться на помощь “всей земли”. Был созван Земский Собор, который санцкионировал чрезвычайный военный налог — “пятую деньгу”. Это была не пятая часть доходов, а все имущество каждого россиянина оценивалось, и от общей суммы взымалась пятая часть. Для сбора средств был создан специальный финансовый орган — в него Собор избрал только таких людей, которые славились безукоризненной честностью: князя Пожарского, дьяка Головина и трех представителей духовенства.

    Активизировали и переговоры со шведами. Густав Адольф успел понять, что затягивать их не в его интересах. Опустошенный Новгородский край доходов не давал. А на зверства шведов и наемников население ответило партизанской войной. Голландские послы вспоминали, как поблизости от их расположения шиши захватили шведский разъезд, 4 рейтар убили, а 2 слугам предложили тянуть жребий, кто из них убьет другого. В общем повиновение можно было обеспечить только силой, а содержание оккупационных войск стоило дорого. И 27 февраля 1617 г. при посредничестве Джона Мерика в селе Столбово был заключен “вечный мир”. Уже без всяких контрибуций, но за шведами остались Карела, Орешек, Ям, Копорье и Ивангород. То есть, устье Невы и земли, прилегающие к Финскому заливу и судоходной р. Нарове. Король радостно заявил: “У русских отнято море!” Но Москве в сложившейся ситуации думать о Балтике пока не приходилось. Поэтому Земский Собор утвердил договор, а Мерику “со товарищи” за оказанные услуги пожаловали право беспошлинной торговли внутри страны.

    Россия искала поддержки, где только можно. Посольство Волынского и Поздеева поехало в Англию. Просили у Якова I дипломатической помощи, чтобы он подтолкнул к войне с Польшей шведов, датчан и голландцев. Просили заем в 40 тыс. руб. Союзников на Западе так и не нашли, но деньги Яков дал. Правда, у него самого с финансами было не густо, и прислали их царю только в 1619-20 гг. (убедившись, что кредитор усидел на престоле). А затруднениями России пытались воспользоваться и англичане, и голландцы. Их посольства, прибывшие в Москву в 1617 г., за общие фразы о готовности быть посредниками в переговорах с Польшей надеялись получить разрешение на транзитную торговлю с Ираном через русскую территорию. Но на такое ни правительство, ни тем более Земский Собор не согласились. Персидская торговля шелком и пряностями была одной из важнейших статей дохода казны и русских купцов, а иностранцы, естественно, подмяли бы ее под себя. С просьбой о займе обращались и к Аббасу, и он тоже не отказал. Это, кстати, был единственный момент в истории допетровской Руси, когда она обращалась с протянутой рукой за рубеж.

    Между прочим и в отношениях с иностранцами правительство Салтыковых ухитрилось наломать дров. Тут надо отметить, что россказни о ксенофобии русских, якобы чуравшихся контактов с чужеземцами — чистейшей воды исторический миф. Уже было показано, что и европейцы, и азиаты ездили в Москву испокон веков. И никто от них не шарахался, никто не ограничивал их контакты с жителями. Итальянские дипломаты во главе с Фоскарино в 1557 г. даже русских гулящих баб “попробовали” и нашли их очень любопытными в отношении мужчин другой нации и их “новшеств”. Свободы передвижения по Москве и общения с русскими лишались только послы государств, с которыми Россия воевала, но тут уж причины очевидны, зачем давать противнику возможности для шпионажа?

    А вот в те несколько лет, когда у власти очутились Салтыковы и инокиня Марфа, даже для дипломатов дружественных держав, Персии и Голландии, был установлен оскорбительный порядок — их не выпускали с отведенных им дворов и держали под караулом. И когда к Аббасу прибыло очередное посольство Барятинского, Чичерина и Тюхина относительно займа, шах вызвал к себе младшего по чину дьяка Тюхина и передал ему для царя суровую отповедь по этому поводу. Ну а правители не додумалось ни до чего лучшего, как за передачу претензий Аббаса арестовать Тюхина, пытать на предмет “измены” и сослать в Сибирь.

    Поляки же по своему обыкновению собирались на войну долго. Пока денег наскребли, пока шляхта съехалась. Не только 1616 г., но и лето 1617 г. пропустили. У Ходкевича собралась армия в 11 тыс. Но за это время произошла перемена в Стамбуле, на престол сел султан Осман. И русские послы, уже более двух лет отиравшиеся там, добились крупного успеха. Все-таки заключили союзный договор, по которому султан обязался немедленно выслать корпус на Днестр, а по окончании войны с Ираном направить на поляков всю армию. Жолкевский, командовавший войсками на Украине, узнал об этом, забил тревогу. И Ходкевичу пришлось отдать часть войск ему, оставив лишь 8 тыс. Поэтому планы на первую кампанию он строил ограниченные. Деблокировать Смоленск и остановиться на зимние квартиры. Заставить тем самым русских стянуть все силы на западное направление. А в следующем году обойти их и атаковать Москву с юга.

    Для этого важное значение приобретала Калуга — ее предполагалось сделать опорной базой для будущего наступления. И на Северщине стала формироваться вторая армия из гусарской конницы воеводы Опалинского, к которому присоединился и полк Лисовского (сам он погиб в сентябре, до начала боев). Русские войска находились в еще более плачевном состоянии, чем раньше. Энтузиазм после избрания царя давно иссяк, люди очень устали от беспрерывной войны. Ходкевич выступил осенью — когда дворянская конница стала, как обычно, разъезжаться по имениям. Дышавшая на ладан рать Черкасского дать бой не смогла и при приближении врага отошла от Смоленска. Поляки намеревались тут остановиться, но узнали, что русские, беспорядочно отступая, оставили Вязьму. И Ходкевич тут же занял ее.

    А корпус Опалинского вторгся с юго-запада и шел на Калугу. Неподалеку, на Угре, стояли таборы казаков, они послали в Москву есаула Сапожкова, сообщив, что готовы сражаться, если им дадут “доброго воеводу”. А калужане прислали выборных к царю с просьбой, чтобы к ним назначили Пожарского. Его и отправили прикрывать это направление. Но правительство смогло дать ему лишь 20 дворян и 300 стрельцов. В Калуге собралось еще 800 ратников, а с собой князь вез 5 тыс. руб, чтобы нанять тысячу казаков с жалованием по 5 руб. Однако пришло к нему 2 тыс. невзирая на то, что денег больше не было. Мобилизовали городское ополчение, вооружив посадских. Поскольку осенью опасность татарских набегов уменьшилась, правительство сняло 2 тыс. дворян и стрельцов с южной границы.

    Но они еще только шли в Калугу, и первую схватку выиграли поляки. На разведку отправился отряд неопытных ополченцев под командованием молодого племянника Пожарского. А Опалинский приблизился скрытно и устроил засаду, куда и угодил отряд. Потеряли 150 чел., Пожарский-младший попал в плен. Поляки и дальше пытались действовать хитростью. 23 декабря подкрались к Калуге ночью, петардой взорвали ворота и ворвались в город. Но защитников врасплох не застали. Быстро сбежавшись по тревоге, русские воины ударили на врага с нескольких сторон. Многих перебили, остальные бежали. На открытый штурм Опалинский не решился, встал лагерем в с. Товарково в 15 км от Калуги. Пошли стычки на аванпостах. К Пожарскому подходили подкрепления, и он действовал все более активно. Разгромил отряд, пытавшийся перерезать в тылу дорогу на Москву. И, в свою очередь, поставил острожек у с. Горки, перекрыв пути польским фуражирам, ездившим под Серпухов и Оболенск. Опалинский пробовал захватить этот острожек, но был отбит.

    Даже в самые тяжелые моменты правительство продолжало уделять особое внимание Сибири. Ну а как же иначе-то? После разграбления царских сокровищ Сибирь оставалась единственным источником “валюты”, иногда и жалование служилым выдавали мехами, за меха от англичан и голландцев поступало в казну золото и серебро. Сибирские служилые с помощью “ясачных”, хоть и с трудом, но справлялись. И меха добывали, и набеги отражали и даже начали продвигаться в бассейн Енисея. В 1618 г. у волока из притока Оби Кети на Енисей был построен Маковский острог. А чтобы замирить “кузнецких татар” и прекратить их нападения, организовали экспедицию, основавшую на их землях Кузнецкий острог.

    Терские служилые в 1618 г. предприняли второй поход в Чечню, окончательно подавив возникшие там очаги агрессивности и заставив прекратить набеги на русских и “государевых подданных”. И надолго установилось более менее мирное сосуществование. Русские в горы не лезли и не пытались там закрепиться. А некоторые чеченцы стали селиться возле Терского городка — их называли “терские окочане” и за вознаграждение привлекали к выполнению разных поручений.

    Турки серьезных сил против поляков так и не выделили. Все наличные войска они собрали в огромную армию Халил-паши, выступившую на Ширван и Азербайджан. Но на этот раз Аббас отступать не стал. Встретил неприятеля между Арештаби и Саким-сараем и одержал блестящую победу. После чего султан согласился на переговоры, и был заключен мир примерно на тех же границах, что и раньше. В накладе остались грузины, которых разоряли и турки, и иранцы. И в Москву было направлено объединенное посольство от Кахетии, Имеретии, Гурии и Мегрелии с просьбой к Михаилу принять их в подданство. Да уж какое там! Еще с турками и персами в этот момент войны не хватало! Поэтому послов обласкали, одарили, заверили в моральной поддержке, а в Грузию послали русских эмиссаров, но только для “проведывания” состояния дел в стране.

    Поляки же готовились к решающему удару. Поскольку с турецкой стороны опасности в этом году не предвиделось, Жолкевский, большой специалист по сомнительной дипломатии, провел переговоры с гетманом Сагайдачным. Пообещал, что король увеличит до 12 тыс. реестр казаков, восстановят права и структуры Православной Церкви в Польше. И уговорил поддержать наступление. Номинально поход возглавил Владислав: были надежды на на “польскую партию” среди бояр, на усталость России от правления Романова. Но войска опять собирались долго, ждали подкреплений. И на военном совете план Ходкевича двигаться через Калугу отвергли — решили идти прямо на Москву. Многие полагали, что стоит королевичу явиться у столицы, и там, как при Лжедмитриях, произойдет переворот. Опалинский, получив приказ Владислава, сжег свой лагерь в Товаркове и удалился на соединение с главными силами.

    Русское войско состояло из трех частей. Основная рать во главе с Борисом Лыковым, которого назначили главнокомандующим, стояла в Можайске. На правом фланге, в Волоколамске, находился полк Дмитрия Черкасского, на левом, в Калуге — части Пожарского. Особенностью русской военной системы было еще и то, что принципиальные инструкции и указания воеводы получали от царя и Боярской Думы. А учитывая способности Салтыковых, этот фактор сказался весьма отрицательно. Правительство еще цеплялось за соломинки возможных переговоров, приказа начать активные действия Лыков так и не получил, а сам инициативы не проявил, позволив противнику беспрепятственно накапливать силы. Отличился воевода и беспечностью, не вел разведку, не выставил передовых отрядов.

    И наступление поляков стало неожиданным. Они напали на маленькую крепость Борисово Городище в 5 км южнее Можайска, прикрывавшую Калужскую дорогу. Взять ее не смогли, стоявший там отряд Константина Ивашкина отбил два штурма. Но Ходкевич рассудил, что малочисленный гарнизон опасности не представляет, и окружил Можайск. Лыков снова прошляпил и не позаботился контратаковать, чувствуя себя в безопасности в сильной крепости с большим войском. А когда спохватился, было поздно. Поляки обложили город укрепленными лагерями, подтянули много орудий. В атаки не лезли, а стали методично бомбардировать Можайск, рассчитывая вынудить армию к сдаче обстрелом и блокадой.

    Чтобы спасти войско, правительство двинуло на выручку корпуса Черкасского и Пожарского. Теперь, кстати, к полководцу относились куда более уважительно. Когда Колтовский, назначенный к Пожарскому младшим воеводой, и стольник Татищев, отправленный к нему передать “государево милостивое слово”, попробовали отказаться и местничать, царь велел бить их кнутом и выдать Пожарскому головой. Однако совместная операция фланговых корпусов не сладилась. Дмитрий Черкасский перешел с войском в Рузу, а авангард под командованием Василия Черкасского отправил в Боровск, на соединение с Пожарским. Который тоже послал в Боровск несколько казачьих сотен, приказав им закрепиться и строить острожек у Пафнутьева монастыря.

    Молодой и горячий Василий Черкасский легко уговорил атаманов не ковыряться в земле, а самим ударить на поляков, стоявших в 7 км. Ударили, но гусарская конница опрокинула и погнала атакующих. Выручили лишь подоспевшие две сотни смоленских дворян (смоляне в руской армии являлись аналогией гусар — это была тяжелая панцирная конница). Потери составили 200 чел. И князь Василий, застыдившись, убрался в Рузу. А Дмитрий Черкасский, чтобы обеспечить дорогу в осажденный Можайск, стал строить острожек у Лужецкого монастыря. Ходкевич незаметно для него снял осадные части, обошел лагерь Черкасского и внезапно обрушился с тыла. Возникла паника, воины побежали. Поляки захватили обоз и, преследуя ратников, загнали их… в Можайск. Там скопилось уже два войска. Припасов не было, им грозил голод. И обстрел поражал их более эффективно, ядром был ранен Черкасский.

    Но Пожарский действовал по прежнему плану. Избегая лобовых столкновений с противником, поставил острожек у Боровского Пафнутьева монастыря, и из-под прикрытия укреплений его конница стала клевать тылы поляков, перехватывать обозы. Правительство слало сюда любые возможные подкрепления — отряд астраханских стрельцов, служилых татар мурзы Кармаша, 700 дворян с окольничим Григорием Волконским. И Пожарский начал операцию по спасению войск Лыкова. Ее чуть было не сорвал Ивашкин, воевода Борисова Городища. Долго удерживал свою крепостенку, но нервы не выдержали, бросил ее и привел гарнизон к Пожарскому. Князь отреагировал мгновенно, послал астраханских стрельцов, и они успели под носом у поляков снова занять Борисово Городище. А следом в ту же крепость скрытно перешел сам Пожарский с полками.

    Дал знать в Можайск. И, выбрав темную дождливую ночь, 5 августа части Лыкова покинули город — там остался осадный воевода Федор Волынский с отрядом пехоты. А Пожарский обезопасил дорогу, выставив заслоны конницы, пропустил отступающую рать мимо Борисова Городища — после чего и сам вышел из этой крепости. Развернул к бою своих подчиненных и прикрыл отход. 6 августа спасенная армия благополучно добралась до Боровска. И теперь уже Владислав очутился в опаснейшем положении. Сил у него было не так много — 10–15 тыс. Можайск с убавлением числа “едоков” мог держаться долго. А в Боровске стояла соединившаяся русская армия, способная отрезать его от Польши.

    Спас королевича Сагайдачный. Он собрал 20 тыс. казаков, вторгся в Россию, захватил и сжег Ливны, Елец, и двигался на Москву. И правительству снова пришлось делить силы. Часть войск оттягивалась для защиты столицы, а Пожарский получил приказ прикрыть переправы через Оку у Серпухова. Но тут его опять свалил приступ “черной немочи”. Его увезли в Москву, а командовать остался Волконский. Который тут же развалил армию. Поругался с казаками, стал обделять их при распределении снабжения и жалования. И они бросили фронт, ушли под Владимир сами собирать себе “корм”. Правительство упрашивало их вернуться — они отвечали, что готовы служить лишь под начальством Пожарского. А Волконский с оставшимися подчиненными не рискнул противостоять массе запорожцев и отошел от Серпухова к Коломне. Открыв переправы…

    В самой Москве было неспокойно. После отхода от Можайска покатились слухи об измене бояр. Вооруженная толпа смоленских, нижегородских и ярославских служилых ворвалась на заседание Думы, угрожая расправой “предателям”. Вот-вот мог произойти более серьезный взрыв, на что и рассчитывали поляки. Но в сентябре опять собрался Земский Собор, притушивший внутренние распри и постановивший оборонять столицу до последнего. Объявили мобилизацию горожан. Явилось 6,5 тыс — из них 2 тыс. с “огненным боем”, остальные с рогатинами, саблями, топорами. Как видно, многие в ту пору считали нужным иметь свое оружие. 20 сентября подошел враг — с запада поляки, с юга казаки. Русские полки сперва сосредоточились в Замоскворечье, начали выходить в поле, чтобы не позволить противникам соединиться. Но на битву не рискнули, армия была сборной, кто откуда, настроения в ней царили неуверенные. Опасались, что ударов с двух сторон она не выдержит, и увели в город.

    Эта робость подбодрила Ходкевича. Осаждать сильнейшую крепость в условиях приближающейся зимы ему тоже не улыбалось. Он решил закончить войну внезапным штурмом. Накануне, 29 сентября, на сторону русских перебежали 2 французских сапера, сообщив о подготовке. Им не поверили, сочли подосланными. Но на всякий случай все же усилили части в западных кварталах. Ночью поляки и наемники, подкравшись к валам Земляного города, взорвали ворота и устремились двумя колоннами к Арбатским и Тверским воротам Белого города. Но караулы подняли тревогу. Сбежавшиеся к местам прорыва бойцы открыли огонь, остановив неприятеля и не позволив взорвать ворота Белого города. Отовсюду уже стекались москвичи, у Арбатских ворот их организовал к бою Пожарский, явившийся со своего двора со свитой вооруженных слуг. А когда рассвело, защитники навалились с нескольких сторон на проникших в Москву поляков и казаков — спаслись немногие.

    Понеся большие потери, на новый штурм Ходкевич не отважился. К столице из провинции шли подкрепления. Наступали холода. И враг отступил. Поляки на север, казаки на юг. Подойдя к Троице-Сергиеву монастырю, Владислав потребовал открыть ворота и принести ему присягу. Нахрапом — авось получится. Не получилось. Монастырь ответил залпом орудий. И даже его осаждать уже не стали, отправились дальше, остановившись в старом лагере Ходкевича в с. Рогачево. А Сагайдачный хотел обосноваться к Калуге. Попробовал взять — отразили. Среди казаков начался раскол — полковник Коншин с полком перешел к русским. Пришлось отступить и из-под Калуги. А Владиславу и Ходкевичу перепало еще раз, они отправили отряды фуражиров собирать припасы, а против них выступил ярославский воевода и разгромил эти отряды на Нерехте и в Пошехонье.

    В такой ситуации поляки наконец-то согласились на переговоры. И 1 декабря 1618 г. в подмосковном селе Деулино делегация во главе с Шереметевым подписала перемирие на 14,5 лет. На очень тяжелых условиях. К Польше отходила Смоленщина, Черниговщина, Северщина — в том числе и несколько крепостей, находившихся к этому времени в руках русских. Что явилось еще одной грубейшей ошибкой правительства Салтыковых. Потому что враг находился в совершенно критическом положении! Королевич с остатком войска застрял в грубине России в условиях зимы, без снабжения, без фуража. На всех дорогах в Польшу остались невзятые русские крепости. Турция, выпутавшись из войны с Ираном, готовилась обрушиться на Речь Посполитую. Да и польскому сейму надоела бесперспективная возня в России — он отказался финансировать войну дольше конца декабря. Еще месяц, и солдаты Владислава вышли бы из повиновения и отправились по домам… Получилось, что поляков, находившихся на краю гибели, согласились выпустить, еще и сделав столь щедрые уступки.

    Но как бы то ни было, Россия получила мир. После 14 лет резни и разорения — 8 лет страну раздирала Смута, да еще и после избрания Романова воевать пришлось целых 6 лет… 1 сентября 1619 г. на пограничной речке Поляновке состоялся размен пленными. Вернулись не все. При походе Сигизмунда на Москву в 1612 г. странным образом один за другим умерли “от тоски” бывший царь Василий Шуйский с обоими братьями и их женами. Не менее подозрительно скончался Василий Голицын. А уж мелких дворян и рядовых, сгинувших на чужбине, и не считали. Но вернулся Филарет. Михаил выехал навстречу ему, и оба обменялись земными поклонами. Филарет сыну — как царю. Михаил ему — как отцу. И как раз Филарету суждено было стать подлинным возродителем и восстановителем величия России.

    16. ЗЕМСКАЯ РУСЬ

    Но давайте сделаем отступление и посмотрим, что же представляло собой Российское государство той эпохи? Между прочим, я преднамеренно не употребляю термин “Московия”, принятый некоторыми нашими историками, подхватившими его у иностранцев. Сами русские так свою страну не называли. И как вы считаете, понравилось бы, например, французам, если бы их страну величали “Парижией”? А вот термин Россия вошел в употребление в XV в., и при Иване Грозном стал официальным. О Руси XVII столетия с какой-то стати укоренились представления, как о неком “сонным царстве”. Государь в шапке Мономаха просиживает, пардон, одно место на троне. Рядом зевают бородатые бояре в горлатных шапках. Неуклюжие стрельцы переминаются с ноги на ногу на карауле. Юродивые и оборванцы бездельничают на площадях. На огромных “диких” пространствах разбросаны городки, страдающие от произвола воевод, и деревни, угнетенные помещиками. А толпы “холопей” раболепно падают ниц перед начальством или наоборот, бунтуют…

    Родился этот стереотип под пером наемных зарубежных “ученых”, понаехавших в Россию в XVIII в. на заработки и принявшихся за плату превозносить реформы Петра путем голословного оплевывания всего, что было до него. А потом их идеи развили в устойчивый штамп классики XIX в. Которые историческую, народную Русь совершенно не знали, не понимали и презирали. Н.М. Карамзин объявлял русскую пляску “любимой забавой самых диких народов”, а древние иконы и фрески “грубой” и примитивной мазней. С.М. Соловьев настолько ненавидел отечественные культурные традиции, что даже перешел из православия в католицизм. И делал выводы, что русский народ не обладает собственными талантами. В.О. Ключевский свысока указывал, что древнерусская мысль “не выходила за пределы церковно-православной казуистики”. Разумеется, эти столпы и прошлое брались судить сугубо с позиций собственного “просвещения”.

    В частности, господа “западники” осуждали русских за отсутствие у них традиций европейской гражданственности и демократии. На что “славянофилы” отвечали, что русским по складу характера никакая демократия и не нужна была, они, мол, стремились только к внутренней “свободе духа”. И под этим спором оказалась похоронена истина. Потому что те и другие опирались на предвзятые выводы иностранцев о “московском рабстве” — и проходили мимо фактов. Содержащихся в российских законах, многочисленных сохранившихся документах и… в трудах тех же самых иностранцев, Флетчера, Олеария и др.

    И оказывается, что Россия была страной очень даже динамичной и энергичной. А что касается традиций гражданственности, то все получается с точностью до наоборот. На Западе демократические начала стали более менее широко внедряться только в конце XVIII — начале XIX в. А Русь, как уже отмечалось, вовсе не была абсолютистской державой. Главным принципом ее государственности являлась “соборность”. Определений этого термина давалось много, но по отношению к моделям управления самой подходящей выгядит формулировка О.А. Платонова: “Полное самоуправление в условиях сильной централизованной власти”. “Соборность” происходит от слова “собор”, т. е. сбор. Коллегиальное начало. И структура государства представляла жесткую “вертикаль власти” в сочетании с развитым самоуправлением на всех “горизонталях”.

    Царь был не просто правителем — а в первую очерель Помазанником Божьим. Власть его была огромной, но и ответственность тоже — он отвечал за страну и за каждый свой шаг перед самим Господом! И в своих действиях был очень даже “ограничен” — нравственными нормами и требованиями православия. За его грехи кара могла постигнуть всю Русь. И вовсе не случайно важнейшие решения царь принимал не единолично, а лишь после совета со “всей землей”, созывая Земские Соборы. Которые некоторые историки снисходительно именуют “зачатками парламентаризма”. Помилуйте, да уж какие “зачатки”, если только в России они обладали учредительными правами — выбирать и утверждать монархов! Ни британскому парламенту, ни французским Генеральным Штатам такие права и не снились!

    А в Москве в 1582 г. Собор избрал Федора Иоанновича из двух кандидатур — были и сторонники Дмитрия, малолетнего и от восьмой жены, но более здорового, чем Федор. В 1598 г. Собор избирает Годунова (вопреки Боярской Думе), в 1599 утверждает его династию. В 1604 г. патриарх Иов фальсифицирует решение Собора об избрании сына Годунова. Лжедмитрий I русских законов, видимо, не знал или счел, что его и так посадили на престол “всей землей”. Шуйский созывом Собора пренебрег, за что и поплатился. Для его низложения созывают импровизированный Собор, который потом выбирает Владислава. А в 1613 г. Земский Собор избирает Михаила. И последующих царей обязательно утверждает “вся земля” — в 1645 г. Алексея Михайловича, в 1676 г. Федора Алексеевича, в 1682 г. Собор решает, кому править, Петру, Ивану или Софье?

    Царь созывал Земские Соборы и в других важных случаях — для принятия законов, вступления в войну. Делегаты избирались от разных городов и сословий: от Боярской Думы, от духовенства, от дворян, стрельцов, купцов, посадских. От крестьян выборных приглашали не всегда. Но уезды с селами входили в земские структуры городов, а значит, делегаты от них представляли и крестьянство. Открывалось первое “пленарное заседание” речью государя, сообщавшего, какие вопросы надо решить. Далее совещались “по фракциям” — по сословиям или местностям. И подавали “скаски” с обобщенными предложениями. Хотя при этом каждый мог подать и собственное особое мнение. Общее решение должно было быть единогласным. Но, кстати, независимо от причины созыва Собора делегаты везли в Москву наказы выборщиков, сообщая о местных проблемах и нуждах. И эти вопросы тоже поднимались на заседаниях.

    Однако и без всяких Соборов обратиться с челобитной непосредственно к царю мог каждый россиянин! Ведь монарх бывал на людях постоянно. Ежедневно шел из дворца на службу в Успенский собор, выезжал в другие храмы и к святым местам. И Олеарий, описывая выход Михаила в храм, рассказывает, что многие люди при этом держали над головой челобитные. А специально выделенные чиновники собирали их и унесли за царем во дворец для разбора и принятия решений. Между прочим, сохранившиеся в большом числе челобитные дали повод для исторических спекуляций. Скажем, С.М.Соловьев часто цитировал эти жалобы и обобщал — вот, мол, какие безобразия на Руси творились! Хотя сами факты жалоб свидетельствуют об обратном. Что непорядки были не правилом, а исключением, иначе имело ли смысл жаловаться? Причем царь реагировал — до нас дошло много челобитных с резолюциями государей и их приближенных, какие меры предпринять по данному случаю. И факты известны, как царь за своих подденных заступался. Например, в Восточной Сибири (!) у казака Дежнева администрация незаконно отобрала в казну добытые им лично меха — он написал челобитную на имя Михаила Федоровича, отправил ее в Москву по почте (!), и по распоряжению государя ему все вернули. А отсутствие подобных документов, допустим, во Франции или Польше говорит вовсе не об идеальном порядке, а лишь о том, что там подданные не имели возможности обращаться напрямую к монарху.

    Остановимся и на таком феномене, как “самоуничижение” русских, именовавших себя “холопями”. А современики-иноземцы, комментируя это проявление “рабства”, приводят и примеры, что русские вообще не ценят свободу, добровольно вступая в рабство к тому или иному вельможе, и даже государство вынуждено бороться с подобным явлением. Тут зарубежных гостей, очевидно, подвела путаница между русской и польской терминологиями. В Польше “хлоп” означало крепостного, раба. Но в России слово “холоп” отличалось по смыслу от нынешнего и не было оскорбительным. Оно (как и “хлоп”) родственно слову “хлопец”, т. е. парень, отрок. А так в древности называли не только мальчика на побегушках, но и дружинника. И были холопы-рабы — прислуга, работники по хозяйству, а были такие, кто получал оружие, коня и служил в свите боярина или князя — у поляков им соответствовали не “хлопы”, а “пахолки” или “гайдуки”. И ясное дело, государство с этим боролось — с ростом у знати личных дружин.

    А в обращениях царю, оказывается, существовали не одна, а три общеупотребительных формы. И холопями себя именовали отнюдь не все, а только служилые! От стрельца до боярина. Священнослужители писали царю “мы, богомольцы твои”. А простонародье, крестьяне и посадские — “мы, сироты твои”. Выходит, это не было самоуничижением, а выражало реальные отношения между монархом и данной общественной группой! Те, кто находился на службе, и впрямь выступали в отношении государя лично несвободными — он их мог послать сегодня туда, завтра сюда, дать какой-то приказ. А по форме обращения духовных лиц видно, что и царь им обязан помогать — они же поддерживают его своими молитвами. А обращение “сироты” указывает, что к простонародью монарх стоит “в место отца”. Правомочного строго наказать за ослушание, но и обязанного заботиться о своих чадах.

    Но вернемся к структуре государства. Когда надобности в созыве Земских Собров не возникало, государь правил тоже не единолично. Он постоянно поддерживал контакты с Церковью — патриархом и освященным собором. И все вопросы обсуждал с Боярской Думой, которая являлась законосовещательным органом. Формула любого указа звучала так: “Царь повелел, и бояре приговорили”. А в отличие, скажем, от британской палаты лордов, где это звание обеспечивалось только происхождением, вне зависимости от личных качеств, на Руси боярство приобреталось вовсе не автоматически. Это был чин, а не титул.

    Отпрыск знатного рода начинал службу в 15 лет в стряпчих (от слова “стряпать” — “делать”). Их было при дворе 800–900. Они несли охрану, выполняли обязанности младших придворных и различные поручения. Меняясь — полгода проводили во дворце, а полгода в своих поместьях. Достойных производили в стольники. Их было около 200. Стольники — потому что прислуживали при царском столе во время парадных приемов. Но они получали и назначения на военные, дипломатические, административные посты. И если заслужили, производились в окольничие. Которые были “около” царя, составляли его ближайшую свиту. Они уже входили в Боярскую Думу. А следующей служебной ступенью было пожалование боярства. Представители 16 самых знатных родов имели право стать боярами, минуя чин окольничего. Но только право! Производство было персональным. Флетчер писал: “Что касается общественных и правительственных должностей в государстве, то здесь нет ни одного наследственного звания, как бы не было оно высоко или низко”.

    Разумеется, кого-то производили не по деловым качествам, а из уважения к роду и т. п. Но в бояре выдвигались за особые заслуги и лица, не принадлежащие к аристократической верхушке. А кроме того, в состав Думы входили думные дворяне и думные дьяки — из мелких помещиков и простонародья. Такие чины достигались только персональными талантами и заслугами. И в целом состав Думы поддерживался вполне работоспособным. Например, в середине XVII в. в нее входили 29 бояр (5 не из знати), 24 окольничих, 6 думных дворян и 4 думных дьяка. И, конечно, они далеко не бездельничали. Кроме участия в заседаниях, их назначали на руководящие посты в армии, администрации, начальниками приказов.

    Приказы были органами исполнительной власти, примерно соответствовали нашему понятию “министерства и ведомства”. Разные исследователи их насчитывают от 30 до 50. Потому что количество и структура приказов не являлись чем-то раз и навсегда определенным. И ранг был различным. Допустим, Посольский приказ ведал вопросами всей внешней политики. А были и областные приказы, занимавшиеся делами тех или иных территорий. Или Ловчий приказ, ведавший организацией царской охоты. Они создавались исторически, по мере возникновения каких-то нужд и отраслей. Так, в военных делах основным являлся Разрядный приказ, отвечавший за общие вопросы формирования армии. Но существовали еще Стрелецкий и Пушкарский приказы, занимавшиеся организацией, вооружением и содержанием соответствующих родов войск. Часто по несколько “близких” приказов объединялись под единым руководством. Однако штаты этих учреждений были минимальными: 2–3 дьяка (старшие чиновники), несколько подьячих (их помощников) и писцов. Весь центральный “бюрократический аппарат” насчитывал 600 — 1000 чел. И ничего, справлялись!

    О служилых сословиях уже говорилось — это были дворяне, дети боярские, стрельцы, пушкари, казаки. Дворяне делились на московских и городовых. В столице находились и “жильцы”: от дворян разных городов отряжалось по 10–20 чел. поочередно, они жили в столице 3 года, а потом сменялись. Московские дворяне считались выше городовых (они происходили от дружинников московских князей, а те — от воинов удельных). Жильцы по размерам окладов и социальному статусу тоже шли впереди провинциального дворянства. Но у них и обязанностей было больше. От московских дворян и жильцов требовалось участвовать в разных парадных мероприятиях, а значит, одежду и коней иметь подходящих. Они выполняли различные поручения правительства и находились под рукой в качестве “сил быстрого развертывания”, которые можно по приказу поднять и бросить, куда требуется. Остальные дворяне и дети боярские зиму проводили в поместьях, а летом примерно половина оставалась дома, а другие выдвигались к границам. Особенно на беспокойный южный рубеж. Каждое лето здесь собиралось войско в 20 тыс. чел, а при получении информации о массированных набегах это число увеличивалось.

    В административном отношении Россия делилась на уезды и волости. В уезды назначались воеводы. Они были персональными представителями Москвы и обладали военной и судебной властью, им подчинялись волостные тиуны. Но представление о том, будто отправка воеводы “на кормление” (некомпетентные историки обычно придираются к термину) отдавала город в полное его распоряжение, далеко от истины. “Кормление” означало дополнительный заработок за службу, но существовали особые “доходные списки”, четко определявшие, какие именно “кормы”, подарки на праздники и пошлины с судебных дел он мог получать. Если же прихватывал лишку, население имело право вчинить ему по суду иск и потребовать возмещения “за неправды”. А царь в таких случаях назначал расследование и чаще всего принимал сторону жителей. Все воеводы, тиуны и прочие администраторы занимали должность 2–3 года, после чего обязаны были дать отчет. Иностранцев поражало, что “здесь нет ни одного, кто бы имел судебную должность или власть, переходящую по наследству или основанную на грамоте”, т. е. дарованную в качестве привилегии (Флетчер).

    А кроме назначенного воеводы, в уездах существовали выборные власти. Из числа местных служилых всеми гражданами избирался губной староста — он соответствовал английскому шерифу и занимался расследованием уголовных дел. “Всем миром”, как посадскими, так и крестьянами уезда, избирался и земский староста. У каждого из этих начальников были свои служащие, подьячие и писари, свои канцелярии: у воеводы — съезжая изба, у старост — губная изба и земская изба. В помощь земскому старосте “мир” избирал земских приставов, окладчиков целовальников (отвечавших за какое-то дело и принесших присягу с целованием креста). После выборов составлялся “ряд” — протокол с подписями избирателей и пунктами, оговаривающими взаимные обязательства должностных лиц и “мира”. Земская изба ведала всем местным хозяйством, разверсткой земли, раскладкой податей, здесь собирались выборные и принимались решения по тем или иным насущным проблемам. А если для этого полномочий не хватало, созывался “мир” для всеобщего обсуждения и “приговора”.

    И вмешиваться в дела земского старосты воевода не имел права! Выборных должностных лиц сместить он не мог. Мало того, согласно Судебнику 1550 г., он не имел права и арестовать человека, не предъявив доказательств его вины земскому старосте и целовальнику. Если же нарушал этот закон, земский староста мог по требованию родных освободить арестованного (даже без ведома воеводы), да еще и взыскать с администрации штраф “за бесчестье”. И подобные случаи имелись. Так что первый закон о неприкосновенности личности был введен отнюдь не в Англии, а в нашей с вами стране, на 100 с лишним лет раньше.

    Однако и воевода со своей стороны был обязан следить за законностью действий земских властей. Ведь на выборах нередко брали верх местные богатеи или безответственные “горланы”. И если староста допускал неправды, например, при раскладке налогов, население имело возможность обратиться к воеводе. Он в таких случаях пересылал жалобы в Москву, а уж царь был всему голова, назначал расследование или давал указание о перевыборах.

    Самоуправляемые земские общины существовали и на других уровнях. В городах это были концы, слободы, сотни. В которых избирались кончанские, слободские старосты, сотские, пятидесятские, десятские (старшие над десятью дворами). Так, в Москве Тверская-Константиновская хамовная (ткацкая) слобода избирала на год 2 старост, 4 целовальников и 16 десятских. А у крестьян были сельские общины, избиравшие старост, целовальников, приставов “для государева дела и денежных сборов”. Приходы избирали священников и дьячков. О чем, кстати, тоже составлялся договор с указанием обязанностей, прав и статей доходов служителей церкви. Если же они оказывались нерадивыми или недостойными, их могли выпроводить вон.

    Суды, в зависимости от важности дел, осуществлялись воеводами, старостами, приказчиками бояр и монастырей. Но во всех судах тоже заседали выборные от посадских и крестьян — по 5–6 “добрых и смысленых людей”! Так что и присяжные уже были. Правда, специальных юридических институтов на Руси не существовало. Но любопытно, что тогдашние иностранцы отмечали это, как… великое благо. “В одном отношении русское судопроизводство достойно одобрения. У них нет специалистов-законников, которые бы вели дело в судах. Каждый сам ведет свое дело и свои жалобы и ответы подает в письменной форме в протитвоположность английским порядкам” (Ченслер). “Однако и самый последний крестьянин так сведущ во всякого рода шельмовских науках, что превзойдет и наших докторов юристов во всяческих казусах и вывертах. Если кто-нибудь из наших всеученейших докторов попадет в Москву — придется ему учиться заново” (Штаден). Флетчер пишет, что судебные дела “решаются у них большей частью удовлетворительно и скоро”. А Олеарий делал вывод, что русские суды “не хуже, если не лучше немецких”.

    Взяточничество преследовалось строжайше. Никаких подношений должностным лицам не допускалось. “Все судьи и чиновники должны довольствоваться своим годовым содержанием и землями, которые получают от императора” (Маржерет). Подарки дозволялись только на Пасху и Рождество, небольшие и не связанные с личной заинтересованностью. И хотя писцы в приказах все равно “брали на лапу”, но лишь если были уверены, что не донесут. В судах же это исключалось. “Нужно заметить, что никто из судей и служащих не смеет принимать никаких подарков от тех, чьи дела они решают” (Маржерет). Потому что могла заложить и другая сторона, и сами взяткодатели, когда их вопрос уже решится. А расплата была суровой. Мздоимца, независимо от звания, ставили “на правеж” — били, пока не вернет взятку. Потом еще взыскивали штраф, с побоями водили по городу, повесив на шею кошель с деньгами, и отправляли в ссылку.

    Коснемся и крепостного права. В России XVII в. закрепощена была не более половины крестьян. Весь Север, Сибирь, Поволжье, многие области на юге являлись черносошными, и в Центральной России существовало несколько черносошных и дворцовых волостей. Но и само крепостничество очень отличалось от форм, которые оно приняло через 100–200 лет. Торговля крестьянами пришла в нашу страну только при Анне Иоанновне и Бироне. Из Курляндии — где, как уже отмечалось, крепостные приравнивались к рабам. А в описываемую эпоху помещик владел вовсе не “душами” — такое определение вообще сочли бы кощунством. Он получал столько-то четвертей земли. А крестьяне, прикрепленные к этой земле, должны были его содержать и обеспечивать. И только. В зависимости от местных условий, урожайности, существовали определенные нормы такого снабжения. В черноземных районах оно осуществлялось путем барщины — работы на участках, выделенных персонально помещику, в нечерноземных большее распространение получал оброк.

    Большинству служилых поместья давались только на время службы, и земельные оклады периодически переверстывались. Та же деревня могла завтра достаться другому. Прочно устраиваться в таких имениях не имело смысла, а большую часть года дворяне проводили на службе. Да и вообще жили они тогда непритязательно, без роскоши и лишних запросов, их дома мало отличались от крестьянских. Олеарий описывает, как в одной из деревень голштинские послы окликнули глядевшего из окна мужика — где найти князя, здешнего владельца. А “мужик” обиделся, поскольку и был самим князем.

    Вотчины бояр и крупных монастырей были, конечно, богаче поместий. Они хозяев не меняли, тут строились большие дворы, хоромы. И зависимость крестьян от владельцев была сильнее. Но отметим, что сами-то землепашцы предпочитали при случае переходить в боярские и монастырские вотчины из дворянских поместий. Ведь тут и хозяин был заинтересован в том, чтобы развивать хозяйство, заводить промыслы, а в неурожайные годы мог дать льготы или помочь из собственных резервов. Что же касается каких-то притеснений помещика или боярского приказчика, то здесь защитником крестьянина выступала та же община. Способная обратиться и к воеводе, и к церковным властям, и к царю. Который далеко не всегда принимал сторону землевладельца. Например, Алексей Михайлович отправил в тюрьму князя Оболенского и отобрал поместье за то, что он заставлял крепостных работать по воскресеньям и праздникам и говорил им “скверные слова”.

    Наконец, еще одна важная деталь. Любой крестьянин, хоть черносошный, хоть крепостной, мог свободно распоряжаться своим наделом! Своей долей в земле общины. Мог завещать, разделить между детьми. Или продать. И идти после этого, куда душеньке угодно! Соответствующим юридическим статусом обладал не он, а его земля. И тот, кто купил ее или принял в дар, должен был нести “тягло”, выплачивая подать государю. Или становился крепостным и исполнял обязанности по отношению к помещику.

    Существовала на Руси и категория “гулящих людей”. Которых многие авторы почему-то считают беглами или бродягами. Но документы показывают, что эти люди были обязаны платить “годовой оброк” с заработка, и особый налог, “явочную головщину”, за право и дальше “гулять”. Следовательно, под этим термином подразумевались всего лишь вольные люди, по характеру своей деятельности не имеющие “постоянной прописки”: актеры-скоморохи, артели строителей, коробейники, кочующие ремесленники.

    Размеры налогов для населения отличались — в зависимости от местности, характера занятий, доходов. Иногда подати распределяли “по сохам”, иногда “по животам” — это уж зависело от местных земских властей, где как удобнее. Скажем, в Устюге (очень богатом городе) суммарные подати составляли около 1 руб. с четверти пашни “в трех полях” (в переводе на современные меры, примерно с 5 га обрабатываемой земли). А с бобылей (крестьян-одиночек и кустарей, не входивших в деревенскую общину) годовой налог составлял 2 руб. 30 коп. И все иноземцы, посещавшие Россию, сходились в одном — подати были очень низкими по сравнению с другими странами. Тьяполо писал, что царь мог бы получать в несколько раз больше, “но не обременяет налогами” людей. Ему вторит и Олеарий: “Подданные обыкновенно не платят больших податей”. Хотя в чрезвычайных ситуациях, вроде войны, мог вводиться единовременный чрезвычайный сбор — “пятая деньга”, “десятая деньга” от всего имущества. Но напомним, что в Польше 10 % имущества было постоянной, ежегодной податью. А в России для введения чрезвычайного налога тоже созывался Земский Собор! “Всей землей” решали, что дело, на которое предлагают раскошелиться — нужное. И, вернувшись к избирателям, делегаты объясняли, по каким же причинам приходится скинуться всем миром.

    17. ПЕРВЫЕ ЗАЛПЫ ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ

    Европейскую политику в XVII в. во многом определяла Франция. Она, правда, была на треть меньше нынешней — за ее пределами оставались самостоятельные Лотарингия, Савойя, испанцам принадлежали Артуа, Франш-Конте, земли на Пиренеях, римскому папе — Авиньон и Конте-Венсенн, Германской империи — Эльзас, а князьям Нассау — Оранж. Тем не менее Франция являлась крупнейшим государством Западной Европы, ее население составляло 15–16 млн. (в Испании 8 млн, в Англии — 5,5 млн). Соответственно и ресурсы страны были больше. Но политическую линию Генриха IV его вдова и правительство Кончини перечеркнули. И коалицию, сколоченную им для войны против Габсбургов, развалили. Свернули связи с германскими протестантами, разорвали союз с герцогом Савойским, а поскольку он уже начал задирать испанцев, то вынужден был на коленях просить у них прощения. По всем спорным вопросам Франция теперь шла на уступки Мадриду, и ее авторитет в Европе упал до нуля.

    Внутри Франции было еще хуже. Из-за хищничества временщиков и беспрецедентного “ублажения” принцев страна была обобрана. Бунты крестьян и горожан прокатились в Иль-де Франс, Шампани, Пикардии, Гиени, Пуату, Берри, Сентонже, Гаскони, Нормандии, Анжу, Бурбонне, Оверни, Лангедоке. Стал возмущаться и Парижский парламент. Это был огромный паразитарный орган — 2 тыс. судей, 20 президентов, масса секретарей, нотариусов, прокуроров, адвокатов. Лица, купившие места в парламенте, освобождались от городских пошлин, поэтому широко занимались торговлей и ростовщичеством. А кроме судебных функций, парламент имел одну важную прерогативу — он должен был регистрировать королевские указы. И мог отказать, если они противоречили каким-то законам. Теперь парламентарии встали в оппозицию. Пошла “война памфлетов” — анонимных листков, обливавших грязью правителей. С парламентской оппозицией быстро нашли общий язык и принцы, готовые возглавить любой протест и недовольные, что огромные суммы уплывают мимо них в карманы четы Кончини.

    Мария Медичи в это время задумала реализовать свой проект испанских браков — женить сына Людовика на дочери Филиппа III Анне Австрийской, а дочь Елизавету выдать за наследника испанского престола. Денег не было ни у французов, ни у испанцев, и договорились, что дают за принцессами якобы равное приданое. Но возмутились гугеноты, обеспокоившись поворотом в сторону Испании, собрали в Ла-Рошели протестантскую ассамблею, и их лидер герцог де Роан поднял восстание на юге Франции. Принцы крови сочли ситуацию подходящей и тоже взбунтовались. Обвинили Марию, что о браках с ними не посоветовались, снова подняли вопрос о законности ее регентства и стали собирать войска на севере. Собирало и правительство. Две армии встретились в Шампани, но до драки не дошло.

    Ведь принцев интересовала не победа, а возможность урвать очередные подачки. Они и урвали. По договору, заключенному в Сен-Менуельде, Мария надавала кучу обещаний, для обсуждения дальнейшей политики согласилась созвать Генеральные Штаты, заплатила Конде 450 тыс ливров, Лонгвилю 100 тыс, Майенну 300 тыс. Принцу Вандомскому ничего не досталось, он попробовал бунтовать в одиночку, но против него выступили армии короля и тех, кто удовлетворился полученным, и он сдался. Чтобы не выполнять обещаний, данных от своего имени и снять вопрос о регентстве, королева-мать в сентябре 1614 г. поспешила провозгласить 13-летнего Людовика совершеннолетним и короновать. Хотя реально это ничего не изменило — Мария стала “президентом королевского совета”. Но чтобы притушить всеобщее недовольство, Генеральные Штаты все же созвала. Они избирались от трех сословий и считались высшим государственным органом Франции. Однако для любителей сопоставлять традиции западных “свобод” с отсутствием таковых в России приведу даты. Генеральные Штаты созывались в 1484, 1560, 1614 и 1789 г. И все… А русские Земские Соборы — в 1550, 1566, 1584, 1598, 1599, 1610, 1613, 1616, 1618, 1619, 1621, 1623, 1632, 1643, 1645, 1649, 1653, 1654, 1676, 1680, 1682…

    А для сравнения с духом Земских Соборов, их огромными полномочиями и принимаемыми решениями любопытно посмотреть на то, как проходили Генеральные Штаты в 1614 г. Выборы проходили под усиленным контролем со стороны королевы, старавшейся обеспечить послушное большинство. Но первое заседение в Бурбонском дворце долго не могло начаться — депутаты лаялись из-за мест, кто должен сидеть выше, а кто ниже. Кое-как утихомирили. Король сказал пару слов. Потом канцлер де Сальери закатил речь на полтора часа — о том, как прекрасно было правление регентши. От духовенства то же самое повторил архиепископ Лионский. От дворян выступил барон Пон-сен-Пьер, ввернув оскорбительные слова в адрес “третьего сословия”. А от “третьего сословия” глава парижских купцов Робер Мирон произнес речь, стоя на коленях. Ввернув осторожненькую критику в адрес дворян и пожелание уменьшить подати.

    После чего заседали по сословиям, составляли и согласовывали наказы. Формулируя их — “нижайше просим короля” о том-то и том-то. И опять перессорились. Депутаты “третьего сословия” написали, что “три сословия являются братьями и сыновьями их общей матери — Франции”. А дворяне раскипятились: “Сыновья башмачников не могут называть нас своими братьями”. В конце концов вручили правительству наказы (которые никто и не думал выполнять). На заключительном заседании опять от каждого сословия прозвучали панегирики власти. И делегатам было приказано возвращаться домой. Как впоследствии писал Ришелье: “Вся компания не дала ничего, кроме того, что провинции были еще больше обременены налогами, которые им пришлось выплатить своим депутатам, и показала всему миру, что ни к чему видеть зло, если нет желания с ним бороться”.

    Впрочем, на этих Генеральных Штатах как раз и выдвинулся Арман дю Плесси де Ришелье. В юности он поступил в военное училище де Плюивиля (но учили там не тактике и стратегии, а фехтованию, верховой езде, манерам и умению выбирать одежду). А в родовом владении Ришелье находилось епископство Люсонское, предназначавшееся брату Армана, Альфонсу. Который вдруг передумал быть епископом и решил уйти в монахи. И чтобы не потерять доходы, семья предложила занять его место Арману. Он согласился сразу, в Сорбонне проштудировал теологию, а в 1607 г. получил рукоположение от папы — из мирян сразу в епископы. Причем наврал Павлу V, что уже достиг требуемого возраста, а тотчас после посвящения попросил об отпущении греха, признавшись во лжи. И папа заявил, что такой парень далеко пойдет.

    Он и впрямь вынашивал планы карьеры, разработав для себя “Наставления и правила, которыми я намерен руководствоваться при дворе”. Например: “Важнее всего наблюдать, откуда именно дует ветер, и не мозолить королю глаза, когда он в дурном расположении духа”. Отмечал, что надо угождать любимцам и фавориткам “ввиду необходимости приносить жертвы как добрам, так и злым богам: первым для того, чтобы помогали, последним — чтобы не делали зла”. Но попытки устроиться при дворе оказались ему не по карману, пришлось уехать в епископство. А в 1614 г. он произнес речь на заключительном заседании. В то время как вся Франция стонала от правления Марии и Кончини, молодой епископ очень округло высказал пожелания об улучшении положения духовенства и переплюнул всех в лести королеве: восхвалил до небес ее таланты и высказал просьбу прибавить к титулу матери короля еще и титул матери королевства.

    Его заметили. Он стал секретарем Марии Медичи. И наверное, единственным, кого удовлетворили “результаты” Генеральных Штатов. Ведь в стране ничего не изменилось. Де Роан с гугенотами продолжал бунтовать и намеревался сорвать испанские браки, перехватив невесту. 13-летнюю принцессу Елизавету по своей территории повезли в сопровождении армии, опустошив на это из казны последние гроши. На пограничной реке Бидассоа обменялись невестами, получив от испанцев Анну Австрийскую, а чтобы сыграть ее свадьбу с Людовиком XIII, Мария влезла в долги и вымогала подарки от городов.

    Но едва успели погулять на свадьбе, принцы снова взбунтовались. И шантажировали гражданской войной, опять требуя пожалований. Причем аппетиты росли. Теперь Конде просил губернаторство Берри и 2,4 млн, герцог Мэнский — Гиень и 900 тыс., Сюлли — 2,4 млн. А кроме них, претензии предъявили еще и Буйонн, Лонгвиль, Росси, Вандом. И всем дали! Да только Кончини при этом и себя не забывал, прибрал еще ряд городов и замков, а государственные финансы отдал своему фавориту Барбену, сформировав новое правительство. В него вошел и Ришелье — он уже зарекомендовал себя верным человеком Марии и Кончини, и его сделали духовником Анны Австрийской, дали портфели военного министра и министра иностранных дел. Хотя в первый приход к власти он ничем себя не проявил.

    Потому что во Франции начался уже полный бардак. Принцы, урвав столь жирные куски, сразу нацелились на продолжение вымогательства. Гиза перекупили, но начал плести интриги Конде. Терпение у Марии иссякло, денег на подачки не было, и его арестовали. Что вызвало мятеж остальных принцев. Их возглавил Невэр, захватил ряд местностей при активной поддержке населения — такое правление уже всех допекло. А о юном короле Людовике в этих склоках как-то все забыли. Впоследствии он признавался: “Я притворялся ребенком” — опасаясь за свою жизнь. Молодая жена его не интересовала, он целиком попал под влияние своего любовника де Люиня. Который и возглавил заговор.

    В атмосфере всеобщей ненависти фаворитка Марии Леонора Галигаи, более умная, чем муж, уговаривала его, что нахапали они достаточно, и пора бежать. Однако самоуверенный Кончини надеялся удержаться. Построил в Париже для устрашения 50 виселиц, заменил французскую гвардию на швейцарцев и итальянцев. У Ришелье уже имелась собственная разведка, и он узнал о готовящемся перевороте. Но узнал и то, что душой заговора является сам король. И скрыл информацию, сочтя, что песенка его прежнего благодетеля спета. 24 апреля 1617 г. Людовик приказал капитану де Витри арестовать Кончини. Якобы. Потому что арестовать его не пытались. При въезде в Лувр подъемным мостом отсекли его свиту и тут же убили. И радостный Людовик провозгласил: “С этого часа я король!” Ришелье подсуетился было сменить хозяина, явился с поздравлениями, но его не приняли.

    Все должности и богатства Кончини король отдал Люиню. К несчастью Леоноры, огромное состояние, 15 млн. ливров, значилось на ней. Что и определило ее участь. Обвинили в колдовстве, осудили и сожгли. Впрочем, смягчили кару и сперва обезглавили. Ее деньги тоже уплыли к Люиню, а драгоценности казненной Людовик подарил супруге Анне. Свою мать король выслал в Блуа. Ришелье не оставлял надежды подольститься к новой власти, написал Люиню, что едет с Марией, дабы “подавать ей благие советы и доносить о всех ее намерениях и поступках”. Но не оценили. Сочли самым опасным советником королевы-матери и выслали сперва в Люсон, потом за границу, в Авиньон (принадлежавший папе). И во Франции… все пошло по-старому. Если не хуже. Только Кончини сменил Люинь, по словам современников, имевший “всего 6 недостатков — был бездарен, тщеславен, скуп, нерешителен, лжец и трус”. На все посты хлынули его ставленники, хищничество приняло еще большие размеры, а в политике продолжились грубые ляпы. Так, король издал указ о возвращении церкви имущества, некогда захваченного гугенотами. И без того бунтовавшими. В результате протестантский юг Франции вообще отделился.

    В Англии Яков I правил куда более грамотно. Его твердая линия, взвешенная внешняя политика и жесткое управление не позволили стране скатиться в революционные и религиозные распри, обеспечили ей четверть века процветания, великолепный расцвет культуры. Но именно это жесткое правление раздражало купеческо-протестантские круги, определявшие тогдашнее “общественное мнение” и составлявшие самую голосистую часть парламентариев. Противостояние между палатой общин и королем углублялось, денег ему не давали. И он стал использовать свое право распускать парламент в надежде, что новый будет более сговорчивым. Первый парламент распустил в 1611 г., в 1614 г. созвал второй. Который вел себя еще хуже, и в 1617 г. его тоже пришлось распустить. И до внутренней стабильности было далеко. Решили было осушать болота, но это вызвало новый скачок огораживаний и восстания крестьян в Нортгемтоншире, Лестершире, потом в западных и южных графствах. А в Лондоне в 1617 г. бунтовали подмастерья и ученики, недовольные 16-часовым рабочим днем и мизерной оплатой. Мятежи подавлялись, активистов отправляли на виселицы.

    А борьба с пиратством привела к тому, что морская вольница отнюдь не исчезла — а стала перебираться в Карибское море, обосновываясь на “бесхозных”, не имеющих поселений и гарнизонов островах: Св. Христофора, Невес, Тортуга, Антигуа, Провиденс. Но уход “джентльменов удачи” резко ослабил морские силы Англии, так как королевский флот из-за мизерного финансирования находился в жалком состоянии. И вместо своих пиратов появились африканские. Настолько обнаглели, что их эскадры гуляли по Ла-Маншу, добирались до Исландии. И показывали плохой пример. Офицер Мейнуэринг угнал в Плимуте военный корабль и ушел в Алжир. Вскоре под его началом собралась эскадра из 8 пиратских судов, он свирепствовал на Средиземном море, совершил рейд в Атлантику, ограбив Ньюфаундленд. И Яков предпочел переманить его на службу за амнистию и щедрые пожалования. Мейнуэринг вернулся очень богатым человеком, стал губернатором Дувра, членом парламента. А за это наконец-то разгромил и изгнал из Ла-Манша своих бывших африканских друзей. Он, кстати, написал мемуары, посвятив их королю. Где рассказал и о том, что алжирские и тунисские пираты сбывают добычу английским и фламандским купцам, покупая у них оружие и порох. И делал вывод: “В коммерческих делах нет места патриотизму”.

    Чрезвычайно усилилась в это время Голландия. Она имела самый крупный в мире торговый флот — из 25 тыс. европейских кораблей, бороздивших моря, 15 тыс. были голландскими. Нидерланды контролировали 2/3 торговли на Балтике, Амстердам стал крупнейшим в Европе рынком хлеба, железа, леса, воска. А годовые доходы акционеров Ост-Индской компании достигали 100 % от вложений. Голландцы теснили англичан, а германскую торговлю совершенно задушили. Владея устем Рейна, “перекрыли воздух” прежним коллегам по Ганзе: Кельну, Аахену, Вормсу, Аугсбургу. Другие центры — Гамбург, Любек, Бремен уже не могли конкурировать с Нидерландами. Ганзейский союз распался, Германия переживала экономический кризис. Который дополнился политическим.

    И тучи католическо-протестантского противостояния, давно сгущавшиеся над Европой, вдруг сверкнули первой молнией. Как часто бывает — случайной. Император Матвей переехал из Праги в Вену и, будучи бездетным, в 1617 г. объявил наследником чешского престола эрцгерцога Фердинанда Штирийского (что предопределяло и избрание его императором). Фердинанд был известен как ярый гонитель протестантов, даже высказывался о необходимости их истребления. Поэтому чехи заволновались и созвали в Праге съезд некатолических сословий. Матвей его запретил, но в мае 1618 г. съезд все равно собрался, возбужденные депутаты отправились в Град и выбросили из окон канцелярии трех имперских чиновников. Лететь было невысоко, они отделались ушибами, но как раз “пражскую дефенестрацию” (выбрасывание из окон) принято считать началом Тридцатилетней войны…

    Впрочем, сперва большой войной, вроде, не пахло. Войско у Матвея было слабенькое, после первой же стычки с пражанами отступило. Чехи создали свое правительство, директорию из 30 чел. во главе с Вацлавом Виллемом, а в 1619 г., после смерти Матвея, их генеральный сейм отказался признать Фердинанда и избрал королем Фридриха V — курфюрста Пфальца, главу Евангелической унии. Чехов поддержали некоторые другие земли, возникла конфедерация с Моравией, Силезией, Лужицами, к союзу примкнул князь Трансильвании Габор Бетлен. Но воспрепятствовать избранию Фердинанда II императором они не смогли. И реальной помощи не получили почти ниоткуда. Хотя Фридрих Пфальцский был зятем Якова I, английский король действия родственника осудил. Обвинил его, что тот поощряет мятеж чехов и заявил его послу: “Значит, вы того мнения, что подданные могут свергать своих королей? Вы очень кстати прибыли в Англию, чтобы распространять эти принципы среди моих подданных”.

    А Людовику XIII пришлось в это время самому бороться с мятежом. Его матушка жила в Блуа очень неплохо, имела свой двор, бюджет в 820 тыс. ливров, по-прежнему скупала бриллианты, развлекалась балами и балетами. Но ей не хватало власти! И она окунулась в заговоры, завела переписку с Испанией, Лотарингией, Италией, прося помощи и обещая взбунтовать всех, недовольных правлением Люиня. Письма перехватили, к ней ограничили доступ, однако Мария снеслась с герцогом Эперноном, прежним сообщником по убийству Генриха IV, и бежала из замка по веревочной лестнице. Точнее, спустили в охапке, поскольку она была весьма рыхлой и массивной дамой. Началась “первая война матери с сыном”. К Марии примкнул губернатор Седана Буйонн, прислал подмогу герцог Лотарингии Карл. Большинство принцев на этот раз поддержали короля. Но ни он, ни его мать не доверяли собственным сторонникам, и тогда Людовик вспомнил о Ришелье. Вызвал его, поручив провести переговоры, и пришли к соглашению. Марии дали губернаторство в Анжере, оплатили ее долги в 1,8 млн ливров. Прочих мятежников простили, оставив им все посты и владения. А в убытке осталось только население, которое грабили по пути оба войска.

    Не мудрено, что и в чешском конфликте Людовик настроился против мятежников. Решил заступиться за католицизм, требовал от Фридриха Пфальцского не принимать престол и даже порывался оказать военную помощь императору Фердинанду II. Люинь его отговорил и счел, что выгоднее будет взять на себя посредничество. В Ульме начались переговоры. Германские князья Евангелической унии были тоже не склонны поддерживать Фридриха, считая его равным с собой и не желая усиления Пфальца. И при посредничестве Парижа заключили в 1620 г. договор о локализации конфликта. На чем и сыграл Фердинанд. Ему, как и Матвею, воевать было нечем, но пока французы убеждали немецких князей не вмешиваться, он вел свои переговоры, получил помощь от испанцев, а на займ от великого герцога Тосканского Франческо Медичи нанял армию кондотьера Спинолы. Император привлек на свою сторону поляков, Саксонского курфюрста и Католическую лигу во главе с герцогом Баварским Максимилианом — которому за помощь была отдана в залог Верхняя Австрия и обещан Пфальц.

    И осенью 1620 г. объединенные силы двинулись на Чехию. С севера саксонцы, с запада и юга баварцы и войска лиги под командованием маршала Тилли. У Фридриха V войск было мало, присоединились только несколько мелких германских князей. Чешско-пфальцская армия под командованием князя Анхальта 8 ноября встретилась с противником у Белой Горы недалеко от Праги. И через 2 часа все было кончено, протестантов разнесли вдребезги, было убито 1,5 тыс., многие при отступлении утонули во Влтаве. Фридрих бежал в Гаагу. В Праге было казнено 27 членов директории, конфискованы земли протестантского дворянства, запрещалось некатолическое богослужение, в качестве государственного языка вводился немецкий, а остатки чешской автономии ликвидировались.

    Этот триумф католицизма и поддержка Людовиком Фердинанда сразу аукнулись во Франции. Забурлили гугеноты. Протестантский Беарн, в тот период связанный с Францией только личной унией (после восшествия на престол Генриха IV) вообще провозгласил независимость и создал “Суверенный совет”. Волнениями воспользовалась Мария Медичи, продолжавшая плести интриги в подаренном ей Анжере. И началась “вторая война матери с сыном”. Причем теперь многие принцы приняли сторону матери, из-за безобразного правления Люиня ее поддержали Нормандия, Бретань, Пуату, Сентонж, Мец, Седан, Дофине. Формировались армии Эпернона и Майенна, чтобы наступать на Париж. Людовик собрал всего 7 тыс. бойцов, но был оперативнее, выступил быстро и возглавил войско лично. А против короля города воевать не хотели и сдавались ему без боя.

    Мятежников встретили у переправ через Луару возле Пон-де-Се. В столкновении погибло несколько сот человек, и Людовик одолел. Начались переговоры, где Марию представлял Ришелье, и король наконец-то догадался перекупить его, пообещав сан кардинала. Заключили мир, помиловав мятежников, королеве-матери опять оплатили долги и выдали 300 тыс. После чего Ришелье посоветовал королю, раз уж армия под рукой, двинуть ее дальше на юг, в отложившийся Беарн. Людовик послушался. Беарнцы струхнули и взмолились о прощении. Монарх без единого выстрела вступил в их столицу г. По, дал клятву уважать прежние привилегии области, а взамен потребовал принести клятву повиновения и восстановить католическое богослужение. И триумфатором вернулся в Париж.

    Но получилось так, что и на внешней арене политика Люиня села в лужу. Потому что Фердинанду II успех в Чехии вскружил голову, он решил восстановить политическое и религиозное единство своей лоскутной империи, объявил об изгнании Фридриха Пфальцского и воевавших на его стороне князей Анхальтского, Егерндорфа, Гогенлоэ. Испанская армия Спинолы вторглась в Пфальц. Остальные протестантские князья, поверившие Франции и не поддержавшие Фридриха, поняли, что следом и их прижмут к ногтю. Плюнули на парижское миротворчество и принялись организовывать армию Евангелической унии под командованием Мансфельда. Начали реанимировать и связи, которые в свое время налаживал Генрих IV — вести переговоры с Данией, Швецией. Контрреформаторская политика Фердинанда вызвала восстания в Чехии и Австрии, вмешались венгры. А в 1621 г. закончилось 12-летнее перемирие между Испанией и Нидерландами… Общеевропейская война стала реальностью.

    18. ПОДЕЛИТЬ И ПЕРЕДЕЛИТЬ!

    В начале XVII в. на передел мира претендовали три “хозяина”. Испания с инкорпорированной Португалией, Голландия и Англия. Впрочем, сам тогдашний мир очень удивился бы, если бы узнал, что его кто-то делит. Он жил своей жизнью, и на других континентах происходили события, не менее значимые, чем в Европе. Например, в Японии в 1615 г. случилась последняя вспышка гражданской войны, в Осаке подняли восстание сын бывшего правителя Хидэери и аристократический род Тоеми. Сегун Иэясу Токугава осадил Осаку и разгромил мятежников, Хидэери со всем двором покончил самоубийством, остальных перебили почти поголовно. И, восстановив мир, Токугава продолжил реформы по созданию “гармоничного общества”, где каждый человек занимает определенное место и выполняет свое жизненное предназначение. Все общество четко делилось на сословия. Самураи, ниже — крестьяне, потом ремесленники, а самое низшее — купцы, поскольку они ничего не производят и не добавляют в экономику. Власть сегуна при этом приближалась к абсолютной — но ограничивалась ответственностью перед подданными, он были обязан править так, чтобы обеспечить народу благополучие.

    Моральная ответственность и сознание высшего долга определяли в Японии права и обязанности всех сословий. Скажем, долг самураев формулировался кодексом “Бусидо” — “путь воина”: “Истиная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть”. За оскорбление самурая простолюдин мог быть зарублен на месте. Но и самурай был обязан прийти на помощь обиженным, а за нарушение кодекса “Бусидо” должен был расстаться с жизнью: “Оскорбивший добродетель должен погибнуть, не сумевший отстоять ее — тоже”. Крестьяне навечно прикреплялись к земле, связывались круговой порукой и платили очень высокие налоги, 2/3 урожая. Зато и права их строго охранялись. Они могли подавать жалобы самому сегуну, и часто он защищал их от знати и даже от собственных чиновников.

    Прекращение междоусобиц и порядок в стране обеспечили расцвет торговли и ремесел. И высочайший взлет японской культуры. Кстати, в отличие от европейской культуры Возрождения, доступной лишь единицам избранных, здесь она стала достоянием очень широких слоев населения. Власти покровительствовали распространению японской и китайской классики, развивали книгопечатание, поддерживали театр Но и традиции борьбы сумо. А в низших и средних сословиях в это же время распространялась культура, возникшая на основе дзэн-буддизма. Блистала танцовщица Идзумо-но-Окуни, вокруг которой возник театр Кабуки. Творил шедевры великий скульптор Энку. Прославился непревзойденный фехтовальщик Миямото Мусаси. Создавал свою школу реформатор дзэн-буддизма Банкэй. Расцветала эстетика укие (красоты “вечнотекущего мира”), ваби (естественности и простоты) и саби (красоты старых вещей). Достигли совершенства живопись сумиэ, каллиграфия, музыка, поэзия танка и року, боевые искусства кэндо и айкидо, культура оформления садов, икэбаны, чайной церемонии…

    Между прочим, если еще раз коснуться европейского “культурного влияния” в мире, то скорее, происходил обратный процесс. Жизнь Европы преобразовывалась под влиянием того, что перенималось за морями. Из Америки завезли картофель, табак, кукурузу. В 1610 г. в Амстердам прибыл первый груз чая и возникла мода на фарфоровые чашки, чайники. (В Англию чай проник намного позже). Какао и шоколад внедрились в 1620-х гг. Кофе в арабских странах знали давным-давно, но в Италии его стали употреблять с 1615 г., во Франции с 1644 г. Из Бенгалии, где рос сахарный тростник, голландцы додумались ввозить сахар. Это оказалось выгодным, и испанцы начали выращивать тростник на островах Вест-Индии.

    А в Японии европейцы зарекомендовали себя таким образом, что их называли не иначе, как “южными варварами” (их корабли приходили с юга). И, кстати, единственными их товарами, которых не было в самой Японии, являлись часы и очки. Правда, португальцы догадались завозить сюда из Америки табак, а из Китая шелк — воспользовавшись тем, что Пекин из-за связей японцев с пиратами разорвал с ними отношения. Но правительство Токугава опасность проникновения европейцев понимало, и с 1616 г. установило для них только два разрешенных порта, Нагасаки и Хирадо. А чтобы лишить их возможности играть на конкуренции между купцами, создало специальную гильдию “Ито ваппу накама”, которая и осуществляла торговлю по твердым ценам. Позже была запрещена и деятельность миссионеров.

    Но не все правители оказывались такими предусмотрительными, и европейская экспансия ширилась. В 1616 г. голландец Горн открыл и обогнул мыс, названный его именем, что было для Нидерландов очень кстати — ведь путь в Восточную Азию через Магелланов пролив принадлежал испанцам. Была сделана и попытка перехватить дорогу вокруг Африки, в 1617 г. голландцы решили закрепиться в Анголе, но тут не повезло, португальцы отбили. В Индонезии в это время все так же враждовали местные султанаты — Аче, Бантам, Матарама. Особенно усилился властитель Аче Искандер Муд. Он создал большой флот, пригласил артиллеристов из Турции, присоединил значительные территории и взял было курс на независимую политику, решив торговать не с европейцами, а с индусами и китайцами. Но увяз в войнах с португальской Малаккой и султаном Джохора. И пошел на союз с голландцами и англичанами, предоставив тем и другим базы на Суматре.

    Нидерландская Ост-Индская компания назначила управителем своих факторий Яна Питерсона Куна, который стал в колониях “царем и богом” и прославился крайней агрессивностью и свирепостью. Пиратство приняло такие масштабы, что Испании пришлось запретить морские перевозки большегрузыми карраками, стали вместо них отправлять караваны галионов — может, хоть часть не перехватят. А когда британцы сунулись к Зондским и Молуккским островам, голландцы их встретили пушками и прогнали. Английской Ост-Индской компании удалось заключить договор с князем Матарамы Виджая Крамой и основать факторию на о. Ява, в Джаякерте. Кун напал, разрушил ее, вырезал персонал и построили собственную крепость.

    Возмущенный Виджая Крама выступил в поддержку англичан и вместе с их эскадрой осадил Джаякерту. Голландский управитель с отрядом кораблей удрал, бросив на произвол судьбы гарнизон из 460 европейских и японских наемников. Однако с Матарамой враждовал Бантам. И его князь Рапаманчатла неосторожно вмешался. Ударил в тыл осаждающим, заставил Краму отступить и объявил о присоединении Джаякерты к своим владениям. Но и английской эскадре пришлось уйти, блокада со стороны моря нарушилась, Кун смог перебрасывать в крепость припасы и подмогу, и Рапаманчатла, постояв без толку у стен, вынужден был увести войско. На месте отвоеванной таким путем Джаякерты в 1619 г. возникла Батавия, столица нидерландских колоний. Кун населил ее голландскими и китайскими ремесленниками, огородниками, завозил рабов с Суматры и Калимантана, но местных уроженцев, яванцев, в Батавию не пускали.

    В Китае в этот период углубился внутренний кризис. А по соседству наращивали силы маньчжуры. Их князь Нурхаци подчинил ряд монгольских племен, ввел новую письменность, создал “восьмизнаменное” войско — состоявшее из 8 соединений-знамен. Одновременно они составляли и административную структуру государства: в “знамена” входили как воины, так и члены их семей. И в 1618 г. маньчжурское войско вторглось в Китай. Китайцев и союзных им корейцев разгромили у Ругэ. Нурхаци захватил Шэньян (Мукден), Телин, Ляоян. Пекин направил против него армию Ян Хао — маньчжуры ее уничтожили, перебив 50 тыс. солдат. Лишь талантливый полководец Син Тин-би, собрав 180-тысячное войско, сумел отбросить врага.

    Но в 1620 г. умер китайский император Шэньцзун. И активизировалась группировка “Дуньлиньдин”.“Перестроечников”, попавших под влияние европейских учений, ратовавших за просвещение и выдвигавших программу свобод частного предпринимательства, уравнения землепользования и налогообложения. Они сумели усадить на престол своего ставленника и начали реформы. Вряд ли из этого вышло бы что-то путное, скорее всего, “перестройка” лишь усугубила бы разлад в государстве. Однако вышло еще хуже. Нового императора придворные евнухи отравили, возведя на трон другого. И покатилась вакханалия репрессий против “Дуньлиндин”. Их школы закрытвались, по всей стране стали ловить реформаторов и сочувствующих им и казнить вместе с семьями — а насчет казней китайцы были большими специалистами, обезглавливание у них считалось чуть ли не самой мягкой карой. Развилось повальное доносительство.

    По интригам евнухов пошли перестановки и в армии, генерала Син Тин-би сместили и назначили не знавшего военного дела Юаня Ин-тая. Маньчжуры тут же разнесли его, и он покончил с собой. Пало 70 городов, Нурхаци уже и столицу перенес на китайскую территорию, в Шэньян. Только тогда правительство снова призвало Син Тин-би, но не доверяло ему и разделило командование, отдав часть войск другому начальнику, Ван Хуа-чжэню. Когда маньчжуры развернули новое наступление, он позорно бежал со своими частями. Син Тин-би доблестно дрался, прикрыв отступление, и тем не менее к смерти приговорили обоих. Пошла чехарда назначений и смещений командующих, пока на этот пост не попал Сунь Чэн-цзуй, отбивший часть захваченных земель и стабилизировавший ситуацию. Разумеется, китайские трудности играли на руку европейцам, усиливая их позиции.

    Стоит отметить, что колониальная стратегия тогдашних “хозяев мира”, испанцев, англичан и голландцев, существенно различалась. Испанцы были завоевателями, присоединяли покоренные территории и объявляли население подданными своего короля. Хотя удавалось это не всегда. Так, в Гватемале в XVII в. все еще существовал один из городов-государств майя, Тайясаль. Его случайно обнаружил еще Кортес во время одной из экспедиций, но город находился в таких джунглях, что о нем почти забыли. Лишь в 1618 г. на его поиски отправились монахи де Фуэнсалида и де Орбита. И увидели на острове посреди озера Петен-Ица великолепные белые стены дворцов, домов и храмов. Они знали язык майя, правитель-канек принял их хорошо. Но когда монахи разбили идола, их чуть не прикончили и выгнали, объявив, что, по предсказаниям жрецов, еще не настало время менять религию. Через несколько лет губернатор Юкатана отправил экспедицию во главе с Франсиско де Миронесом. По дороге она бесчинствовала, остановилась в местечке Сакалума, начав вокруг погромы и грабежи. Монах Диего Дельгадо решил идти дальше сам, взяв 10 солдат и 80 индейцев-христиан. В Тайясале их встретили, вроде, приветливо, но, введя в город, обвинили Дельгадо в том, что он пришел с войском, и всех принесли в жертву богам. После чего выступили к Сакалуме, и когда солдаты Миронеса были без оружия в церкви, напали и перебили их до единого.

    Англичане были еще слабы. Они вынуждены были заигрывать и ладить с местными правителями, выискивать какие-то еще не востребованные другими “ниши” и источники прибыли. Например, Индия обеспечивала хлопчатобумажными тканями все население обширного региона от Африки до Китая. И британцы старались влезть с посредничеством, чтобы скупать ткани у индусов и перепродавать самим. Пробовали отыскать новые пути в Китай, а заодно опередить русских в их движении в Восточную Сибирь. И для поисков Северо-Западного прохода вокруг Канады предпринимались экспедиции Гибсона, Байлота, Баффина. Активизировалось проникновение в Северную Америку. После ее “раздела” Яковом I колония Вирджиния, основанная Лондонской компанией, окрепла, стала получать значительную прибыль, выращивая табак. Что подтолкнуло к действиям и Плимутскую компанию, получившую земли севернее 40-й параллели. В качестве переселенцев привлекли протестантов-пуритан, преследуемых в Англии и загоревшихся идеей создать самоуправляемую колонию на своих принципах. И первая партия из 102 чел., их назвали “отцы-пилигримы”, на корабле“ Мейфлауэр” отправились за океан, высадившись в Массачусетсе. Какой-либо заметной роли они не сыграли, половина умерла в первую же голодную зиму. Но родилась “мэйфлауэрская легенда” о земле обетованной, привлекшая новых желающих. В 1620 г. был организован Совет Новой Англии, наметивший заселение колоний Коннектикут, Род-Айленд, Массачусетс, Нью-Хэмпшир, Вермонт и Мэн.

    Ну а голландцев интересовали не новые земли или приобретение подданных, а только выкачивание прибыли. Поэтому они взяли курс ни более ни менее как на установление всемирной торговой монополии. А морское могущество и кальвинистская религия, приравнявшая наживу к “богоизбранности”, делали их особенно жестокими и бездушными колонизаторами. Опираясь на базу в Батавии, Кун стал систематически подминать окрестные острова и княжества, навязывая правителям договоры о монопольной торговле по принудительным ценам. Причем деньгами платил редко, чаще залежалыми товарами. Наводнять Европу пряностями и тем самым сбивать цены, как португальцы, Нидерланды не собирались. Наоборот, делали все, чтобы взвинчивать стоимость. Излишки пряностей сжигались. А чтобы они не уходили на сторону, на всех островах, кроме нескольких, которые можно было контролировать, истреблялись леса мускатного ореха, гвоздичного дерева и др.

    А ведь здешнее население традиционно жило продажей пряностей, получая взамен привозные продукты. И действия голландцев вызвали голод. Куна это не волновало, он говорил, что голод туземцам ниспослан за великий грех — нарушения голландской монополии. В 1621 г. восстали жители о. Банда. Управляющий окружил остров кораблями, начал бомбардировку, население загнали в скалистые внутренние районы и уморили голодом. Народ прекратил существование, из 15 тыс. уцелело 300 чел. Обезлюдели и острова Лонтор, Серам, Амгон, Рун. Что тоже считалось допустимым — пряности могут выращивать другие. Опустевшие замли раздавались голландским плантаторам. А чтобы получить рабочую силу, им разрешалось устраивать охоту за рабами на всех островах. Иногда их покупали — широкую работорговлю пленными и своими подданными вели князья Целебеса.

    Когда в Европе заполыхала Тридцатилетняя война, казалось бы, колониальные аппетиты голландцев должны были поубавиться. Как бы не так! Под предлогом войны в 1621 г. купцы Амстердама создали еще и Вест-Индскую компанию с теми же огромными правами, что Ост-Индская. А Кун задумал монополизировать еще и китайскую торговлю. В 1622 г. снарядил эскадру из 8 кораблей с 200 орудий, и адмирал Рейенсен получил инструкцию овладеть Макао. Если не получится, захватить Пескадорские острова (Пэнхуледао). А если Пекин станет возражать, то блокировать побережье и топить все суда, а экипажи продавать в рабство — поскольку “китайцы не способны прислушаться к соображениям разума, но преклоняются перед грубой силой”. Для экспедиции набрали 600 наемников во Вьетнаме, привлекли японских и малайских пиратов. Пригласили и англичан, те прислали 2 корабля. Но узнав, что их хотят лишь использовать, а в Макао не допустят, ушли прочь.

    Планировалось также взбунтовать 10 тыс. китайцев, проживавших в Макао, однако они, получив известия о готовящемся нападении, покинули город. Эскадра открыла бомбардировку, португальцам издевательски пообещали вырезать всех мужчин и вдоволь потешиться над женщинами. И они, понимая, что терять нечего, решили драться до конца, вооружились даже монахи. Защитников во главе с капитан-майором Корвало набралось лишь 150 чел., но призвали и негров-рабов, пообещав им свободу (и выполнили обещание). Когда на берег ринулся десант, его встретили огнем и яростной контратакой. Пленных не брали, и голландцы, потеряв 300 чел., бежали восвояси. Стали действовать по второму варианту. Эскадра появилась у Амоя. Но Китай, несмотря на внешние и внутренние проблемы, был еще силен, его флот дал отпор. Тогда Рейенсен напал на о-ва Пэнхуледао, сжег селения, захватив жителей в рабство. И начал тотальную пиратскую войну на китайских коммуникациях. 2 года голландцы свирепствовали, уничтожив сотни судов и тысячи людей. Весь механизм торговли в регионе был разрушен.

    А на англичан сыпались шишки со всех сторон. Из-за голландских безобразий стали косо смотреть на европейцев вообще, в Сурате индийские власти в 1623 г. опечатали склады британской фактории и арестовали служащих, они 7 месяцев провели в тюрьме. Ну а Нидерланды, хотя в Европе они снова молили Англию о помощи, на Востоке вели себя иначе. Захватили британскую факторию на о. Амбоин, а весь персонал, 10 англичан и 11 японцев, казнили. Опять же за великий грех — они смели конкурировать с “богоизбранной” нидерландской компанией. Но в 1624 г. китайские войска выбили агрессоров с Пэнхуледао. Эскадры Куна сумели лишь прибрать к рукам и удержать часть Тайваня. И адмирал Сонк докладывал: “Наши предыдущие действия у китайских берегов настолько восстановили против нас всю страну, что нас теперь в этих краях все поголовно считают только убийцами, грабителями и пиратами… Наши действия были очень жестоки, и мое мнение заключается в том, что нам никогда не добиться торговли с Китаем этими способами… Теперь нам придется долго искупать эти и другие ошибки и преступления, прежде чем о них забудут, и наша компания сможет пожать желанные плоды китайской торговли”.

    Вест-Индской голландской компании основывать колонии в Америке было бы непросто, там испанцы имели значительные силы. Но компания для этого и не предназначалась. Это было мощное и хорошо организованное пиратское предприятие. Главнокомандующий Питер Питерсон Хейн имел в распоряжении 31 корабль, 3 тыс. моряков. Базой стал захваченный островок Кюрасао, а отсюда голландцы, привлекая бродивших по Вест-Индии английских и французских джентльменов удачи, стали нападать на коммуникации и берега. Разграбили и сожгли г. Пуэрто-Рико, ряд других городов, охотились за судами.

    Зато “сахарная лихорадка”, “табачная лихорадка” и “меховая лихорадка”, начавшиеся в это время в Северной Америке и вызвавшие рост английских колоний, амстердамских купцов очень заинтересовали. Это пахло большими прибылями, а значит, надо было и самим туда внедриться. История о том, как Питер Минюйт в 1625 г. купил у “наивных” индейцев за побрякушки ценой 24 талера о. Манхэттен, хорошо известна. Разумеется, это чушь. Психология у индейцев была другая, им и в голову не пришло бы, что землю, леса и реки можно продавать, как бобровые шкурки. Побрякушки они восприняли как подарок — знак дружбы со стороны пришельцев. А раз такой знак выражен, то и разрешили им поселиться на своей территории. И почему не приложить палец к бумажке, раз “друзья” просят? Хотя по европейской крючкотворской психологии именно бумажка с приложенными пальцами являлась основанием великого права собственности. Так возник Новый Амстердам, будущий Нью-Йорк. И колония Новые Нидерланды.

    Пожалуй, здесь стоит коснуться широко распространенного в наших умах противопоставления свирепых и коварных захватчиков-испанцев мирным колонистам, англичанам и голландцам. Возникло оно только из-за того, что основной поток художественных и исторических книжек на данную тему выходил из-под пера тех же англичан, голландцев и их потомков-американцев. То бишь в результате целенаправленной “информационной войны”. А реальные взаимоотношения разных народов с туземцами характеризовались с точностью до наоборот. Да, испанцы бывали очень жестоки. Но лишь на войне. И индейцы, и филиппинцы оставались для них людьми, и когда они были покорены и окрещены, положение менялось.

    Первый вице-король Перу Бласко Нуньес Вела погиб, пытаясь защитить индейцев от бесчинств бандитов-конкистадоров. Еще в 1543 г. колумбовскую систему рабства-“репартименто” Испания заменила системой “Encomiendas”, представлявшей обычные феодальные отношения. Индейцы признавались вассалами короля, но должны были в качестве крестьян работать “под опекой” землевладельцев, которые за это несли службу. И если сперва в Америке разгулялись инквизиторы, то были и такие церковные деятели, как Бартоломео де лас Касас, поднявший протест против жестокостей. И уже в 1569 г. Филипп II (которого протестантские источники характеризуют лишь в облике жуткого фанатика) круто тормознул инквизицию, лишив ее права привлекать индейцев к суду за преступления против религии. Расовой дискриминации испанцы не знали. Вождям-касикам давали при крещении титул “дон”, на их дочерях не считали зазорным жениться дворяне. И их потомки-дворяне смешанного происхождения очень гордились, что в их жилах течет кровь индейских “королей”, пытались восстанавливать свои родословные по американской линии. Кстати, подчеркнем, что и в Канаде католики-французы умели поддерживать очень хорошие отношения с индейцами.

    А вот протестанты “дикарей” за людей не считали. В азиатских колониях их приравнивали к поголовью скота. В Америке британские королевские грамоты и документы английских и голландских колониальных компаний, касающиеся владения землями, индейцев даже не упоминали, будто речь шла о необитаемых пространствах. А протестантские переселенцы выдвинули лозунг: “Дикари должны уйти!” Результат известен. Латинскую Америку индейцы и потомки их браков с белыми населяют до сих пор. Но в Северной Америке в XVII в. насчитывалось более 2 млн индейцев — а к концу ХХ в. их осталось 200 тыс. Да и то основная часть в Канаде. Впрочем, в современных трудах британских историков, например, “Оскфордской иллюстрированной энциклопедии”, ничуть не смущаясь, обвиняют в геноциде… самих индейцев. Оказывается, они ощутили выгоды пушной торговли с белыми, передрались из-за этого и истребили друг дружку. А “бледнолицые” тут вовсе ни при чем…

    19. ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ

    Федора Никитича Романова судьба провела и через огонь, и воду, и медные трубы. Он успел побыть военным. Был политиком, участвовал в работе Боярской Думы и Земских Соборах. Был узником-монахом, терпя притеснения приставов и братии Антониева Сийского монастыря. Был митрополитом, причем не номинальным — он еще в монастыре хорошо выучил церковный чин, получил посвящение в иеромонахи, и в сане митрополита сам вел службы. Был “казачьим патриархом” в Тушино. Дважды был заговорщиком, свергая Лжедмитрия I и Шуйского. Был дипломатом, твердо отстаивая под Смоленском интересы России и православия и вдохновляя на это других. И 8 лет был пленником. Причем все время подвергаясь давлению: агенты короля и папы настойчиво старались склонить его к унии, обещая за это освобождение и пост русского архиепископа при “царе” Владиславе, а в противном случае угрожая расправой. А он не говорил “да”, но и не говорил прямо “нет”. Помалкивал. Жизнь научила. Вроде бы оставлял противникам надежду “обратить” себя. Хитрил и тянул время, ссылаясь на недостаточное образование. И, пользуясь случаем, получил лучших преподавателей, освоил латынь, греческий и другие тогдашние науки…

    А в результате всех передряг жизнь выковала из прежнего щеголя мудрого человека, горячего патриота России и одного из величайших деятелей своей эпохи. Ему стукнуло уже 65 лет, но он был полон сил и энергии. Михаил Федорович, осознавая свою неготовность к царствованию, давно ждал отца и сразу по прибытии фактически уступил ему правление. Местоблюститель патриаршего престола митрополит Иона заранее знал, что занимает этот пост лишь временно. И Филарет стал патриархом, но при этом принял и титул Великого Государя — наряду с царем. И указы стали издаваться от имени обоих. Впрочем, многие вопросы отец решал единолично, без сына. Летопись сообщает, что он “не только слово Божие справлял, но и земскими делами всеми правил, многих освободил от насилия… Кто служил в безгосударное время и был не пожалован, тех всех он взыскал и пожаловал”.

    Восстановление из разрухи он начал единственно возможным способом — твердой властью, но с опорой на “мир”. В 1619 г. опять был созван Земский Собор. При помощи “всей земли” была проведена первая в России полная поземельная перепись. Что позволило покончить с неразберихой, упорядочить налогообложение и правильно “испоместить” дворян и детей боярских. А тем самым реанимировалась боеспособность поместной конницы.

    Патриарх быстро разобрался в причинах, из-за которых страна 6 лет не могла вылезти из хаоса: некомпетентность власти, злоупотребления и хищничество. Отстранил временщиков, обсевших царя, и сделал ставку на тех, кто делом доказал преданность Отечеству и свои профессиональные качества. Возвысил героя смоленской обороны Михаила Шеина, с которым близко познакомился в плену, ввел в правительство, пожаловал боярство и высочайший титул наместника Тверского. Приблизил Пожарского, наградил вотчинами и поставил во главе Разбойного приказа (ведавшего уголовным розыском). Титул думного дворянина получил сын Минина Нефед, помогавший отцу в организации ополчения. К руководству выдвинулись толковые бояре Иван Романов, Иван Черкасский, Федор Шереметев.

    Пересматривались дела невинно пострадавших при прежней власти. Вернули из Сибири Хлоповых, Желябужских. Был реабилитирован и возвращен на свой пост архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий, а его клеветники наказаны. По отношению к всякого рода дряни, расплодившейся в лихолетье, Филарет вообще проявил себя крутым и “опальчивым”. Порядок он наводил железной рукой. Был учрежден новый приказ Сыскных Дел во главе с Черкасским и Мезецким для защиты населения от насилий и злоупотреблений. Приказу вменялось в обязанность принимать от людей жалобы на всевозможных мздоимцев и лиходеев и “накрепко по тем делам сыскивать”. И сыскивали “накрепко”: многие испробовали на себе кнут, отправлялись в ссылки. А наворованное ими заодно позволило пополнить казну.

    До самой “крупной рыбки” патриарх тоже добрался. Опале подвергся за многочисленные злоупотребления думный дьяк Грамотин, заправлявший при прежней власти внешней политикой (ходили и слухи, что он стал и более близким дружком царицы-матери, великой старицы Марфы). Впрочем, позже его вернули из ссылки. Хоть и шельмовать был горазд, но уж больно ценным и квалифицированным был дипломатом. Дошло и до Салтыковых. “Неправд” за ними обнаружилось много, и земель нахапали, и незаконно “богатили” себя и родню. Но все же они были двоюродными братьями царя, поэтому сор из избы не выносили и судили их лишь по одному, частному предлогу, за оговор Хлоповой. Тем не менее не просто сослали, а с конфискацией всего имущества.

    Правительство деятельно занялось укреплением рубежей. Для стабилизации южной границы важной мерой стало выправление и налаживание отношений с Доном. Был определен размер жалования, высылаемого туда ежегодно — 7 тыс. четвертей муки, 500 ведер вина, 260 пудов пороха, 150 пудов свинца, 17.142 руб. и 1169 руб. 60 коп. “на будары” (баржи, которыми все это перевозилось). А для строительства будар именно при Филарете были основаны первые судоверфи в Воронеже — его правнук Петр I впоследствии лишь расширил и реконструировал их. Нужды казаков и их характер патриарх хорошо знал по тушинскому лагерю, был лично знаком со многими атаманами и сумел определить юридические отношения России и Дона, которые удовлетворяли обе стороны. С одной стороны, власть царя казаки признавали, в церковных службах на Дону молили о здравии Михаила Федоровича, а для получения жалования из Раздор ежегодно присылалась в Москву “зимовая станица” из атамана и 100 отличившихся казаков. Которая привозила регулярные “отписки” о донских делах. Но с другой стороны, Дон сохранял полную автономию, жил по своим законам, присягу царю казаки не приносили и формально подданными России не числились — их принимали в Иноземном приказе (ведавшем служилыми иностранцами).

    Упрочение отношений с Доном, как и восстановление поместной конницы, сказалось на обстановке в приграничье. Ремонтировались крепости, усиливались гарнизоны, по весне сюда снова стягивались отряды дворян и детей боярских. А крепости и засечные черты дополнялись и связывались воедино системой казачьих дозоров. Группы из нескольких человек размещались вблизи основных дорог и по очереди дежурили на высоких деревьях. Заметив облако пыли, тут же высылали конного гонца к следующему посту, и весть быстро достигала ближайшего гарнизона, откуда сразу высылалась эстафета в Москву. Если следующий гонец, подтверждал, что это татары, а не случайный табун коней, войска приводились в готовность. Разведка по ширине следа примерно оценивала силы неприятеля, и принимались адекватные меры. В качестве предохранительной меры жители южных городов и казаки каждую весну жгли траву в степи, лишая налетчиков подножного корма для коней.

    В постоянном поле зрения правительства оставалась и кавказская граница. Когда в 1619 г. турки и татары решили воспользоваться междоусобицами в Кабарде, и хан явился с войском для поддержки своего претендента, Москва тут же выразила протест. И татарам пришлось убраться — сами кабардинцы не решились портить отношения с русскими и отвергли “услугу”. Сказывалось на здешних делах и внутреннее укрепление России. Авторитет Москвы рос, и подданство царя приняли чеченский мурза Ишери и его сын Ших-мурза.

    Мир и налаживание управления сказывались и на восточных рубежах. В Сибирь регулярно пошло жалование, продовольствие, оружие, подкрепления — для вольницы, отвыкшей в смутах от прежних занятий и вошедшей во вкус поисков приключений, здесь открывались широкие возможности. А для кого-то и способ “заслужить вины”. И от обороны городков и острожков русские перешли к дальнейшему продвижению на восток. От Мангазеи организовывались новые морские походы. Так, в 1940 г. на о. Фаддея и в заливе Симса были найдены останки погибшей русской экспедиции, как раз в описываемое время шедшей на Таймыр. С двух сторон, от Мангазеи и Тобольска, служилые и промышленники проникали на Енисей. Жившие в его верховьях “татары” старались выжить пришельцев с этой реки, предпринимали набеги как на русских, так и на подчинившихся им эвенков и эвенов. И поскольку отмечались “приходы воинских людей частые” и требовалось “уберечь государевых ясачных людей”, в 1619 г. отряд тобольских служилых под командованием сына боярского Алябьева и сотника Рукина выступил в поход из Кетского острога и основал Тунгусский острог. Который позже получил название Енисейска и стал новым уездным центром.

    Но любопытно, что далеко не одна лишь забота о “ясаке” и желание разжиться пушниной двигали землепроходцев в неведомые края. Иным просто было интересно, а что там дальше лежит? И томский казак Иван Петлин “со товарищи” по собственной инициативе решили прогуляться… в Китай. Пересекли Монголию, установив прекрасное взаимопонимание с местными жителями, через 3 месяца достигли империи Мин и добрались до Пекина. Вступили в контакт с правительством и даже сумели провести переговоры (может, через друзей-монголов, а может, сами выучили монгольский язык, знакомый китайцам?) И получили грамоты для царя от императора Шэньцзуна, где предлагалось установить между государствами регулярные посольские и торговые связи. Через год вернулись в Россию и приехали в Москву. Но, к сожалению, там не нашлось ни одного человека, способного перевести китайские грамоты. И главным результатом путешествия стала “Роспись Китайскому государству”, составленная Петлиным — где описывались пути в Китай и сведения об этой стране.

    К 1620 г. положение на Востоке стало прочным, открывались перспективы дальнейшего освоения края, и Филарет учредил новую, Сибирскую епархию. Верный своей практике выдвигать людей, проявивших себя в годы Смуты, первым Тобольским архиепископом патриарх поставил архимандрита Хутынского монастыря Киприана, пострадавшего за патриотическую агитацию от шведов. А для защиты от калмыков Поволжья и Южного Урала было создано Яицкое Казачье Войско. Отрядам казаков и вольницы, обитавшим на Яике, была отправлена царская грамота, жалующая им в вечное пользование земли и рыбные ловы по этой реке, право беспошлинной торговли. Разрозненным поселениям и станицам придавалась правильная организация, а в качестве центра нового Войска был основан Яицкий городок (Уральск). Ну а стабилизация в Сибири и на Яике, прикрытие караванных дорог новыми опорными пунктами, позволили оживить столь выгодную торговлю со Средней Азией. Бухарский хан Имамкули не замедлил прислать к Михаилу Федоровичу посольство. В ответ поехала русская миссия Ивана Хохлова, и были достигнуты важные договоренности о торговых и дипломатических связях.

    С именем Филарета связано и культурное возрождение России. Одним из первых его распоряжений стало восстановление разрушенного Печатного двора и некогда огромнейшей царской библиотеки, сожженной “цивилизованными” оккупантами. В монастыри рассылались указания присылать в Москву книги, имеющиеся в нескольких экземплярах, а с уникальных требовалось делать копии. Книги в этот период нужны были стране ничуть не меньше, чем деньги или хлеб. Ведь в пожарах войны и грабежей погибло множество храмов, священнослужителей, икон. Храмы-то строились, пусть временные, плотников на Руси хватало. Но вместе с храмами сгорели Евангелия и другие книги, необходимые для православных обрядов. В некоторых местах богослужения совсем прекратились, в других велись кое-как, по памяти, случайными энтузиастами, заменившими убитых священников.

    Дело касалось возрождения самого духа России! И едва в Москве заработали печатные станки, началось издание большими для того времени тиражами богослужебной литературы. Для этого патриарх привлек значительный штат образованных “справщиков”, выверявших тексты первоисточников и редактировавших продукцию. А для подготовки образованных священнослужителей Филарет открыл первые в России постоянные школы (прежде кандидаты готовились самостоятельно, у других священников, после чего сдавали экзамен). Главная школа была основана при Чудовом монастыре и давала более глубокое образование. Тут патриарх, по своему польскому опыту, внедрил изучение греческого и латинского языков — а латынь требовалась на Руси не священникам, а дипломатам.

    Внешней политике Филарет уделял самое пристальное внимание. К этому направлению были привлечены такие специалисты, как И.Н. Романов, П.А. Третьяков, Ф. Апраксин, А.Ю Сицкий, И.Т. Грамотин, Е. Телепнев, Ф.Ф. Лихачев, И.К. Грязев, В. Львов. Но фактическое руководство русской дипломатией взял на себя сам патриарх. Разумеется, сразу был отменен дикий порядок содержания под стражей иностранных посланников. Вернули прежний обычай — прибывшая в Москву миссия должна была находиться на выделенном ей подворье до первой официальной аудиенции у царя. Но после того, как послы получили аккредитацию, они могли ходить куда угодно и без всякого сопровождения. А для секретной дипломатической переписки с русскими посланниками за рубежом Филарет лично изобрел “тайнопись”. Впоследствии этот шифр стал известен, как “тарабарская грамота” — согласные алфавита в первой строке писались слева направо, а во второй справа налево и взаимно заменялись:

    Б в г д ж з к л м н

    Щ ш ч ц х ф т р с п

    Международная обстановка была сложной — в Европе заваривалась Тридцатилетняя война. А интересы России определялись ее территориальными потерями, понесенными от Швеции и Польши. Но от вражды одновременно с двумя державами, как при Марфе и Салтыковых, Филарет разумно отказался. Следовало выбрать очередность целей. Возвращение выхода к Финскому заливу для России в принципе ничего не давало. При тогдашних европейских порядках право участвовать в морской торговле требовалось бы еще и подкрепить сильным военным флотом, что для разоренной страны было нереально. К тому же, отхватив приморские участки, Густав II Адольф пока удовлетворился и на большее не претендовал. А вот Речь Посполитая овладела богатыми и многолюдными областями, важными стратегическими и торговыми центрами. И на достигнутом останавливаться не собиралась. Михаила Федоровича царем так и не признала, сохраняя этот титул за Владиславом. По-прежнему существовали и проекты обращения русских в унию — Филарет о них хорошо знал, он сам испытал их на себе. То есть речь шла о самом существовании России и русских, как народа.

    Отсюда вытекала и направленность внешней политики: играть против Польши. Следовательно, в Тридцатилетней войне поддерживать коалицию протестантских государств. И союзничать с другими врагами Варшавы, в первую очередь — Турцией. Порта и стала первым государством, куда Филарет направил посольство после возвращения из плена. Причем посольство не только к султану. Он сделал мудрый ход и попросил поставления на патриаршество от патриарха Константинопольского. Что утверждало его церковный ранг, повышало духовный авторитет и поднимало над иерархами, сменявшимися на престоле в Смутное время — поляки до сих пор держали у себя грека Игнатия, “патриарха” при Лжедмитрии I. Упрочились этим шагом и связи Москвы с православными патриархиями, зависимыми от Османской империи — они снова начинали ориентироваться на Россию, как на свою покровительницу. А на эти патриархии замыкалась и православная церковь в Польше.

    Несмотря на обещания, которые надавал Жолкевский Сагайдачному, там религиозные гонения продолжались. Полоцкий униатский епископ Иоасаф Кунцевич позакрывал православные храмы в Восточной Белоруссии. Сигизмунд III раздаривал епископии и монастыри светским лицам в качестве бенефиций, отдавал в приданое за дочерьми. Точно так же поступали другие католические короли, но в Польше магнаты-католики становились владельцами православных бенефиций с соответствующими последствиями. Однако Сагайдачный удерживал казаков от восстаний, не теряя надежды договориться с властями. За помощь Владиславу под Москвой он все же добился разрешения восстановить православные структуры на Украине. И политика Филарета дала первые плоды. В 1619 г. в Москву направился с визитом патриарх Иерусалимский Феофан. Когда он проезжал через Киев, Сагайдачный упросил его посвятить в сан митрополита Иова Борецкого. Но при этом Феофан наложил на казаков запрет — никогда больше не ходить войной на Россию.

    В Москве, конечно, его встретили по высшему разряду. Несмотря на трудности страны, он получил “милостыню” для своей патриархии. Появились в России и дипломаты ее традиционных партнеров. В 1619 и 1620 гг прибыли два посольства от англичан, привезли богатые подарки, в том числе “птицу струса” (страуса) и заем в 40 тыс. руб., обещанный еще в 1617 г. И голландцы пожаловали — кусая локти, что не оказали достат