Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2009 » Июль » 30 » • Руководящие идеи русской жизни •
14:57
• Руководящие идеи русской жизни •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Предисловие
  • Единоличная власть как принцип государственного строения
  •   I Невнимание общества к пониманию принципов власти — Их научная необследованность
  •   II Единоличная власть. — Принцип демократии. — Противоположение политических типов
  •   III Отношение общества к государственности. — Идеи анархические. — Психология основы политики
  •   IV Свобода и власть. — Их кажущееся противоположение
  •   V Государство как завершение общества. — Государство как охрана свободы
  •   VI Верховная власть как основа государства. — Правительство и подданные
  •   VII Простота принципа Верховной власти. — Сложность принципов управления
  •   VIII Русская наука о «современном» государстве. — Ложная идея сочетанной верховной власти
  •   IX Отсутствие «новизны» в основных силах политики. Учение Полибия
  •   X Общие признаки Верховной власти. — Учение Руссо. — Ошибки конституционной теории
  •   XI Причины современных ошибок. — Различие между Берховной властью и управлением
  •   XII Действительный смысл «современного» государства. — Демократия в новых условиях
  •   XIII Три вечных принципа Верховной власти. — Учение Аристотеля. — Попытки поправок
  •   XIV Древние определения. — Рассказ Геродота. — Характеристика основных принципов власти
  •   XV В чем может быть «новизна» политических явлений
  •   XVI Переход единоличной власти в Верховную. — Диктатура и монархия. — Свойства единоличной власти
  •   XVII Внутренний смысл трех основных принципов власти
  •   XVIII Монархия как верховенство нравственного идеала
  •   XIX Примеры истории. — Политический идеал, выдвигаемый идеалом религиозным
  •   XX Евангельское учение о власти. — Власть как установление Божеское. — Власть христианская
  •   XXI Идея Верховной власти в истолковании Иоанна Грозного
  •   XXII Идея власти по народным поговоркам
  •   XXIII Значение чувства и сознательности в психологической основе власти
  •   XXIV Стихийность нашей истории. — Недостаток научной мысли
  •   XXV Проницательность народного инстинкта. — Народ и Иоанн. — Смутное время
  •   XXVI Слабость политического сознания. — Грозный. — Петр Великий
  •   XXVII Слабость научной мысли. — А. Градовский. — Источники познания государственного права
  •   XXVIII Абсолютизм есть идея демократии. — Принятие абсолютизма европейской монархии
  •   XXIX Восточный тип монархии. — Подчинение силе. — Влияние Востока на Византию и Запада на Россию
  •   XXX Резюме отношений общества, государства и власти
  •   XXXI Династичность. — Ее психологическая неизбежность. — Ее полезное значение
  •   XXXII Первые задачи монархии. — Сохранение в народе и власти господства нравственного идеала
  •   XXXIII Абсолютизм и бюрократия. — Упразднение бюрократией национальной работы и социальных авторитетов
  •   XXXIV Идея конституционная. — Представительство. — Общение власти и нации. — Земские Соборы
  •   XXXV Отношение государства к Церкви. — Вопрос об их отделении. — Невозможность этого в монархии
  •   XXXVI Государство и социальный строи. — Классы и сословия. — Сословность монархического строя
  •   XXXVII Задачи осведомления и общения власти и народа. — Значение сословности
  •   XXXVIII Аристократический и демократический элементы в монархическом управлении
  •   XXXIX Право и свобода. — Их оттенки при различных основах Верховной власти
  •   XL Монархическая установка права на основе обязанности
  •   XLI Контроль подданных. — Ошибочность идеи Блюнчли. — Истинное место контроля
  •   XLII Свобода. — Самоуправление. — Свобода личности
  •   XLIII Консерватизм и прогресс — Различные свойства различных основ власти
  •   XLIV Универсальность и совершенство Верховной власти
  • НАЦИОНАЛЬНАЯ РЕФОРМА
  •   РУКОВОДЯЩИЕ ИДЕИ РУССКОЙ ЖИЗНИ
  •     Восстановление гегемонии Русского народа
  •     Град Божий
  •     Царь и народ
  •     Национальный пророк интеллигенции
  •     Праздник русского просвещения
  •     Нужна ли нам реформа?
  •     В разброде
  •     Думы перед Думой
  •     Революция, власть и общество
  •     Нечто о реакции
  •     Клерикализм и союз с Церковью
  •     Принципы вероисповедного законодательства
  •     Что такое национализм
  •     Чего недостает Национальному Союзу
  •     Речь В.Н. Коковцова и наш политический курс
  •     К вопросу о масонах
  •     В чем наша опасность
  •     Борьба с масонством
  •     Русский или еврейский вопрос?
  •     Нужны ли принципы?
  •     Что значит жить и думать по-русски?
  •     Значение баптистской пропаганды
  •     Римско-католическая пропаганда
  •     Польша и Россия
  •     Славянское единение и Россия
  •     Сочиненная народность
  •   РУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПОРЯДОК
  •     Тысяча девятьсот девятый год
  •     Пятилетие 17 октября
  •     Революция и Государственная Дума
  •     Борьба за Верховную власть
  •     Вопрос о Верховной власти
  •     Во что превращает себя Государственная Дума
  •     Внешняя опасность и внутреннее разъединение
  •     К запросу об охране
  •     Запрос об охране
  •     Рабочее законодательство в Государственной Думе
  •     Конец думской сессии
  •     Воспитательное влияние Государственной Думы
  •     Куда мы идем?
  •     Левая перестройка конституции
  •     Парламентарная Россия
  •     Перед деловым сезоном
  •     Законодательные и избирательные интересы
  •     Нынешние условия выборов в Государственную Думу
  •     Призраки жизни
  •     Наш «парламентский кризис»
  •     Около кризиса
  •     Национальные курии и отставка П.А. Столыпина
  •     Новое положение
  •     Новые осложнения
  •     Своеобразная защита правительства
  •     Исход первого запроса
  •     Правовые недоразумения
  •     Исход думского запроса
  •     Чрезвычайный порядок законодательства и 87 статья
  •     Откуда беспокойство конституционалистов?
  •     Какое государство мы выращиваем?
  •     Несколько слов о «конституции»
  •     «Правая» перестройка конституции
  •     О пересмотре Основных законов 1906 года
  •     Характер нашей современной Верховной власти
  •     Необходимость пересмотра Свода 1906 года
  •     Об исправлении кодификации 1906 года
  •     Народное представительство в законодательном деле
  •     О реформе народного представительства
  •     О реформе законодательных учреждений
  •     Два типа народного представительства
  •     У могилы П.А. Столыпина
  •     Последнее письмо Столыпину
  •     Какая реформа нам нужна
  •     Два способа реформы (1861–1906)
  •     Учредительные и правительственные права Верховной власти
  •     Новогодние пожелания
  •   ГОСПОДСТВУЮЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ РУССКОЙ ЦЕРКВИ
  •     Наш церковный бюджет
  •     Новая угроза Церкви
  •     Законопроект о раскольниках
  •     Вероисповедные проекты и Церковный Собор
  •     Старообрядческий вопрос в Государственном Совете
  •     Государственно-церковное дело в Государственном Совете
  •     В дебрях вероисповедного вопроса
  •     Роль церковной власти в освободительных реформах
  •     Для чего нужен выкуп Ясной Поляны?
  •     Мелочная активность
  •     Духовные академии и Церковь
  •     Безотлагательность Поместного Собора
  •     Необходим Поместный Собор
  •     Необходимость созыва Церковного Собора
  •     Паки и паки[163] о Соборе
  •     Безотлагательность Церковного Собора
  •     К вопросу о Поместном Соборе
  •     Несколько примечаний к статье А.А. Нейдгарта
  •     О созыве Поместного Собора
  •     Для чего нужен Церковный Собор?
  •     Что говорят против Собора?
  •     Князь Мещерский и Церковный Собор
  •     Миряне на Церковном Соборе
  •     Истинный путь церковной политики
  • ИМЕННОЙ И ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
  • Институт Русской Цивилизации выпускает

    ПРЕДИСЛОВИЕ


    Выдающееся произведение Льва Александровича Тихомирова «Руководящие идеи русской жизни», публикуемое в этом томе серии «Русская цивилизация», было последней попыткой великого сына России убедить соотечественников и правительство в необходимости проведения национальной реформы и беспощадной борьбы с внутренними врагами страны, злонамеренно толкавшими ее в пропасть. Патриотическое движение, сумевшее разгромить антирусскую революцию в 1905 году, было надежным бастионом русской власти до 1917 года. И не его вина, что многое из того, что предполагалось Тихомировым и другими русскими патриотами, не было услышано правительством.

    Антирусский характер так называемых революционеров, Тихомиров понял на личном опыте во время учебы в Московском университете. Здесь он обманом был вовлечен в революционный кружок, под его влиянием бежал за границу, где окончательно понял преступный, антинародный характер своих «соратников», ненавидевших историческую Россию, ее православную веру и традиционные устои. Порвав с преступниками, Тихомиров в 1888 обратился к Александру III с покаянным письмом, в котором подводил главный итог русской патриотической мысли конца XIX в.: «Чрезвычайную пользу… я извлек из личного наблюдения республиканских порядков и практики политических партий. Нетрудно было видеть, что Самодержавие народа, о котором я когда-то мечтал, есть в действительности совершенная ложь и может служить лишь средством для тех, кто более искушен в одурачивании толпы.

    Я увидел, как невероятно трудно восстановить или воссоздать государственную власть, однажды потрясенную и попавшую в руки честолюбцев. Развращающее влияние политиканства, разжигающего инстинкты, само бросалось в глаза. Все это осветило для меня мое прошлое, мой горький опыт и мои размышления и придало смелости подвергнуть строгому пересмотру пресловутые идеи французской революции. Одну за другой я их судил и осуждал. И понял, наконец, что развитие народов, как всего живущего, совершается лишь органически, на тех основах, на которых они исторически сложились и выросли, и что поэтому здоровое развитие может быть только мирным и национальным…

    Таким путем я пришел к власти и благородству наших исторических судеб, совместивших духовную свободу с незыблемым авторитетом власти, поднятой превыше всяческих алчных стремлений честолюбцев. Я понял, какое драгоценное сокровище для народа, какое незаменимое орудие его благосостояния и совершенствования составляет верховная власть с веками укрепленным авторитетом».

    Царь разрешает Тихомирову вернуться в Россию, чтобы искупить свои грехи перед русским народом.

    На родине Тихомиров становится ведущим сотрудником «Московских Ведомостей» и «Русского Обозрения». Важнейшие из статей он выпускает отдельными изданиями: «Начала и концы», «Духовенство и общество в современном религиозном движении», «Конституционалисты в эпоху 1881 года», «Демократия либеральная и социальная», «Единоличная власть как принцип государственного строения», «Знамение времени. Носитель идеала», «Земля и фабрика» и т. п. В 1905 году он выпускает свой основной труд — «Монархическая Государственность».

    Анализируя исторические формы устройства России и многих зарубежных стран, Тихомиров делает вывод, что верховная власть в лице монарха даже в средних своих образцах действует более разумно и твердо, чем т. н. «демократия». «При очевидных преимуществах монархии немудрено, что она составляла до сих пор как бы естественную норму государственной жизни человечества. В истории чаще всего мы встречаем именно ее, и величайшие эпохи национального творчества в большинстве случаев отмечаются именами монархов… Трудность возникновения и поддержания монархии зависит лишь от того, что она требует присутствия в нации живого и общеразделяемого нравственного идеала».

    Тихомиров высоко оценивал значение русской общины и артели, видя в них главную возможность самобытного развития русских рабочих и крестьян. В отличие от предлагаемых либералами и леворадикалами планов объединения рабочих в тред-юнионы по западноевропейскому образцу Тихомиров выдвигает идею сплочения и развития рабочих путем создания рабочих общин. «Рабочие союзы, — писал он, — должны были бы явиться у нас не узкопрофессионально экономическим учреждением, но некоторой общиной, объединяющей фабричнозаводских рабочих во всех главных отраслях их нужд. Крестьянин, являясь в город из своей деревни, попадал как бы в ту же привычную ему общину, но только более развитую. Эта цель не заключает в себе ничего революционного, она не требует какого-либо переворота в России, только, наоборот, требует достройки. Будущее рабочее сословие, естественно, должно состоять из рабочих общин. Цель рабочих союзов состоит в том, чтобы послужить постепенным переходом в рабочие общины». По мнению Тихомирова, рабочие общины должны находиться в постоянной связи с сельскими крестьянскими общинами для совместного устройства в деревне хороших приютов для «нуждающихся в воздухе, отдыхе и поправке». В сельские общины можно устраивать вдов и сирот городских рабочих и, наконец, направлять их самих на заслуженный отдых. «Такая связь городских рабочих с деревенскими собратьями усилит независимость городских рабочих.»

    В 1909–1914 годах Тихомиров редактирует патриотическую газету «Московские Ведомости». Незадолго до гибели Столыпина, с которым он сблизился в последние годы, Тихомиров направил ему записку, где обращался с просьбой взять на себя инициативу государственной реформы, которая вернула бы царской власти свободу законодательного творчества, сделала бы Думу совещательным учреждением по образцу Земского Собора.

    Публикуемая в настоящем томе книга впервые вышла в 1912 году под названием «К реформе обновленной России» и включала в себя статьи Тихомирова в ведущей патриотической газете того времени «Московские ведомости» за 1909–1911 годы. Многие из этих статей содержали в себе программу проведения национальной реформы во всех областях русской жизни, в законодательных и правительственных учреждениях и Церкви. Статьи публикуются нами с небольшими сокращениями и изменениями, снимаются повторы.

    В этот же том входит работа Тихомирова «Единоличная власть как принцип государственного строения», содержащая главные идеи русского Самодержавия. По сути дела, эта работа — своего рода конспект главного Труда Тихомирова «Монархическая государственность», в доступной форме излагающая основы русского государственного порядка, воплощенного в Самодержавии.

    Перед Первой мировой войной Тихомиров отошел от общественной деятельности, поселился рядом с Троице-Сергиевой лаврой, а в 1918 году признал «убийственную правду» Сионских протоколов. Регулярно приходил к гробнице Сергия Радонежского с молитвой о спасении России.


    О. Платонов


    ЕДИНОЛИЧНАЯ ВЛАСТЬ КАК ПРИНЦИП ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЕНИЯ

    I

    Невнимание общества к пониманию принципов власти. — Их научная необследованность. — Важность обследования


    Свойства и значение различных принципов власти, действующих в политике и социальной жизни, в настоящее время возбуждают чрезвычайно мало интереса в массе публики. Можно даже сказать, что большинство и не подозревает, что в этой области есть целые «вопросы», полные жгучего значения. Это большинство, довольствуясь двумя-тремя ходячими афоризмами, убеждено, что тут нечего более и узнавать, особенно в отношении начала единоличной власти. Это, однако, большая ошибка со стороны общественного мнения, и притом ошибка, влекущая за собой множество практически вредных последствий.

    Само собой разумеется, что политический принцип, действовавший в течение тысячелетий, не мог, понятно, не обнаружить с достаточной ясностью многих сторон своих. Но точно так же издревле люди наблюдали и, стало быть, до известной степени знали множество явлений астрономических и метеорологических. От такого рода знания, однако, очень далеко еще до научной астрономии и метеорологии. То же самое можно сказать о наших знаниях социологических, и особенно политических. Во многих отношениях они в настоящее время даже более хаотичны, нежели во времена чистого эмпиризма, ибо эмпиризм, не доверяя силе обобщающей мысли, по крайней мере не смеет выходить из подчинения фактам. Он неспособен был овладеть ими и проникнуть во внутренний смысл их идеи, но, по крайней мере, не забывал их существования. Его выводы недостаточны и поверхностны, но не фантастичны. Между тем первые попытки обобщающей мысли, сознавшей свою силу, но еще не успевшей овладеть фактами, сплошь и рядом совершенно фантастичны и, так сказать, отрицают факты. В этой стадии развития находится наука об обществе, социология, которой развитие отвлекло силы современного ума от собственно политики и, сверх того, подрывает в политике старые эмпирические истины вторжением кое-как скомпонованных, каждое десятилетие меняющихся социальных теорий.

    Развитие собственно политической науки в настоящее время весьма отстало от других наук, и человек, привыкший, например, к точной, твердой, научной постановке вопросов естествознания, филологии или даже политической экономии, входя в область государственного права, чувствует себя в каком-то совершенно особом мире условностей, случайностей, противоречий. С трудом он может различить, что здесь действительно научно, т. е. составляет констатацию объективного факта и выяснение его внутреннего смысла, и что относится к области тех опаснейших недоразумений, которые создаются логикой, аргументирующей на ложных или фантастических посылках.

    Такое состояние государственной науки еще более ухудшается от того, что она, не успев выйти из эмпирической стадии развития, захвачена была чрезвычайно сложной политической эволюцией современных европейских стран, для объективного анализа которой у нее недоставало средств. Эта политическая эволюция европейской государственности при таком условии поколебала самые основные эмпирические понятия государственного права, не находившего в политической науке твердых основ для понимания текущих исторических явлений. Вместо того, чтобы руководить понятиями общественного мнения, государственное право при этом само в прискорбнейшей степени проникается его давлением и строит теории подчас столь же «научные», сколько была бы научна астрономия, если бы деятели Пулковской обсерватории стали руководствоваться не показаниями телескопа, а рассказами окрестных обывателей деревень.

    При таких условиях политические понятия собственно общества, среднего круга людей, во многих других отношениях «образованных», в настоящее время оказываются запутанными до чрезвычайности. Для многих стало неясно самое понятие государства или власти, т. е. даже такие понятия, для уяснения которых политическая наука и государственное право могли бы дать публике очень многое, если бы пользовались его доверием. Даже в сфере этих элементарных понятий общество представляет легкую добычу самых диких отрицаний, самых фантастических надежд. Но само собой понятно, что человек, не знающий смысла государственности или власти, не может тем более ясно осознавать смысл частных форм государственности с проявляющимися в ней формами власти монархической, аристократической или демократической.

    Люди, знакомые с научным состоянием вопроса о формах власти и достаточно пытливые, чтобы думать о них, конечно, не скажут, чтобы эти основы политики были настолько общеизвестны. Несравненно чаще, желая дать себе ясный отчет о действии различных форм власти, мы вынуждены прийти к выводу, что многое в этой области не только не общеизвестно, а даже никому неизвестно, и еще стоит перед наукой как вопрос нерасследованный и неразрешенный. Человек, у которого потребность теоретического понимания окружающих явлений неспособна затихнуть перед обескураживающим зрелищем общего незнания, невольно вынужден делать попытки личных гипотез, как бы мало он ни доверял себе. Таково, полагаю, действительное положение вопроса о формах власти, и если попытка рассуждения о государственном значении единодержавия могла бы быть неуместной, то никак не по общеизвестности вопроса, а скорее по его необследованности во многих существеннейших пунктах.

    Это обстоятельство, однако, лишь увеличивает теоретический интерес вопроса.

    Мы не можем сверх того забывать, что вопрос о власти, ее значении, форме и действии имеет всегда, а особенно в настоящее время, не один теоретический интерес, а глубоко затрагивает наши обязанности гражданина.

    Правильное понимание вопросов политической науки приводит людей к познанию искусства правления, к умению сознательного формирования общественной жизни, а стало быть, и к разумному исполнению личных обязанностей члена общества и подданного государства.

    А между тем формы власти стали ныне предметом великой исторической борьбы, от которой не вправе стоять в стороне ни один мыслящий человек, ибо здесь каждая малая сила на той или иной чашке весов способна дать перевес решениям неизмеримой важности.


    II

    Единоличная власть. — Принцип демократии. — Противоположение политических типов


    В ряду основных вопросов политической науки начало единоличной власти возбуждает особенно жгучий интерес. История человеческой культуры вообще, история государственности в частности до такой степени связаны с ним, что иногда с трудом от него отделимы. Большая часть государственной жизни большинства народов протекла под господством монархического принципа. Теоретическое понимание такого видного факта истории не может не возбуждать сильного интереса. Он еще более усиливается, когда мы вспомним, что в настоящее время в культурнейших странах мира это начало власти стало предметом полного отрицания. Естественно является вопрос: «почему»? Почему начало власти, столько тысячелетий действительнейшее в истории, отрицается в настоящее время? Для нас, русских, этот вопрос еще более важен потому, что наша страна доселе живет на основах монархической власти. Сверх того — вопрос высокого интереса создается еще и тем, что наш монархический строй, если не подбирать искусственно отдельных моментов, а взять тысячелетнюю историю России в совокупности, никак не может быть признан ослабляющимся. Напротив, в общем, он от столетия к столетию развивается, и после каждой эпохи своего кажущегося упадка поднимается с силой, затмевающей предыдущие эпохи. Достаточно сказать, что именно XIX век у нас представил царствования Николая Павловича и Императора Александра III. В то время как в европейско-американском мире совершенно ясно все более развивается принцип демократический, у нас скорее можно считать наиболее развивающимся принцип монархический. В этом отношении между Западом и Востоком Европы, быть может, также проявляется некоторое общее противоположение. Леруа Больё высказал однажды, что «расстояние» между Европой и Россией не уменьшается, а увеличивается, и объясняется это увеличивающееся несходство тем, что Европа движется по пути «прогресса» быстрее России. Невольно, однако, является вопрос: не объясняется ли дело только тем, что мы движемся разными путями?

    Западный мир последние столетия постепенно переходил к демократическому принципу, и в XIX веке мы видим лишь заключительное слово этого давно начавшегося процесса. В России не можем ли мы наоборот наблюдать процесс нарастающего сложения монархического принципа? Вопрос этот имеет чрезвычайный социологический интерес, ибо при положительном его решении мы получим важные данные для установки национальных типов. Если в настоящее время в ряду стран высшей культуры обозначается снова сопоставление двух различных типов политического строя, основанных на различных формах Верховной власти, то очень важно не пропустить момент для научного наблюдения их. Не раз уже человечество имело перед собой это сопоставление, не раз оно и производило на основании его свой выбор. Но это делалось более на глазомер, полуинстинктивно. А между тем в настоящее время сопоставление, быть может, более поучительно, чем когда бы то ни было, так как выбор должен сопровождаться особенно важными последствиями в силу всемирного влияния Европы и России.


    III

    Отношение общества к государственности. — Идеи анархические. — Психология основы политики


    Вопрос о различных формах власти представляет, таким образом, чрезвычайно разносторонний интерес — как в смысле теоретическом, так и по своему отношению к ряду чисто практических задач. При рассмотрении его нам, однако, необходимо несколько коснуться более общих вопросов о государстве и власти, так как в настоящее время политическая идея вообще заволоклась в умах особенным туманом.

    Под влиянием разочарований революционного века в Европе и Америке сильно распространяется некоторое отрицательное отношение к политике. Были времена, когда лучшие люди считали политическое искусство всесильным и были вполне уверены в возможности организовывать рассчитанным искусством сильные и счастливые государства. В передовых странах Запада эта вера ныне исчезла до такой степени, что лучшие люди с идеалами и убеждениями все более устраняются совсем от политики, которая все более захватывается исключительно профессиональными «политиками». Такое зрелище еще более подрывает в обществе доверие к принципу власти. Это разочарование, в свою очередь, способствует развитию идей чисто анархических, совсем отрицающих принцип власти и кладущих начало разложению современного общества, против которого выдвигается фанатическая борьба революционеров, тогда как общество защищает себя холодно и апатично, само очень мало веря в справедливость и особенно в силу своих собственных основ.

    Эта политическая болезнь, как все доброе и худое, переживаемое Европой, передается образованным слоям и нашего русского общества.

    Под влиянием ее наше образованное общество, кое-что знающее по социальной науке или политической экономии, крайне пренебрежительно относится к знанию политики. Незнакомство с социальным значением власти, то есть самой основы государства, отражается у нас на множестве сторон деятельности общества, передаваясь посредством «общественного мнения» и в сферы самих политических деятелей. В рассуждениях печати, разносимых ныне среди миллионов людей самых разнообразных слоев, школа политического нигилизма, незнания, непонимания и неуважения начала власти сказывается в размерах, незнакомых даже самой Европе.

    Будучи вредным во всех отношениях, это забвение политического элемента в то же время является у нас едва ли не главнейшим препятствием для сравнительного изучения нашего и европейского политического строя. Ходячие общественные мнения сильно влияют на науку, особенно столь слабую, как наша, лишают ее необходимой свободы наблюдения и выводов. В свою очередь, подчинение науки общественному мнению лишает последнее столь нужного ему в настоящее время руководства.

    Анализ и оценка политических учреждений невозможны без правильного отношения к самой идее государства. В основе государства особенно наглядно виден для всех элемент власти. Какое же значение имеет для человеческого общества элемент власти? Наше отношение к государству существенно зависит от того, как решаем мы этот вопрос. В настоящее время под влиянием превратных понятий о свободе отношение общественного мнения к идее власти сделалось чрезвычайно отрицательным. Не останавливаюсь на анархическом идеале полного безвластия (анархия). Он составляет до сих пор достояние меньшинства, хотя и постепенно возрастающего. Но и в понятиях большинства власть все более начинает рассматриваться лишь как некоторое необходимое и неизбежное зло. Идеалы прогресса человеческих обществ связываются с постепенным ослаблением этого «зла».

    Такие взгляды чрезвычайно распространены и в Европе, и у нас. Достаточно указать на симпатию, с которой встречаются, например, анархические взгляды графа Л. Толстого не только среди молодежи, но и среди людей, имеющих всю видимость серьезности, занимающих даже важные государственные должности, а уж тем более среди представителей печати.

    Тот же идеал упразднения государства в будущем разделяется социальной демократией, то есть многими миллионами деятельнейших граждан различных стран Европы и тысячами ученых профессоров, писателей, воспитателей и т. д.

    Отрицательное отношение к государству, хотя в меньшей степени, замечается также и в иных консервативных направлениях, как, например, среди французских партикуляристов[1].

    Такое направление умов явилось в XIX веке отчасти благодаря недостаткам тех государственных форм, которые повсюду вводятся в мире европейской культуры как якобы «наиболее совершенные». Это новое государство, бессильное и в то же время старающееся вмешаться во всякие мелочи народной жизни, теряет уважение и возбуждает неудовольствие. О ценности всяких человеческих учреждений должно, однако, судить по тому, что они способны дать, будучи организованы согласно своей основной идее, а не при извращении вопреки ей. Из того, что современное государство, «усовершенствованное», оказывается столь мало способным на что-либо полезное и так легко делается орудием зла, еще вовсе не следует, чтобы эти недостатки были присущи государству вообще. Тем менее плохое или неразумное применение власти может говорить против самого ее принципа.

    В этом отношении нельзя достаточно пожалеть о том, что знакомство с государственным правом у нас считается совершенно необязательным для «образованного» человека. Нельзя, однако, не сказать также, что и в самой существующей науке, хотя она и могла бы многому научить публику, чрезвычайно шатка основная точка зрения, так сказать, философско-социологическая. Господствующие материалистическо-механические воззрения на человеческую природу до последнего времени мешали твердой постановке идеи власти на почву психологическую. Между тем это единственная почва, разумно объясняющая общий факт власти и его различные проявления. Таким образом, ввиду этих пробелов невозможно было бы продолжать рассуждения, не остановившись несколько на общих идеях власти, и в частности власти государственной.


    IV

    Свобода и власть. — Их кажущееся противоположение. — Их единство. — Власть как основа общества


    Факт власти в междучеловеческих отношениях есть совершенно основной. Без него не бывает никакой организации, никакого общежития. Бесполезно даже рассуждать о том, составляет ли он добро или зло, ибо это значило бы поднимать вопрос уже о направлении и употреблении власти, а не о ней самой по себе. Относительно же власти, как и о всех явлениях природы, можно лишь рассуждать — в смысле отыскания ее причин и следствий. Но и причины ее появления достаточно ясны.

    Источник власти без сомнения составляет свойство всякого живого существа влиять на другое существо. Такое влияние может быть для последнего приятным или неприятным, сознаваемым или несознаваемым, благотворным или гибельным, — наконец, может проходить все градации — от тончайшего нравственного до грубейшего физического насилия; но во всех случаях перед нами одинаково оказывается тот результат, что один человек заставил или не допустил другого сделать нечто в противность собственному стремлению последнего.

    Способность людей группироваться еще более осложняет этот факт, порождая власть и подчинение коллективные. Но при этом неизлишне заметить, что сама способность группировки в некоторую коллективность обуславливается у людей их способностью властвовать и подчиняться. Вообще власть и принуждение — столь основные условия общественности, что все мечты построить общество без этой связи напоминают по фантастической неопределенности скорее туманные картины сновидений, нежели хотя бы даже плохое рассуждение человека.

    О свободе и власти говорят иногда как о чем-то противоположном. Это, однако, проявления одного и того же факта. Обладание силой дает свободу как субъективное состояние сильного и дает власть как его объективное состояние в отношении окружающих. Даже равносильные существа, вступая в компромисс или соглашение, не делаются оба только свободными, а также в известных отношениях взаимно подчиняются. Но равносильных существ, вообще говоря, не бывает, а группировка еще более усложняет отношения, отчасти уравнивая силы, отчасти еще более увеличивая их различие. В результате человеческое общество оказывается все соткано из разнообразнейшего сплетения всевозможных видов взаимной власти и подчинения.

    Не соглашаясь на множество подчинений, ни один человек не мог бы сохранить и одной былинки своей свободы.

    Уничтожить власть и подчинение — невозможно… по крайней мере для нас, людей. Один Бог мог бы совершить такое чудотворное изменение созданного Им мира. Мы же можем только приспосабливаться к законам природы своей, можем до известной степени направлять явления власти и свободы, комбинируя их более удобным для себя способом. Так люди по мере разумения всегда и действовали. Вся история, с известной точки зрения, есть история различных приспособлений власти и принуждения, точно так же, как, с другой точки зрения, это есть история человеческой свободы.

    Власть и свобода — это лишь различные проявления одного и того же факта — самостоятельности человеческой личности.

    Эта психологическая основа юридических отношений нередко игнорируется и даже отрицается. Нередко приходится слышать, будто бы всякое сближение вопроса о свободе личности в смысле психологическом и о гражданской свободе — только запутывает дело. Это глубокая ошибка узких умов. Напротив, гражданская свобода делается понятием без всякого мерила, без всяких мотивов, без всякой возможности разумного анализа, как только мы забываем ее психологическую почву. Все так называемые юридические отношения в истории выдвигаются, слагаются, изменяются на основе явлений, создаваемых психологическими мотивами, и без этих последних необъяснимы. На эту психологическую почву как единственно реальную мы и должны твердо стать с самого начала рассуждения, ни на минуту не упуская из виду, как выше сказано, что власть и свобода суть проявления одного и того же факта, именно самостоятельности человеческой личности.

    С тех пор, как мир стоит, люди ропщут против принуждения и насилия, как и против злоупотреблений свободы. Действительно, как свобода может приводить к вредным последствиям, так и принуждение, особенно в своей крайней форме «насилия». Но вообще вопрос о принуждении и насилии сложнее, чем выставляют декламаторы свободы.

    Вообще говоря, границы, отделяющие благотворное воздействие от зловредного насилия, определяются вовсе не присутствием принуждения. Иные допускают и даже рекомендуют «нравственное влияние», включительно до новомодного гипнотизма, и в то же время возмущаются явным принуждением. Но «нравственное влияние» есть такое же принуждение, как и насилие физическое. Нередко само по себе оно гораздо глубже подавляет свободу другого человека, сильнее его подчиняет, нежели принуждение материальное.

    Принуждению материальному человек подчиняется лишь в отношении своих поступков, но не теряя внутренней свободы, тогда как при воздействии нравственном способен превращаться совершенно в то, чего желает другой человек. Во имя ли свободы рекомендовать такую систему? Человек, ценящий свою личность, конечно предпочтет быть жертвой насилия, нежели стать игрушкой чужого «нравственного влияния». С точки зрения пользы общественной, точно так же не всегда нравственное влияние предпочтительнее принуждения. Сверх того, принуждение само по себе оказывает в иных случаях «нравственное влияние», а в других и очень многих случаях в сферах действия власти общественной остается единственным средством. В подобных случаях принуждение, будучи необходимо, тем самым законно. В других же случаях и «нравственное воздействие» может быть не только вредным и, стало быть, предосудительным, но даже преступным.

    Вообще никаких способов воздействия на другого человека суммарно и безусловно нельзя ни рекомендовать, ни отрицать. Когда, в какой мере они нужны или допустимы — это определяется нашей верой, нашей философией, окружающими условиями, и на основе всего этого — рассуждением, законом, обычаем, исторической практикой и т. п. Все это не порождает власти и проистекающего от нее принуждения, а лишь стремится подчинить то и другое действию разума и нравственного начала. Сами же по себе власть и принуждение все-таки остаются вечны, потому что проистекают из природы человека и не уничтожаются в числе орудий человеческого общежития, которое вырастает из природы личности. Таким образом, весь вопрос состоит только в том или ином их направлении.

    Некоторые полуанархические оттенки мысли отрицают государство, противополагая ему общество как союз будто бы свободный. В таком воззрении есть лишь небольшая доля истины. Общество — совокупность мелких союзов — действительно составляет сферу более самостоятельной деятельности личности, потому что предстает для нее более способным выбирать то или иное подчинение, а также приобретать власть личную. Поэтому общество есть по преимуществу та сфера, в которой развивается способность человека к свободе. Но это не уничтожает совершенно такого же присутствия в обществе элемента власти и принуждения. Все мелкие союзы, общества, семьи, общины, сословия, партии, кружки — точно так же пропитаны властью, подчинением и принуждением. Различие между обществом и государством только в характере власти. С другой стороны, само государство есть в известных отношениях высшее торжество человеческой свободы и главное средство обеспечения для личности ее свободы в обществе. Та способность к свободе, которая воспитывается по преимуществу в обществе, получает возможность приводить к фактической свободе по преимуществу благодаря государству. Государство в этом отношении является лишь дополнением и завершением общества.


    V

    Государство как завершение общества. — Государство как охрана свободы. — Неизбежность государственности


    Если элемент власти является неотделимым началом всякой общественности, то государство служит завершением системы общественной власти.

    Против современных тенденций к отрицанию государства громко говорит весь исторический опыт человечества. С тех пор, как люди живут сколько-нибудь сознательно, с тех пор, как они имеют историю, человечество живет на основе государственности. Современные социалисты вызывают тени доисторического прошлого, ища в нем общество, чуждое государственности, как опору для своих мечтаний о безгосударственном будущем. Но разве может служить идеалом будущего быт диких стад одичавших людей доисторического прошлого? Для них самих, как только они начинали несколько подниматься из падения, разве не появлялся, наоборот, идеал государственности, при помощи которого они и успевали достигать более высоких ступеней общественности и культуры? Этот идеал возникал одинаково у всех народов, порождаемый, очевидно, самой природой человека. Отрицание — отголосок диких сторон этой природы — не составляет какого-либо изобретения современности. Оно тоже всегда было. Древние декламации какого-нибудь софиста Протагора ничем не отличаются от современных революционных декламаций:

    «Пусть, — говорил еще Протагор, — явится человек с могучей природой, стряхнет и порвет все эти путы, попрет ногами все наши писания, чары, волшебства, наши законы, противные природе, и станет надо всем этим как господин, — он, которого мы сделали рабом, — и тогда мы увидим торжество справедливости, как оно установлено природой»…

    Эту дешевую премудрость звериной «свободы» люди знали издревле, но что же от нее осталось в истории в наследство человечеству? Что двигало наши общества, кто остался учителями человечества? Не эти отрицатели и нигилисты, а умы, как Платон, Аристотель, которые анализировали идею государства, находя в ней даже высшую человеческую идею. Служили благу своего времени и остались с благим влиянием на будущее практические устроители государств, юристы, формулировавшие правовые идеи… Вот кем жило и двигалось человечество. Нигилистические же декламации есть ныне, как были в древности, но как теперь, и тогда ничего не создавали, многое расстраивали, но все-таки остались бессильны свернуть человечество с его государственного пути развития.

    Да и возможно ли иначе? Везде и всегда происходило то, что так прекрасно обрисовывает Б. Чичерин, говоря о периоде с еще неразвитой государственностью в России.

    «Положение человека, — говорит он, — определялось частными, случайными, даже внешними его преимуществами. Личность во всей ее случайности, свобода во всей ее необузданности лежали в основании общественного быта и должны были привести к господству силы, к неравенству, междоусобиям и анархии». И такое положение создавало необходимость высшего союза — государства. «Только в государстве может развиваться разумная свобода и нравственная личность; предоставленные же самим себе, без высшей сдерживающей власти, оба эти начала разрушают сами себя…

    Государство, — поясняет он, — есть высшая форма общежития, высшее проявление народности в общественной сфере. В нем неопределенная народность собирается в единое тело, получает единое отечество, становится народом. В нем Верховная власть служит представительницей высшей воли общественной, каков бы ни был образ правления. Эта общественная воля подчиняет себе воли частные и устанавливает таким образом твердый порядок в обществе.

    Ограждая слабого от сильного, она дает возможность развиться разумной свободе; уничтожая все преимущества случайные, не имеющие для общества никакого веса, она производит уравнение между людьми; оценивая единственно заслуги, оказанные обществу, она возвышает внутреннее достоинство человека. Заставляя всех подданных уделять часть своих средств для общественной пользы, она содействует осуществлению тех разнообразных человеческих целей, которые могут быть достигнуты только в общежитии при взаимной помощи, и для которых существует гражданский союз»[2].

    Идея государства вытекает из самой глубины человеческого сознания. В течение всех исторических тысячелетий народы всевозможных племен и степеней развития своим глазомером, умозаключением и опытом всегда и повсюду были приводимы к одной идее.

    Мы ее можем, стало быть, рассматривать как политическую аксиому, подобно тому, как в математике и логике аксиомы суть не что иное, как формулировка всеобщего одинакового впечатления.

    Эта аксиома гласит, что в государстве люди находят высшее орудие для охраны своей безопасности, прав и свободы.

    Самые современные отрицатели государственности против воли дают подтверждение этой истины, так как, покидая государство, в своих чаяниях будущего представляют себе лишь одно из двух: либо простое господство сильнейшего (в анархии), либо подчинение человека стихийным силам (в социальной демократии).

    Действительно, социалисты, последователи экономического материализма, только потому и надеются на возможность уничтожения принудительной власти, что, по их мнению, грядущее безгосударственное общество будет вставлено в рамки коммунистического производства, которое само по себе будет регулировать жизнь и деятельность людей.

    Человечество здесь приглашается к уничтожению своей разумной, обдуманной власти над собой, но для чего же? Чтобы подчиниться некоторой безапелляционной стихийной власти, которая подавит нашу свободу со всей беспощадностью бессознательных сил природы. Вместе с государством мы бы, стало быть, разрушили высшее орудие нашей человеческой власти над нашей жизнью, то есть, другими словами, нашей свободы. Ибо что же такое наша свобода, как не возможность самостоятельно направлять течение дел наших, делать то, что мы считаем нужным, и не делать того, чего мы желаем избежать, то есть в сфере отношений социально-политических — не быть слепой игрушкой стихийных сил, но приспособлять их к нашим человеческим потребностям?

    На это в наибольшей степени дает нам способы союз государственный, союз, в котором народ объединяет свои силы, дисциплинирует их и направляет их для достижения своих целей со всем могуществом, которое способно дать правильно организованная и разумно действующая власть.

    Этот элемент власти составляет существеннейшую основу государства. Власть предполагает подчинение. Но создавая власть, которой должны подчиняться, мы не жертвуем своей свободой. Подчинение условиям природным составляет неизбежный удел существ, не одаренных безграничными силами. Создавая государство, мы вместо подчинения стихийным силам подчиняемся самим себе, подчиняемся тому, что сами сознаем необходимым, то есть выходим из слепого подчинения обстоятельствам и приобретаем независимость, первое условие действительной свободы. Идеал безгосударственный, наоборот, вместо подчинения людей самим себе влечет их к подчинению силам, вне их находящимся. Понятно, что люди всегда предпочтут первый исход. Сверх того, как сила сознательная, государство всегда возьмет верх над силами внешними, бессознательными, хотя бы люди и не задавались такой целью. Торжество государственности поэтому всегда неизбежно, и в конце концов с какой бы теоретической анархии мы ни начали, а кончим всегда восстановлением государственности.


    VI

    Верховная власть как основа государства. — Правительство и подданные. — Различение нации, государства и верховной власти


    Для того чтобы не потеряться в анализе государственнообязательных отношений, необходимо, однако, точно определить, что такое государство.

    Всякий союз человеческий, каковы бы ни были его цели — семья, общины экономические, религиозные, общества научные и т. д., — всякая коллективность характеризуется присутствием общей власти и частного подчинения. В национальной жизни, по разнообразным запросам ее, формируется бесчисленное множество таких небольших или даже очень крупных организаций, из которых каждая, в пределах своих целей и притягательной силы, имеет известную власть целого для соподчинения частей его. Но в государстве, как принято определять в государственном праве, власть получает некоторый специфический характер, а именно становится Верховной.

    Она характеризует государство вообще, различные же ее формы порождают разные типы государств. Эта власть имеет характер верховный, владычествующий, разделяющий нацию на правительство и подданных.

    «Даже в самой полной демократии, — замечает Блюнчли, — где эта противоположность, по-видимому, исчезает, она в действительности все-таки существует. Народная община афинских граждан была правительством, а отдельные афиняне по отношению к ней подданными. Где нет облеченного авторитетом правительства, где подданные отказали в политическом повиновении, причем каждый делает что хочет, — словом, где анархия, там прекращается государство»[3]. «Существенный признак, отличающий государство от всех других союзов, — говорит Чичерин, — состоит в том, что все они юридически подчиняются государству, государство же владычествует над всеми. Этим и обуславливается его благодетельная служба обществу. В человеческих обществах много сил единоличных и коллективных. Государство возвышается над всеми ими как „верховный“ державный, владычествующий союз… Верховная власть принадлежит ему по самому его существу»[4]

    Таковы определения государственного права. Оно говорит, что такая Верховная власть необходима и неизбежна, что только она может создавать гармоническое развитие общественных сил, которые без нее неизбежно вступают в разрушительную борьбу. Это истины, совершенно твердо принятые. Все мыслители, имевшие научное значение и заслуги, приблизительно одинаково ее формулируют.

    Но в настоящее время их согласие далеко не столь же твердо в отношении форм Верховной власти.

    Практика исторической жизни и анализ политической науки показывают, что государство может возникать и организовываться на нескольких неодинаковых началах Верховной власти. Мы не можем ни понимать государства, ни организовать его, ни поддерживать его правильного действия, не уяснив себе этих различных принципов Верховной власти, их сущности, их отличий. В этом отношении, однако, даже среди серьезных мыслителей замечается шаткость и противоречие понятий.

    Совершенно бесспорно, что в государственных отношениях проявляется власть именно Верховная. Но государство — есть ли это сама Верховная власть? Почему власть государственная получает характер именно Верховный, владычествующий? Неясность понимания этих вопросов отзывается особенными запутанностями в так называемом конституционном праве. Необходимо разобраться в указанных понятиях.

    В этом отношении прежде всего должно заметить, что государство и Верховная власть вовсе не одно и то же. Точно так же государство не порождает Верховной власти. Верховная власть порождается из самой нации, из того же общества, которое мы видим разбитым на мириады мелких и частных слоев и союзов. Подобно тому, как люди сплачиваются в эти мелкие союзы, так, по мере развития национальной жизни, начинает обнаруживаться в сознании всех, что над всеми этими частными лицами, группами и семьями есть или должна быть некоторая высшая сила, сила для всех обязательная, объединяющая все частные и групповые интересы.

    Какая же эта сила? Ниже мы рассмотрим это подробнее. Иногда — это есть сила большинства, массы, иногда это сила справедливости, иногда сила опыта, знания, авторитета. Но какова бы она в представлении нации не оказывалась, во всяком случае обнаруживается, что для совместного существования всех этих лиц и групп необходима некоторая высшая, верховная, надо всеми ими владычествующая сила. Эта-то сила в лице своих конкретных выразителей и составляет Верховную власть.

    Государство не может появиться, пока в нации не явилось сознание Верховной власти и не имеется ее конкретных выразителей. Лишь тогда, когда выработано то и другое, может явиться государство как создание уже Верховной власти. Верховная власть сплачивает около себя нацию на основании своего собственного принципа. Делается это в течение нескольких месяцев или нескольких столетий, во всяком случае получается государство, то есть нация, соединенная под одной Верховной властью во всем, что, по сознанию нации, выражающемуся в данном принципе Верховной власти, требует общего, обязательного единства.

    Необходимо тщательно разграничить эти три явления и понятия: нация, Верховная власть и государство. При самой тесной связи между собой они имеют каждое свое особое существование и могут даже приходить в столкновение. Это случаи, конечно, болезненные, но патология во многом объясняет законы физиологии.

    Вообще нация есть вся масса лиц и групп, коих совместное историческое существование порождает идею Верховной власти, надо всеми ими одинаково владычествующей, а также выдвигает конкретных представителей этой идеи.

    Верховная власть выражает то, что во мнении нации составляет объединяющую всех силу, и притом не в виде лишь отвлеченного принципа, а также в конкретном представительстве его.

    Государство в широком смысле есть нация, поскольку она объединена Верховной властью в одной организации. Нация, однако, живет с государством лишь некоторой частью своего существования; также и каждый член нации есть лишь отчасти член государства, насколько этого требуют его права и обязанности, определяемые Верховной властью.

    Государство в тесном смысле есть вся та организация нации, которая потребна для осуществления целей объединения ее. Не должно также смешивать государства с правительственным механизмом, которого задача быть орудием Верховной власти для осуществления целей государства. Эта организация системы управления тем более не должна быть смешиваема с Верховной властью.

    Заметим также мимоходом, что самая идея управления, свойственная данной форме Верховной власти, должна быть лишь с большой осторожностью определяема по наличной системе управления, которая обуславливается не одной внутренней логикой Верховной власти, но множеством исторических случайностей, и представляет всегда многое, существующее даже в прямом противоречии с собственно идеей данной формы Верховной власти.

    VII

    Простота принципа Верховной власти. — Сложность принципов управления. — Монархия, теократия, демократия. — Ложное учение о «современном» государстве


    Итак, Верховная власть есть объединительная национальная идея, воплотившаяся в конкретной силе и организующая государство.

    Из истории известно, что организация управления государством представляет чрезвычайное разнообразие форм. Но собственно формы Верховной власти очень немногочисленны, и если организация управления представляет весьма сложное сочетание различных принципов, то принципы Верховной власти, наоборот, всегда просты. В этом случае приходится стать в полное противоречие с современным государственным правом, которое говорит о каких-то новых началах Верховной власти, будто бы открытых в настоящее время. Это несомненная ошибка, характеризующая лишь трудность разобраться в политических явлениях современности.

    Оставаясь на почве фактов, современная политическая наука прекрасно знает, что все основные начала Верховной власти действовали у разных народов с незапамятных времен. Эти основные начала, создающие основные формы Верховной власти: монархия, аристократия и демократия. Ничего, кроме этих основных форм, оставаясь на почве фактов, нельзя найти и ныне, как не было никогда. Но, попадая под власть современных ходячих мнений, наши ученые, подобно массе общества, чувствуют потребность убедить себя, будто бы в настоящее время политическое творчество европейских народов создает что-то особенное, невиданное и неслыханное, и в то же время будто бы «совершенное». Популярное понятие о «прогрессе» подчиняет себе мысль людей ученого слоя. Отсюда возникает крайне спутанное учение о «современном государстве», его совершенстве, универсальности и т. п.

    Особенно тяжело все это отзывается на русской науке, которая вместо изучения политических фактов, имеющихся у нее налицо, склонна усматривать свою задачу в пересадке к нам «совершенных» учреждений. Вина первоначальной ошибки лежит, впрочем, на европейских учителях нашей подражательной науки.

    Под давлением популярного, уличного требования «свободы», под которой масса сама не знает, что понимать, такой крупный ум как Блюнчли пытается переделать классификацию государств, чтобы очистить в них место этой «свободе» в виде «контроля» подданных над правительством. Эта замечательная идея в сущности отрицает все, что сам же Блюнчли говорит о существе Верховной власти. В самом деле, если контроль подданных не может заставить Верховную власть изменить способ действия, то какой в нем смысл? Если же подданные в результате контроля могут заставить Верховную власть действовать иначе, то, значит, Верховная власть им подвластна. Значит, последнюю инстанцию составляют подданные, а не власть. Значит, настоящую Верховную власть составляют подданные.

    Эту логическую нелепость учение Блюнчли принимает только потому, что не видит действительности «современного государства». На самом деле оно составляет не что-либо существенно новое, а просто-напросто есть новое появление демократии в качестве Верховной власти. Только поэтому и является требование «контроля» со стороны этих якобы «подданных». На самом деле они в Европе уже не подданные, а носители Верховной власти, то же «правительство», которое Блюнчли по старой памяти продолжает считать «Верховной властью», уже давно перестало ею быть, а стало лишь «делегированной» властью, народным комиссаром, исполняющим веления Верховной власти народа. Вот что имеется в европейской действительности. Что касается контроля подданных над Верховной властью, то этой возможности нет и теперь, как никогда не было. Отдельный гражданин «современного» государства точно так же не может «контролировать» самодержавной народной воли, как русский подданный не может этого делать в отношении своего Государя.

    Не замечая абсурда, вводимого им в науку, Блюнчли рисует «современное» государство так:

    «Хотя в период от конца средних веков до XVIII века в лице абсолютной королевской власти возобновился, казалось, абсолютизм древнеримских императоров, но народы скоро снова вспомнили свою естественную (?) свободу. Начинается борьба за политическую свободу против абсолютизма правительства. Государство снова становится народным, но в более благородных формах, чем в древности. Средневековое сословное устройство служит преддверием нового представительного государства, в котором народ представляет себя в лице лучших (?) и благороднейших (?) своих членов». Определяя новую «конституционную монархию», он говорит: «Конституционная монархия некоторым образом заключает в себе все другие государственные формы. Но, представляя собой наибольшее разнообразие, она не жертвует (?) для него гармонией и единством. Она предоставляет аристократии свободное поприще для проявления ее сил и ее духовных способностей; на демократическое направление народной жизни она не налагает оков, а оставляет за ним свободное развитие. Она признает даже идеократический элемент в виде почитания закона».


    VIII

    Русская наука о «современном» государстве. — Ложная идея сочетанной верховной власти. — Идеалы всемирной «нивелировки». — Воображаемая новизна этих идей


    Эта политическая идиллия, основанная на абсурдном начале, имеет в выводе тот недостаток, что ни на одном пункте не соответствует действительности. Тем не менее, она совершенно вошла в quasi-научный обиход. Б.Н. Чичерин, тонко понимающий идею государства и Верховной власти, в рассуждении об организации ее также увлекается европейским способом понимания форм Верховной власти:

    «Ограниченная монархия, — послушно повторяет он, — представляет сочетание монархического начала с аристократическим и демократическим. В этой политической форме выражается полнота развития всех элементов государства и гармоническое их сочетание. Монархия представляет начало власти, народ или его представители — начало свободы, аристократическое собрание — постоянство закона… Идея государства (будто бы) достигает здесь высшего развития»[5].

    Нельзя сказать, чтобы наш ученый не видел существенных сторон «чистой монархии». «Изо всех политических форм, — говорит он, — это та, которая представляет во всей полноте единство государственной воли, а с тем имеет и единство государственного союза». «Чистая монархия, — говорит он, — представляет и высший нравственный порядок. Здесь Верховная власть независима от воли народной: поэтому здесь господствует начало обязанности или подчинения высшему порядку». Другими словами, следовало бы сделать вывод, что чистая монархия представляет самое чистое выражение вообще государственной идеи. Но Б.Н. Чичерин тут же замечает: «Что касается до начала свободы, то оно в этой государственной форме проявляется только (?) в подчиненных (??) сферах». Замечание мудреное! Как сказано выше, эта злополучная «свобода» именно сбивает с толку современных государственников.

    А казалось бы, никто лучше профессора Чичерина не мог бы понимать всей фантастичности такой характеристики, если бы наш ученый имел силу удержаться на логике собственной мысли. Но ходячие идеи имеют силу непреоборимую. Возьмем, например, учебник профессора А.С. Алексеева[6]. Лекциям московского профессора нельзя отказать в больших достоинствах повсюду, где он является свободным от чужих мыслей. Как русский государственник, он старается быть истолкователем действительных фактов, изучаемых на исторической почве, но в изложении общего государственного права повторяет теории просто изумительные, как будто это говорит совершенно иной человек.

    Вот что даем мы под видом науки, как только попадаем под влияние европейских взглядов:

    «В государстве старого порядка, типом которого может служить французская монархия XVII века, вся полнота Верховной власти сосредотачивалась в одном лице, и эта власть поэтому (?!) была личной и надзаконной. Современное же государство такой власти не знает и распределяет основные функции государственной власти между несколькими органами, из которых поэтому ни один не обладает неограниченной властью и каждый находит свой предел в конституции других органов… В современном государстве каждая функция государственной власти имеет свой, ее природе соответствующий орган, и каждый из этих органов имеет свою самостоятельную, законом гарантированную компетенцию!» Для установления единства действий этой рассыпан — ной храмины власти «…основной принцип конституционного (оно же „современное“) государства гласит, что новое право не создается односторонней волей правителя, а может состояться лишь в форме закона».

    Это «современное» государство рассматривается как универсальное.

    «Если прежде политический строй народа слагался лишь из элементов, вырабатывавшихся на его родной почве, то в новое время этот строй нередко искусственно насаждается по образцу конституций других народов и сразу дает народу то, что другим доставалось веками многотрудной исторической жизни. Конституционные учреждения слагались на английской почве целыми веками. Но с тех пор, как ими овладела наука (не наоборот ли: они овладели наукой?), и они породили политические теории, которые проповедывались выдающимися умами

    Англии, Франции и Германии, а государственный строй этих последних стран рушился под напором новых потребностей, новых идей и новых воззрений, тогда они послужили образцами, по которым были преобразованы в сравнительно короткое время большинство европейских государств». В противность будто бы прошлому ныне «… политическая доктрина является самостоятельной силой, подчиняющей своему владычеству культурные народы, нивелирующей политический быт и распространяющей на них сеть однообразных учреждений»[7].


    IX

    Отсутствие «новизны» в основных силах политики. Учение Полибия


    Не стану умножать выписок. Приведенные достаточно характеризуют идею, рвущуюся к нам из Европы и не встречающую отпора в нашей науке. Оставаясь в пределах частностей собственно русских особенностей права, наши ученые проявляют иногда живую силу наблюдения и мысли. Немало превосходных страниц дает, например, Романович-Славатинский или цитированные Б.Н. Чичерин и сам А.С. Алексеев. Но переходя к общему, к установке основ и принципов, мы лишь послушно излагаем чужие теории, если и не превращаясь в их последователей, как А. Градовский и даже Андреевский, то без всякой силы стать на почву критики. А между тем вся теория «современного» европейского государства слаба до последней степени.

    Что говорит она нам?

    Современное государство характеризуется тем, что, во-первых, его Верховная власть представляет сочетание различных принципов власти, чем будто бы обеспечивается законность и свобода; во-вторых, что это есть наиболее совершенное государство; в-третьих, что оно универсально, то есть приложимо ко всем странам; в-четвертых, нас уверяют, что теперь «в наше время, когда луч цивилизации…» — все идет к нивелировке, и, в-пятых, что все это необычайно ново и составляет изобретение культурной Европы.

    И, однако же, все, что в характеристике «современного» государства действительно научно, то есть выражает точное наблюдение фактов, прежде всего не ново. Не только не новы факты, но не ново их понимание. Так, гипотеза сочетанных форм власти — очень давняя и в «настоящее время» не стала даже, к сожалению, яснее, чем была у Полибия или Цицерона. Не только не нов переход от одних форм власти к другим, но и самая формулировка этой «эволюции». В этом отношении эмпирическое учение Полибия даже глубже и стройнее, нежели «современные».

    Более 2000 лет тому назад (около 200 лет до Р.Х.) он развивал свое учение о политических формах. Признавая вслед за Аристотелем три основные формы (монархию, аристократию и демократию), он так представлял их последовательную смену.

    В обществе еще не благоустроенном или пришедшем в расстройство власть составляет удел силы. Это наше современное droit de plus fort[8]. Но в самых столкновениях между людьми неизбежно вырабатываются понятия о честном, бесчестном, справедливом, несправедливом. Главы и старейшины стараются поэтому управлять скорее правосудием, чем силой. Полибий, сам уроженец греко-персидского мира, не мог не знать живых примеров этого вроде истории возвышения Дейока. Такие-то популярные своим правосудием лица, говорит он, создают монархию. Она держится, пока сохраняет свой нравственный характер. Теряя его, она вырождается в тиранию. Тогда является необходимость низвержения тирана, что и производится лучшими, влиятельнейшими людьми. Наступает эпоха аристократии. Конец аристократии является тогда, когда она вырождается в олигархию, протестом против которой является власть народа — демократия. Ее вырождение, в свою очередь, создает невыносимую охлократию, господство толпы, которая снова приводит общество в хаос. Тогда спасением является снова восстановление единовластия.

    Так представлял себе Полибий круговую эволюцию политической смены форм. Отсюда же он выводил свое учение о сложных формах власти. Так как все они имеют свои недостатки, то мудрейшие законодатели, говорит он, думали отвратить это неизбежное зло сочетанием трех основных форм, чтоб исправлять недостатки одной достоинствами других. Как на образчик этого Полибий указывает на конституцию Ликурга в Спарте. Еще более удачным сочетанием он считает устройство Рима, в котором консулы представляли, по его мнению, элемент монархический, сенат — аристократический, а народные собрания и трибунат — демократический.

    Нам нет надобности входить в критику политического учения Полибия и Цицерона, его разделявшего. Я хотел только напомнить общеизвестный пример того, как мало новизны в нашей современности. То же самое должно сказать и о факте представительства, которое известно с древнейших времен, как это признают и современные исследователи политических учреждений. Если Спенсер в доказательство их распространенности в классическом мире ссылается на Дюрюи, то, в свою очередь, чисто политические исследователи могли бы сослаться на примеры, собранные исследователями первобытных обществ. Вообще к предположению новизны политических учреждений всегда должно относиться с большой осторожностью. Большей частью мы усматриваем новизну форм только по непониманию внутреннего смысла сил, их создающих.


    X

    Общие признаки Верховной власти. — Учение Руссо. — Ошибки конституционной теории. — Воображаемое сочетание «единства» из противоположностей


    Только небрежностью анализа, зависящей от недостаточного понимания, объясняется идея будто бы сочетанной Верховной власти. Верховная власть всегда проста, всегда принадлежит какому-либо одному началу. Так было в древности, так есть и теперь, в России, в Европе и где бы то ни было.

    Нигде и никогда Верховная власть не бывает сложной: она всегда проста и основана на одном из трех вечных принципов: монархии, аристократии или демократии. Наоборот, в управлении никогда не действует какой-либо один из этих принципов, но замечается всегда одновременное присутствие всех их, так или иначе организуемых Верховной властью. Современное государство не представляет в этом отношении ничего нового и исключительного, а лишь воспроизводит вечный закон политического строения обществ. Ошибочные в этом отношении понятия порождаются лишь забвением того, что организация Верховной власти и организация управления вовсе не одно и то же, и по самой природе общества слагаются неодинаково.

    Чтобы видеть ошибочность точки зрения конституционного права, достаточно вспомнить общие признаки Верховной власти.

    По прекрасной формулировке Чичерина[9], Верховная власть едина, постоянна, непрерывна, державна, священна, ненарушима, безответственна, везде присуща и есть источник всякой государственной власти. «Совокупность принадлежащих ей прав есть полновластие (Machtvolkommenheit — всемогущество силы) — как внутреннее, так и внешнее. Юридически она ничем не ограничена. Она не подчиняется ничьему суду, ибо если бы был высший судья, то ему бы принадлежала Верховная власть. Она — верховный судья всякого права… Словом, это власть в юридической области полная и безусловная. Эта полнота власти называется иногда абсолютизмом государства в отличие от абсолютизма князя. В самодержавных правлениях Монарх потому имеет неограниченную власть, что он единственный представитель государства как целого союза. Но и во всяком другом образе правления Верховная власть точно так же не ограничена… Это полновластие неразлучно с самим существом государства».

    Возражая на мнение о возможности ограничения ее, Чичерин совершенно справедливо отвечает:

    «Всякие ее ограничения могут быть только нравственные, а не юридические. Будучи юридически безграничной, Верховная власть находит предел как в собственном нравственном сознании, так и в совести граждан».

    Точнее было бы сказать, что она ограничена содержанием того идеократического элемента, который выражает и для выражения которого признана Верховной. Выходя из этих пределов, она становится узурпаторской, незаконной. Оставаясь же в них, ничем, кроме содержания собственной идеи, не ограничена.

    Учение о якобы возможном ограничении Верховной власти идет, как замечает Чичерин, «от французской революции». Но тут необходима серьезная оговорка.

    Это учение, лишенное философской государственной мысли, явилось собственно в результате компромисса между революционной идеей и практическим здравым смыслом. Оно было созданием не разума, а страха перед собственно идеей «нового строя», из желания чем-нибудь связать бесшабашную «волю» нового «самодержца» охлократии. Но чистая революционная идея, будучи фантастичной по существу, вовсе не страдала этой нелогичностью «либерализма».

    Действительный философ ожидавшегося нового строя Ж.-Ж. Руссо, не боящийся своих идеалов, а потому сохраняющий свободу своего разума, совершенно присоединяется к определениям логичных государственников (но не либеральных конституционалистов).

    «По той же причине, по какой Souverainite (Верховная власть) неотчуждаема, — говорит он, — она и неделима (indivisible, то есть едина)». Закон, объясняет он, есть воля этого Souverain (суверена). Наши политики, язвительно замечает он по адресу уже зародившихся конституционалистов англоманской школы Монтескье, не имея возможности разделить Верховную власть в принципе, разбивают ее в проявлениях и делают из Souverain (суверена) фантастическое существо, вроде того, как если бы составить человека из нескольких тел, из которых одно имеет только глаза, другое только руки, третье ноги и больше ничего. Руссо не только насмехается над этими «японскими фокусниками», но прямо заявляет, что их ухищрения происходят от недостатка точности наблюдения и рассуждения[10]. Только в правительстве (то есть, по усвоенной мной терминологии, в управлении) Руссо допускает, да и то с оговорками, «смешанные» формы власти, именно в видах их взаимного ограничения.

    Ясно, впрочем, что такие ограничения лишь обеспечивают еще более Самодержавие собственно Верховной власти, так как предотвращают возможность всякой узурпации со стороны подчиненных правительственных сил.

    Таким образом, Руссо делает конституционалистам своего времени совершенно тот же упрек, который приходится сделать современным государственникам.

    Когда приходится рассуждать вообще, они ясно понимают смысл Верховной власти. Но из потребности теоретически оправдать свое «современное» государство они составили совершенно фантастическое понятие «сложного субъекта» Верховной власти.

    «Единство Верховной власти, — гласит эта теория, — нисколько не нарушается тем, что носителями ее являются несколько органов, как это мы видим в конституционной монархии. Верховная власть в конституционной монархии, где существует несколько органов, столь же едина, как и в абсолютной». Почему же? Потому, объясняет теория, что эти несколько органов только в совокупности составляют Верховную власть. «Закон как выразитель единой государственной воли не может составиться иначе, как совокупным действием короля и парламента»[11].

    Тут очевидно, однако, колоссальное недоразумение. «Субъектом» Верховной власти может, конечно, быть коллективность, но лишь в том случае, если она все же представляет какой-либо один принцип. Здесь же единую волю, всем управляющую, воображают «сочетать» из нескольких воль, выражающих противоположные принципы. Но совершенно ясно, что такое «сочетание» плюсов и минусов создает в недрах «единой государственной воли» вечную борьбу, исключающую всякую возможность искомого единства.


    XI

    Причины современных ошибок. — Различие между Берховной властью и управлением. — Неизбежная сочетанность органов управления. — Неизбежное единство принципа Верховной власти


    Недоразумение, благодаря которому люди не замечают столь очевидной истины, состоит в недостаточном внимании к существенному различию между Верховной властью и создаваемым ею правительством, между Souverain (сувереном) и Gouvernement (правителем); различию, столь твердо устанавливаемому Ж.-Ж. Руссо. Это забвение тем страннее, что сама же конституционная теория создала понятие о некоторой пышно разодетой кукле, которая «regne mais ne gouverne pas» (царствовала без правления). В такие куклы обряжали королей, обряжают и «самодержавный народ».

    В действительности политических сил такой Верховной власти, которая бы лишь «царствовала», а не «управляла», не только нет, а и быть не может. Но в то же время нет Верховной власти, которая бы не призывала к управлению, ею создаваемому, других, подчиненных общественных сил. Верховная власть, сила «царствующая», Souverain, так сказать, управляет управляющими, и весь вопрос хорошего политического строя в том, чтобы это царственное управление силами правительственными не было фиктивным (как это особенно часто бывает в демократиях).

    Политические мыслители современности прекрасно знают факты, которые способны осветить отношение между Верховной властью и управлением. Так, они указывают, что «в действительной жизни нет примера, чтобы государство в целом состояло только из монархических, аристократических или демократических элементов». В действительности политические тела представляют сооружения «смешанных стилей». Это «смешение стилей объясняется тем, что монархия, аристократия и демократия опираются на свойства, составляющие неотъемлемую принадлежность каждого общежития». Поэтому «в государствах является не полная однородность элементов, а только преобладание одного над остальными».

    Это совершенно верное наблюдение. Но оно верно лишь до тех пор, пока не приписывает Верховной власти того, что составляет принадлежность общества, и в государство переходит из общества в той мере, в какой этого требует принцип, получивший в данном государстве функцию Верховной власти.

    Дело, собственно, состоит в следующем. В человеческом обществе многоразличны элементы силы, влияния на окружающее. Вся жизненность управления зависит от умения пользоваться внутренней связью, которая на тысяче пунктов существует между государством и территориальными, классовыми, сословными, родовыми и т. д. союзами, создаваемыми общественной жизнью. Тут существует множество центров влияния, основанных на различных способах иметь власть, а потому в многоразличных проявлениях постоянно живут все принципы власти. Они не исчезают никогда и нигде, как не исчезают различного рода организации, возникающие на их основе, и для жизни социальной все в своем роде необходимые. Но когда возникает государство, это означает, что возникает идея некоторой Верховной власти, — не для уничтожения частных сил, но для их регулирования, примирения и вообще соглашения. Без такой владычествующей силы частные силы по самой противоположности своей идеи обречены на борьбу. Смысл Верховной власти состоит в общем обязательном примирении.

    Поэтому-то Верховная власть по самой идее своей может быть основана лишь на каком-либо одном простом принципе. На каком именно? Политический гений различных народов и в разные эпохи их существования неодинаково это решает. Он выбирает иногда основу демократическую, иногда аристократическую или монархическую, но всегда какую-либо одну. Иначе быть не может и не бывает. Ибо сочетание нескольких основ власти лишило бы Верховную власть единства идеи, т. е. нарушило бы самую цель учреждения государства.

    Как бы мы ни комбинировали различные силы для достижения их согласного действия, мы не можем предупредить их столкновения. Это столкновение даже необходимо, ибо живые принципы верят и должны верить в свою правоту, а следовательно, должны стремиться каждый к возможно большему господству над обществом. Уничтожение такого стремления означало бы исчезновение в них живой силы. Посему столкновение их и борьба неизбежны и полезны. Но общество должно иметь учреждение, которое бы не допускало такого столкновения до междоусобия, не позволяло полезной степени борьбы переходить в степень опасную и даже смертельную для общества. Таким учреждением является государство и его Верховная власть.

    Если бы Верховная власть была сочетанием различных основ власти, то их борьба неизбежно возникла бы и здесь. Кто же бы тогда явился примирителем ее? Свободное соглашение? Но государство только и основано по той причине и на тот случай, когда нет свободного соглашения.

    Во всех случаях, когда свободное соглашение возможно, в государстве нет надобности. Когда же соглашение свободное невозможно, Верховная власть государства может выступить в качестве судьи, только став на высшую точку зрения, свою собственную, единую, свободную от опасности внутренних противоречий.

    Если бы в государстве Верховная власть состояла из нескольких элементов, то общество никогда не могло бы быть уверено в том, что оно обладает Верховной властью. Такая власть являлась бы, когда ее составные элементы пришли в согласие, и исчезала бы каждый раз, когда они входят в столкновение. Но где же тогда «постоянство», «непрерывность» действия Верховной власти? При «сочетанной» власти преобладание попеременно получал бы то один, то другой принцип, а общество лишалось бы стройности и определенности управления. Но тогда нет никакой пользы от государства, да нет и самого государства. Оно как учреждение постоянное при этом исчезает, и общество само не знает, в какую минуту оно имеет государство, в какую — нет.

    Посему Верховная власть всегда основана на одном принципе, поставленном выше всех остальных. Это не одно требование логики, но также исторический факт. В Верховной власти всегда владычествует один какой-либо принцип. Остальные, хотя и сохраняются в государстве как действующие силы управления, но уже являются подчиненными, без значения власти собственно Верховной, имеющей последнее слово решения. Только поверхностность анализа порождает мнение о будто бы «сложной» Верховной власти. Ее нет.

    В «современных» конституционных государствах точно так же нет сочетанной, сложной Верховной власти, а есть лишь сложная управительная власть. Конституционные «монархи» и их верхние и нижние палаты по существу современных идей составляют власть лишь делегированную; действительную же Верховную власть имеет народ, численное большинство. В новейшей истории конституционных стран мы всегда видим, как в случае столкновений между делегированными властями решающим элементом является масса народа (peuple Souverain — суверенный народ): иногда посредством голосований, иногда посредством революции или посредством «мирных манифестаций», которые в политике имеют значение угрозы революцией.

    То, что современные представители государственного права считают «конституционной» формой правления, сочетающей будто бы различные элементы в одной Верховной власти, есть, таким образом, в действительности не что иное, как еще не вполне организованная демократия. Она уже победила в сознании народов, она уже стала фактически Верховной властью, но пока еще не выбросила из числа своих делегированных властей остатков монархии и аристократии, еще не заменила этих обломков прежнего устройства одной палатой народных представителей. В передовых радикальных программах вообще и требуют поэтому единой палаты.

    Но если бы даже опыт и практика показали, что народу удобнее разделить своих «управляющих» на несколько самостоятельных учреждений в виде президента и двух и даже более палат, то это нисколько не изменяет положения дела. Верховной властью современных стран является во всяком случае именно демократия, и в настоящее время мы, подобно всем другим моментам истории, видим, что собственно Верховной властью является один и простой принцип, а никак не сочетание нескольких и не какой-нибудь составившийся из них сложный.

    Сочетание же и усложнение происходит, как всегда, лишь во власти управляющей, приводящей руководящую волю Верховной власти в возможное практическое осуществление. Как выражается профессор Романович-Славатинский: «В каждом государстве, каков бы ни был его образ правления, существует известная система властей и учреждений, исторически слагавшаяся и имеющая своеобразную организацию. Как ни различаются между собой эти власти и учреждения, они слагаются из Верховной власти, из властей, ей подчиненных, и из участвующего в управлении государством народа, в большей или меньшей степени, обуславливаемой установившимся в стране образом правления»[12].

    Эта формула прекрасно рисует действительное строение государства, которое не уничтожает общества, а лишь верховно его организует, а посему допускает под своим верховным руководством действие всех его природных сил, для чего вводит их в систему управления. Государство это делает даже по необходимости, ибо, вводя остальные элементы власти в систему своего управления, оно их тем самым подчиняет своему надзору и руководству, а не оставляет их таиться в обществе в качестве сил внезаконных и бунтующих.

    Давая им в различных отраслях управления место, наиболее свойственное их природе, Верховная власть достигает также более совершенной организации управления. Но не должно забывать, что вся эта специализация происходит не в самой Верховной власти, а лишь в создаваемых ею органах управления. В них и только в них происходит разделение и сочетание, которые столь сбивают с толку «современное» государственное право. Все эти разделения и сочетания только потому и возможны в виде гармоническом, без погружения общества в анархию, что над ними всегда возвышается в виде живой и деятельной силы какой-либо один, простой и нераздельный принцип в качестве власти Верховной.


    XII

    Действительный смысл «современного» государства. — Демократия в новых условиях. — Важность ясного понимания идеи верховной власти


    Этот общий закон политики остается присущ «современному» государству точно так же, как древнему или будущему. В зависимости от идеалов наших можно считать современный конституционный строй более или менее совершенным или несовершенным, но во всяком случае похвалы или порицания, ему расточаемые, относятся именно к демократическому принципу. Если же обсуждать «новизну» этого строя, то она состоит не в чем-либо принципиальном и существенном, а лишь в обстановке применения демократической идеи.

    Действительная «современность» и временная «новизна» ее состоит лишь в том, что XVIII–XIX век прилагает демократический принцип на почве, пропитанной монархическо-аристократическими традициями, и в таких материально-экономических условиях, при которых государство должно объединять огромные территории и многомиллионные нации.

    Удачно ли положен именно демократический принцип в основу устроения таких государств? Полагаю, что вовсе неудачно.

    Нам говорят о наибольшем совершенстве этого строя. Но утверждающие это предварительно должны бы рассмотреть обстоятельно сравнительные свойства различных основ Верховной власти. «Современные» же конституционные учения до сих пор никак не могут даже понять предмета своего наблюдения, не умеют рассмотреть самого обыкновенного демократизма под своим воображаемым «новым строем».

    Нам говорят о его свободе и законности. Но вопрос сводится к тому, обеспечивает ли свободу и законность власть массы более, чем какая-либо другая власть? Кто хочет, может этому верить, но обязательно сначала понимать, что, рекомендуя «современное государство», мы рекомендуем именно Верховную власть массы.

    Нам говорят об «универсальности» этого строя и ставят пред нами идеал всеобщей «нивелировки» под влиянием чужих «доктрин»…

    Но все это не ново. Все основные формы универсальны. В зародыше все элементы, из коих развивается Верховная власть различных типов, существуют у всех народов, во всяком человеческом обществе. Везде они могут и развиваться. Возможно при известных условиях появление демократии в России, возможно появление монархии в Америке.

    Чужая «доктрина» везде и всегда играла свою роль в таких превращениях. Разве половина Греции не организована была выходцами из чужих стран? Разве идеи персидской монархии не повлияли на возникновение македонской? Разве в Европе доктрина легистов не организовала французскую монархию[13]? Влияние чужой доктрины всегда замечалось в политической области как сфере наиболее сознательного социального творчества. Но потому-то наука и должна относиться к политическим доктринам с серьезной критикой. К совершенствованию ли ведут современные доктрины или грозят обществу упадком? Серьезная ответственность лежит на науке, если она не умеет в оценке этого стать выше ходячих мнений толпы. Если мы вспомним, что организация Верховной власти есть основа политического творчества, то поймем, до какой степени важно правильное понимание учреждений Верховной власти. Это самый центр сознательного творчества человека в обществе. Ошибочно поставив свое отношение к Верховной власти, мы уже тем самым предрешаем ошибку за ошибкой во всем остальном.


    XIII

    Три вечных принципа Верховной власти. — Учение Аристотеля. — Попытки поправок. — Их невозможность. — Аксиоматическая несомненность трех принципов верховной власти


    Предыдущие рассуждения показывают, что понятие о «сочетанной» Верховной власти, основанное только на ряде недоразумений, должно быть совершенно отброшено. В построении государства в качестве Верховной власти постоянно является лишь один простой принцип, при выборе которого человечество вращается исключительно в круге трех основных начал: монархии, аристократии и демократии.

    Все эти основные начала всегда существовали и давно общеизвестны; анализ политических писателей со времен Аристотеля доселе не открывает ничего, кроме них. Попытки изменения аристотелевой классификации каждый раз оказываются произвольными, подсказанными какой-либо практической тенденцией. Так Монтескье неудачно пытался выделить деспотию в особую форму государства из очевидного желания реабилитировать современную ему французскую монархию. Так, Блюнчли пробовал прибавить к аристотелевым подразделениям четвертую форму «теократии» столь же произвольно, из ясного желания покрепче утвердить «светский» характер современного государства. Прибавки этой никак нельзя принять. Нельзя не видеть, что «теократии» всегда бывают только либо демократией, либо монархией, либо чаще всего аристократией. Они отличаются от других монархий или аристократий не политически, а только содержанием своего идеократического элемента, в чем могут быть различны между собой и другие монархии или республики. Стало быть, теократия сама по себе никакой особой политической формы власти не составляет. Немудрено, что все эти неудачные прибавки не принимаются в науке.

    Как неизбежен остается Аристотель, любопытный образчик этого представляет исследование[14] Н.А. Зверева. Труд этот тем более поучителен, что данные политики сведены в нем с данными социологии и освещены общей философской мыслью. К чему же мы приходим?

    Классификация Аристотеля, выраженная в современной терминологии (то есть называя политею Аристотеля по-нынешнему — демократией, а его демократию, по-нынешнему, охлократией), как известно, такова.

    Он признает три основные государственные формы, которые могут быть или правомерными (когда имеют в виду благо государства) или извращенными (когда имеют в виду благо правителя). Таким образом, получаем:

    1) монархию, способную извращаться в тиранию;

    2) аристократию, способную извращаться в олигархию;

    3) демократию, способную извращаться в охлократию.

    Подвергая критике все поправки, предложенные в разные

    времена, и отвергая их, а также показывая, что попытки новых классификаций или несостоятельны, или только воспроизводят в замаскированном виде того же Аристотеля, профессор

    Зверев считает возможным, соединяя результаты 2000 лет работы, остановиться на такой классификации:

    — простые формы (с нераздельными органами Верховной власти):

    монархия;

    аристократия;

    демократия;

    — сложные формы (верховный орган коих делится на составные части):

    монархические;

    аристократические;

    демократические.

    Нельзя, однако, не сказать, что простота или сложность может составлять лишь внешний наглядный признак, а никак не объясняет самого содержания. Стало быть, для выяснения содержания государственных форм мы должны изобразить формулу профессора Зверева несколько иначе и получим, что основными формами являются:

    — монархия

    с нераздельными органами; с раздельными органами;

    — аристократия

    с нераздельными органами; с раздельными органами;

    — демократия

    с нераздельными органами; с раздельными органами.

    Итак, мы снова находимся в чистой классификации Аристотеля, особенно если вспомним, что раздельного органа собственно Верховной власти в действительности нет, а есть только раздельные органы управления, так что, стало быть, это есть второстепенный, а не основной признак классификации.

    Вообще 2000 лет политическая наука и прямо и косвенно только подтверждает Аристотеля. К ней присоединяется и социология. Весьма поучительны в этом отношении размышления Г. Спенсера.

    Говоря о развитии политических учреждений, Спенсер устанавливает, что общество внутри связано двоякого рода организацией: экономической и политической. Первая, по его мнению, вырастает бессознательно и без принуждения, вторая выражает «сознательное преследование целей» и «действует принуждением». Сознательность и власть, таким образом, и им признаются основой государства. Что касается самой власти, то, видя ее источник в народе (и притом, применяя терминологию Блюнчли, в «идеократическом» элементе), Спенсер признает, подобно всем другим наблюдателям, что она выражается в трех основных «орудиях»: «деспотизме», «олигархии» и «демократии»[15]. Понятно, что для обозначения несимпатичных ему единоличного правления и правления избранных Спенсер употребляет лишь такие «непочтительные» термины, но как факт — он усматривает, как видим, совершенно то же, что и другие наблюдатели.

    Вообще в определении государства, его основных форм и даже свойств их мы имеем перед собой совершенно аксиоматическую истину, наблюдение общее, одинаковое, бесспорное. Приведу для наглядности еще небольшой образчик этого, примечательный по древности.


    XIV

    Древние определения. — Рассказ Геродота. — Характеристика основных принципов власти


    Задолго до самого Аристотеля Геродот в своей истории рассказывает о диспуте на собрании персов, низвергнувших Лжесмердиса. Безумный деспотизм Камбиза и самозванство Лжесмердиса, вызвавшие необходимость восстания, очень потрясли монархические чувства персов. Между ними явились мысли об изменении формы правления в государстве, которое, освободившись от самозванца, оставалось без законного наследника трона и безо всякого правительства.

    «По происшествии пяти дней, — рассказывает Геродот, — когда волнение улеглось, восставшие против магов персы устроили совещание об общем положении государства, причем были произнесены речи, для некоторых эллинов сомнительные, но действительно сказанные[16]. Отана (один из заговорщиков) предлагал предоставить управление государством всем персам. „Я полагаю, — говорил он, — что никому из нас не следует уже быть единоличным правителем; это тяжело и непохвально. Мы видели, до какой степени дошло своеволие Камбиза, и сами терпели от своеволия мага (Лжесмердиса). Да и каким образом государство может быть благоустроенным при единоличном управлении, когда самодержцу дозволяется делать безответственно все, что угодно? Если бы даже достойнейший человек был облечен такой властью, то и он не сохранил бы свойственного ему настроения. Окружающие самодержца блага порождают в нем своеволие, а чувство зависти присуще человеку по природе. С этими двумя пороками он становится порочным вообще. Пресыщенный благами, он делает многие бесчинства, частью из своеволия, частью из зависти. Хотя самодержец должен бы быть свободен от зависти, потому что располагает всеми благами, однако образ действий его относительно граждан оказывается не таков. Он завидует самой жизни и здоровью добродетельнейших граждан и, напротив, негоднейшим из них покровительствует, а клевете доверяет больше всего. Угодить на него труднее, чем на кого бы то ни было, ибо если ты восхищаешься им умеренно, он недоволен, что ты недостаточно чтишь его; если же оказываешь ему чрезвычайное почтение, он недоволен тобой как льстецом. Но вот что еще важнее: он нарушает искони установившиеся обычаи, насилует женщин, казнит без суда граждан. Что касается народного управления, то, во-первых, оно носит прекраснейшее название равноправия, во-вторых, правящий народ не совершает ничего такого, что совершает самодержец; на должности народ назначает по жребию, и всякая служба у него ответственна; всякое решение передается на общее собрание. Поэтому я предлагаю упразднить единодержавие и предоставить власть народу. Ведь в количестве все“».

    Эта горячая речь персидского демократа, который даже впоследствии согласился на восстановление монархии только под условием, чтобы он лично был уволен ото всякого подчинения царю, — вызвала, однако, возражения. Мегабаз выступил с мнением за аристократию[17].

    «Что касается упразднения самодержавия, — сказал он, — то я согласен с мнением Отаны. Но он ошибается, когда предлагает вручить власть народу. В действительности нет ничего бессмысленнее и своевольнее негодной толпы; и невозможно, чтобы люди избавили себя от своеволия тирана для того, чтобы отдаться своеволию разнузданного народа; ибо если что делает тиран, он делает хотя со смыслом, а у народа нет смысла. Да и возможен ли смысл у того, кто ничему доброму не учился и не знает, а стремительно, без толку накидывается на дела подобно горному потоку? Народное управление пускай предлагают те, кто желает зла персам, а мы выберем совет из достойнейших людей и им вручим власть; в число их войдем и мы сами. Лучшим людям, естественно, принадлежат и лучшие решения».

    В объяснение слов Мегабаза напомним, что совещавшиеся действительно имели право считать себя в числе «лучших людей». Они только что спасли отечество от тирании, которая угрожала самой национальности персов, и исполнили эту задачу с мужеством и риском, нечасто встречающимися. Однако же Дарий, в то время еще не имевший никаких особенных шансов быть избранным в цари, выступил против мнений Отаны и Мегабаза.

    «Мне кажется, — заявил он, — что мнение Мегабаза о демократии верно, а об аристократии ошибочно. Из трех предлагаемых нам способов управления, предполагая каждый из них в наилучшем виде, то есть наилучшей демократии, такой же аристократии и такой же монархии, я отдаю предпочтение последней. Не может быть ничего лучше единодержавия наилучшего человека. Руководимый добрыми намерениями, он безупречно управляет народом. При этом вернее всего могут сохраняться в тайне решения относительно внешнего врага. Напротив, в аристократии, где многие достойные лица пекутся о благе государства, обыкновенно возникают ожесточенные распри между ними. Так как каждый из правителей добивается для себя главенства и желает дать перевес своему мнению, то они приходят к сильным взаимным столкновениям, откуда происходят междоусобные волнения, а из волнений кровопролития; кровопролитие приводит к единодержавию, из чего также следует, что единодержавие — наилучший способ управления. Далее, при народном управлении пороки неизбежны, а раз они существуют, люди порочные не враждуют между собой из-за государственного достояния, но вступают в тесную дружбу; обыкновенно вредные для государства люди действуют против него сообща. Так продолжается до тех пор, пока кто-нибудь один не станет во главе народа и положит конец такому образу действий. Вот почему подобное лицо возбуждает к себе удивление со стороны народа и скоро становится самодержцем, тем еще раз доказывая, что самодержавие — совершеннейшая форма управления. Сводя все сказанное вместе, спросим: откуда наша свобода и кто доставил нам ее? От народа ли мы получили ее, от олигархии или от самодержца? Я полагаю, что свободными нас сделал один человек, и потому мы обязаны блюсти единовластие, равно и потому, что нарушение исконных установлений не принесет нам пользы».

    Многое ли прибавляют нынешние политические писатели к этим характеристикам различных идеалов власти?

    Изложенная в современных выражениях и поясненная современными примерами речь Дария Гистаспа на современном учредительном собрании могла бы всякому оратору доставить славу глубоко проницательного политика… И это очень естественно, потому что во всех основных условиях общежития и политики новизны в существе дела нет, государственное творчество старины и современности вечно вращается в круге трех основных форм власти.


    XV

    В чем может быть «новизна» политических явлений. — Появление и эволюция разновидностей основных форм


    Но если основные начала Верховной власти остаются вечно одни и те же, то это, конечно, не означает, что политической науке после Дария Гистаспа и Аристотеля уже нечего было делать.

    В политике проявляются общие законы живых процессов. В основе явлений лежат вечные типы, несколько основных форм и принципов, порождаемых неизменностью законов духа человеческого и коренных условий общественной жизни. Но при всей неизменности их по существу, эти факторы, порождающие политическую власть, представляют чрезвычайное разнообразие частных комбинаций. Монархическая, аристократическая или демократическая идеи вырастают на разной почве и, сверх того, сами претерпевают процесс эволюции, который слагается под влиянием двух условий: 1) посредством внутреннего логического развития самого типа, который, раз сложившись, имеет стремление сделать из себя выводы сообразно своему внутреннему содержанию, или, другими словами, стремится развиваться в направлении, определенном комбинацией его внутренних сил; 2) эта тенденция встречает также воздействие внешних условий, условий среды, то есть всех условий национальной жизни, которая сама развивается не только в направлении своего внутреннего содержания, но и под влиянием воздействия других народов.

    Таким образом, основные формы Верховной власти в своем развитии представляют много видоизменений. Один и тот же тип представляет разные виды. Историческая жизнь, протекшая со времени греческих республик и персидской монархии, не может не представить нам множества новых разновидностей, то есть подразделений власти, наблюдение которых, в свою очередь, не может не бросать свет и на смысл основных «типов». Чем больше мы знаем разновидностей, чем яснее познаем их отличия, тем точнее можем мы определить, в чем именно состоит их общее типичное содержание. Перед наукой здесь поныне остается огромное поле доселе неисполненной, нередко почти нетронутой работы.

    Современные демократии, например, развиваются на почве, во многом отличной от древней. Нравственное состояние наций, выдвигающих демократическую Верховную власть, всегда имеет нечто общее; но и различия нравственного состояния Франции или Америки от Рима или Греции — огромны. Точно так же и монархическое начало, развиваясь, например, в Западной Европе, в России, на магометанском Востоке, в Китае, не только родилось не из вполне одинакового содержания национального духа, но и при дальнейшем развитии испытывало далеко не одинаковое воздействие среды.

    Различие явившихся, таким образом, разновидностей представляется очень существенным, а между тем как бы не сознается политической наукой. Особенно мало и плохо обследован именно монархический принцип.

    Причина этого заключается в том, что европейскоамериканский мир, стоящий во главе умственного развития современных народов, уже почти не имеет возможности непосредственно наблюдать действия этого начала власти. Современное умственное движение западного мира совпало с захирелым состоянием монархического начала.

    Известный Ф. Ле Пле справедливо устанавливает, что изучение всякого общественного явления может быть производимо лишь на цветущих образчиках его, то есть в тех, в которых проявляются законы жизни его. Только узнав их, мы можем переходить к явлениям патологическим.

    Современная политическая наука в Европе, наоборот, обречена изучать монархическое начало народов по образчикам больным и умирающим. Ошибки этого наблюдения могла бы легче всего исправить русская наука, так как она имеет перед собой возможность наблюдать эту форму власти в образчиках нормальных. Но, к сожалению, наша наука лишь в самое последнее время начала приобретать сколько-нибудь самостоятельный характер, осмеливаясь выходить из роли простой компиляции европейских наблюдений и выводов. Она еще почти ничего не успела сделать, а между тем при первых же проявлениях ее самодеятельности перед ней становится, например, такой важный вопрос, как различие между абсолютизмом европейской монархии, самовластием Востока и Самодержавием русской. Вопрос об этом различии, можно сказать, даже не затронут русской наукой, а между тем без разъяснения его монархическое начало власти остается чем-то непонятным.

    При наблюдении, например, абсолютизма мы положительно не схватываем никаких существенных отличий монархии и демократии; конечно, абсолютизм есть исторический факт, и, стало быть, несомненно, что монархическое начало способно приводить к абсолютизму. Но если бы мы не знали о монархии ничего больше, кроме этого, она являлась бы настоящей загадкой. Каким образом начало, столь родственное демократии, может быть с ней во вражде, каким образом оно может даже возникнуть, как нечто особенное и держаться столетия, не имея никакого собственного содержания?

    Только наблюдение других разновидностей монархического начала способно объяснить судьбы этого принципа, развившегося в абсолютистскую форму, и показать, возможно ли в ней усматривать форму типичную.

    Из числа этих других разновидностей особенного внимания заслуживает Монархия Самодержавная, так как в ней мы находим монархическое начало строго выдержанным и в то же время наиболее доступным наблюдению. Для нас, русских, по крайней мере, Россия и отчасти Византия представляют наиболее благодарное поле наблюдения. На нем мы и должны особенно остановить внимание. Но прежде чем рассматривать проявления самодержавной формы монархической власти, необходимо задаться вопросом о том, каким образом власть единоличная превращается в монархическую?


    XVI

    Переход единоличной власти в Верховную. — Диктатура и монархия. — Свойства единоличной власти


    Ясно и бесспорно, что монархия составляет проявление единоличной власти. Но не менее ясно, что не всякая единоличная власть составляет монархическую. Что же превращает единоличную власть в монархию? В древности к этому вопросу не присматривались с большой точностью. Монархом считался и персидский царь, но монархами назывались и тираны. Различали правомерную и извращенную формы монархии в зависимости от того, направлялась ли власть на благо народа или самого правителя. Такое определение скользит по поверхности вопроса. Здесь дело сводится к личности правителя, и образ правления определяется всецело его способом. Сведенные на такую субъективную почву явления власти потеряли бы всякую объективную основу. Между тем и в древности было достаточно фактов, показывающих, что, помимо способа своего употребления, образ правления заключает в себе нечто особенное, ему самому по себе присущее. Пизистрат думал о благе народа, конечно, не меньше Камбиза. Но все-таки греки не мирились с «тиранией». В Персии же самый возмутительный способ правления не изглаживал в сознании нации приверженность к «монархии».

    Без сомнения, сама по себе единоличная власть не составляет еще монархии.

    Диктатура обладает огромными полномочиями, но все-таки это есть власть делегированная, власть народа или аристократии, лишь переданная одному лицу.

    Точно так же и цезаризм, римская императорская идея, сам по себе лишь прокладывает иногда путь монархии, или же, наоборот, от монархии ведет к демократии, но сам по себе не составляет учреждения чисто монархического. Цезаризм имеет внешность монархии, но по существу представляет лишь сосредоточение в одном лице всех властей народа. Это — бессрочная или даже увековеченная диктатура, представляющая, однако, все-таки Верховную власть народа.

    Монархия есть не что иное, а именно: единоличная власть, сама получившая значение Верховной.

    Все свои особенности монархия получает от этого существа своего: отличия свои от других видов единовластия она получает оттого, что стала властью Верховной; отличие от других форм Верховной власти (аристократия и демократия) она получает благодаря особенностям власти единоличной.

    На эти особенности должно прежде всего обратить внимание.

    Нетрудно заметить, что единоличная власть всегда выдвигается в тех случаях, когда предлежащее ей действие совершенно ясно всеми сознается; она представляет, так сказать, коллективное единомыслие. Только в случае такого единомыслия может являться единоличная власть, ибо принудить массу к подчинению против ее сознания одно лицо не имеет силы. Влияние большинства или верхнего слоя избранных в этом случае имеет более шансов. Но в тех случаях, когда имеется народное единомыслие, единоличная власть оказывается наиболее удобной, так как она отличается наибольшей быстротой, энергией и выдержанностью действия. Если ко всем этим свойствам присоединить еще общенародное одобрение цели действия, то единоличная власть сама выдвигается народом как наилучшая.

    Сила единоличной власти в отношении подчиненных, таким образом, есть сила преимущественно нравственная, основанная на взаимном понимании и доверии. Конечно, для действия необходима дисциплина, но и сама дисциплина в основе держится нравственным сознанием ее необходимости. Единоличная власть во всех своих проявлениях держится на основе сознательного добровольного подчинения. Это не власть толпы с ее физической силой, которой подчиняются, даже презирая и ненавидя ее. Это не власть аристократии, подавляющей народ своим богатством, умственным превосходством, искусством политической интриги. Это власть, нравственно представляющая сознание самих подчиняющихся ей, откуда она и черпает главную основу своей силы.

    Это общее свойство единоличной власти, естественно, проявляется и тогда, когда она становится Верховной. Но каковы же могут быть условия, при которых от Верховной власти требуют или ожидают именно тех свойств, какие возможно найти только у власти единоличной?


    XVII

    Внутренний смысл трех основных принципов власти. — Психологические основания перехода каждого из них в значение верховной


    Мы видели, что политическое творчество человека, создавая Верховную власть, вращается в круге трех основных форм: монархии, аристократии и демократии. Чем же именно обусловливается предпочтение, отдаваемое разными народами и разными эпохами той или иной основе? Почему один народ выдвигает свое государство на начале монархическом, а другой — на начале демократическом, или, покидая одно начало, перестраивает государство на основе какого-либо другого?

    Это обуславливается, очевидно, известным психологическим состоянием нации, которому соответствуют свойства самого принципа, выдвигаемого в значение верховного. Я говорю о нации, а не о народе. Нередко высказывается, что первоисточником Верховной власти служит все-таки «народ». Эта мысль залегла во всех абсолютистских учениях — как монархических, так и демократических (Гоббс, Руссо). Но она верна лишь в том случае, если мы под словом «народ» будем понимать не численную «массу», а «нацию» как преемственно живущее коллективное целое.

    Нация, то есть народ, внутренне слившийся в нечто целое, с известными привычками, традиционным опытом, общим характером, с известным духом и миросозерцанием, а стало быть, с известными идеалами, — эта нация есть первоисточник власти. Она составляет силу, которая создает Верховную власть того или иного типа, а также при известных колебаниях своего духа дает место замене одного принципа другим.

    Политика здесь сливается с национальной психологией. В той или иной форме Верховной власти выражается дух народа, его идеалы и верования, то, что он внутренне сознает как высший принцип, достойный подчинения ему всей жизни. Как высший, этот принцип является самодержавным, неограниченным. Верховная власть, им создаваемая, ограничивается лишь содержанием своего собственного идеала. Здесь имеет место то, что Блюнчли называет идеократией. Всякая Верховная власть идеократична, то есть находится под властью своего идеала, безгранично сильна, пока совпадает с ним, и становится узурпацией (тиранией, олигархией, охлократией), когда сама выходит из подчинения ему. Пределы эти, определяющие нравственную законность и незаконность Верховной власти, не подлежат точной формулировке, но всегда прекрасно чувствуются нацией, то послушно подчиняющейся сознаваемой ею основной правде власти, то возмущающейся против узурпации.

    Эта нравственная, духовная или идеократическая подкладка Верховной власти настолько ощутима, что многие исследователи политических учреждений старались указать связь между формой Верховной власти и нравственным состоянием нации. Известна в этом отношении формула Монтескье, совершенно, впрочем, произвольная. Как бы то ни было, несомненно, что в государственных учреждениях отражается нравственная философия народа или эпохи. В государстве нация стремится поставить высшую охрану того, что считает должным или справедливым. Но почему она для этого в одних случаях доверяет по преимуществу единоличному Монарху, а в других — возлагает надежды на лучших людей или на численное большинство?

    В этом проявляется не что иное, как степень напряженности и ясности идеальных стремлений нации. Власть требует силы. В различных формах Верховной власти выражается то, какого рода силе нация наиболее доверяет по своему нравственному состоянию.

    Демократия в этом отношении выражает доверие к силе количественной.

    Аристократия выражает доверие к силе качественно высшей, некоторую разумность силы.

    Монархия является представительницей силы идеальной, нравственной.

    Если в обществе не существует достаточно напряженного верования, охватывающего все стороны жизни в подчинении одному идеалу, связующим звеном его является численная сила, количественная, которой нельзя не подчиниться, если бы даже и не иметь к тому внутренней готовности. Это духовное состояние нации выдвигает демократию.

    Если целостные идеалы не сознаются достаточно ярко всеми, но при этом не утрачена, однако, вера в существование разумности общественных явлений, является господство аристократии, людей «лучших», наиболее способных отыскать эту разумность.

    Монархия является тогда, когда в нации наиболее сильно живет целый, всеобъемлющий нравственный идеал, всех приводящий к добровольному себе подчинению, а потому требующий для своего верховного господства не физической силы, не истолкования, а просто наилучшего выражения, какое, конечно, способна дать отдельная личность как существо нравственное. Единоличное начало появляется тогда и подготовляет монархию…

    Уже из того промежуточного положения, которое занимает аристократия в этой формуле, легко видеть, что она наименее, наиреже способна выдвигаться как принцип Верховной власти, но с другой стороны наиболее неизбежна и неустранима в числе сил управления.

    Ни в самой полной демократии, ни в Самодержавной Монархии аристократия не исчезает никогда в числе наиболее деятельных сил управления, но возвыситься до положения Верховной власти она большей частью не может, ибо колебательное нравственное состояние нации, выдвигающее аристократию на верховное место, обыкновенно разрешается приближением к какому-нибудь более определенному состоянию, выражаемому либо господством демократии, либо установлением монархии.

    Вообще, впрочем, воздвигая какое-либо одно начало власти в верховный, гармонизирующий принцип, нация этим отнюдь не уничтожает других способов, в которых проявляется общественная сила. Цель государства состоит не в уничтожении их, а лишь в установлении между ними известного соподчинения. Какова бы ни была Верховная власть, над ними поставленная, в национальной жизни продолжают жить и другие принципы, но они уже находят себе законное, допускаемое место лишь в качестве силы служебной в отношении Верховной власти, и допускаются ею лишь в сфере управления, под верховным надзором ее.

    Совершенство Верховной власти, в числе прочих условий, отчасти измеряется и тем, в какой мере она способна свободно допустить в управлении подчиненные принципы власти, не допуская их в то же время до узурпации и государственного переворота. Способность к этому монархии, аристократии и демократии неодинакова. Но, вообще говоря, ни одно из этих начал не может вырвать из человеческого общества двух других, если бы даже и задалось этой задачей. Аристократия, наиболее слабая, а потому и ревнивая форма власти, все-таки не может отрицать ни численной силы, ни единоличного нравственного представительства ее. Демократия же, в сфере управления почти всегда фактически подчиненная той или иной форме ненавидимой ею аристократии, в то же время постоянно принуждена прибегать к диктатуре каждый раз, когда является настоятельная потребность осуществить назревшую народную волю. Диктатура же, столь часто переходящая в цезаризм, в этой своей стадии развития уже очень близка к принципу монархическому. Что касается монархии, то излишне даже упоминать о широком месте, уделяемом ею в сфере управления принципам аристократическому и демократическому.


    XVIII

    Монархия как верховенство нравственного идеала. — Значение религии и христианства. — Независимость монархии от народной воли. — Подчинение монархии народной вере


    Итак, для того, чтобы единоличная власть могла получить значение Верховной, то есть чтобы могла возникнуть монархия, необходимо народное единомыслие относительно того, что высшим принципом, верховно руководящим все стороны жизни нации, должен быть нравственный идеал.

    Высшим идеалом, объединяющим все стороны человеческой жизни, является идеал нравственный. Его живое присутствие необходимо для существования монархии. Единоличная власть, вообще говоря, является наилучшим орудием осуществления того, что ясно и глубоко сознается нацией. Когда такое живое сознание имеется в отношении высшего идеала жизни, наилучшим выражением его осуществления становится власть единоличная, ибо личность человека есть живое седалище нравственного идеала. В его лице нация подчиняет на служение идеалу правды как свою физическую силу большинства (элементы демократии), так и опыт, влияние и авторитет своих лучших людей (элементы аристократии).

    Можно теоретически спорить о том, одна ли религия способна давать нации всеобъемлющий идеал, в котором освещаются все стороны ее жизни. Но в практике истории никакие философские системы не способны были в этом отношении заменить религиозного мировоззрения. Это совершенно понятно. Только религия ставит высшую Божественную Личность превыше всего в природе и таким образом в нашей человеческой жизни сохраняет высшее место для начала нравственного, личного. Только при свете религии человек при всех своих подчинениях условиям материальным и социальным сохраняет сознание верховного значения своей личности, а посему переносит такое же понятие верховности на идеалы нравственные. Для верующего, сверх того, понятно, что только реальная связь с Божеством способна дать силу жить нравственным идеалом. Как бы то ни было, в исторической действительности всеобъемлющий идеал, способный объединять все цели, все стороны жизни на почве нравственной, человечество находило постоянно именно в религии. Те или иные религиозные концепции, точно так же, как те или иные расстройства религиозного сознания, могущественно влияют на общественную и политическую жизнь.

    Отсюда ясно, что наиболее твердую почву для монархии дает именно христианство.

    Власть Монарха возможна лишь при народном признании. Но, будучи связана с некоторой высшей силой, она является представительницей не народа, а той высшей силы, из которой вытекает нравственный идеал. Признавать верховное господство этого идеала нация может лишь тогда, когда верит в его абсолютное значение, а стало быть, возводит его к абсолютному личному началу, то есть Божеству. Истекая из человеческих сфер, идеал не был бы абсолютен; проистекая не из личного источника, не мог бы быть нравственным. Таким образом, подчиняя свою жизнь нравственному идеалу, нация, собственно, желает подчинить себя Божественному руководству, ищет Верховной власти Божественной.

    Это и есть необходимое условие, при котором единоличная власть способна перерастать значение делегированной и становиться Верховной как делегированная от Божества, а посему не только совершенно независимая от людей, но выше всякой их человеческой власти. Римский цезаризм чувствовал это, когда старался приписывать императорам личную божественность, но в действительную монархию мог превратиться только с победой христианства, в Империи Византийской.

    Вообще, как выше сказано, лишь христианство, открывающее истинные цели жизни, природу человека и действие Божественного Промысла, дает вполне надлежащую социальную среду для развития монархического начала власти во всей его тонкости. Уклонения от начал истинного христианства в римском католицизме или протестантизме дают в политике образчики уже более или менее извращенного типа монархии. Еще менее удачны проявления этого начала в странах языческих и магометанских.

    Именно уже значительно потускневшее религиозное сознание дало место и той теории абсолютизма, по которой народ будто бы отрекается от своей власти в пользу монарха. В действительности это идея не монархии, а цезаризма, вечной диктатуры, то есть в основе — идея демократическая. По идее монархической народ вовсе ни от чего своего не отказывается, а лишь проникнут сознанием, что Верховная власть по существу принадлежит не ему, а той Высшей Силе, которая указывает цели жизни человеческой. Народу не от чего отказываться. Он просто признает власть Бога, веря, что в государственных отношениях она вручается Монарху не народом, а Божественной волей. При таком понимании власть Монарха не есть народная, не из народной власти истекает и не народную волю призвана выражать. Но, с другой стороны, эта власть существует не для самой себя, как это может случиться при абсолютизме, но для народа, вообще для исполнения некоторой миссии, свыше указанной. Таким образом, монархическая власть составляет служение, а не привилегию.

    Настоящая, типичная монархия этой своей отвлеченностью от народной власти и народной воли и в то же время своей подчиненностью народной вере, народному духу, народному идеалу, именно и приобретает способность быть властью Верховной.

    В исторической практике это выдвижение единоличной власти в значении власти Верховной совершается естественно, самостоятельно, как бы неизбежно, если есть в народе необходимая для того нравственно-религиозная подкладка.

    Мы остановимся для обсуждения этого на примерах русской истории как более общеизвестной, хотя должно оговориться, что значение собственно религиозного начала в безнациональной Византии выступает еще более рельефно, нежели у нас.


    XIX

    Примеры истории. — Политический идеал, выдвигаемый идеалом религиозным. — Самостоятельность этого процесса


    Во всяком случае, в русской истории тоже с чрезвычайной наглядностью можно наблюдать, как религиозное миросозерцание подсказывает народу его политический идеал и тем порождает искание единоличной династической власти в то время, когда ее еще и не существует. Под влиянием народного искания она складывалась естественно, совершенно сливаясь в этом складывании с народом в понимании своих прав, задач и обязанностей, то есть вырабатывая качества, необходимые для того, чтобы стать Верховной.

    Исследователи наших древних государственных учреждений показывают нам то, что составляет общий закон политики, то есть присутствие в Древней Руси всех трех основных элементов власти: начала монархического, аристократического и демократического.

    Государственный строй (Древней Руси) зиждется на трех элементах: князь, дружина и вече. Элементы эти, говорит Романович-Славатинский, находятся в постоянном колебании, то борясь между собой, то уравновешивая друг друга. Сама дружина, как особенно ясно у профессора Ключевского (Боярская Дума), представляла довольно сложный аристократический элемент, в котором издревле был силен слой боярский, настоящих лучших людей; этот боярский слой играл выдающуюся роль, как в княжествах с особенно сильным ростом монархического начала, так и в северных республиках. В Галиче аристократический боярский слой доходил даже до присваивания себе Верховной власти.

    Демократическое начало, в свою очередь, не только широко развилось в Новгороде, Пскове, Вятке, но постоянно проявляется повсюду[18]. Пока в национальном мировоззрении не получило твердого преобладания одно начало Верховной власти, государственный строй Руси представляется чем-то колеблющимся, так что даже трудно сказать — в этом ряде княжеств имеем ли мы перед собой одно государство?

    Однако уже издревле у нас росло преимущественно начало монархическое. Его рост не может быть объясним ни условиями колонизации, ни условиями национального самосохранения. Новгородская колонизация при республике шла не менее успешно, нежели Суздальско-Владимирская, и хотя Московское царство окончательно сложилось, спасая Россию от татарского ига, но Царская идея несомненно развивалась гораздо раньше. Ее идеал носился уже над Владимиром Святым, Ярославом и Мономахом. Андрей Боголюбский подошел к ней едва ли не ближе, чем первые московские князья, и этот единовластитель, убитый крамольными боярами, остался для массы народа идеалом правителя, окруженный святым почитанием.

    Достаточно видеть отношение к князьям в массе нации, чтобы предусматривать рост монархического начала. Удельные князья, почти превратившиеся в аристократию, раздробившую и обессилившую Русь, каждый в отдельности все же почитаются как нечто принципиально отличное от прочей аристократии — дружинной и боярской. Даниил Заточник характеристично различает светлое и благодетельное начало княжеской власти и своекорыстное начало власти слуг его:

    «Лучше пусть моя нога войдет в лыке в твой двор, — говорит он, — нежели в червленом сапоге во двор боярский; лучше мне тебе в дерюге служить, нежели в багрянице в боярском дворе; лучше мне воду пить в дому твоем, нежели вино в боярском». Что такое князь? «Как дуб крепится корнем, — говорит Даниил, — так град наш твоею державой. Кормчий — глава корабля, а ты, князь, — людям своим… Муж — глава жены, а князь — мужам. А князю — Бог». Он поэтично сравнивает милости князя с весной, украшающей землю цветами, с солнцем, обогревающим землю. Но и гроза княжая страшна: «Княже господине мой, орел — царь над птицами, осетр — над рыбами, лев — над зверями, а ты, княже, над переяславцами (послание в цитируемом списке адресуется Ярославу Всеволодовичу — Л.Т.). Лев рыкнет: кто не устрашится? Ты, князь, слово скажешь — кто не убоится? Тело крепится жилами, а мы, княже, твоею державой». Князь объединяет не только своих домочадцев, но и иные страны, притекающие к нему…

    Нетрудно узнать источник этой философии, выделяющей князя как идеальный элемент власти. Вместе с христианством — как князь, так и народ услышали определение миссии княжеской власти. «Ты, — говорили церковные учители Владимиру Святому, — поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на милованье». Князь — поставлен Богом. Это не сила толпы, не богатство и влияние «лучших» людей; это власть, указанная свыше. Еще Владимира Святого называли и Царем, и Самодержцем. «Князю земли вашей, — поучает Златая Цепь XIV века, — покоряйтесь, не речите ему зла в сердце вашем, прямите ему головой своею и мечем своим, и всею мыслью своею, и не возмогут чужие противиться князю вашему; если хорошо служите князю, обогатеет земля ваша и соберете добрый плод». И в то время, когда дружина еще полна была духом безгосударственной вольности «отъезда», Златая Цепь уже поучает: «Если кто от своего князя отпадет к иному, не будучи им обижен, подобен есть Иуде».

    Было бы очень мало сказать, что эти свидетельства мы можем проследить через всю историю России. Собственно говоря, кроме таких и аналогичных им свидетельств, мы ничего иного не в состоянии найти не только в древности, но и по настоящее время. Современные пословицы, в которых народ выражает то, что вынесено им из вековых оценок, воспроизводят ныне совершенно то же политическое миросозерцание, которое отмечалось иностранными наблюдателями старой Москвы. А как они характеризовали политическое мировоззрение Русского народа?

    «Скажет царь, — говорит Герберштейн, — и сделано; жизнь, достояние людей светских и духовных, вельмож и граждан совершенно зависит от его воли. Русские уверены, что великий князь — исполнитель небесной воли. Так угодно Богу и Государю; ведает Бог и Государь, — говорят они». «Москвичи, — говорит иезуит Поссевин, — наследовали от предков высокое понятие о Государе и утверждаются в нем воспитанием. Когда их спрашивают о чем-нибудь, они обыкновенно отвечают: один Бог и великий Государь знают это. Царь все знает, он может разрешить какое бы то ни было затруднение или сомнение; нет на земле веры, которой догматов и обрядов он бы не знал; все, что мы имеем и чем живем, все это от милости Государя».

    Излишне упоминать, что эта характеристика не без больших погрешностей. Сам Поссевин должен был услышать непосредственно от Иоанна Грозного, что и по русскому миросозерцанию есть пределы всеведению и могуществу Царя. О «великих делах» веры Иоанн просто-напросто отказался рассуждать с иезуитом, ссылаясь на Церковь, которой послушным учеником объявил себя.

    Верховная власть прекрасно чувствовала, что и она все-таки ограничена содержанием своего собственного принципа.

    Светлый идеал, который носился над страной в виде Самодержца, явился к нам вместе с Православием. Но он вовсе не был выводом сухой политической доктрины, занесенной из Византии. Он вытекал из источников более глубоких: из христианского понимания общих целей жизни. Он соответствовал вовсе не одним целям концентрации сил страны для нынешней борьбы или поддержания внутреннего порядка, но вообще целям жизни, как их понимал русский человек, проникнутый христианским миросозерцанием. А оно распространилось у нас широко и свободно.

    Излишне распространяться о чрезвычайно благоприятных условиях, какие встретило христианство в только что слагавшейся Русской земле. Его учение воспринималось с детской верой, безо всякого разрушающего скептицизма, без компромиссов борьбы, и по мере восприятия становилось руководством ко всецелому устройству быта. На одном и том же идеале воспитывались все, и под влиянием этого общеразделяемого идеократического элемента складывались постепенно также отношения государственные. У нас часто говорится о византизме нашей государственности. Конечно, Византия в свое время была истолковательницей политических идеалов, наиболее вытекающих из Православия. Но нельзя не сказать, что в России Верховная власть выращена из жизни христианского народа. Москва имела право считать себя третьим Римом, а не простым повторением Византии. Впрочем, известно, что лучший теоретик своего времени, царь Иоанн Грозный, совершенно свободно критиковал византийские порядки и указывал, чего в них, по его мнению, должно избегать. Вообще в своей государственной идее наши предки не просто повторяли чужое слово, а сказали свое, тем более веское, что при этом самосознание Верховной власти столь же поразительно совпадает с политическим самосознанием народа, как и с христианским понятием сущности и задач власти в общих целях земной жизни человеческой.

    Сравним, действительно, что говорит о власти христианство и как поняли его учение Царь и народ Русский. Тождество миросозерцания получается полное.


    XX

    Евангельское учение о власти. — Власть как установление Божеское. — Власть христианская


    Настоящую основу христианского политического учения составляет воздавание кесарю кесарева и Божия Богу.

    Кесарь неслучайно является на свете. Нет власти, которая была бы не от Бога. Даже в таком страшном случае, какой поставил Пилата решителем вопроса о казни Христа, представитель земного суда не имел бы власти, если бы не было ему дано от Бога. Божественный Промысл управляет миром непостижимыми для человека путями, и для наших земных дел создает власть, которой мы обязаны повиноваться «для Бога», как неоднократно прибавляет Апостол. В учении апостольском политическое своеволие не отличается от своеволия вообще, оно составляет проявление некоторой распущенности, «похоти плоти», отсутствия понимания главной цели жизни. Им отличаются люди, которые «идут вслед скверных похотей плоти, презирают начальства, дерзки, своевольны и не страшатся злословить высших»[19]. Те же самые люди, которые «оскверняют плоть, отвергают начальства и злословят высокие власти», они же своим поведением служат соблазном на вечерях любви. Всем таким апостольское учение угрожает тяжким наказаниям Господа. Элемент власти так широко признается христианством, что даже рабы, имеющие господами «верных», то есть вместе с господами составляющие членов одной и той же Церкви, тем не менее, должны повиноваться господам. Нет власти не от Бога. Противящиеся власти противятся Божьему установлению. И только необходимость воздавания Божия Богу кладет границы повиновению кесарю и властям, от кесаря установленным.

    Такое повиновение не остается, однако, без разумного объяснения. Власть воздвигается Богом для блага самих же людей. «Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло — бойся, ибо он не напрасно носит меч. Он Божий слуга, отомститель в наказание делающему зло. Начальствующие страшны не для добрых дел, а для злых»[20]. Апостол увещевает быть покорными не только «царю как верховной власти», но и «правителям, от него поставленным для наказания преступников и для поощрения делающих добро»[21]. Власть, таким образом, не есть какая-либо привилегия, но исполнение службы, Богом указанной.

    Сами «господа» должны пользоваться почтением «рабов» собственно потому, что «благодетельствуют» им. Христианство, таким образом, повсюду облекает всякую власть обязанностью известного служения на пользу подчиненным. Поэтому подчиняться должно не только от страха, но и по совести. Уплата денежных податей точно так же обязательна: «Ибо они (власти — Л.Т.) Божьи служители, постоянно сим (то есть службой — Л.Т.) занятые»[22] и, стало быть, очевидно требующие содержания со стороны общества, на пользу которому служат. В общей сложности «всякая душа да будет покорна высшим властям». «Отдавайте всякому должное: кому подать — подать, кому оброк — оброк, кому страх — страх, кому честь — честь»[23]. Должно также «молиться и благодарить за царей и за всяких начальствующих» — для чего? Для того, чтобы проводить «жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте»[24].

    Эта тихая и безмятежная жизнь во всяком благочестии и чистоте есть идеал христианского общества, а для пособия осуществлению его поставлена от Бога власть. Те, кто этого не понимают и выходят из повиновения, — это «безводные облака, носимые ветром, ропотники, ничем недовольные, поступающие по своим похотям», они «обещают другим свободу, будучи сами рабами тления»[25].

    Своеволие политическое вообще, повторяю, рассматривается христианством как одно из проявлений общего своеволия, распущенности, по существу предосудительной, как «злоупотребление свободой», ибо постоянно напоминая христианам, что они «призваны к свободе», вероучение столь же постоянно увещевает поступать как свободные, а не как злоупотребляющие свободой.

    Это наставление давалось уже в то время, когда христиане не только еще не имели никаких прав, но были гонимы с жестокостью и несправедливостью, превосходящими всякое описание. Повиноваться должно даже и такой власти. Власть, даже языческая, — хочет она или не хочет, — поставлена все-таки по той воле Бога, которую Ему угодно было проявить в политических отношениях. Уважение предписывается к самому принципу власти.

    С тех пор, как Верховная власть перешла в руки христианских Государей, такое уважение, понятно, могло лишь возрасти. Миссия же власти как Божие служение из бессознательной, направляемой лишь Промыслом, со стороны Государя-христианина становится сознательной. Церковь не только молится за власть, но уже может освящать ее своими таинствами. Уважение христианина к власти лишь возрастает от этого. С другой стороны, Государь, будучи христианином, сознательно принимает власть не иначе, как служение, то есть как долг, обязанность. Он становится в ряд тех царей, которых Господь помазывал на царство в Израиле, но также и низвергал, и наказывал: в ряд царей, которые ответят за каждый свой поступок. Царь в отношении подданных имеет все права, ибо христианское учение говорит только об обязанностях подданных, совершенно умалчивая о каких-либо правах их в отношении Верховной власти. Верховная власть отсюда естественно оказывается безграничной (в политическом смысле), но чем более она принимает такую безграничность, тем более она принимает миссию «Божьего служения», а стало быть, и всю его страшную ответственность.

    При таких условиях несение власти является в нравственном отношении истинным подвигом. Государь «недаром носит меч», но за каждый неправильный удар меча, как и за ненанесение удара, если это необходимо, отвечает перед «Царем царей». Он поставлен для доставления другим «тихого и безмятежного жития», и что ответит перед «Царем царей», если этой цели службы своей не исполнил? Он поставлен для наказания злых и поощрения делающих добро, другим словами, для осуществления справедливости того, что соответствует правде. Что ответит он «Царю царей», если не дал обществу этого господства правды?


    XXI

    Идея Верховной власти в истолковании Иоанна Грозного


    Такой идеал Царя, вытекающий из православного понимания жизни, совершенно одинаково складывался у массы народа и у постепенно развивающейся Царской династии. Превосходную формулировку его оставил царь, доселе памятный народу как немногие, а от современников получивший такую характеристику, как «муж чудного разумения, в науке книжной почитания доволен и многоречив, зело в ополчениях дерзостен и за свое отечество стоятель»[26]. Беспристрастный летописец, правда, тут же прибавляет, что царь Иоанн был «на рабы от Бога ему данные жестокосерд вельми»… Но этот вопрос особый, не касающийся «чудного разумения», с которым Иоанн формулировал идею своей власти.

    Как же понимает он свою идею?

    Государственное управление по Грозному[27] должно представлять собой стройную систему. Представитель аристократического начала, князь Курбский, упирает преимущественно на личные доблести «лучших людей» и «сильных во Израиле». Иоанн относится к этому как к проявлению политической незрелости, и старается растолковать князю, что личные доблести не помогут, если нет правильного строения, если в государстве власти и управления не будут расположены в надлежащем порядке. «Как дерево не может цвести, если корни засыхают, так и это: аще не прежде строения благая в царстве будут, то и храбрость не проявится на войне. Ты же, — говорит царь, — не обращая внимания на строения, прославляешь только доблести».

    На чем же, на какой общей идее воздвигается это необходимое «строение», «конституция» христианского царства? Иоанн в пояснение вспоминает об ереси манихейской: «Они развратно учили, будто бы Христос обладает лишь небом, а землей самостоятельно управляют люди, а преисподними — диавол». Я же, говорит царь, верую, что всеми обладает Христос: небесными, земными и преисподними, и «вся на небеси, на земли и преисподней состоит его хотением, советом Отчим и благоволением Святого Духа». Эта высшая власть налагает свою волю и на государственное «строение», устанавливает и Царскую власть.

    Права Верховной власти, в понятиях Грозного, ясно определяются христианской идеей подчинения подданных. В этом и широта власти, в этом же и ее пределы (ибо пределы есть и для Грозного). Но в указанных границах безусловное повиновение Царю как обязанность, предписанная верой, входит в круг благочестия христианского.

    Если Царь поступает жестоко или даже несправедливо, — это Его грех. Но это не увольняет подданных от обязанности повиновения. Если даже Курбский и прав, порицая Иоанна как человека, то от этого еще не получает права не повиноваться божественному («не мни, праведно на человека возъярився, Богу приразиться: ино бы человеческое есть, аще и порфиру носит, ино же божественное»). Поэтому Курбский своим поступком свою «душу погубил». «Если ты праведен и благочестив, — говорит царь, — то почему же ты не захотел от меня, строптивого владыки, пострадать и наследовать венец жизни?» Зачем «не поревновал еси благочестия» раба твоего Васьки Шибанова, который предпочел погибнуть в муках за господина своего?

    С этой точки зрения, порицание поступков Иоанна на основании народного права других стран (указываемых Курбским) не имеет, по возражению царя, никакого значения. «О безбожных человецех что и глаголати! Понеже тии все царствиями своими не владеют: как им повелят подданные („работные“ — Л.Т.), так и поступают. А российские самодержавцы изначала сами владеют всеми царствами (то есть всеми частями Царской власти — Л.Т.), а не бояре и вельможи».

    Противоположение нашего принципа Верховной власти и европейского вообще неоднократно заметно у Иоанна и помимо полемики с Курбским. Как справедливо говорит Романович-Славатинский, «сознание международного значения самодержавия достигает в Грозном царе высокой степени» (система). Он действительно вполне ясно понимает, что представляет иной и высший принцип. «Если бы у вас, — говорит он шведскому королю[28], — было совершенное королевство, то отцу твоему архиепископ и советники и вся земля в товарищах не были бы»[29]. Он ядовито замечает, что шведский король «точно староста в волости», показывая полное понимание, что этот «не совершенный» король представляет в сущности демократическое начало. Так и у нас, говорит царь, «наместники новгородские — люди великие», но все-таки «холоп государю не брат», а потому шведский король должен бы сноситься не с Государем, а с наместниками. Такие же комплименты Грозный делает и Стефану Баторию, замечая послам: «Государю вашему Стефану в равном братстве с нами быть не пригоже». В самую даже крутую для себя минуту Иоанн гордо выставляет Стефану превосходство своего принципа: «Мы, смиренный Иоанн, Царь и Великий Князь Всея Руси, по Божьему изволению, а не по многомятежному человеческому хотению»[30].

    Как мы видели выше, представители власти европейских соседей для Иоанна суть представители идеи «безбожной», то есть руководимой не божественными повелениями, а теми человеческими соображениями, которые побуждают крестьян выбирать старосту в волости.

    Вся суть Царской власти, наоборот, в том, что она не есть избранная, не представляет власти народной, а нечто высшее, которое признает над собой народ, если он «не безбожен». Иоанн напоминает Курбскому, что «Богом цари царствуют и сильные пишут правду». На упрек Курбского, что он «погубил сильных во Израиле», Иоанн объясняет ему, что сильные во Израиле — совсем не там, где полагает их представитель аристократического начала «лучших людей». «Земля, — говорит Иоанн, — правится Божиим милосердием, и Пречистыя Богородицы милостью и всех святых молитвами и родителей наших благословением, и последи нами, государями своими, а не судьями и воеводами и еже ипаты и стратиги».

    Не от народа, а от Божией милости к народу идет, стало быть, Царское Самодержавие. Иоанн так и объясняет.

    «Победоносная хоругвь и крест Честной», говорит он, даны Господом Иисусом Христом сначала Константину, «первому во благочестии», то есть первому христианскому императору. Потом последовательно передавались и другим. Когда «искра благочестия дойде и до Русскаго царства», та же власть «Божиею милостию» дана и нам. «Самодержавие Божиим изволением», объясняет Грозный, началось от Владимира Святого, Владимира Мономаха и т. д., и через ряд Государей, говорит он, «даже дойде и до нас смиренных скипетродержавие Русскаго царства».

    Сообразно такому происхождению, у Царя должна быть в руках действительная власть. Возражая Курбскому, Иоанн говорит: «Или убо сие светло — пойти прегордым лукавым рабам владеть, а царю быть почтенным только председанием и царской честью, властью же быть не лучше раба? Как же он назовется самодержцем, если не сам строит землю?» «Российские самодержцы изначала сами владеют всеми царствами, а не бояре и вельможи».

    Царская власть дана, как мы видели, для поощрения добрых и кары злых. Поэтому Царь не может отличаться только одной кротостью. «Овых милуйте рассуждающе, овых страхом спасайте», — говорит Грозный. «Всегда царям подобает быть обозрительными: овогда кротчайшим, овогда же ярым; ко благим убо милость и кротость, ко злым же ярость и мучение; аще ли сего не имеет — несть царь!» Обязанности Царя нельзя мерить меркой частного человека. «Иное дело свою душу спасать, иное же о многих душах и телесах пещися». Нужно различать условия. Жизнь для личного спасения — это «постническое житие», когда человек ни о чем материальном не заботится и может быть кроток как агнец. Но в общественной жизни это уже невозможно. Даже и святители, по монашескому чину лично отрекшиеся от мира, для других обязаны иметь «строение, попечение и наказание». Но святительское запрещение по преимуществу нравственное. Царское же управление (требует) страха, запрещения и обуздания, и конечного запрещения ввиду «безумия злейших человеков лукавых». Царь сам наказуется от Бога, если его «несмотрением» происходит зло.

    В этом строении он безусловно самостоятелен. «А жаловать есми своих холопей вольны, а и казнить их вольны же есмя».

    «Егда кого обрящем всех сих злых (дел и наклонностей — Л.Т.) освобожденным, и к нам прямую свою службу содевающим, и не забывающим порученной ему службы, и мы того жалуем великими всякими жалованьями; а иже обрящется в супротивных, еже выше рехом, по своей вине и казнь приемлет».

    Власть столь важная должна быть едина и неограниченна. Владение многих подобно «женскому безумию». Если управляемые будут не под единой властью, то хотя бы они в отдельности были и храбры, и разумны, — общее правление окажется «подобно женскому безумию». Царская власть не может быть ограничиваема даже и святительской. «Не подобает священникам царская творити». Иоанн Грозный ссылается на

    Библию и приводит примеры из истории, заключая: «Понеже убо тамо быша цари послушны энархам и сигклитам, — и в какову погибель приидоша. Сия ли нам советуешь?»

    Еще более вредно ограничение власти аристократией. Царь по личному опыту обрисовывает бедствия, нестроения и мятежи, порождаемые боярским самовластием. Расхитив царскую казну, самовластники, говорит он, набросились и на народ: «Горчайшим мучением имения в селах живущих пограбили». Кто может исчислить напасти, произведенные ими для соседних жителей: «Жителей они себе сотвориша яко рабов, своих же рабов устроили как вельмож». Они называли себя правителями и военачальниками, а вместо того повсюду создавали только неправды и нестроение, «мзду же безмерную от многих собирающие и вся по мзде творяще и глаголюще».

    Положить предел этому хищничеству может лишь Самодержавие. Однако же эта неограниченная политическая власть имеет, как мы выше заметили, совершенно ясные пределы. Она ограничивается своим собственным принципом.

    «Все божественные писания исповедуют яко не повелевают чадам отцем противитеся и рабем господом»: однако же, прибавляет Иоанн, «кроме веры». На этом пункте Грозный, так сказать, признал бы со стороны Курбского право неповиновения, почему усиленно доказывает, что этой, единственной законной причины неповиновения Курбский именно и не имеет. «Против веры» царь ничего не требовал и не сделал: «Не токмо ты, но все твои согласники и бесовские служители не могут в нас сего обрести», — говорит он, а потому и оправдания эти ослушники не имеют. Несколько раз Грозный возвращается к уверениям, что если он казнил людей, то ни в чем не нарушил прав Церкви и ее святыни, являясь, наоборот, верным защитником благочестия. Прав или не прав Иоанн фактически, утверждая это, но во всяком случае его слова показывают, в чем он признает границы дозволенного и недозволенного для Царя.

    Ответственность Царя перед Богом нравственная, впрочем, для верующего вполне реальная, ибо Божья сила и наказание сильнее Царского. На земле же перед подданными Царь не дает ответа. «Доселе русские владетели не допрашиваемы были („не исповедуемы“ — Л.Т.) ни от кого, но вольны были в своих подвластных жаловать и казнить, а не судились с ними ни перед кем». Но перед Богом суд всем доступен. «Судиться же приводиши Христа Бога между мной и тобой, и аз убо сего судилища не отметаюсь». Напротив, этот суд над царем тяготеет больше, чем над кем-либо. «Верую, — говорит Иоанн, — яко о всех своих согрешениях вольных и невольных, суд прияти ми яко рабу, и не токмо о своих, но о подвластных мне дать ответ, аще моим несмотрением согрешают».


    XXII

    Идея власти по народным поговоркам


    Так определял свою власть, обязанность и ответственность царь, «муж чудного рассуждения», о котором народный сказитель былин и доселе повторяет:

    Когда зачиналась каменна Москва,
    Зачинался в ней и Грозный царь.

    Они «зачинались», росли и духовно слагались действительно вместе, народ и царь, одинаково понимая задачи жизни, а потому определяя одинаково и задачи Верховной власти, которой подчиняли политическое устроение страны.

    В своей вековой мудрости, сохраненной популярными изречениями поговорок и пословиц (нижеследующее изложение составлено главным образом по Далю[31]), наш народ совершенно по-христиански обнаруживает значительную долю скептицизма к возможности совершенства в земных делах. «Где добры в народе нравы, там хранятся и уставы», — говорит он, — но прибавляет: «От запада до востока нет человека без порока». При том же «в дураке и царь не волен», а между тем «один дурак бросит камень, а десять умных не вытащат». Это действие человеческого несовершенства исключает возможность устроиться вполне хорошо, тем более, что если глупый вносит много вреда, то умный, погрешая, еще больше. «Глупый погрешает один, а умный соблазняет многих». В общей сложности приходится сознаться: «Кто Богу не грешен, царю не виноват!» Сверх того интересы жизни сложны и противоположны: «Ни солнышку на всех не угреть, ни царю на всех не угодить», тем более что «до Бога высоко, до царя далеко».

    Общественно-политическая жизнь поэтому не становится культом Русского народа. Его идеалы — нравственно-религиозные. Религиозно-нравственная жизнь составляет лучший центр его помышлений. Он и о своей стране мечтает именно как о «Святой Руси» и в этих мечтах руководствуется не собственными измышлениями, а материнским учением Церкви. «Кому Церковь не мать, тому Бог не отец», — говорит он.

    Такое подчинение мира относительного (политического и общественного) миру абсолютному (религиозному) приводит Русский народ к исканию политических идеалов под покровом Божиим. Он ищет их в воле Божией, и подобно тому, как Царь принимает свою власть лишь от Бога, так и народ лишь от Бога желает ее над собой получить. Такое настроение, естественно, приводит народ к исканию единоличного носителя власти, и притом подчиненного воле Божией, то есть именно Монарха-Самодержца!

    Это неизбежно. Но нужно заметить, что уверенность в не — возможности совершенства политических отношений ничуть не приводит народ к унижению их, а, напротив, к стремлению в возможно большей степени повысить их, подчиняя их абсолютному идеалу правды. Для этого нужно, чтобы политические отношения подчинялись нравственным, а для этого, в свою очередь, носителем Верховной власти должен быть один человек, решитель дел по совести.

    В возможность устроить общественно-политическую жизнь посредством юридических норм народ не верит. Он требует от политической жизни большего, чем способен дать закон, установленный раз навсегда, без соображения с индивидуальностью личности и случая. Это вечное чувство русского человека выразил и Пушкин, говоря: «закон — дерево», не может угодить правде, и потому «нужно, чтобы один человек был выше всего, свыше даже закона»[32]. Народ выражает то же воззрение на неспособность закона быть высшим выражением правды, искомой им в общественных отношениях. Во-первых, «закон что дышло — куда поворотишь, туда и вышло». «Закон что паутина: шмель проскочит, а муха увязнет».

    С одной стороны, «всуе законы писать, когда их не исполнять», но в то же время закон иногда без надобности стесняет: «Не всякий кнут по закону гнут», и по необходимости «нужда свой закон пишет». Если закон поставить выше всяких других соображений, то он даже вредит: «Строгий закон виноватых творит, и разумный народ поневоле дурит». Закон по существу условен: «Что город, то норов, что деревня, то обычай», а между тем «под всякую песню не подпляшешься, под всякие нравы не подладишься». Такое относительное средство осуществления правды никак не может быть поставлено в качестве высшего «идеократического» элемента, не говоря уже о злоупотреблениях. А они тоже неизбежны. Иногда и «законы святы, да исполнители супостаты». Случается, что «сила закон ломит» и «кто закон пишет, тот его и ломает». Нередко виноватый может спокойно говорить: «Что мне законы, когда судьи знакомы?»

    Единственное средство поставить правду высшей нормой общественной жизни состоит в том, чтобы искать ее в личности, и внизу, и вверху, ибо закон хорош только потому, как он применяется, а применение зависит от того, находится ли личность под властью высшей правды: «Где добры в народе нравы, там хранятся и уставы», «Кто сам к себе строг, того хранит и царь и Бог», «Кто не умеет повиноваться, тот не умеет и приказать», «Кто собой не управит, тот и другого на разум не наставит». Но эта строгость подданных к самим себе хотя и дает основу действия для Верховной власти, но еще не создает ее. Если Верховную власть не может составить безличный закон, то не может дать ее и «многомятежное человеческое хотение». Через 300 лет после Грозного царя народ вместе с ним доселе повторяет: «Горе тому дому, коим владеет жена, горе царству, коим владеют многие».

    Собственно говоря, правящий класс народ признает широко, но только как вспомогательное орудие правления: «царь без слуг, как без рук» и «царь благими воеводы смиряет мира невзгоды». Но этот правящий класс народ столь же мало идеализирует, как и безличный закон. Вместе с Грозным народ говорит: «Не держи двора близ княжего двора», вместе с Даниилом Заточником он замечает: «Неволя, неволя боярский двор: походя поешь, стоя выспишься». Хотя «с боярами знаться — ума набраться», но также и «греха не обобраться». «В боярский двор ворота широки, да вон узки»: закабаливает! Не проживешь без служилого человека, но все-таки: «Помутил Бог народ — покормил воевод», и «люди ссорятся, а воеводы кормятся». Точно так же «дьяк у места, что кошка у теста», и народ знает, что нередко «быть так, как пометил дьяк». Вообще, в минуту пессимизма народная философия способна задаваться нелегким вопросом: «В земле черви, в воде черти, в лесу сучки, в суде крючки: куда уйти?»

    И народ решает этот вопрос, уходя к установке Верховной власти в виде единоличного нравственного начала.

    В политике Царь для народа неотделим от Бога. И это вовсе не есть обоготворение политического начала, но подчинение его Божественному. Дело в том, что «суд царев, а правда Божия». «Никто против Бога да против царя», но это потому, что «царь от Бога пристав». «Всякая власть от Бога». Это не есть власть нравственно произвольная. Напротив: «Всякая власть Богу ответ даст». «Царь земной под Царем небесным ходит», и народная мудрость многозначительно добавляет даже: «У Царя царствующих много царей»… Но, ставя Царя в такую полную зависимость Бога, народ в Царе призывает Божью волю для верховного устроения земных дел, предоставляя ему для этого всю безграничность власти.

    Это не есть передача Государю народного самодержавия, как бывает при идее диктатуры и цезаризма, а просто отказ от собственного самодержавия в пользу Божьей воли, которая ставит Царя как представителя не народной, а Божественной власти.

    Царь, таким образом, является проводником в политическую жизнь воли Божией. «Царь повелевает, а Бог на истинный путь наставляет». «Сердце царево в руке Божией». Точно так же «царский гнев и милость в руках Божиих». «Чего Бог не изволит, того и царь не изволит». Получая власть от Бога, Царь, с другой стороны, безусловно признается, что совершенно неразрывно сливается с народом. Ибо, представляя перед народом в политике власть Божью, Царь перед Богом представляет народ. «Народ тело, а царь голова», и это единство так неразделимо, что народ даже наказуется за грехи Царя. «За царское согрешение Бог всю землю казнит, за угодность милует», и в этой взаимной ответственности Царь стоит даже на первом месте. «Народ согрешит — царь умолит, а царь согрешит — народ не умолит». Идея в высшей степени характеристичная. Легко понять, в какой безмерной степени велика нравственная ответственность Царя при таком искреннем, всепреданном слиянии с ним народа, когда народ, безусловно ему повинуясь, согласен при этом даже еще отвечать за его грехи.

    Никакое человеческое воображение не может представить себе более безусловного монархического чувства, большего подчинения, большего единения. Необходимо обратить внимание, что это не чувство раба, только подчиняющегося, а потому не ответственного. Народ, напротив, отвечает за грехи Царя. Это, стало быть, перенос в политику христианского настроения, когда человек молит «да будет воля Твоя» и в то же время ни на секунду не отрешается от собственной ответственности. В Царе народ выдвигает ту же молитву, то же искание воли Божьей, без уклонения от ответственности, почему и желает полного нравственного единства с отвечающим перед Богом Царем.

    Для нехристианина этот политический принцип просто непонятен. Для христианина он светит и греет как солнце. Подчинившись в Царе до такой безусловной степени Богу, наш народ не чувствует тревоги, а, напротив, успокаивается. Его вера в действительное существование, в реальность Божией воли выше всяких сомнений, а потому, сделав со своей стороны все для подчинения воле Божией, он вполне уверен, что и Бог его не оставит, а стало быть, даст наибольшую обеспеченность положения.

    Вдумываясь в эту психологию, мы поймем, почему народ о своем Царе говорит в таких трогательных, любящих выражениях: «Государь, батюшка, надежа, православный царь»… В этой формуле все: и власть, и родственность, и упование и сознание источника своего политического принципа. Единство с Царем для народа не пустое слово. Он верит, что «народ думает», а Царь «ведает» народную думу, ибо «царево око видит далеко», «царский глаз далеко сягает», и «как весь народ воздохнет — до царя дойдет». При таком единстве ответственность за Царя совершенно логична. И понятно, что она несет не страх, а надежду. Народ знает, что «благо народа в руке царевой», но помнит твердо, что «до милосердного царя и Господь милосерд». С таким миросозерцанием становится понятно, что «нельзя царству без царя стоять». «Без Бога свет не стоит, без царя земля не правится». «Без царя земля вдова». Это таинственный союз, непонятный без веры, но при вере дающий и надежду, и любовь.

    Неограниченна власть Царя: «Не Москва государю указ, а государь Москве». «Воля царская — закон», «царское осуждение бессудно». Царь и для народа, как в христианском учении, недаром носит меч. Он предстатель грозной силы. «Карать да миловать Богу да царю». «Где царь, там гроза». «До царя идти — голову нести». «Гнев царя — посол смерти». «Близ царя — близ смерти». Царь — источник силы, но он же источник славы: «Близ царя — близ чести». Он же источник всего доброго: «Где царь, там и правда», «богат Бог милостью, государь жалостью», «без царя народ сирота». Как солнце он светит: «При солнце тепло, при государе добро». Если когда и «грозен царь, да милостив Бог». И в твердой надежде, что «царь повелевает, а Господь на истинный путь направляет», народ стеной окружает своего «батюшку» и «надежу», «верой и правдой» служа ему. «За Богом молитва, за царем служба не пропадет» — говорит он и готов идти в своей исторической страде куда угодно, повторяя: «Где ни жить, одному царю служить» и во всех испытаниях утешая себя мыслью: «На все святая воля царская».


    XXIII

    Значение чувства и сознательности в психологической основе власти


    Последние главы достаточно, полагаю, показывают, до какой степени полного единства может доходить политическое самосознание народа и Верховной власти, развивающееся на почве религиозного идеала жизни. Эта совокупность условий именно и необходима для того, чтобы власть единоличная могла превратиться в силу монархическую, то есть стать Верховной сама по себе, а не как замаскированная делегация народной власти. В тонкостях этой психологической основы политического творчества вся сущность различных форм Верховной власти. Однако необходимо заметить, что здесь дело далеко не в одном чувстве. Судьбы различных форм Верховной власти существеннейшим образом зависят также от состояния нашего сознания.

    Из всех областей социального творчества политическая есть область наиболее сознательная, наиболее подверженная влиянию нашего рассуждения, а стало быть, всего того, чем обусловливается рассуждение, как, например, состояния нашего знания, логической развитости, способности критической оценки и т. д. Отсюда ясно, какое значение для политического строения имеет тот или иной характер образованного класса нации, степень действительной образованности его, степень высоты развития науки в данной стране, а также и степень самостоятельности этой науки.

    В политическом творчестве нации значение доктрины и вообще идеи весьма велико. Поэтому влияние каких-либо идей здесь особенно легко и заметно, если они оказываются сильнее местных. Между тем эти чужие политические идеи могут исходить из совершенно иного психологического настроения, не соответствуя психологическому настроению данной нации, тем не менее способны давить не ее рассудок, а через него и на политическое творчество. Посему-то, как выше было замечено, развитие данной формы Верховной власти идет всегда не только путем ее собственной, внутренней логики, но и под давлением многочисленных внешних влияний. Это может иметь и благое, и зловредное влияние. Но, во всяком случае, это влияние сознательности составляет факт, который непременно должно принимать во внимание при наблюдении форм Верховной власти. Это относится точно так же и к власти монархической.

    Религиозное миросозерцание нации порождает инстинктивное стремление к монархической власти, и тот же инстинкт подсказывает в общих чертах многие необходимые для монархического строения истины. Но один инстинкт не может заменить сознательности, при отсутствии которой в приложении и, стало быть, в осуществлении монархического принципа неизбежно должны возникать ошибки, может быть, даже роковые. Точно так же и при одной сознательности невозможно создать монархии, если нет соответственного чувства. Оба условия одинаково необходимы. Инстинкт, чувство создают почву, без которой ничего нельзя сделать, и кроме того, нередко спасают от самих ошибок рассудка, но в свою очередь и политический разум так необходим, его сила так велика, что он в конце концов способен даже пересоздать и самое чувство нации, или по крайней мере несомненно, что ошибки политического разума способны извращать действия самого прекрасного и сильного чувства.


    XXIV

    Стихийность нашей истории. — Недостаток научной мысли


    Если судить по правильности и чистоте основ, заложенных у нас историей, то Россию можно признать самой типично монархической страной. Изучение нашей истории для уяснения себе смысла монархического начала власти с этой точки зрения драгоценно. Но в той же истории мы знакомимся и с условиями, препятствующими развитию монархического начала. В этом отношении на первом плане должно поставить малое развитие сознательности.

    Стихийность нашей истории вообще так бросается в глаза, что нет, кажется, ни одного историка, не отмечавшего это явление. У нас велико почти всегда то, что подсказывается инстинктом, голосом чувства, вытекающим из тех душевных тайников, которые в Русском народе наполнены по преимуществу верой. У нас крупно и иногда велико и то, в построении чего человек, природно способный и хорошо выдержанный в нравственном отношении, может создать при помощи непосредственного здравого смысла, то есть руководствуясь тем, что лично видит и наблюдает. Но повсюду, где нужно глубокое понимание внутреннего смысла явлений, мы оказываемся слабы.

    Это неразвитое самосознание, понятно, не может не отражаться многочисленными препятствиями и на действия политической власти.

    Наша политическая идея вытекала из религиозного миросозерцания. Но оно само по себе может дать лишь основу. Для полного самопонимания и действия политическая идея должна сознать себя именно как политическая. Идея религиозная давала ей правильный исходный пункт, но это и все, что она могла и должна была дать. Остальное должны были создать учение и философия чисто политические. Но этого-то и не было.

    Задача самосознания всякого принципа нелегка, и без той могучей умственной работы, которую называют научной, невозможна. Только такая работа может выяснить для нас, что рассматриваемый принцип создает самим содержанием своим и вытекающей из этого содержания внутренней логикой развития, и что привносится исторической средой, в которой пришлось прилагать данный принцип. Если мы оставим без внимания внутреннюю логику развития, а ограничимся лишь внешним наблюдением фактов, то мы не будем знать рассматриваемого принципа. Мы тогда отнесем на счет его собственного содержания то, что на самом деле составляет чуждое и противное ему содержание среды, или, наоборот, припишем ему те заслуги, то благотворное действие, которое на самом деле вопреки ему произведено какими-либо другими факторами, одновременно с ним действовавшими. Таким образом, для понимания политического принципа мы должны знать не одну историческую практику, но и самый идеал его, его внутреннее содержание, должны знать не только то, что он сделал, но также то, что он способен по внутреннему содержанию сделать. Мы должны понять обстановку, необходимую для полного развития этого принципа, оценить значение ее, и только тогда можно считать свое понимание точным и полным. Но этот внутренний смысл политических принципов, их внутренняя логика развития, их потенциальное развитие, абстрагированное от политических случайностей, доступны лишь сильно развитой научной мысли. А при руководстве только опытной эмпирикой, при незнании внутренней логики развития того или иного принципа мы будем постоянно жертвой ошибок в своей деятельности. Мы будем возлагать на непонимаемые нами принципы такие надежды, которых они органически неспособны осуществить, и наоборот, оставим без внимания те перспективы, быть может, гораздо более широкие, которые открыли бы перед нами наш принцип, защищенный от искажения и направленный в действительную сторону своей силы.

    Вот этого-то научного и философского самопонимания у нас никогда не было в политическом отношении, и это отражалось самым невыгодным образом на нашем развитии каждый раз, когда русская мысль, столь неразвитая в собственном содержании, сталкивалась с ясно, отчетливо и логически развитой мыслью Европы.

    К этой слабой стороне нашей мы сейчас перейдем. Но предварительно должно заметить, что инстинктивное действие правильно заложенных основ столь могучи у нас, что никакие ошибки сознания доселе не могли их вполне победить…


    XXV

    Проницательность народного инстинкта. — Народ и Иоанн. — Смутное время. — Восстановление Самодержавия. — Карамзин. — Почему самодержец не может ограничить своей власти


    Действительно, во все критические, решающие моменты нашей истории голос могучего инстинкта побеждал у нас все шатания политических доктрин и возвышался до гениальной проницательности.

    Замечательна память об ореоле, которым Русский народ окружил «опальчивого» борца за Самодержавие, опускавшего столь часто свою тяжелую руку и на массы, ему безусловно верные. На борьбу Иоанна IV с аристократией народ так и смотрел, как на «выведение измены», хотя, строго говоря, «изменников России» в прямом смысле Иоанн почти не имел перед собой. Но народ чуял, что здесь была измена русской идее Верховной власти, вне которой уже не представлял себе своей Святой Руси.

    Смутное время сделало, казалось, все возможное для подрыва идеи власти, которая не сумела ни предотвратить, ни усмирить смуты, а потом была омрачена позорной узурпацией бродяги-самозванца и иноземной авантюристки. С расшатанностью Царской власти аристократия снова подняла голову: начали брать с царей «записи». Но ничто не могло разлучить народ с идеей, вытекавшей из его миросозерцания. Он в унижении власти видел свой грех и Божье наказание. Он не разочаровался, а только плакал и молился:


    Ты, Боже, Боже, Спасе, милостивый,
    К чему рано над нами прогневался,
    Наслал нам, Боже, прелестника,
    Злого расстригу, Гришку Отрепьева.
    Ужели он, расстрига, на царство сел?..[33]

    Расстрига погиб, и при виде оскверненной им святыни народ вывел заключение не о какой-либо реформе, а о необходимости полного восстановления Самодержавия. Главной причиной непопулярности Василия Шуйского были уступки боярству. «Запись Шуйского и целование креста в исполнение ее, — говорит Романович-Славатинский, — возмутили народ, возражавший ему, чтобы он записи не давал и креста не целовал, что того искони веков в Московском государстве не важивалось». А между тем «ограничение» только и состояло в обязательстве не казнить без суда и в признании совещательного голоса боярства. То и другое каждый царь и без записи соблюдал, но монархическое чувство народа оскорблялось не содержанием обязательств, а фактом превращения обязательности нравственной в юридическую.

    Всеобщий бунт против королевича тоже характеристичен. Кандидатура Владислава сулила водворить порядок на началах «конституционных», в которых права русской нации были широко ограждены. Он принял обязательство ограничить свою власть не только аристократической боярской Думой, но также Земским Собором. Под охрану Земского Собора он ставил свое обязательство не изменять русских законов и не налагать самовольно податей. С современной «либеральной» точки зрения восшествие иностранного принца на таких условиях не нарушало ни в чем интересов страны. Но Россия понимала иначе свои интересы. Именно кандидатура Владислава и была последней каплей, переполнившей чашу. Поучительно вспомнить содержание прокламаций князя Пожарского и других патриотов, возбуждавших народ к восстанию.

    Прокламации призывают к восстановлению власти Государя.

    «Вам, господа, пожаловати, помня Бога и свою православную веру, советывать со всякими людьми общим советом, как бы нам в нынешнее конечное разоренье быть не безгосударными». Конституционный королевич, очевидно, ничего не говорил сердцу народа. «Сами, господа, ведаете, — продолжает прокламация, — как нам без Государя против общих врагов, польских, и литовских, и немецких людей, и русских воров — стоять? Как нам без Государя о великих государственных и земских делах с окрестными государями ссылаться? Как государству нашему впредь стоять крепко и неподвижно?»

    Национально-монархическое движение, как известно, стерло все замыслы ограничения Самодержавия до такой степени, что теперь наши историки не могут даже с точностью восстановить, что именно успели бояре временно выхватить у Михаила. Во всяком случае, ограничительные условия были выброшены очень скоро в период непрерывного заседания Земских Соборов (между 1620-25 годами). Народ смотрел на пережитое бедствие как на Божью кару, торжественно обещал царю «поисправиться» и, заявляя Михаилу, что «без Государя Московскому государству стояти не мочно», «обрал» его «на всей его воле» (Романович).

    Много тяжких испытаний и горьких оскорблений пришлось выносить народному чувству в XVIII веке, не обходилось без того и в XIX. Находилось постоянно немало и «своих русских воров» в новой форме. Но не изменила Россия своему идеалу, и когда Император, воспитанный республиканцем, готов был поднять руку на свою наследственную власть, он услышал тот же вечный русский протест:

    «Если бы Александр, — пишет Карамзин в своей знаменитой записке[34], — вдохновленный великодушной ненавистью к злоупотреблениям самодержавия, взял перо для предписания себе иных законов, кроме Божиих и совести, то истинный гражданин российский дерзнул бы остановить его руку и сказать: „Государь, ты преступаешь границы своей власти. Наученная долговременными бедствиями, Россия пред святым алтарем вручила самодержавие твоему предку и требовала, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание твоей власти: иной не имеешь. Можешь все, но не можешь законно ограничить ее“».

    То же слово раздалось снова и позднее в минуту, снова напомнившую России смуту и колебания прошлых веков. «Сам Монарх, — заявил тогда М.Н. Катков, выражая историческую мысль целой страны, — сам Монарх не мог бы умалить полноту прав своих. Он властен не пользоваться ими, подвергая тем себя и государство опасностям, но он не мог бы отменить их, если бы и хотел»[35].

    В этих заявлениях выражается замечательно глубокое, инстинктивное проникновение смысла монархической идеи. Насколько сознательно в них понимание, почему не может ограничить свою власть Самодержавный Монарх. Не решусь сказать этого о М.Н. Каткове, который так удивительно много в этом отношении понимал. Но у Карамзина ясно говорил скорее русский инстинкт, так как Карамзин, не умея найти принципиального основания и под влиянием абсолютистских теорий века, прямо указывал на волю народа. Дело, однако, вовсе не в воле народа. Монарх, по смыслу своей идеи, даже и при воле на то народа не может ограничить своей власти, не совершая тем вместе с народом беззаконного (с монархической точки зрения) coup d’étât[36]. Ограничить Самодержавие — это значит упразднить Верховную власть нравственно-религиозного идеала, или, выражаясь языком веры, упразднить Верховную власть Божию в устроении общества. Кто бы этого ни хотел, Монарх или народ, положение дела от этого не изменяется. Совершается переворот (coup d’étât — удар по государству). Но если народ, потерявши веру в Бога, получает, так сказать, право бунта против Него, то уж Монарх ни в каком случае этого права не имеет, ибо он в отношении идеала есть только хранитель (depositaire — носитель) власти, доверенное лицо.

    В отношении идеала, в отношении Бога Монарх имеет не права, а обязанности. Если он, потеряв веру или по каким-либо другим причинам не желает более исполнять обязанностей, то все, что можно допустить по смыслу принципа, есть отречение от престола. Только тогда в качестве простого гражданина он мог бы наравне с другими стремиться к антимонархическому coup d’étât. Но упразднить собственную обязанность, пользуясь для этого орудиями, данными только для ее выполнения, это, конечно, составило бы акт величайшего нарушения права, какое только существует на земле.


    XXVI

    Слабость политического сознания. — Грозный. — Петр Великий. — Господство частного вдохновения над принципом. — Подрыв собственной идеи власти. — Вторжение абсолютизма


    Наряду с вдохновенными проявлениями монархического инстинкта нельзя не видеть, что политический разум у нас далеко не стоял на высоте инстинкта и рассудка, которыми строилась Русская земля.

    У нас решительно нет эпохи, в которую не видно было бы недостаточной сознательности нашего политического принципа. Не касаясь первых веков, когда он, естественно, затемнялся могучей аристократией удельного периода, местами уступавшей место демократии, даже в эпоху национальной «реставрации», после 1612 года, мы видим неумение разобраться, например, в отношениях Церкви и государства, причем эти отношения складываются под влиянием скорее личных талантов, чем сознательной политической идеи. У такого замечательного государственного человека, как Филарет Никитич, государственно-церковная политика складывается, видимо, под влиянием случайных условий личного положения. Эпоха Никона, обнаружив чрезмерные притязания иерархии, в то же время и со стороны государственной власти не показала большого уменья разобраться в вопросе, столь важном для самодержавного принципа. Самодержавная идея во многом несомненно затуманивалась даже для такого проницательного «теоретика», как Иоанн Грозный. Так, например, известный совет Вассиана «если хочешь быть самодержцем, не держи советников умнее себя» был принят Грозным как некоторое откровение. А между тем, что может быть по идее более противно монархическому принципу? Точно так же совершенно противны ему меры, неоднократно принимавшиеся Иоанном для отделения государства от «земства», вроде назначения особого «земского царя» Симеона[37] и более учреждение опричнины. Опричники, как особый «корпус жандармов», конечно, могли быть нужными для борьбы с боярством. Но Иоанн придавал своей опричнине какой-то особо глубокий, принципиальный смысл, и даже в завещании детям своим говорит, что в ней для них, если пожелают воспользоваться, «оборазец учинен готов».

    Но особенно любопытный пример представляет Петр Первый. Самодержавный инстинкт у него поистине гениально велик, но повсюду, где нужно самодержавное сознание, Петр совершает иногда поразительные подрывы свой собственной идеи. Инстинкт почти никогда не обманывал его в чисто личном вопросе: что он, Петр, как Монарх, должен сделать? Но когда ему приходилось намечать действие Монарха вообще, то есть в виде постоянных учредительных мер, Петр почти всегда умел решить вопрос только посредством увековечения своей личной, частной меры. Принцип есть отвлечение того общего, что объединяет частные меры и что, следовательно, приложимо ко всем разнообразным случаям: этого принципа у Петра и не видно. Он гениальным монархическим чутьем знал, что должен сделать он, и оказывался страшно беспомощен в понимании того, что должно делать вообще. Поэтому он личным примером укрепил у нас монархическую идею, быть может, как никто; в то же время всеми действиями, носящими принципиальный характер, до такой степени подрывал эту идею, что нужно только удивляться крепости принципа, безвредно пережившего наследство Петровских времен.

    В самой общей, основной задаче своей миссии Петр безусловно прав. Он понял, что как Монарх, как носитель самодержавной идеи должен бестрепетно и хотя бы вопреки желаниям народа взвалить на свои плечи страшную задачу: привести Россию возможно больше и возможно скорее к обладанию средствами европейской культуры. Когда мы вспомним обстоятельства конца XVII века, то нельзя не сознаться, что это было для России вопросом «быть или не быть». И однако задача недостаточно сознавалась. Сверх того, для России она была прямо непосильна. Поэтому Петр был безусловно прав для себя, для своего момента и для своей личности, употребив весь свой Царский авторитет и власть для того, чтобы создать жесточайшую диктатуру, силой двинуть страну и, за слабостью ее средств, закабалить всю нацию на службе целям государства. Другого исхода не было, и Петр, закабаляя всех на одном главнейшем деле, был поэтому прав.

    Но как только эта диктатура, как это всеобщее закабаление становится из временной меры постоянным устройством, дело совершенно изменяется.

    Эта система так же относится к политике, как реквизиция к правильному финансовому обложению. Бывают моменты, когда реквизиция — есть единственное средство, и когда она необходима. Но возведенная в систему, она разоряет страну. Точно так же всеобщее закрепощение государства, делаясь системой, должно в корень разрушить всякий естественный социальный строй, уничтожить все самостоятельные родники общественной жизни…

    Церковная политика Петра еще более характеристична. Здесь повторяется та же черта. Имея временную надобность не обращать внимания на противодействие известной доли иерархии, Петр вместо простого пользования этим бесспорным правом Самодержца задумывает уничтожение самостоятельности Церкви и направляет злой гений Феофана Прокоповича на самую рискованную ломку того, что, собственно говоря, выше прав даже Самодержца. В своем письме восточным патриархам Петр объясняет, что боится Божия гнева за нестроение Церкви, почему и предпринял ее реорганизацию. Однако же при самом даже небольшом сознании своего принципа Петр мог бы вспомнить, что организация местных церквей установлена и освящена вселенской Церковью задолго до него, когда еще и России не существовало, а посему, если точно необходимо было устроить Русскую Церковь, действительно расстроенную его же нежеланием целых 20 лет избрать нового патриарха, то для этого устроения вовсе не имелось надобности в измышлениях Феофана Прокоповича и вообще кого бы то ни было.

    Помимо этого известен принцип, положенный в основу Духовного Регламента, будто бы Монарх есть «крайний судия» высшего управления Церковью, без всяких ограничений этой воображаемой компетенции. Насколько этот принцип уклоняется от русской действительности, видно уже из того, что даже по основным законам после Петра, когда наступили времена кодификации, не только православная вера была признана господствующей в России, но и от самого Монарха требуется, как обязательное условие, исповедывание именно православной веры. Как сын же Православной Церкви, он является ее попечителем, ктитором[38], но никак не «крайним судьей». Эта принципиальная ошибка породила неисчислимый вред не только при самом Петре, но и после него, ибо в своем отношении к Церкви Петр подрывал самое основание монархической власти, ее нравственно-религиозную основу.

    Не останавливаясь долее на этих прискорбных обстоятельствах, породивших известную ходячую фразу о «вавилонском пленении» Русской Церкви, туманность монархической идеи в Петровской реформе можно достаточно видеть в уничтожении правильного престолонаследия. Здесь опять совершенно случайное, чисто личное затруднение заставляет Петра возвести в принцип то, что может быть допустимо лишь в качестве неизбежного иногда нарушения принципа.

    Устав Петра о престолонаследии, изданный уже по смерти несчастного сына его, называет наследство старшим сыном «недобрым обычаем» и устанавливает «дабы сие было всегда в воле правительствующего Государя, кому оный хочет, тому и определит наследство»[39]. В довершение же всего, до самой кончины он не собрался, несмотря на опасное состояние своего здоровья, назначить себе никакого наследника.

    Петру наш свод законов обязан некоторыми определениями монархической власти. Это иногда его заслуга, хотя совершенная как бы мимоходом, и должно заметить, что в своих определениях Петр повторяет большей частью лишь народные афоризмы, не обнаруживая при этом более глубокой мотивировки их, чем была у массы народа. В Военном Артикуле сказано: «Его Величество есть самовластный Монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен, но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский Государь, по своей воле и благомнению управлять». Также и в Духовном Регламенте выражено: «Монарха власть есть Самодержавная, которой повиноваться сам Бог за совесть повелевает». Сам исторический гений России внушил Петру эти слова, без которых впоследствии наши ученые конституционной школы имели бы еще больше простора в искажении монархической идеи. Еще более велик и вдохновенен Петр в редактировании нашей формулы присяги[40]. Здесь Петр сформулировал то, что всегда велико у него, — личное монархическое ощущение своей связи с подданными. Эта формула доселе не имеет ничего себе равного по глубине монархического сознания. Это великий документ для уяснения ее принципа. Но когда Петр сам начинает выяснять свой политический принцип, то можно только растеряться среди его противоречий. В это время уже явилось у нас стремление понять себя «от разума» как принцип политический. А между тем наш политический разум безмолвствовал, и при его молчании слышны были только голоса «разума» западного. Таким образом, к нам широкой волной полились идеи абсолютистские и демократические. В знаменитой Правде воли Монаршей, составленной тем же Феофаном Прокоповичем по поручению Петра, теоретические основы монархии излагаются по Гуго Гроцию и Гоббсу и утверждаются на договорном происхождении государства! Правда утверждает, что российские подданные должны были вначале заключить договор между собой, и затем народ «воли своей отрекся и отдал ее Монарху». Между прочим, тут же объясняется, что Государь может законом повелеть своему народу не только все то, что к его пользе относится, но и все то, что ему только нравится. Это толкование нашей власти вошло как официальный акт в Полное собрание законов, где напечатано в VII томе под № 4880[41].

    Появление абсолютистской точки зрения в эпоху Петра составляет факт прискорбно знаменательный. В смысле сознательности это составило большой регресс сравнительно с Иоанном Грозным, которого так уважал Петр Великий. А одновременно с тем Феофан Прокопович в том же самом Духовном Регламенте объясняет, что «правление соборное совершеннейшее есть и лучшее, нежели единоличное правительство», так как, с одной стороны, «истина известнее взыскуется соборным сословием, нежели единым лицом», с другой стороны, даже «вящая ко уверению и повиновению преклоняет приговор соборный, нежели единоличный указ»[42]. Конечно, все это говорится только в отношении патриаршей власти, уничтоженной реформатором, но высказывается как принцип общий.

    Ничего подобного невозможно было бы написать при даже средней ясности сознания идеи власти монархической и церковной.

    Излишне говорить, что и после Петра устроительные идеи у нас слишком часто черпались из источников, не имеющих ничего общего с нашими началами власти. Это сказалось в Наказе Екатерины, в развитии крепостного права, в отношении к дворянству, как позднее в отношении к суду и т. д. и т. д. И мудрено ли, когда наш политический разум, научное теоретическое самосознание и доселе продолжает пребывать в том состоянии, которое мы уже отчасти характеризовали в понятиях нашего общего государственного права?


    XXVII

    Слабость научной мысли. — А. Градовский. — Источники познания государственного права. — Успехи нашей науки. — Б. Чичерин. — Романович-Славатинский. — Недостаточность успехов. — Смешение самодержавия и абсолютизма


    Мы видели выше, как беспомощна оказывается наука наша в области европейских учений о Верховной власти. Еще совсем недавно у такого доселе авторитетного ученого, как А. Градовский, она в «Началах русского государственного права» не умела найти даже источников его познания. А. Градовский теоретические понятия черпает исключительно из основных законов. Но дело в том, что у нас при всей глубине монархического начала собственно законодательных определений его совершенно не существовало до Петра I, да и Петр I делает их совершенно случайно, мимоходом. Эти немногие определения Петра вместе с узаконениями Павла I о престолонаследии впоследствии были кодифицированы в виде основных законов с добавлением очень немногих очевиднейших признаков Самодержавной власти. С таким малым материалом да еще с верой в «современные высшие формы», конечно, в определениях А. Градовского могли явиться только неопределенность, неясность и полный произвол. Так, он указывает как наше отличие то обстоятельство, что у нас воля Верховной власти не связана юридическими нормами и не ограничена никакими установлениями. Но это вовсе не что-либо отличительно русское, а составляет признак всякой Верховной власти. Демократическая Верховная власть, то есть масса самодержавного народа, тоже ничем не ограничена. А. Градовский указывает далее, что при конституционной Верховной власти существуют для всех общеобязательные начала, а у нас будто бы нет. Тут та же самая ошибка. Конституция обязательна для подданных и для всех делегированных властей, но для самого источника власти, то есть самодержавного народа, никакие ее «начала» не обязательны. Он ее может переделать, как вздумает, и никто не скажет, что он не вправе этого делать. «Верховная власть, — говорит сам А. Градовский, — как таковая, в своей полноте выше положительного закона. Никакой положительный закон не может связывать Верховную власть так, чтобы она не могла его изменить»[43].

    Если бы А. Градовский умел найти действительные различия между нашей Верховной властью и западноевропейской, то указал бы их разве в совершенно противоположном смысле, то есть признал бы существование обязательных начал у нас и отсутствие их в демократии. Ибо в государствах демократического типа выше воли народа нет ничего, даже и в смысле начал нравственных. Полная путаница основных понятий подсказывает нашему знаменитому ученому ошибку за ошибкой. А. Градовский утверждает, что сами законы в Европе должны быть конституционны; в противном случае они не имеют обязательной силы. Но и тут нет ни малейшего отличия от нас, ибо и у нас для обязательности закона требуются те же самые условия. Так, например, если бы кто-либо насилием исторг у какого-либо Самодержца подпись под некоторым актом законодательного характера, никто не признал бы этого акта «законом» и все имели бы не только право, а даже обязанность не подчиняться. Ибо закон есть выражение воли Самодержавного и неограниченного Монарха, а воля мыслима лишь в состоянии свободном, так что где она насилована, там ее нет, а стало быть, нет и закона, а есть только государственное преступление. Таким образом, наш ученый государственник не умеет найти даже самого определения нашей власти. Что же сказать о ее объяснении?

    Между тем сама европейская наука, бессильная, конечно, дать нашим ученым то, чего у ней самой нет, вполне могла указать им путь для отыскания более обильных источников, способных уяснить нашу власть. «В политических актах как государственной власти, так и народа, — объясняет еще Блюнчли, — юридическое сознание многоразлично обнаруживается и не высказываясь в форме закона. Если дух, проявившийся в них, окреп, освящен преданием, то на него уже наложена печать правомерности». Он уже составляет «национальное право». Блюнчли напоминает, что таким путем выросли и «важнейшие учреждения и начала права» у римлян, и средневековое государственное право, и само английское государственное право… Другими словами, это есть нормальный путь роста государственного сознания и права.

    Не один «писанный закон» или «доктрина» составляют основу политического творчества, а вся жизнь и сознание народа. Вот источник политической жизни. Его наблюдение есть задача науки, его сохранение есть задача, достойная осмысленной практической деятельности. К сожалению, понимание этой простой истины давалось лишь с величайшим трудом в период нашего умственного порабощения Европе, хотя инстинктивно все развитие нашего политического самосознания двигалось именно этим путем.

    Наряду со страстным увлечением всем европейским у нас уже в XVIII веке пробудилось ощущение чего-то своего, особенного или, по крайней мере, собственного. Уже в XVIII веке является изучение русской истории, народных песен, былин и т. п. Начав с изучения народного, у нас через этот элемент уже в конце XVIII века стали приходить к пониманию Православия, а через это последнее постепенно начинали понимать и нашу политическую идею. Это был общий путь развития национального самосознания русского образованного слоя. Им и доселе обыкновенно проходят отдельные личности, которые от либерального космополитизма приходят к русскому историческому мировоззрению. Понимание социально-политической идеи дается, таким образом, лишь на последнем месте, и этим, без сомнения, объясняются малые успехи, которыми отличается наше политическое и общественное сознание.

    Однако эти успехи у нас все-таки замечаются. Строго говоря, современные ученые наши поднялись уже выше А. Градовского.

    Б. Чичерин, например, определяя Самодержавие (Монарха), говорит, что он «держит власть независимо от кого бы то ни было, не как уполномоченный, а по собственному праву»[44]. Это, во всяком случае, несравненно яснее, хотя и остается желательным узнать, откуда же происходит это «собственное право». Определения Романовича-Славатинского еще более любопытны. «Власть Русского Царя, — говорит он, — есть самодержавная, то есть самородная, не полученная извне, не дарованная другой властью. Основанием этой власти служит не какой-либо юридический акт, а все историческое прошлое русского народа»[45]. «Подобно тому, как самоцветный камень имеет свой собственный, ему присущий, а не извне полученный цвет и блеск, так и самодержавная власть имеет свои собственные, ей присущие, а не извне полученные права», — продолжает профессор и еще поясняет: самодержавие «воплощает самость и державные права русской нации, которые она получила не извне, но выработала потом и кровью многовекового исторического прогресса» (стр. 77).

    В этих цветистых, но поэтических определениях чувствуется много правды. Но опять является тот же вопрос: почему же «права русской нации» воплощает «не русская нация», а именно «монарх»? Как Б. Чичерин, так и Романович-Славатинский объясняют нам, в сущности, не Самодержавие Монарха, а самодержавность вообще. Это прекрасно, но самодержавность есть свойство вообще всякой Верховной власти. Должно, однако, быть что-либо отличающее Верховную власть демократии и Монарха? Романович-Славатинский в своих определениях то говорит, что Монарх воплощает власть, в сущности, народную, то делает его совершенно беспричинным обладателем власти, как самоцветный камень обладает самоцветностью. В первом случае, мы невольно думаем, что, стало быть, монархическая власть, в сущности, есть делегированная, хотя бы и помимо юридических актов. Во-втором, нельзя не испытывать недоумения: почему такая «самоцветность»? Чем она обуславливается?

    Из этого заколдованного круга вопросов наша наука не выйдет до тех пор, пока не освободится от своего главного кошмара — смешения Самодержавия с абсолютизмом. Это смешение давит камнем все попытки русские понять нашу власть.


    XXVIII

    Абсолютизм есть идея демократии. — Принятие абсолютизма европейской монархии. — Ложное отождествление Монарха и государства. — Ложная теория отречения народа от своей воли. — Бессилие абсолютной монархии. — Ее переход в деспотию или демократию


    Остановимся же более внимательно на различии между монархией абсолютной и Монархией Самодержавной.

    Монархическая власть, само собой разумеется, чтобы быть Верховной, может быть только неограниченной. При ограничении она перешла бы в разряд делегированных. Бывший монарх становится президентом республики демократической, как ныне в западноевропейских «монархиях», или аристократической, как было в польской Речи Посполитой. Но будучи, по существу, неограниченной, монархическая власть изо всех начал Верховной власти менее всего отличается абсолютизмом. Государственное право легко увидело бы это, если бы изучало монархическое начало на самодержавном его типе, единственном, который представляет его чистое выражение. Насколько это верно, видно из того, что даже А. Градовский принужден был признать, что есть и у нас даже по закону обязательные начала, именно — православного исповедания Государя и правил престолонаследия. Для демократической Верховной власти никаких таких обязательных начал не сумел бы нам указать ученый поклонник конституции. Европейские монархии потому и выработали свой абсолютистский тип, что были недостаточно монархичны.

    Абсолютизм не только по смыслу слова, но и по смыслу исторического факта означает абсолютную власть государства, и таким образом выражает не форму, не образ правления, но способ его, подобно тому, как деспотизм или либерализм. Все эти способы применения власти могут являться при всех образах правления, а вовсе не монархии. Однако по духу своему абсолютизм свойствен по преимуществу демократии. Государство представляется обладающим абсолютной властью тогда, когда оно сливается с массой, не признающей по нравственному состоянию своему никакой над собой власти выше собственной массовой силы. Таково было настроение языческого античного мира. Возникающий отсюда абсолютизм власти характеризовал античное государство и потом делегировался демократией ее диктаторам.

    Выросшая из диктатуры императорская власть, представлявшая собой соединение всех государственных властей, выразила тот же абсолютизм, развив соответственные правовые понятия. Нужно было появление христианства, чтобы этому созданию античного государства привить действительно монархический, нравственный характер. Но эта задача была исполнена собственно в Византии, создавшей впервые тип настоящего Царя, которого власть гармонически сочеталась с властью Церкви. В Риме национальная абсолютистская идея, напротив, исказила собой даже Церковь, создав ее латинскую (папистическую) отрасль.

    Когда в Западной Европе на развалинах Империи и в хаосе, созданном переселением народов, стала возникать монархическая идея, она вырастала лишь отчасти на своей надлежащей, нравственной, почве. Карл Великий на Западе отчасти напоминает восточного Константина Равноапостольного. Но вообще монархическая власть Западной Европы испытывала слишком сильное давление Рима. Теоретическое наследие Рима, диктаторский императорский абсолютизм, разрабатываемый легистами, наложил на нее неизгладимый опечаток.

    В чем заключается ошибочность и слабость идеи монархического абсолютизма? Слабость происходит именно от ошибочности.

    Всякое начало власти для существования и действия должно понимать, в чем источник его силы, и этот источник тщательно хранить. Так, демократия, представляющая количественную силу, непременно должна поддерживать условия, при которых количественная сила способна преобладать над качественной или, тем более, нравственной. В противном случае демократия уступит место аристократии или монархии. Так и аристократия должна оставаться действительно качественно высшей силой как сословие высшее, гражданское, промышленное, а никак не надеяться удержаться одними, например, привилегиями. Так и монархия для развития своего должна опираться именно на ей свойственную, а не какую другую силу. Без сомнения, и ей нужна могущественная организация управления с единством действия и т. д., но прежде всего монархическое начало должно быть выразителем высшего нравственного идеала, а следовательно, заботиться о поддержании и развитии условий, при которых в нации сохраняются живые нравственные идеалы, а в самой монархии — их отражение. Европейский абсолютизм оставил в пренебрежении это основание монархической силы, а развивал то, что для нее второстепенно, а при злоупотреблении даже фатально. Он все свел на безусловность власти и организацию учреждений, при помощи которых эта безусловная власть могла бы брать на себя отправление всех жизненных функций нации. Идея же эта демократического происхождения и способна снова привести только к демократии же.

    Действительно, на каком основании власть Бурбонов или Стюартов могла быть абсолютной? Власть абсолютная есть та, которая находит содержание исключительно в самой себе. На это может претендовать демократия. Но монархия тем и отличается от демократии, что почерпает свое содержание из нравственного идеала. Она не создает его, а сама создается, не приспособляет его к себе, а сама к нему приспособляется.

    Поэтому монархия усваивает себе идею абсолютизма только в виде прямого искажения собственного принципа. Теории, которыми она пытается себя при этом оправдать, могут быть только фантастичны или даже прямо признавать Верховную власть демократии. Так, «король-солнце»[46] говорил: «l’Etat c’est moi» («государство — это я»). Если бы это было физически возможно, то, конечно, его власть была бы абсолютной. Но совершенно ясно и очевидно, что государство есть государство, а король есть король. Наш русский язык прекрасно выражает правильное понимание их действительного соотношения. У нас «государство» истекает от Государя, составляет организацию для проявления его Верховной власти, но никак не составляет его. При всей неразвитости политической терминологии у нас в старину очень хорошо выражались, что Царь владеет «своими государствами». Государство ему принадлежит. Он выше государства, но он не есть государство. Явно произвольное и ошибочное отождествление Государя и государства по внешности дает монархической власти характер абсолютной, черпающей содержание из самой себя, но в действительности отнимает у нее всякую реальность. Говорить, конечно, можно что угодно. Но в чем реальная сила Людовика XIV? Если он и государство одно и то же, то чем держится сила самого государства? Почему ему подчиняются, да еще и безусловно, миллионы подданных? В конце концов на это нет никакого ясного ответа, кроме интендантов и жандармов. Но несомненно, что сила нации во всяком случае более велика.

    Английская школа абсолютизма выдвинула основанием монархической власти ту идею, что народ будто бы отказался от своих прав в пользу короля, так что король имеет все права, а народ никаких. Но если Монарх имеет власть только потому, что «народ воли своей отрекся», как и нас поучал Феофан Прокопович, то, во-первых, народ не может отрекаться от воли за будущие поколения, а во-вторых, стало быть, монархическая власть есть в сущности делегированная, и необходимы по малой мере Наполеоновские плебисциты[47] как средство, не дожидаясь революции, узнавать, продолжает ли народ «отрекаться своей воли» или же надумал что-нибудь более ему нравящееся.

    Все эти теории не только бумажные, выдуманные, но, сверх того, не дают монархической власти значения Верховной, когда связывают ее с народной волей, или лишают ее всякой реальной силы, когда отрывают от народной воли.

    Монархическое начало власти, по существу, есть господство нравственного начала. Оно есть выражение того нравственного начала, которому народное миросозерцание присваивает значение верховной силы. Только оставаясь этим выражением, единоличная власть может получить значение Верховной и создать монархию. Этим нравственным началом, сами того не зная, только и держались Бурбоны и Стюарты, а вовсе не тем, что они составляли самое государство или получили народную волю в свою собственность. От своей воли невозможно отрекаться иначе, как в пользу высшей воли, которой единое лицо само по себе в отношении народа не бывает.

    Если бы Бурбоны и Стюарты понимали, что их власть над нацией основана только на их подчинении высшей силе нравственного идеала, и заботились о поддержании в нации и в самих себе этой веры в Верховную власть нравственного идеала, то, быть может, ни та, ни другая монархии не пали бы.

    Но вышло наоборот, и это было неизбежно при абсолютистской дегенерации монархии.

    Сила всякой Верховной власти требует связи с нацией. Монархия отличается от аристократии и демократии не отсутствием этой связи, а лишь особым ее построением: через посредство нравственного идеала. Отрешаясь от своего подчинения высшей силе национального верования, единоличная власть не имеет ни меры, ни руководства ни в чем, кроме самой себя, а этим самым выводит себя из числа сил, способных воздействовать на нацию. Она низводит сама себя в значение силы чисто личной, человеческой. Но в таком состоянии она неизбежно теряет значение власти Верховной, ибо совершенно ясно, что сила аристократии или демократии более значительна, нежели чья бы то ни была личная власть, не представляющая ничего, кроме самой себя. В этом положении бывшая монархия может только или рухнуть или перейти в чистую деспотию, если степень дезорганизованности нации позволяет последний выход.

    «Абсолютистский» момент существования европейских монархий и характеризовался, как известно, колебанием между утратой характера Верховной власти и попытками деспотизма. Но если европейской монархии суждено возрождение, оно будет, конечно, достигнуто не иначе, как при возрождении способности стать выразительницей народного духа, народных верований и идеалов.


    XXIX

    Восточный тип монархии. — Подчинение силе. — Влияние Востока на Византию и Запада на Россию


    Общий характер монархической власти еще более уясняется при сравнении Самодержавия с тем азиатским проявлением монархии, которое еще Монтескье старался, едва ли удачно, впрочем, отличить от европейского абсолютизма.

    Этот тип, который мы назвали выше самовластительским, отличаясь от Самодержавия, лишь немного ближе к абсолютизму. Он очень способен переходить в аристотелеву «извращенную» форму монархии — деспотизм, но это составляет лишь последствие его содержания, точно так же, как и то, что в хороших случаях он способен давать образчики очень высоких царствований (Гарун-аль-Рашид).

    В этих самовластиях замечается поразительная зависимость царствования от личности правителя. Громадные царства возникают и распадаются в связи с одной личностью, с двумя-тремя поколениями правителей дома. В то же время, при таком громадном значении личности правителя, в «конституции» государства крайне слабо все, способное вырабатывать эту личность. Понятия о Церкви не существует. Элемент наследственности мало развит. Поддержание династии достигается убийствами возможных претендентов. Различие между узурпатором и законным правителем сознается крайне мало. За всей эпохой жизни Востока в нем видно постоянное стремление к единоличной власти и неспособность придать ей прочный верховный характер. Это как бы узурпация, возведенная в принцип, признание права за силой.

    Такое положение, имеющее своим последствием постоянный переход монархии в деспотизм, без сомнения, создается духовным состоянием, характеризующим Восток. Не входя в рассмотрение причин этого, можно признать за факт, что на Востоке народы отнюдь не имеют того несколько тупого религиозного состояния, которое столь часто на Западе и благодаря которому человек считает за высшую силу самого себя. Восток хранит сознание высших сил, сверхчеловеческих, устраивающих судьбы народов, но истинного религиозного сознания большей частью не мог достигнуть. Нравственное самосознание личности не могло прочно приводить к Богу как началу нравственному. В сверхчеловеческих элементах Восток постоянно ощущал только силу, которой покорялся, не разбирая ее качества, преклонялся перед началами демоническими как перед Божественными.

    Это духовное состояние порождало стремление сплотиться около единоличной власти, в которой народы Востока искали избранника высших сил. Но содержание воли этих высших сил не определялось нравственным характером. Восток покорялся силе потому, что она сила, не понимая ее, не уважая ее, не любя ее, но только покоряясь. Таким характером одевалась и государственная власть. Избранника высших сил для народов указывал успех, то есть простое проявление силы. Для направления действий этого избранника, по неясности воли высших сил, также не открывалось мерила, кроме собственного содержания личности правителя. Проблески высшего религиозного сознания порождали кое-какие признаки долга правителя. Так было и в магометанстве. Но это были крупицы, которые у более развитой нравственно личности создавали высокие образчики правления, но не создавали идеала, типа, и в конце концов чингисханы и шах-надиры для жителя Востока не менее «идеальны», чем Гарун-аль-Рашид.

    Эта произвольность власти, зависимость ее содержания от личности правителя характеризуют монархическое начало Востока. Произвольность состоит здесь не в отсутствии закона, как указывают некоторые, а в отсутствии ясного представления того нравственного идеала, который должна представить Верховная власть. Типичным атрибутом Верховной власти здесь считается то, что она представляет таинственную сверхчеловеческую силу, рок, без достаточного сознания нашей обязанности подчиняться только Богу, а не каким-либо другим силам сверхчеловеческого мира. Таким образом, элемент нравственный не входит ясно в число обязательных атрибутов власти — в полную противоположность с Самодержавием.

    Таким образом, восточный тип самовластительства должен быть, по точному анализу, признан также извращенным побегом монархической идеи, как и западный абсолютизм. Как на Западе, так и на Востоке мы находим известные черты монархии, благодаря которым единоличная власть в них свершает немало великих дел и успешно соперничает с началами аристократии и демократии. Но все-таки обе разновидности лишь блуждают около самого центра монархической идеи, не находя того существеннейшего ее пункта, отправляясь от которого монархия только и способна доходить до своего идеального развития.

    Истинная монархическая — самодержавная — идея нашла себе место в Византии и в России, причем элементами ее извращения в Византии было постоянное влияние восточной идеи, а у нас — западной, абсолютистской.


    XXX

    Резюме отношений общества, государства и власти


    Нам предстоит теперь рассмотреть способы, какими монархическое начало устраивает государство. Рискуя повториться, мы должны вспомнить, что Верховная власть сама по себе не есть ни общество, ни даже государство. Это есть только сила, направляющая действие государства, необходимого для объединения сил собственно общества. Если нет общества, не может быть и государства. Если нет государства, не может быть и Верховной власти. С другой стороны, невозможно создать государство без той или иной Верховной власти, и невозможно обществу достигнуть сколько-нибудь высокой степени развития, не найдя для себя рамок государственности. Между обществом, государством и Верховной властью существует тесная связь, и в то же время они все имеют отдельное бытие. Абсолютистские идеи, упраздняющие общество, столь же ошибочны, столь же противны естественным социальным законам, как идеи социалистические, упраздняющие государство. Практически те и другие одинаково вредны, составляя источник смещения пределов действия общественности и государственности.

    В силу прямых и непосредственных потребностей, нужд и свойств личности, в каждом скоплении людей завязываются разнородные группы, объединяющие их в совместной жизни и деятельности. Сюда относится семья, различного рода общины и союзы трудовые, религиозные общины и т. д. Чем развитее и разностороннее потребности личности, тем более разнообразны эти основные ячейки, складывающиеся и полубессознательно (как семья), и по необходимости, даже против желания (как многие трудовые союзы — вроде нынешних фабрик), и из высших духовных и умственных потребностей. Родственные группы — их образуют более широкие слои (как Церковь, классы, корпорации). Вся эта сложная социальная ткань и образует общество. В разнородных группах и слоях общества протекает жизнь личности, удовлетворяясь во всех потребностях. Рост и характер этих общественных отношений определяется деятельностью личности, свободной, поскольку это допускает инерция среды. В свою очередь, эта социальная среда, эта сфера общественности также создается и видоизменяется усилиями личностей, приспособляющихся к условиям среды, как коралловый риф воздвигается работой миллиардов полипов.

    На этой-то общественной среде и из нее вырастает государство. Чем сложнее общественность, тем более в ее среде разнородных интересов, а стало быть, и борьбы. Не создав государства, общество собственным своим прогрессом породило бы в себе столько внутренней борьбы, что уничтожило бы само себя. Для установки обязательных, непереходимых рамок этой борьбы выдвигается государство — организация власти, поставленной выше всех общественных сил и обязанной их регулировать. В каком направлении государство это производит, определяется принципом, положенным в основу его, то есть характером Верховной власти, долженствующей организовать государство и руководить им. Но этот принцип, не должно забывать, вырастает только из общества, есть его создание и не может держаться, когда внутренняя работа общественных сил перестает ему соответствовать. Равным образом государство не может существовать, если умирает общество. Государство, необходимое для общества, не может, однако, заменить его собой. Условие жизни общества есть свободная деятельность личности, свобода ее творчества; условие жизни государства — есть обязательность; ценность общественной работы заключается в богатстве разнообразия творчества; ценность государственной деятельности — в поддержании обязательной однородности рамок (признанных необходимыми). Низвергая государство и пытаясь собой заменить его, общество приходит к анархии и бурному разложению. Пытаясь заменить собой общество, государство приходит к деспотизму, удушению всех живых сил, а потому и к собственной смерти в параличе или истощении.

    Итак, общество и государство не исключают и не заменяют, но дополняют друг друга в единстве национальной жизни. Верховная власть в своей идее является представителем и охранителем этого единства, действуя различными способами, смотря по своему типу. Монархическая идея отличается при этом от демократической и даже аристократической особой высотой. Действительно, мы сказали, что задача Верховной власти есть объединение и примирение элемента свободного почина, которым развивается общество, и элемента обязательного единообразия, которыми строится государство. Но очевидно, что это примирение и объединение достигается наилучше, если производится на основании нравственного идеала, который один только способен обнаружить те обязательные нормы, без которых невозможна свобода. Монархия является носителем этого нравственного идеала и в то же время выразительницей народного духа, что, с известной точки зрения, есть одно и то же, ибо среди беспрерывных отступлений народной воли то в одну, то в другую сторону от идеала, в котором люди никогда не умеют разобраться, он выясняется лишь исторически, в среднем народном духе, показывающем, что было верного и что было ошибочного в колеблющихся пожеланиях народной воли.


    XXXI

    Династичность. — Ее психологическая неизбежность. — Ее полезное значение


    Нам предстоит перейти теперь к рассмотрению условий, необходимых для существования монархии.

    Мы ранее подробно остановились на обрисовке нравственного единства, возможного между Монархом и нацией. Это единство не есть какое-либо пожелание. Оно действительно, как видим, бывает. Оно-то и составляет первое необходимое условие, при котором власть единоличная способна становиться Верховной, порождая, таким образом, монархию.

    Но это единство совершенно закрепляется только династичностью, в чем и заключается трудность возникновения этой формы правления.

    Сама по себе, обыкновенно, только гениальная личность способна столь глубоко выражать национальный дух, как это потребно при монархической власти. Но очевидно, что форма правления не может быть основана на такой случайности, как гениальность правителя. Поэтому повсюду, где состояние народных идеалов допускает возникновение монархии, сама собой возникает идея династичности.

    Это ее необходимое дополнение. При соответственном миросозерцании народ сам стремится к монархии как единоличному выражению Верховной власти правды. Но для достижения этого требуется, чтобы легко и бесспорно находилась личность, не возбуждающая никаких споров и сомнений, как бы срастаясь с нацией на одной общей задаче. От этой личности прежде всего требуются не какие-либо исключительные таланты, но всецелая и бесспорная посвященность именно данной миссии. Такую личность дает династия. Посредством династии единоличный носитель верховной правды становится как бы бессмертным, вечно живущим с нацией. Монархически настроенная нация поэтому всегда стремится к выработке династии, старясь жить с одной царствующей семьей, которая точно так же передает от поколения к поколению задачу хранения народных идеалов, как они переходят от отцов к детям в самой нации. Эта династическая задача, однажды хорошо разрешенная, — ясно, всем удобопонятно, — исполняется затем без затруднений даже в случае физического пресечения династии, которая продолжает тогда свое преемство как бы посредством усыновления другого царственного рода, ибо здесь физическое преемство важно не само по себе, а лишь как внешнее выражение и обеспечение духовного преемства. Таким образом, когда выработались династические традиции, идея наследственности своей духовной силой ставит преемство власти выше всяких случайных фамильных потерь. Но самая выработка династии составляет трудную историческую задачу, требующую много времени и долголетней совместной жизни нации и царствующей фамилии. Эта необходимость династичности для идейного развития идеи монархии составляет одно из труднейших условий для появления монархического начала у народа, даже способного к его поддержанию. Но с другой стороны, это именно есть путь, посредством которого единоличная власть, выдвигаемая хотя бы даже демократией, преобразуется в монархию.

    Необходимость династичности для монархии понятна. Прежде всего, представляя некоторую Высшую Волю, монарх, в идее, должен быть свободен от всякого личного стремления к власти и никому не должен быть обязан ей. Могут быть, конечно, особые, исключительные случаи, когда избрание, жребий или даже захват становятся по общему национальному сознанию лишь проявлением Высшей Воли. Но вообще, как правило, и захват власти, хотя бы из самых чистых побуждений, и народное избрание не свободны от предположения личных мотивов. Династичность, напротив, устраняет всякий элемент искания, желания, даже просто согласия на власть. Она предрешает за сотни и даже тысячи лет вперед для личности, еще даже не существующей, обязанность несения власти и соответственно с тем права на власть. Такая «легитимность», этот династический дух, выражают в высочайшей степени веру в силу и реальность идеала, которому нация подчиняет свою жизнь. Это вера не в способность личности (как при диктатуре), а в силу самого идеала. Если такой веры нет в нации, существование монархии уже затрудняется, и тогда она рискует понижаться через диктатуру и цезаризм в более доступный неверующему демократизм. Но когда напряжение идеала, способность веры в него достаточно сильны в нации, идея династичности является столь же неизбежно, как сама монархия.

    Психологически неизбежная, династичность также является лучшей мерой сохранения монархической идеи в самом монархе. Династичность, выражая величайшее напряжение веры народа, в то же время в высочайшей степени обязывает самого Монарха быть не тем, что ему нравится, а тем, чего требует идеал.

    Блюнчли посвящает превосходные страницы обрисовке того, что должность имеет свой живой дух, сообщаемый ей человеку. Человек, вступающий в общественную должность, говорит он, перестает быть просто самим собой, но невольно становится тем, чего требует идеал должности. Должность не есть нечто только механическое. Ее функции имеют духовный характер. Когда в какой-либо должности эта жизненность иссякает, заменяясь одной механичностью, то сама должность гибнет, и государство клонится к падению. В каждой должности есть особый характер, особый дух, оказывающий влияние на лицо, ею облеченное. Это психическое воздействие места всегда чувствуется должностным лицом. Так, человек, малодушный от природы, невольно становится выше самого себя, делаясь судьей, администратором или генералом, стараясь напрягать возможно более те стороны своей душевной силы, которых высота требуется для данной должности.

    Это влияние «должности» в высочайшей степени достигается в монархиях посредством династичности. Много примеров этого представляет и наша история, в которой И. Аксаков отмечал «таинственную связь» Царя и народа, проявлявшуюся даже в условиях совсем неожиданных. Это влияние нравственной силы династичности, в которой дух предков, дух истории, дух целого подчиняет себе личные стремления монарха. Впрочем, такими примерами полна история всех монархий.

    Династичность наилучше обеспечивает постоянство и незыблемость власти, и ее обязанность — выражать дух истории, а не только личные особенности Государя. Государь в глазах монархического народа есть наследник одной и той же династии, как бы вечно бывшей с народом. Если даже физически преемство прерывается, то идеально это не допускается, этого перерыва не признают. Династия остается во что бы то ни стало едина. Так, например, грамота об избрании Михаила Феодоровича составлена представителями народа так, чтобы в ней было возможно меньше элемента избирательного, зависящего от народных желаний, и как можно больше преемственного, связующего Царя и народ со всей прошлой историей. Грамота, проходя совершенно вскользь по вопросу о степени родства, подробно перечисляет зато всех наших великих князей и царей, даже ранее Владимира Святого, объясняя, что все «едиными устами вопияху, глаголюще», что быть на престоле «от их царского благородного корени… благоцветущей отрасли от благочестивого корени родившемуся Михаилу Феодоровичу Романову-Юрьеву». В этом отношении в династичности кроется глубочайший смысл, ибо благодаря ему преемственность действительно остается нравственно непрерывной. Государь является преемником всего ряда своих предшественников, он представляет весь дух Верховной власти, тысячу лет управлявшей нацией, как сами подданные представляют не свою личную волю данного поколения, но весь дух своих предков, Царям служивших. Духовное единство власти и народа получает, таким образом, в династичности величайшее подкрепление, какое только мыслимо в человеческих способностях что-либо увековечивать. Устраняя по возможности всякий элемент «избрания», «желания» со стороны народа и со стороны самого Государя, династическая идея делает личность Царя живым воплощением того идеала, который нация поставила над собой. Государь одновременно обладает и всей властью этого идеала, но и сам ему всецело подчинен.


    XXXII

    Первые задачи монархии. — Сохранение в народе и власти господства нравственного идеала. — Общение власти и нации. — Участие Верховной власти в социальном строении


    Династичность создает вечное существование конкретного носителя власти. Для дальнейшего действия монархического начала прежде всего необходимо, чтобы народный дух продолжал иметь то же содержание, а именно, был полон идеального элемента, подчиняющего общественную жизнь нравственному идеалу.

    Монархия возникает только в нации с таким содержанием народного духа и кончается с его уничтожением. Первая задача Верховной власти в монархии состоит, стало быть, в том, чтобы помочь нации сохранить и развить его духовное содержание. Его поддержание и повышение составляет первую задачу и обязанность как в отношении нации, так и в отношении самой монархии, ибо свое нравственное содержание Верховная власть черпает из нации. Когда оно есть в нации, оно передается неизбежно Верховной власти, если же совершенно иссякает в нации, то столь же неизбежно иссякает и в Верховной власти.

    Второй ряд задач истекает из необходимости сохранять в Верховной власти постоянное пребывание национального духа. Затем выступает задача постоянного и непосредственного общения Верховной власти с нацией, постоянное и непосредственное участие Верховной власти в национальной жизни.

    Анализ монархической идеи (в ее самодержавном проявлении), так же, как наблюдение эпох процветания монархии, одинаково показывают, что в достижении этих различных основных целей монархия, следующая собственной идее, а не какой-либо чужой (т. е. демократической или аристократической), имеет перед собой совершенно иной путь, нежели абсолютизм или конституционализм.

    Так называемая абсолютная и конституционная монархия устремляют свое внимание исключительно на узко политическую сторону вопроса и стараются решить его различными способами устройства собственного государства. Отсюда развивается отделение государства от Церкви и усиление бюрократизма. Перед действительной монархией в ее самодержавном проявлении на первом плане выдвигается, напротив, нравственная сторона, требующая тесной связи с Церковью, а затем социальная сторона вопроса, устроение национальное, приводящее к сословности. Лишь на этих основах воздвигается уже устроение чисто государственное.


    XXXIII

    Абсолютизм и бюрократия. — Упразднение бюрократией национальной работы и социальных авторитетов. — Бюрократическое «средостение»


    Абсолютизм, совсем не сознающий своей обязанности выражать народный дух и присваивающий народную волю, естественно развивает лишь внешние средства действия монархии, которая, по его идее, берет на себя все жизненные функции нации. Имея задачу и думать, и чувствовать, и хотеть за нацию, и исполнять все необходимое для существования всех этих миллионов и десятков миллионов разрозненных человеческих существ, абсолютная монархия, естественно, устремляет все силы на развитие государственного механизма, достаточно, по ее мнению, совершенного для выполнения этой невозможной работы. Таким образом, развивается бюрократизм, одна из важнейших опасностей всякой монархии. Сам по себе бюрократизм есть идея не собственно монархическая, а абсолютистская. Но монархия, как образ правления, очень способный к сосредоточению сил, легко впадает в эту болезнь, от которой избавляется только непосредственным общением с нацией.

    Само по себе чиновничество или бюрократия — понятно, необходимы как орудие управления для какой бы то ни было Верховной власти. Оно составляет язву страны лишь в том случае, когда из орудия управления превращается в силу господствующую, ибо в этом случае губит как Верховную власть, так и нацию.

    Вредное действие бюрократии, развившейся таким образом, состоит в том, что она всю жизнь нации подводит под однообразные обязательные нормы, уничтожая, поскольку хватает сил государства, всякую свободную творческую работу нации, упраздняет в ней все самостоятельные центры жизни, следовательно, подрывает все нравственные и социальные авторитеты. Она, таким образом, деморализует нацию и вносит в нее общее омертвение. Между тем сама бюрократия никак не может заменить собой того, что убивает в нации. Служебные качества бюрократии требуют исполнительности, дисциплины, выражения и исполнения чужой мысли и исключают развитие своей. Работа личная, вдохновенная, своеобразная противоречит самым элементарным задачам бюрократии. Национальная жизнь, напротив, вся зависит от этой личной, вдохновенной и своеобразной работы, которую бюрократия в других убивает, а сама по существу дать не может. В результате нация мертвеет и деморализуется. Воспитательное значение для людей вообще, а для молодых поколений в особенности, имеют те социальные и нравственные авторитеты, которые дискредитируются бюрократией. В стране становится некого уважать, не с кого брать пример. Все становится безлично, безвольно, безыдейно. Отсюда каждый, теряя уважение к обществу, к нации, к личности, становится сам себе высшим судьей, а потому развивается уродливо. Едва ли можно сомневаться, что этот подрыв нравственных и социальных авторитетов нации был в наше время повсюду одним из могущественнейших источников развития идей нигилистических и анархических.

    Единственный авторитет, на который, по-видимому, не может распространяться упразднительное действие бюрократии, составляет власть Верховная, именем которой она сама действует. Но в действительности оказывается иное. Идея государственного абсолютизма с бюрократическим способом правления, во-первых, ставит в обязанность Верховной власти такую безмерную работу, какой она не в состоянии исполнить, и выполнение которой иногда даже противоречит высокому нравственному авторитету ее. Посему в исполнении этих бесчисленных мелочей бюрократия в действительности безусловно самостоятельна, а между тем всякая ее ошибка и всемертвящий характер ее работы падает ответственностью на Верховную власть. Это обстоятельство тем более важно, что если бюрократия может подавлять в нации положительные авторитеты, те, которые стремятся к созидательной работе, то никто не в силах помешать существованию авторитетов отрицательных, критикующих и подрывающих. Их действие, напротив, получает все удобства, так как все способное им нравственно противодействовать застывает в пассивности и унынии. При таких условиях критика, возбуждаемая господством бюрократии, неизбежно переходит на самый принцип Верховной власти, именем которой бюрократия действует.

    Между тем в то же время сама Верховная власть плотно окружается «средостением» бюрократии, отрезающей ее от нации. Положение Верховной власти в этом случае тем более затруднительно, что она даже и при желании не имеет возможности сохранить общение с нацией. Если в нации никто ничего не делает, если все за всех думает и делает чиновник, то и общение становится возможным только с ним. Какое бы ни возникло обстоятельство, спросить возможно только чиновника, ибо никто больше в стране ничего не делает и ничего не знает. Для общения нет места. Само собой, в этих строках я беру, так сказать, «идеальное», а не фактическое положение. Фактически бюрократия до такой степени развиться не может, ибо еще далеко не доходя до нее, она вызывает революционные движения. Но идея ее господства именно такова, и в истории абсолютизма мы видим повсюду, что эта идея может достигать достаточной степени развития, чтобы отрезать Монарха от нации, уничтожить между ними взаимное понимание, и, таким образом, привести к перемене образа правления.


    XXXIV

    Идея конституционная. — Представительство. — Общение власти и нации. — Земские Соборы


    Если абсолютизм уничтожает нацию, то конституционная идея, стремясь объединить Верховную власть и нацию посредством другой системы государственной организации, уничтожает монархию.

    Выше достаточно сказано о том, что идея конституционной монархии составляет отрицание монархической власти и первый шаг к ее полной замене демократией.

    Я не стану повторять того, что подробно рассматривал в другом месте[48], о фиктивности и лживости так называемого выборного народного представительства в парламентах. Парламентские депутаты выражают не волю или желания народа, а желания политиканствующего сословия. Парламентское представительство не объединяет государство с нацией, а разъединяет их как никакое другое устройство. В отношении этих несомненных фактов я могу лишь отослать читателей к указанной в примечании книжке моей.

    Но в народном представительстве, окружающем монарха, некоторые видят элемент общения Верховной власти и нации. У нас та же идея общения проявляется еще в проектах совещательных Земских Соборов. Против Земских Соборов у нас обыкновенно возражают, что они неизбежно бы выродились в настоящее время в парламент. Это возражение, мною, впрочем, совершенно разделяемое, относится чисто к практическим, временным условиям. Если рассматривать вопрос в принципе, как явление общее, то должно, наоборот, сказать, что никакие совещательные собрания, созванные, выбранные или назначенные, нимало сами по себе не противоречат монархической идее. Мало того, легко представить себе даже собрание каких-либо выборных, облеченное со стороны Верховной власти правом решения тех или иных дел или даже властью исполнительной, и все это само по себе точно так же не противно еще идее монархии. Монарх, делегирующий на тот или иной предмет свою власть главнокомандующему или генерал-губернатору, может точно так же облекать какими заблагорассудит правами и собрания. Дело не в этом, а в том, что эти собрания, каковы бы ни были их права сами по себе, как собрания ничуть не обеспечивают общения Монарха с нацией. Весь вопрос в том, каковы эти собрания, из кого они состоят. Это обстоятельство столь важно, что иной раз, может быть, знакомство с одним, никем не избранным и не назначенным человеком способно более послужить общению Монарха с нацией, нежели присутствие среди целой тысячи депутатов Земского Собора.

    Что такое общение, которое нужно Монарху? Это есть общение с национальным гением. Оно нужно для того, чтобы Верховная власть находилась в атмосфере творчества народного духа. Он проявляется иногда в деятельности чисто личной, иногда в действии установившихся издавна учреждений и организаций и в характере представляющих их лиц. Следовательно, Монарху нужны и важны люди только этого созидательного и охранительного слоя, цвет нации, ее живая сила.

    Находятся ли эти люди собранными в одной зале или нет — это вопрос второстепенный. Может случиться, что для Верховной власти понадобится видеть их в совокупности, может случиться и совершенно наоборот, но, во всяком случае, нужны именно они. Они дают общение с духом нации.

    В них Верховная власть видит и слышит не то, что говорит толпа, но то, что масса народа говорила бы, если бы умела сама в себе разобраться, умела бы найти и формулировать свою мысль. В идеях, действиях и настроениях этого цвета нации монархия имеет перед собой то, за чем следует масса, то, что ведет за собой массу к созидательной работе. Монархическая Верховная власть, вся сущность которой и вся задача состоит в представительстве самого идеала народной жизни и в направлении государственной деятельности сообразно с ним, а не со случайными криками и вечно заблуждающимися наличными желаниями толпы, имеет надобность в общении именно с этим цветом нации, с ее лучшими людьми, выразителями ее современного и исторического гения. Весь вопрос об общении сводится к средствам окружить Верховную власть этими людьми, выделить их, сделать видными, легко находимыми и доступными для власти.

    Во всяком случае, идея общения не только не имеет ничего общего с идеей представительства, но даже с ней несовместима.

    Дело в том, что идея народного представительства сама в себе содержит отрицание монархии; ибо орган народного представительства есть сама Верховная власть. В монархии это ее главное и существеннейшее свойство, долг и право. В монархии Верховная власть ищет перед собой лишь представительства частных, групповых интересов, но никак не национальных, которые представляются всецело самой Верховной властью. Если монархическая Верховная власть почему-либо не представляет национальных интересов, то, стало быть, с этого самого момента она теряет raison d’etre (смысл существования) и подлежит замене другим образом правления. А пока мы предполагаем ее в живом состоянии, она сама есть национальное представительство и никакого другого не может допустить, не заявляя тем самым, что неспособна уже исполнять функцию, для которой выдвинута нацией.

    Таким образом, в монархии может быть только вопрос о способах общения с нацией, но никак не о национальном представительстве. Эта последняя идея возникла лишь как продукт разложения монархической идеи и держится лишь благодаря чистому недоразумению.

    Она, однако, отчасти затуманивает собой даже идею славянофилов о свободе мнения «земли» с отдачей в ведение Верховной власти «воли» ее. Без всякого сомнения, свобода мнения не только не противна монархической идее, но даже логически требуется ею. Но это относится не к «земле», а к людям и группам. Нельзя, конечно, воспретить и всей «земле» в совокупности иметь какое-либо «мнение», ежели она его имеет, и это даже очень хорошо, когда она его имеет, хотя, к сожалению, бывает лишь в редких случаях. Но имеет она его или нет, органом этого национального мнения, существующего или только «потенциального», может быть и должен быть Государь, а не какое-либо иное учреждение. Разделять «мнение» и «волю», столь неразрывно связанные, вообще невозможно. Идея же монархической Верховной власти состоит сверх того вовсе не в том, чтобы выражать собственную волю монарха, основанную на мнении нации, а в том, чтобы выражать народный дух, народный идеал, то есть, как сказано, выражать то, что думала бы и хотела бы нация, если бы стояла на высоте своей собственной идеи. Если бы «земля» способна была стоять на такой высоте, то монархическое начало власти не было бы и нужно для народов. Оно нужно именно потому, что свойствами личности восполняет органический, неустранимый другими способами недостаток всякой социальной коллективности.


    XXXV

    Отношение государства к Церкви. — Вопрос об их отделении. — Невозможность этого в монархии. — Воспитательное значение Церкви. — Области ведения Церкви и государства. — Их отдельность и их союз


    По самой сущности своего принципа монархия прежде всего нуждается в правильных отношениях с Церковью.

    Нормальная установка отношений государства и Церкви имеет важность, перед которой бледнеют все другие вопросы государственно-общественных отношений. Это есть установка обязательного на почве нравственной. Это есть то, по степени достижения чего монархическая Верховная власть осуществляет свою идею господства нравственного идеала. Для монархического начала власти во всей области государственно-социальных отношений нет ничего более важного, ибо пока отношения Верховной власти к Церкви остаются хоть приблизительно правильны, монархическое начало успевает справляться даже с дезорганизацией других отраслей социальной жизни, и наоборот, с потерей этого своего жизненного нерва неизбежно лишается способности поддержать даже превосходно в других отношениях выработанный социальный строй.

    Итак, монархическое начало власти имеет перед собой в нации Церковь. Должны ли быть между ними какие-либо необходимые отношения? Современные идеи, отрезывающие государство от всего живого и органического в нации, отвечают на этот вопрос отрицательно. Теория «свободной Церкви в свободном государстве», отделение Церкви от государства не видит ничего общего между общими целями жизни человека и целями его гражданского общежития. Это было бы проявлением самой полной неразвитости, если бы не было проявлением отрицания религиозного начала жизни. У действительно сознательных сторонников отделения Церкви от государства подкладку такого стремления составляет неверие в существование Божие или, по крайней мере, в реальность воздействия Божества на людей. Стремление отделить Церковь от государства может явиться столь же основательно еще в другом случае: когда государство стремится поработить Церковь, или, наоборот, Церковь — государство. В других случаях у большинства, повторяющего фразы об отделении Церкви от государства, это есть не более как проявление самого печального состояния мыслительных способностей.

    Оба указанные случаи, когда отделение Церкви от государства приобретает разумный смысл, являются, однако, именно при неправильном состоянии государственноцерковных отношений. При нормальном состоянии Церкви и государства порабощения ни с той, ни с другой стороны быть не может. Церковь есть организация совершенно своеобразная, отличная от всех других человеческих сообществ. Как справедливо говорит профессор Н. 3аозёрский: «Церковь, в смысле юридическом, должна быть мыслима как социальный порядок параллельный, или соподчиненный, социальному порядку, называемому государством, но не подчиненный ему, и тем менее входящий в состав его»[49]. Ибо «социальный порядок Церкви аналогичен социальному порядку государства, но не только не тождествен, а и разнороден до противоположности». «Цель иерархии есть возможное уподобление Богу и соединение с Ним». Задача церковной иерархии — «направить жизнь членов Церкви соответственно высшим и нормальным требованиям духовной природы». Сфера действия церковной власти есть «духовный мир человека, человеческая душа… Возрождающая сила Церкви оказывает помощь душе в ее борьбе с греховными стремлениями». К этому назначению призвана церковная власть. Мир с его политическими, экономическими и т. д. стремлениями не ее область: здесь действует государство. Но зато никто, кроме Церкви, не имеет власти и ее области действия[50].

    Само собой разумеется, что нравственные требования отражаются и в сфере стремлений политических, экономических и т. д. Но ввиду существенной противоположности основных областей ведения Церкви и государства очевидно, что при желании им крайне легко избежать столкновений в пограничной области, тем более, что противоположность их существа не есть противоположность враждебная, а лишь выражает две различные стороны одного и того же человеческого существования, долженствующие быть гармонически связанными.

    В настоящем рассуждении было бы не место входить в канонические споры. Но, ограничиваясь политической стороной вопроса, мы должны вспомнить, что Церковь есть именно та среда, в которой воспитывается миросозерцание, указывающее человеку абсолютное господство в мире верховного нравственного начала.

    При всех других миросозерцаниях нравственное начало является элементом производным и потому подчиненным. Нет ни одного государственного деятеля, настолько безумного, чтобы не понимать необходимость известной нравственной дисциплины для самого существования общества. Но все практические правила нравственного поведения, по которым гражданин не грабит, не убивает, повинуется, когда нужно, и, когда нужно, отстаивает права своей личности, лишаются твердой основы при отсутствии религиозного чувства и религиозного миросозерцания. Они держатся тогда или на ничем не просвещаемом инстинкте, или же на основаниях соображения общественной пользы. Но инстинкт — дело непрочное у существа рассуждающего, а общественная польза — понятие условное, о котором каждый может иметь свое мнение. Если по требованию общественной пользы не следует вообще убивать, то, следовательно, по требованию общественной пользы можно иногда и убить. Все зависит от того, чего требует общественная польза. Правила нравственного поведения становятся, таким образом, условны, подчинены нашему понятию об общественной пользе. Нравственное чувство перестает быть верховным судьей, каким делается рассуждение гражданское. Нравственный идеал поэтому не может уже быть высшим. Высшим идеалом становится гражданский, условный, спорный, который каждому может представляться, как ему угодно. Чем только не способны восхищаться люди в сфере гражданских идеалов! Один становится героем и мучеником за идеал сильной власти, абсолютистское sit pro lege regis voluntas[51], другой идеализирует республиканское virtus romana (римское право), третий идеализирует одухотворенный peuple Souyerain (суверенный народ), четвертый — такие же идеалы строит из анархии, из вольных союзов людей, заключаемых и расторгаемых в какую угодно минуту. Пятый «идеализирует» социалистический по-липняк, где люди исчезают перед вбирающей их в себя силой «производства». Найти мерило для сравнительной оценки этих «идеалов» возможно только в нравственном сознании. Но если мы уже отказались от него, если мы по непостижимому омрачению духа решили подчинить нравственное чувство тем условностям, которые, наоборот, именно им только и порождаются, то мы безнадежно лишаемся мерила в оценке «гражданских идеалов», мы решительно не имеем способности сказать, почему regis voluntas (самоуправство) должно уступить место республиканскому virtus romana (римскому праву) или наоборот, и почему «идеал» анархии ниже или выше «идеала» социально-демократического полипняка? Что мы должны положить в основание «обязательного», на котором основано государственное строение? Ясная общая идея при этом исчезает, и остаются только чисто эмпирические указания опыта. Да и те, как это отчасти видно в современности, становятся неясны. Нужно ли наказывать воров и убийц или брать их на общественное содержание в больницах и приютах? Нужно ли поддерживать авторитет общественной власти или упразднять его по мере возможности? Нужно ли поддерживать авторитет родительской власти или унижать его? Все стало спорно со времени господства «гражданских идеалов».

    От хаотического состояния нравственного чувства нации страдает вообще государственная идея, ибо ставить обязательным можно лишь ясно чувствуемое и сознаваемое. Но если в таком обществе, пока оно не рухнуло совсем, все-таки сохраняется сила большинства, а следовательно, возможно государство демократическое, то монархическое начало власти при подобных условиях немыслимо. Оно требует подчинения в основе добровольного, «не за страх токмо, но и за совесть», и притом такому идеалу, который выражается лучше всего личностью, то есть идеалу не «гражданскому», а нравственному. Монархическая власть должна для этого и сама быть проникнута этим же идеалом и ему сама подчиняться. Все это совершенно несовместимо с отделением Церкви от государства.

    Хотя области действия Церкви и государства в основе совершенно различны, но и отделение их невозможно. Монархическое начало власти, имея личного носителя, легче всего дает необходимое единение, не допуская беззаконного слияния. Монарх, принадлежа к Церкви, сам ей подчиняется, несет в себе ее нравственные требования и свое государственное строение направляет в духе Церкви. Это и есть в общем решение вопроса.

    В частности он, однако, представляет несколько существенно важных подробностей, которых решение может отчасти служить указанием на то, в какой мере достигнуто личное единение Верховной власти с Церковью.

    Когда оно достигнуто не на словах, а на деле, Носитель Верховной власти разделяет основное верование Церкви относительно того, что мы в нашем житейском быте и строе подчинены воле Божией и обязаны с ней сообразоваться, что милость Божия, даруемая за усердное старание сообразоваться с волей Божией, есть лучшая охрана самого государства, об устроении которого призвана заботиться Верховная власть. В силу этого Монарх, не только как все верующие, но и в частности как Государь, не может не заботиться о том, чтобы Церковь оставалась действительно Церковью, а не превращалась в самочинное сборище, только присваивающее себе это название. А для этого Церковь должна быть такой, какой указала ей воля Божия в самом церковном учении. Все ее права, устройство, действия определяются не произвольно, а ею самой, в ее вселенском чествовании. Такую-то Церковь, самостоятельную, живую, имеющую главой своей Христа, Монарх только и может желать видеть в своей стране не только как верующий, но и как Государь. Таким образом, и по личной вере Монарха необходимо соблюдение и охрана прав Церкви, ее самостоятельное существование. Только такая Церковь есть действительная, и, стало быть, полезная с точки зрения верующего, ибо при самовольном искажении Церкви ничего нельзя ждать от Бога, кроме наказания.

    Мы здесь, таким образом, видим первую общественную организацию, живое и самостоятельное существование которой необходимо для государства. Нуждаясь в самостоятельном существовании Церкви и в то же время встречаясь с ней во многих делах, соприкасающихся с государственным строением, монархия, очевидно, должна во всех таких случаях строить государственное дело на основе, даваемой Церковью. Это единственный выход, так как ни соперничества, ни вражды, ни подчинения Церкви государству, ни обратно превращения государства в Церковь Монарх в собственных государственных интересах не может ни желать, ни допустить.

    Необходимость этого вывода становится еще яснее, если мы религиозные соображения верующего переведем на язык простого рассуждения. Действие Церкви, с рассудочной точки зрения, сводится в широком смысле к воспитанию личности.

    Церковь воспитывает народ, дает ему высшее нравственное миросозерцание, указывает цели жизни, права и обязанности личности и вырабатывает саму личность применительно к достижению этих целей жизни, исполнению обязанности и пользованию правами. Эту свою великую работу Церковь выполняет лишь в той мере, в какой остается сама собой, подчиненная своему собственному, а не какому-либо иному духу, и, наконец, имея в своем распоряжении необходимые способы действия. Все это, вместе взятое, и означает, что Церковь должна быть самостоятельной и влиятельной силой нации. Только как таковая она и может быть нужна для государства, а стало быть, государство, желая пользоваться благами, создаваемыми Церковью, вынуждено по необходимости сообразоваться с ее советами, а не пытаться переделать ее по-своему, ибо из этой попытки, при успехе ее, никакой пользы получить не может, и все усилия, направленные в эту сторону, в лучшем случае составляют даром потраченное время и средства, а в худшем, то есть в случае «успеха», грозят уничтожить самый источник нравственного бытия нации.

    Таким образом, в некоторых отношениях государственное строение приходится по необходимости основывать на той живой, самостоятельной организации народа, которую создает Церковь. Эта организация охватывает по преимуществу духовное существование народа, все то, в чем он религиозно-нравственно воспитывается, начиная от детских лет и кончая последней минутой жизни, ибо, по совершенно правильной точке зрения Церкви, вся жизнь человека есть непрерывное воспитание, не прерывающаяся никогда выработка его. Воспитательное действие Церкви проникает, таким образом, очень глубоко в национальный организм, входя в действие множества учреждений, по существу уже не церковных, а социальных, но соприкасающихся с Церковью в необходимом для них нравственном духе. Церковь посредством прихода, посредством семьи, различных общин (как монашеские и другие), школы, посредством множеств временных соединений верующих стремится нравственно очистить и освятить каждый акт жизни человека.

    Не входя в дела чисто мирские, она соприкасается с ними, стараясь сохранить в них личность христианина. Во всей этой неизмеримо громадной работе государство может лишь с благодарностью смотреть на ее усилия и свои учреждения только сообразовать с церковными. Как это делать? На это лишь некоторые указания дают каноны Церкви, но вообще вся суть вопроса не столько в формах, как в духе, в вере, в убеждении. Лишь таким живым старанием вести дела государственные по-христиански сохраняется живая идея государственно-церковных отношений. Самая же идея состоит в том, что государство не упраздняет Церкви, не отделяется от нее, не подчиняет ее себе, не старается заменить ее собой, а принимает ее как факт и в интересах собственного дела лишь привносит к самостоятельной церковной организации некоторые свои требования, строит политическое дело на нравственной основе, создаваемой Церковью, и таким образом вступает с ней в единение, не уничтожающее самостоятельности ни государства, ни Церкви. Когда государственная организация, насколько это допускается идеей Церкви, связана с организацией церковной, собственно Верховная власть совершенно естественно, даже без каких-либо особых собраний и опросов, оказывается в постоянном общении с нацией, поскольку нация организована в Церкви. Церковные деятели и авторитеты все находятся на виду в Верховной власти, даже в некотором обязательном с ней общении. Их мнения, опыт, совет всегда к ее услугам, не говоря уже о том, что высшее церковное управление, если оно устроено сколько-нибудь канонически, всегда налицо перед государством, всегда открывает ему мнение церковного авторитета.


    XXXVI

    Государство и социальный строи. — Классы и сословия. — Сословность монархического строя. — Причины этого. — Бессословность и бюрократизм


    Кроме правильного отношения к Церкви, монархическое начало власти, будучи высшим проявлением здорового состояния нации, особенно требует здорового состояния социального строя. Монархия не может действовать одними политическими комбинациями, не приводя к искажению собственной идеи. Все существеннейшие ее потребности, как общение власти с нацией, воздействие на национальную жизнь и само сохранение в нации господства нравственного идеала, удовлетворяются главнее всего соответственным состоянием социального строя. В нем монархия находит свои главные средства действия. Это всегда сознавалось монархической властью, когда она не становилась бесповоротно на точку зрения абсолютизма. Забота о социальном строе характеризует все эпохи процветания монархий, которые всегда относятся к нему крайне бережно, стараются не ломать его, а именно на нем воздвигать свои государственные построения. По этому поводу и говорят о природной сословности монархических наций. Она характеризовала и Россию. Как прекрасно выражался А. Пазухин: «Весь общественный быт Древней Руси покоился на строго сословном начале. Каждый гражданин Московского государства непременно состоял в каком-нибудь чине, принадлежал к известному сословию, обязанному отбывать то или иное идейное государственное тягло. Русский народ, распределенный на известное число государственных чинов со строгим различием в правах и обязанностях, и есть та „вся земля“, то историческое земство, к основам которого теперь взывают политические мыслители, мечтающие утвердить современный политический строй России на бессословном начале»[52]. В этих стремлениях, конечно, как справедливо доказывал Пазухин, кроется глубокое непонимание фактов. Но должно заметить, что значение социального строя для монархии, хотя и сознаваемое наиболее крупными выразителями русской государственности (как М.Н. Катков и К.Н. Леонтьев), весьма не разработано научно, принадлежит к числу темнейших вопросов политической науки, так что массе публики, к ее извинению, даже и неоткуда черпать понятия менее спутанные.

    Мы должны разобраться в этом вопросе, хотя бы и без надежды избежать ошибок, столь трудно избегаемых во всех заброшенных областях науки[53].

    Говорят о сословности монархического строя. Но что это значит? Что такое сословие? В настоящее время под сословиями понимают несколько крупных традиционных слоев нации, которые даже отчасти утратили свой прежний живой смысл. Многие даже уверены, что эти сословия отжили свое время, и что поэтому будто бы сословность вообще исчезает. С точки зрения научной, мы, однако, не можем рассматривать сословности только по немногим историческим проявлениям ее, а должны вникнуть в ее социально-политический смысл. Что такое сословие? Нация, по различию условий жизни, по многообразию ее требований, всегда распадается на слои, неодинаковые по условиям жизни, а потому представляющие известные различия и в своем быте, в своих привычках, в том, что составляет сильнейшие и слабейшие их стороны.

    Назовем эти слои классами, термином, более понятным публике[54]. Это распадение на слои не есть какое-либо «исчезающее» явление, не есть что-либо свойственное одному лишь периоду развития, а явление всегдашнее, вечное. Никогда это расслоение не было сильнее, нежели в настоящее время, когда культура значительно усложнилась в сравнении с предшествовавшими веками. Не касаясь Европы, где это еще более заметно, нежели у нас, укажу несколько образчиков из русской действительности. Мы на бумаге имеем одно крестьянское сословие. Но вникнем в действительную жизнь этого сословия и увидим, что оно давно распалось на много слоев, существенно различных. Чисто земледельческое население с примесью кустарно-промышленного труда, то есть именно историческое крестьянство, теперь охватывает лишь часть крестьянского сословия. Население горно-промышленное различается от него уже весьма существенно. Население фабрично-промышленное еще более, так что в настоящее время уже почти нет такой государственной меры, которая была бы одинаково нужна и полезна для всех слоев этого некогда единого сословия. Напротив, нередко те меры, которые выгодны для крестьянства фабричного, могут быть невыгодны для крестьянства земледельческо-кустарного. Со своей стороны, эти различные слои так называемого крестьянства уже не могут одинаковым способом служить государству, и хотя из каждого можно извлечь государственную пользу, но различными способами. Укажу точно так же на современное дворянство. То, что было историческим дворянством, то есть сословие земледельческо-служилое, ныне охватывает лишь небольшую долю дворянства, другие слои которого не имеют не только ничего общего с исторической идеей сословия, но по всем своим интересам прямо враждебны ей. Такова вся бюрократическая часть его. Здесь опять нет ни одной государственной меры, которая могла бы быть полезна всему слою, числящемуся в сословии дворянском, и разные его слои лишь совершенно различными способами могут быть полезны государству. Соединенные вместе, эти слои совершенно не способны жить единой сословной жизнью и взаимными противоречиями только подрывают ее. Далее. Класс промышленный представляется в виде купеческого и мещанского сословий, но точно так же совершенно не вмещается в них и давно расслоился более сложно. В области труда умственного давно явились резко обозначенные слои, которые даже живут совместной жизнью и невольно, а отчасти сознательно, стремятся ко внутренней организации.

    Нельзя сказать даже, чтобы эти новые слои не входили в обязательные отношения к государству, но это происходит несистематично, как бы против воли их самих и государства, не только без достаточного сознания взаимного единства, а даже со взаимными опасениями, как бы не подорвать общественной свободы, как бы не подорвать государственного авторитета… В этом-то разрыве государства и общественных слоев заключается характер современности, а вовсе не в том, чтобы исчезло расслоение общества.

    Прежде всякий социальный слой, как только он обозначался в своей отдельности и особенности, становился основой государственного строения. Он привлекался к служению государству на основании тех своих свойств, которыми мог бы быть государству полезен. С другой стороны, он, именно как слой, получал государственное о себе попечение. Его жизненные свойства получали опору в государстве. Таким-то образом «класс» — социальный слой — становился сословием. Сословие есть не что иное, как государственно признанный и в связь с государством поставленный социальный слой.

    Если теперь говорят о бессословности, то это не значит, что нация перестала расслаиваться, а значит только то, что государство не дает этому расслоению своей санкции, игнорирует его в своих политических построениях.

    Почему это происходит? Без сомнения, от ослабления общей идеи устроения, осмысливающей государственную жизнь, помогающей государству быстро и удачно угадывать свой долг в отношении явлений национальной жизни. Старое государство повсюду связывало себя с жизнью нации. Организация общественная поэтому становилась орудием организации государственной под единым объединяющим началом Верховной власти. Абсолютистская идея разобщила государство и общество. При своей претензии вобрать нацию в себя новое государство в действительности стало лишь вне нации. Перестав составлять две неразрывно связанные стороны одной и той же национальной жизни, государство и общество приходят даже к антагонизму, завершенному ныне уже появлением идеи анархической. Эта идея бессословности государства в обществе все сильнее расслаивающемся принадлежит к числу больших опасностей современной жизни. Она не только ослабляет государство, но без сомнения допускает общественное расслоение доходить до ненормальности, болезненности. Последствие мы уже видим в том, что ныне уже классовые интересы становятся живее и упорнее, нежели не только государственные, но даже национальные.

    Между тем любопытно отметить, что сама идея бессословности явилась не вследствие уничтожения расслоения нации, а, напротив, как идея еще нового слоя ее — слоя бюрократического и политического, который, устраняя нацию от непосредственной связи с государством, взял на себя функцию представительства государства перед нацией и нации перед государством. Это то самое «средостение», на которое и у нас немало жаловались. Однако же в идее монархии лежит именно непосредственная связь с нацией. Пока в нации жив монархический дух, она всегда смотрит на всякие помехи этому как на злоупотребление, всегда стремится «дойти до самого царя», в котором точно так же встречает стремление быть в личном, непосредственном общении со своим народом.


    XXXVII

    Задачи осведомления и общения власти и народа. — Значение сословности


    Задачи осведомления и общения с нацией достигаются для Верховной власти тем легче, чем долее находятся на виду все наиболее деятельные силы и люди нации, а это опять лучше всего там, где энергичнее и свободнее происходит группировка нации на слои, корпорации, общества, в центре которых сами собой обозначаются наиболее способные и типичные выразители национальной работы. Находить и видеть их для Верховной власти всего легче и удобнее тогда, когда она соприкасается с этими группами на самом деле управления страной. Это же, в свою очередь, достижимо именно при идее сословного государства, то есть когда естественно образующиеся национальные слои становятся сословиями, обращаются на государственную службу теми своими сторонами, которые к этому пригодны. Само собой ясно, что не один земледельческий или землевладельческий слои способны служить государству и получать сословный характер, а всякий крупный слой народный. В старину умели обращать на государственную службу даже бродяг и разбойников-казаков. Если этого не делается с новыми слоями, то не по непригодности их к такой роли, а по ослаблению самой устроительной идеи. Но по внутреннему смыслу своего принципа монархическая власть стремится именно к такой постройке государства.

    Государство, «государственный союз», есть лишь завершение, а не упразднение национального. Государство лишь связывает воедино, проводит до общего центра нити национальной работы. В этом вся его роль и значение. Если нет национальной работы — не из чего создавать и государство. Наоборот, чем оживленнее национальная жизнь и национальное расслоение, тем необходимее государство как обязательная, объединительная организация. Его исходными пунктами поэтому являются естественно сами национальные слои, которые, во-первых, своей работой указывают, в чем потребна обязательность, во-вторых, в своих центральных пунктах являются готовой служебной силой для государства. Лишь там, где кончается эта слоевая организация, необходимо создание организации чиновнической, но там, где есть живой национальный слой, пригодный для государственной работы, излишне создавать другой, искусственный, который, не будучи необходим, даже делается вреден, потому что является конкурентом национального слоя и невольно подавляет его.

    Естественно видеть, что начало власти, выражающее самый дух нации, особенно охотно ищет свои государственные орудия там, где они создаются национальной же работой. Оно дает этим слоям сословный характер, обращает их на службу государству и лишь промежутки между ними заполняет искусственной бюрократической организацией. При этом государственная организация на многих пунктах является неразрывно связанной с нацией, и из сословной службы черпает лучший персонал даже для службы бюрократической. Таким образом, получается наиболее дешевая, наиболее национальная государственная организация, наиболее способная сознательно исполнять предначертания Верховной власти, проникнутой тем же национальным духом. С другой стороны, эта государственная организация наименее способна превращаться в то опасное бюрократическое «средостение», которое отделяет Верховную власть от народа почти с той же силой, как парламентарное «средостение» профессиональных политиканов.

    Таким образом, для единоличной власти необходим развитой социальный строй. Он составляет естественное дополнение монархии, и даже ее необходимое условие точно так же, как сама монархия, является естественным дополнением развитого социального строя, настоящим «увенчанием здания» его.


    XXXVIII

    Аристократический и демократический элементы в монархическом управлении


    Построение государства на самых национальных слоях, на данных, создаваемых социальным строем, имеет своим дальнейшим последствием возможность удобной комбинации в управлении элементов аристократического и демократического.

    Известно из истории всех процветающих монархий, как охотно монархическая власть допускает оба эти элемента в управление, как ищет их, стараясь даже создавать их. Только абсолютистская идея изменяет этому правилу, стараясь, наоборот, устранить отовсюду массу народа попечением чиновника и администрации и уничтожить аристократию в пышном бездействии куртизанства. В нашей истории не обошлось и без влияния абсолютистской идеи. Но, вообще говоря, как правило, все низшее управление у нас целые века было пропитано и доселе остается пропитанным демократическим элементом, тогда как высшее столь же сильно опиралось на элемент аристократический.

    Внутренние причины этого совершенно понятны. Низшее управление есть конкретное приложение идей, вырабатывающихся в высшем. Масса же народа всегда бессильная в предвидении последствий всякой общей идеи, есть, однако, лучший судья последствий ее совершившегося конкретного применения. Приносит ли принятая мера облегчение или ухудшение — суждение об этом массы есть результат непосредственного ощущения, которое вернее всего, конечно, у того, кто испытывает принятую меру на самом себе. Демократический элемент, столь ничтожный в роли Верховной власти, мало способен и в роли высшего управления. Но он имеет свои незаменимые достоинства в деле управления низшего.

    Нельзя не заметить при этом, что характеристической чертой этого привлечения демократии к управлению является при господстве монархии то, что демократия допускается к управлению все-таки не в состоянии толпы, а в состоянии организованных групп. Демократия при этом по возможности аристократизируется. Ее выразителями являются «лучшие люди», представители социальных групп, а не простого численного большинства. Сверх того, никогда монархическое начало не остается при этом и без своих непосредственных агентов в виде контроля управления и принятия мер принуждения к действительному исполнению закона.

    Подобно тому, как элементы массы народа обычно участвуют в низшем управлении, в управлении высшем столь же обычно присутствие аристократии. Как демократия снизу, так и аристократия сверху не допускаются до узурпации правительственных органов. Мы знаем и у себя в истории эпохи жестокой борьбы с аристократическим элементом, выходящим из рамок естественных при монархическом начале. Но, обеспечив государство от этой опасности, монархия обычно строит высшие органы управления по преимуществу из аристократических элементов. При этом достигаются действительно очень важные выгоды, так как аристократия, вообще говоря, при сколько-нибудь нормальном состоянии представляет наиболее зрелую политическую и социальную мысль страны, ее опыт, ее традицию. Во многих отношениях она незаменима в области высшего управления, так как, вообще говоря, никакая личная гениальность не представляет стольких гарантий для государственной разумности меры, как традиционный опыт, представляющий собой гений прошлого, освобожденный от всяких личных увлечений.

    Такая система управления может считаться естественной при монархической Верховной власти. По степени сохранения народа и монархического начала в здоровом состоянии политический строй монархий обыкновенно представляет различные комбинации в смысле обрисованной выше схемы. Без сомнения, по внутренней потребности в такой системе управления монархическая Верховная власть всегда так заботится о поддержании социального строя, необходимого для нее. В этом монархия резко отличается от демократий, правительство которых обыкновенно самым равнодушным образом относится к социальной дезорганизации. Это понятно, ибо никакая социальная дезорганизация не уничтожает народ как численную массу, как толпу, а следовательно, не подрывает демократической Верховной власти, а даже наоборот, скорее обеспечивает ее. Чем более организован народ в социальном смысле, тем более ограничивается сила простого численного большинства личными и групповыми авторитетами. Для монархии, напротив, эта внутренняя организация, заставляющая авторитет численной силы стушевываться перед авторитетами нравственными, составляет наиболее удобную почву действия.


    XXXIX

    Право и свобода. — Их оттенки при различных основах Верховной власти. — Демократическое построение обязанности на основе права


    Предшествующие главы показывают, что способы действия различных начал Верховной власти в достижении общей цели этой власти неодинаковы. Но наблюдение показывает также, что это различие простирается гораздо глубже, давая очень не одинаковые оттенки понятиям свободы, права, обязанности и государственной жизни.

    Нам необходимо остановиться несколько на этих различиях, неизбежно отзывающихся на правовых отношениях вообще.

    Выше было замечено, что государство вообще является высшей охраной права и свободы. Это совершенно понятно. Государство устанавливает обязательные нормы гражданской жизни, а следовательно, ограничивает свободу каждого, но этим самым ограничивает возможность каждого стеснять свободу другого и, стало быть, в этих размерах обеспечивает ее для каждого. Так устанавливается, если мы припомним выражение Б. Чичерина, разумная свобода, сообразованная с задачей не мешать чужой свободе.

    Государство в этом случае является охраной свободы личности не только в отношении других личностей, но и в отношении общества. Как член общества, каждый человек живет в одной или нескольких его группах, внутри которых имеет свои права, но точно так же испытывает известное подчинение. Это подчинение — семейное, корпоративное, сословное могло бы переходить необходимые границы и доходить даже до подавления личности, если бы государство не ставило для него рамки, сообразованные не с одними целями данной группы или сословия, но целями совокупной национальной жизни. Такая охрана личности от посягательств общественных групп особенно важна для свободы, и только с ней воспитательное значение общественной среды, сохраняя все свои ценные стороны, утрачивает опасные, способные подавлять личность. Государство в этом отношении, как и в других, является необходимой достройкой общественной организации.

    Таково же его значение относительно прав личности. Собственно говоря, право только в государстве и получает вполне выясненную формулировку и точное обозначение.

    Говоря о свободе и праве, мы входим, однако, в область, где многие принятые взгляды далеко не согласуются с тем освещением вопроса и с теми поправками, которые были бы необходимо привнесены при научной разработке монархического начала Верховной власти. Дальнейшее рассуждение, недостаточное, без сомнения, для разрешения вопроса, стоящего перед наукой, достаточно, однако, кажется, для доказательства его существования.

    Что такое право? Оно обыкновенно тесно сливается с понятием о свободе политической и гражданской. Право понимается как юридическая формулировка тех полномочий, которые личность имеет в государстве и обществе для пользования своей свободой. Обязанности, формулируемые законом, наоборот, выражают, по этому мнению, все, чем личность жертвует в своей свободе в пользу общества для получения в остальной части свободы правовой ее охраны.

    Под этим лежит, очевидно, в сознательном или скрытом состоянии та идея, что личность, сама по себе, мыслимая вне общества, есть некоторое абсолютно свободное существо, в обществе же встречает уничтожение своей свободы; установление прав и обязанностей является разрешением этого противоречия личности и общества.

    Критика этой точки зрения создала бы особую обширную тему, которая слишком далеко отвлекла бы нас от вопроса о собственно монархическом начале власти. Но рассмотрение монархического начала власти в его отношении к праву и свободе приводит к заключению, что в теоретическом определении этих понятий может лежать и некоторая совсем иная основная точка зрения.

    Согласно с приведенным взглядом, право как выражение свободы есть основной элемент; обязанность же как общественное ограничение свободы — элемент производный. Нет права без обязанности, нет обязанности без права: это положение более или менее признано. Но строится ли право на обязанности или, наоборот, обязанность на праве, существует ли право как последствие обязанности или обязанность как последствие права?

    Это вопрос далеко не праздный. Конечно, государство исторически возникает, во всяком случае, в такое время, когда нет личности вне общества и когда, стало быть, обязанность и право уже связаны неразрывно. Но работа нашего духа сообразуется не с исторической эволюцией фактов, а с их внутренним смыслом. Личность могла фактически никогда не существовать вне общества. Договора между личностью и обществом как исторического конституционного акта могло никогда не быть. Но дело в том, что личность как прежде, так и теперь непрерывно сознает себя существующей не только в обществе, но и вне его; личность теперь, как и всегда, каждую минуту заключает в своем сознании договор с обществом, то одобряя свои отношения к обществу и общества к себе, то возмущаясь против них и пытаясь их изменить[55]. Это есть тоже факт психологический и исторический, под влиянием которого создается и изменяется юридическое право. Таким образом, в нашем политическом творчестве вопрос об отношении права к обязанности имеет совершенно реальное значение, и от того или иного его решения в нашем сознании государство и общество строятся совершенно неодинаковым образом.

    Вот на этом пункте мы и замечаем существенное различие в идее монархической и демократической.

    Когда в государственном сознании нации господствует демократическая идея, Верховной властью является масса, народ, сила численная, количественная. Личность сознает, что она в обществе имеет известные выгоды и подчиняется обществу не только по необходимости, а даже добровольно. Но все-таки она подчиняется народу как некоторой внешней силе, подчиняется не своей собственной идее, а идее чужой, за которую стоит в государстве народ, хотя бы личность с ней и была бы совершенно не согласна. Здесь государственная обязанность принимается как уступка некоторой необходимой силе, хотя бы незловредной, но все-таки чужой. Уступка эта делается для сохранения той доли своей свободы, которая окажется возможной, а следовательно, охотное согласие принять обязанность обусловливается в личности тем, сколько за это дадут прав. Таким образом, в сознании личности ее право является основой, ее обязанность лишь последствием.

    Из такого отношения права к обязанности вытекает другое важное последствие, а именно столь характерное для демократий стремление к общему равенству. Идея равенства при демократической государственности является совершенно необходимо и неустранимо.

    И в самих демократиях только самые глупые люди могут не понимать, что люди в действительности ни в чем не равны.

    Но дело не в том. Основой права для личности при демократической Верховной власти является стремление сохранить свою свободу. Как способность к свободе, так и напряженность стремления к ней совершенно не одинаковы. Но никакого объективного мерила для этого чисто субъективного стремления нет у демократической Верховной власти, которая есть власть не разума, не какого-либо нравственного идеала, а только силы численной. Для такой Верховной власти все отдельные личности являются только единицей счисления, а потому совершенно равными. У всех них основой обязанности является стремление к охране свободы. Велико оно или мало, но оно есть у всех, и если на нем строится право, то в юридической формулировке, за отсутствием объективного мерила, можно остановиться только на признании его у всех одинаковым. По крайней мере, для государства оно одинаково у всех, ибо все только на основании этого своего стремления соглашаются принимать обязанности. Таким образом, права всех признаются равными, а так как обязанности истекают из права, то и обязанности могут быть лишь одинаковыми.

    Потому государственная идея демократии постоянно, с древности до новейших времен, неудержимо становится идеей не столько охраны прав и свободы, как идеей уравнения прав и обязанностей. Действительное неравенство людей по их способностям, по их общественной роли, по их стремлению к свободе — все это стирается перед юридической идеей уравнения, которая при достаточном развитии начинает делаться даже явно несправедливой и притеснительной, так как ее средние доли прав и обязанностей решительно не соответствуют фактическому состоянию способностей, заслуг и общественной роли людей. Мильтиад объявляется заслуживающим изгнания только потому, что превысил среднюю степень «справедливости»[56], а на рассвете современной демократии раздалось заявление, что ученые не нужны для республики и что «наука аристократична».

    На этой ступени развития демократическая идея уже является гибельной для общества, и уравнительная тенденция демократической Верховной власти находит поправки только в сопротивлении элементов аристократической и единоличной власти, упорно воскресающих в области управления, где они, по-видимому, неистребимы. По крайней мере, история, если не ошибаюсь, не представляет примеров демократии, успевшей совершенно заглушить в управлении элементы единовластия и аристократии, порождаемые социальным строем вопреки тенденциям строя государственного. Чаще встречаются примеры того, что эта опасная тенденция демократической Верховной власти вызывает попытки переворота для водворения на ее место монархии или аристократии.


    XL

    Монархическая установка права на основе обязанности


    Распределение прав и обязанностей в государствах монархических уже на первый взгляд ясно представляет гораздо более сложную картину. Права политические особенно не одинаковы, разница есть даже и в гражданских. В первое же воскресение монархической идеи при Наполеоне I, несмотря на сильнейшее влияние уравнительной идеи революции является признание неравенства, так что старые якобинцы упрекали императора «в восстановлении всего, за уничтожение чего они проливали кровь». Сознание фактического неравенства людей и стремление с ним сообразоваться в правовых отношениях кажется нераздельным с самой идеей монархии.

    Анализируя внутренний смысл права, выдвигаемого монархиями, приходится остановиться на мысли, что при монархической идее Верховной власти право истекает из обязанности, совершенно обратно тому, как замечается в демократиях. Исключение представляется лишь в правовых построениях абсолютизма, который, подобно демократии, также стремится к всеобщей уравнительности. Но мы уже замечали внутреннее родство идей абсолютизма и демократии. Концепция Верховной власти у них совершенно одинаковая, и разница сводится к пониманию не существа власти Верховной, а лишь ее носителя (depositair’a — хранителя). Существо власти одно и то же, а носителем ее считается в одном случае король, в другом — масса народа. Но абсолютизм и есть компромисс между демократией и монархией, внутреннее падение монархии при сохранении ее внешней формы.

    В чисто монархической идее правовое построение, напротив, показывает, что право строится ею на обязанности. Если мы вспомним хотя бы вышеприведенные представления о государственной власти, создавшие Верховную власть России, то мы, кажется, поймем, что идея права и не могла складываться иным путем при том типично монархическом миросозерцании, которое господствовало у нас.

    Прежде всего, Верховная власть не являлась противопоставлением личности, не была для нее властью какой-то посторонней силы, а являлась властью собственного нравственного идеала личности. Конкретный Носитель Верховной власти являлся облеченным ею от самого Бога, и притом как обязанностью. В отношении такой власти не могло являться никаких опасений, по существу, не могло быть никакого договора, никакой охраны своих прав, ибо Верховная власть сама по себе являлась высшим выражением попечения Бога о мирских интересах людей, выражая собой то, что одинаково принадлежало и личности, и нации, их общий нравственный идеал. Это была власть правды, а не силы. От правды себя не защищают, а, напротив, в ней видят свою защиту.

    В самой Верховной власти право истекало уже из обязанности, из миссии ее. Только для исполнения этой миссии, для возможности исполнять обусловленные ею обязанности Верховная власть получила свои права и не от людей, а от Бога. Не людям, стало быть, принадлежало определение границ этих прав. Нравственно же религиозная идея, разделяемая нацией, и выражавшая, по ее вере, Волю Божию, ограничивала права Царя не правами подданных, а только их обязанностями высшей категории, а именно: обязанностями их в отношении Бога. Никаких других прав подданных в отношении Царской власти не знает эта идея, кроме тех, которые даются нашими обязанностями в отношении Бога. Повиновение Верховной власти кончается только там, где она требует неповиновения Богу, то есть, другими словами, где она сама нарушает свою обязанность. Как у власти, так и у подданных право в основе определяется обязанностью.

    С этой точки зрения, право есть только формула условий, необходимых для исполнения обязанности.

    Такая основная правовая идея должна была затем отразиться во всем дальнейшем развитии права, в устроении социальном и государственном. Различие этого типа власти, основываемой на нравственном идеале, от власти, основываемой на демократическом факте силы, очень резко.

    Что такое, например, patria potestas[57] (отечество)? Это сила — огромная, неприкосновенная, но только сила, и она-то составляет право. Наоборот, отческая власть по православному миросозерцанию основана исключительно на обязанности лица, указываемой нравственно религиозным идеалом. Это право, освящаемое силой Божественной, но мотивированное необходимостью исполнять обязанность и только для исполнения ее данное.

    Каковы наши личные права при столкновении с другими людьми? С точки зрения религиозно-нравственного миросозерцания, в сущности, никакие. Мы имеем обязанности. Они указаны очень подробно. Прав же мы в отношении один другого никаких не имеем, и если они являются, то лишь как последствие обязанности других людей относительно нас. Я требую не своего права, а исполнения в отношении меня чужой обязанности. Если я в чем-либо должен не уступить, то опять именно должен; я охраняю не свое право, а исполняю обязанность. Эта точка зрения общая, основная. Право является лишь последствием обязанности и результатом взаимных обязанностей. Когда эта религиозно-нравственная точка зрения создает, наконец, идею Верховной власти, то через нее переходит естественно и в строение права политического и гражданского. Верховная власть, сама построенная на обязанности и не имеющая других ограничений, кроме обязанностей, налагает ту же печать на государство. Вследствие того во всем правовом строении должно явиться стремление не к уравнительности, не к одинаковости, а к справедливости, к соответственности прав с обязанностями, что мы и действительно замечаем как типичную черту монархически создаваемых юридических отношений.


    XLI

    Контроль подданных. — Ошибочность идеи Блюнчли. — Истинное место контроля. — Основа права на обязанности


    Применение принципа справедливости к установке права, а тем более к его приложению на практике, без сомнения, составляет задачу более сложную и трудную, чем применение принципа уравнительности. Поэтому в монархии власть для уверенности в успешном осуществлении своих задач даже более, нежели в республике, нуждается в том, чтобы существовал контроль нации. Здесь мы приходим к очень важному вопросу государственного права. Этот контроль нации в государственном праве выдвигается иногда даже как самая основа народной свободы. На рассмотрении этой идеи должно остановиться подробнее.

    Блюнчли, очевидно, совершает ошибку, когда говорит о контроле подданных над Верховной властью. Контроль подданных над Верховной властью мыслим нравственно и в таком смысле существует везде. Цель его есть, однако, лишь удостоверение нации в том, существует или не существует в ней Верховная власть, то есть остается ли она верна своей идее. Но никакой юридический контроль над Верховной властью невозможен и по существу есть абсурд. Так, например, в самой развитой республике гражданин, коль скоро удостоверяется, что принятая мера есть действительное выражение демократической Верховной власти, принужден смолкнуть юридически, если бы даже мера представляла собой верх нелепости. Можно апеллировать к самому же народу, говорить, писать, стараться его переубедить, но и только. Немыслимо иметь никаких учреждений, которые могли бы отменить решение Верховной власти, ибо это составляло бы создание на ее место некоторой иной Верховной власти. Итак, контроль над действиями собственно Верховной власти мыслим лишь нравственно. А затем всякая мера Верховной власти ео ipso (этим самым), то есть потому, что есть мера Верховной власти, юридически законна и, следовательно, никакому дальнейшему контролю юридически не подлежит.

    Но, отбросив идею контроля над Верховной властью, нельзя не признать, что в принципе, выдвигаемом Блюнчли, есть нечто совершенно верное.

    Блюнчли старается ввести элемент свободы в самую классификацию государственных форм. Кроме образа правления, говорит он, характер государства определяется правом подданных, и на этом основании он делит государства на несвободные, полусвободные и свободные. К первым причисляются государства, в которых не существует контроля подданных над действиями власти; полусвободные суть все, в которых контроль допускается для меньшинства, а свободные — в которых контроль принадлежит всему народу.

    Эта задача — обеспечить существование контроля со стороны подданных — совершенно реальна и настоятельна, если речь идет о контроле действий правительственного механизма, то есть относится к области управления (а не к самой Верховной власти). Достижение ее, однако, не при всех формах Верховной власти устанавливается одинаково: это опять такой пункт, который нынешним государственным правом совсем не разработан, а между тем он существенно важен.

    Условия, необходимые для существования такого контроля со стороны тех, кто испытывает на себе применение мер, то есть подданных, состоят в следующем. Необходима легкость сравнения того, что есть, с тем, что должно быть. Это достигается установкой закона, определяющего, что должно быть, и рядом условий, облегчающих осведомление подданных о применении закона. В числе этих последних условий находятся все способы, которыми достигается осведомление общества с положением государственных дел, — гласность отправления их, доступность суждения о них устного и печатного и т. п. По прямому смыслу монархического принципа подданные несомненно должны иметь в этом отношении ряд прав. Славянофильская школа была совершенно права, когда усматривала в Древней Руси существование свободы мнения и суждения и признавала ее принадлежностью нашей монархической идеи. Но все эти права подданных, определяемые с точки зрения монархической идеи, должны складываться совершенно иначе, чем по идее демократической. Это уже, мне кажется, славянофилами совершенно не сознавалось. С точки зрения демократизма, это суть права прирожденные, неотменимые. Они принадлежат личности не потому, что ей даны государством, а потому, что личность в своем договоре с государством ими не поступалась. При идее монархической во всем, что касается государства, такие права даны и могут быть отменены. Эти права — наблюдения над действием управления, суждения о нем устного и печатного — собственно как права даны Верховной властью для исполнения обязанности подданных помогать ей в ее трудах на их благо. Такая обязанность, вытекающая из самого смысла монархической власти, ясно сознавалась у нас с древнейших времен в тех требованиях, которые цари предъявляли всем без исключения подданным.

    Это не одно требование повиновения, но принципиального содействия. Оно выражено в присяге на верность Государю, обязательно приносимой не тем, кто этого хочет, а именно по обязанности подданного. Присягают, во-первых, в верности и повиновении. Но каждый сверх того обязуется клятвенно: по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять все права и преимущества, принадлежащие Самодержавию, силе и власти Государя. Но и это еще не все: обязуются способствовать всему, что может касаться верной службе Государю и государственной пользе. Обязуются не только благовременно объявлять обо всем, что может принести вред, убыток и ущерб интересам Государя, но все это «всякими мерами отвращать и не допущать тщатися». Здесь подданный, повинующийся — и гражданин, деятельный участник не разделяются, а непрерывно сливаются. Присяга прямо объясняет, что именно «таким образом» поступать значит «вести себя и поступать как верному Его Императорского Величества подданному благопристойно есть и надлежит». Именно в том, таким ли образом поступал подданный, он даст ответ «перед Богом и Его судом страшным».

    Так гласит это замечательное произведение Петра, произведение, в котором он был вдохновлен уже не теориями Гуго Гроция, не Гоббсом, а чисто Царским проникновением в дух своего принципа власти.

    Итак, подданный монархической власти, как гениально выразился М.Н. Катков, имеет больше, чем политические права, он имеет политические обязанности. Выражение это освещает истинно молнией дух Самодержавной власти. Подданный имеет политические обязанности и для исполнения их облекается правами.

    Ясно отсюда, что его права не могут иметь такого характера, как демократические. Если подданный имеет право присутствовать на судебном заседании, то никак не для устройства из этого спектакля, не для развлечения. Гражданин демократической республики имеет право пойти в судебное заседание совершенно так же, как идет в трактир или цирк. Никаких обязанностей на него это не налагает, кроме разве обязанности не чересчур громко шуметь, чтобы его «свобода» не стесняла «свободы» судей в разбирательстве дела. По смыслу нашего права, публика может присутствовать на заседании, но только с той же серьезностью, с тем же вниманием к происходящему, как сами судьи, сами присяжные. Ибо публика допущена в зал тоже для исполнения обязанности, хотя и иной, чем обязанности судей или присяжных.

    То же самое можно сказать относительно свободы слова и печати. Она составляет право, но всецело обусловленное обязанностью. Правда, что печать, как и многие другие явления, служит также примером противоречий, создаваемых нашей малой сознательностью и чрезмерной подражательностью. Не будучи собственным созданием русской жизни (по крайней мере, в сколько-нибудь развитом виде, ибо в зачаточных формах были и у нас), все отрасли публицистики явились к нам в своих европейских формах, то есть с идеей свободы в основании и с обязанностями, намечаемыми лишь вторичным порядком. Публицистика у нас почти не испытала воздействия русской идеи, но зато печать у нас и доселе остается каким-то странным учреждением, скорее терпимым, нежели занимающим необходимое место в государственной жизни. Лишь в виде чисто личного отношения Государей к деятелям печатного слова проявлялась русская идея. Так, известно отношение Императора Николая Павловича к Пушкину, Гоголю, Островскому, причем у последних Государь, между прочим, оценивал прямо общественную идею. В настоящее время Высочайший указ 13 января 1895 года[58] впервые ввел как принцип, что посвящение дарований и усиленных трудов на поприще науки, словесности и повременной печати — есть служение Государю и отечеству. Без сомнения, приложение этого принципа требует еще большой разработки, но очевидно, что он уже вводит и в область свободы печати ту самую идею обязанности, которая характеризует русское понятие права повсюду, где оно сколько-нибудь «национализировалось», срослось с основными требованиями русского миросозерцания. Последствий можно предвидеть очень много. Очевидно, поскольку печать является орудием контроля нации над действиями управления, она ставится идеей обязанности в иное положение, нежели при идее свободы.

    Право, рассуждая теоретически, здесь становится еще тверже, то есть оно должно быть тверже, оно менее отрицаемо, нежели при идее свободы, подлежит меньшим ограничениям, нежели при идее свободы, нарушение его труднее, ибо задевает не только частный интерес, но и государственный. Но зато установка этого права более сложна и связана с очень хорошо развитым социальным строем. Это общая черта такой идеи права. Что касается самой практики права (насколько оно соприкасается с общественным контролем управления), то она тесно связана с правом подданных апелляции к Верховной власти. В нашей истории бывало злоупотребление этим правом со стороны подданных чаще, чем отказ в нем со стороны власти. Здесь известны весьма резкие отступления от собственной идеи, как при том же Петре I, и еще более во времена крепостного права, чрезвычайно сильно испытавшего влияние европейских феодальных идей. В общей сложности, однако, право апелляции к Верховной власти очень твердо держалось в нашей истории, и притом отчасти именно как необходимое дополнение обязанности служения Государю.

    Кроме всего, чем поддерживается частный контроль подданных над ходом управления, монархическая идея дает особенно могущественные средства общественному контролю в самом способе организации управления на основах социального строя. Управление этим способом приближается к нации так близко, становится так доступно наблюдению и оценке, как этого нельзя достигнуть никакими другими средствами.


    XLII

    Свобода. — Самоуправление. — Свобода личности


    Из предыдущего изложения видно, что способы осуществления и охраны свободы с точки зрения монархического начала представляются иными, чем при начале демократическом.

    Вообще тот ряд условий, которые необходимы для существования в данном обществе свободы, распадается на две категории. Нужна, во-первых, свобода личности, во-вторых, свобода общественная. Свобода как в том, так и в другом случае состоит в возможности жить и действовать беспрепятственно, сообразно своей индивидуальности и задачам.

    Верховная власть абсолютизма, как и демократия, создает в этом отношении противоположность между государством и обществом и различает управление государственное, с одной стороны, и самоуправление общественное с другой. Предполагается, что эти силы взаимно ограничивающие, то есть чем развитее «государство», тем уже «самоуправление», и наоборот. Чистая монархическая идея едва ли совместима с такими разделениями.

    Рассматриваемое со стороны общества все государство есть не что иное, как окончательно довершенная организация национального самоуправления. Здесь нет противопоставления, есть лишь дополнение. Понятие о какой-то специальной охране общественной свободы здесь не может даже возникать, ибо все государства есть не что иное, как организация общественной свободы. Разделение между обществом и государством, а следовательно, потребность охраны общества от государства и обратно возникает лишь в такой степени, в какой организация управления противна монархической идее или несовершенно ее осуществляет.

    Когда появляются между государством и обществом такие ненормальные ощущения взаимного отчуждения, это верный знак, что бюрократия заняла несоответственно широкое место в управлении, вытесняя общество из государства и таким образом препятствуя Верховной власти находить государственно действующие силы в самой социальной организации нации. Но само по себе самоуправление, то есть предоставление Верховной властью общественным группам возможности непосредственно заведывать делами в пределах их компетенции, прямо вытекает из монархической идеи.

    О свободе личности уже упомянуто отчасти в предшествовавшей главе. Само собой разумеется, мы рассматриваем лишь логику принципа. С этой точки зрения несомненно, что свобода личности в политическом отношении определяется не ее свободой участвовать в государственном устроении, ибо устроение государства принадлежит только Верховной власти. Но Верховная власть по самой идее своей не только допускает, а даже обязывает каждого по мере возможности ей в этом служить. Отсюда являются права, охраняющие свободу личности в отправлении ее обязанностей. Так как эти обязанности отправляются личностью по свободному усмотрению, то, конечно, они не могут быть подробно формулированы и предусмотрены в частностях. Посему есть целая категория прав, так сказать, суммарных, общедоступных, которыми пользуются по своему усмотрению. Такова свобода совести, слова, печати. Но если они общедоступны, то это не значит, чтобы они были бесконтрольны и неотъемлемы. Выше их носится нравственная обязанность, для исполнения которой дается право. Если же обязанность нарушается, то право может быть отнято или ограничено во всем, где данная свобода вторгается в жизнь государственную. Политические права, по идее монархической власти, не могут быть поэтому ни равномерны, ни безусловны. Они по мере практической возможности складываются пропорционально и условно применительно к желанию и способности личности действительно выполнить ту обязанность, во имя которой дается право.

    Но если политические вольности личности не единообразны и не равномерны, то в своих высших проявлениях они могут далеко превосходить ту среднюю степень, которую демократическое начало допускает для всех, а переходить которую не позволяет никому. Что касается средних размеров, они сообразуются при монархическом начале как выразителе народного духа не столько с каким-либо отвлеченным принципом, как с правами и обычаями в сфере общественной; а в сфере религиозной — с учением Церкви[59], так что более всего определяются развитостью самого общества.


    XLIII

    Консерватизм и прогресс — Различные свойства различных основ власти


    Мы видим, таким образом, что единоличная Верховная власть во всем строении государственном действует на несколько иных началах, нежели демократическая. Она охраняет и свободу, и право, но в совершенно ином построении, которое, однако, дает и свободе, и праву более прочные основания. То же самое должно заметить о так называемом прогрессе.

    В настоящее время демократическая идея связывается с понятием о прогрессе, которому будто бы наиболее способствует. В другой книжке («Борьба века») мне приходилось более подробно рассматривать нереальность этого модного понятия и доказывать, что отвлеченные понятия прогресса и консерватизма в действительности должны быть заменены понятием жизнедеятельности, их совмещающей. Это здоровое состояние находит свое лучшее орудие именно в монархии, почему мы и видим постоянно, что величайшие страницы истории почти всегда тесно связаны с именами великих монархов.

    Аристократия в качестве носителя Верховной власти имеет тенденцию неподвижности, консерватизма. Демократия, получая Верховную власть, приносит в нее все свойства ума толпы — подвижность, легкомыслие, увлечение, склонность следовать «по линии наименьшего сопротивления». Человеческая сознательность в направлении дел здесь сводится к своему минимуму. Переменчивость движения легко возрастает от того, что умами толпы и принимается за «прогресс». С этим «прогрессом» демократии успевают наилучше поставленные до них дела расстраивать на сотню или две лет. Монархическое начало, избегая обеих крайностей, в наибольшей степени привносит в ведение дел страны качество уравновешенного ума личности.

    Нужно ли упоминать о способности монархии к преобразовательной деятельности? Этими примерами полна история, и в частности история России. У нас монархия явилась об руку с коренным преобразованием удельной системы. По объединении страны та же Верховная власть со времен первых царей (и особенно с Иоанна Грозного) почувствовала необходимость поднятия русского просвещения, причем ни единого раза не уклонилась от такой миссии, постоянно стоя об руку даже не со средней массой, а с наиболее выдающимися слоями деятелей русской культуры. Петровская деятельность в этом направлении отличается неукротимой страстностью революций, и если Россия при этом осталась на своих исторических устоях, то исключительно лишь потому, что этот нетерпеливый культурный переворот производился все-таки Царем, который мог ломать все, но не свою власть, помимо даже его воли лишь возраставшую среди окружающих обломков. Да и в ломке этой большей частью нельзя обвинять преобразователя, желание которого состояло не в ломке, а в том, чтобы, наоборот, «собрать разрушенные храмины».

    Реформаторское время Александра II можно упрекать в чем угодно, но только не в смелости преобразований, причем нельзя не заметить, что и упреки все-таки приходится

    делать более всего русскому обществу. Нельзя сомневаться, что при состоянии умов большинства, воспитанного идеями XIX века, реформа 19 февраля[60] была бы началом полной революции, если бы Верховная власть России не находилась все-таки в руках монарха, тогда как при этом условии ряд реформ, хотя большей частью с очень плохо выдержанным основным принципом, тем не менее освободил Россию от больших зол, не создав при этом другого непоправимого зла.

    Не должно забывать, сверх того, что никакая Верховная власть не может дать более разумности, чем можно отыскать в стране. Верховная власть может вызывать к деятельности имеющиеся силы, может способствовать их возрастанию, но если их нет и когда их нет, заменить их отсутствия сама собой не может. Из ничего только Бог может создавать нечто. Если количество умных сил страны выразить числом 100, то величайший успех и заслуга власти состоит в том, что она дает разумного действия на сумму 100 единиц. Требовать, чтобы их оказалось 1000 в такую минуту, когда их имеется только 100, значило бы по лучшей оценке фантазировать.

    Возвратимся, однако, к вопросу. Помимо всяких исторических примеров само собой ясно, что Государь не может иметь ничего против полезных преобразований. Напротив, все интересы его, все нравственные побуждения, все честолюбие даже скорее способны привести к исканию улучшений, к ускорению роста страны. Вообще увлечение преобразованиями даже более свойственно личности, чем увлечение неподвижным status quo. Но при этом в монархии также особенно сильно свойство сохранять нацию все-таки на ее историческом пути развития. В этом смысле охранительная способность монархического начала весьма своеобразна.

    Оно получает при этом вид даже как будто совершенно самостоятельной силы, независимой от содержания сил нации. В действительности это явление лишь кажущееся.

    Народ под влиянием стихийной заразительности массовых движений, под действием подражательности, увлечения, бессознательной гипнотизации чужой нервностью весьма способен сходить временно с исторического пути развития, хотя именно в таком состоянии менее всего способен к какому-либо разумному преобразованию. В этих случаях монархическая власть легче всякой другой может становиться поперек дороги увлечению и переламывать общий поток. Почему это? Дело в том, что Монарх представляет дух народа. По династическому характеру и нравственной ответственности носитель монархической власти в эти эпохи общего увлечения является силой, наиболее способной противостоять случайному течению, а этим его пример, его голос пробуждают в нации ее природное историческое содержание и возбуждают таким образом стремление к верности историческим основам. Монархическое начало, таким образом, является орудием, помогающим нации не впадать в застой, но и не забывать основ своего развития, то есть именно оставаться в состоянии жизнедеятельности, здорового развития своих сил и обдуманного приспособления к новым условиям. Консерватизм и прогрессивность наиболее уравновешены в этом начале власти. Ни демократическое, ни аристократическое начало не могут даже приблизительно заменить монархию в обеспечении стране правильной и спокойной эволюции. Как во всем остальном, различные начала Верховной власти не одинаково направляют жизнь страны, но, как в других случаях, монархическое начало и в отношении движения страны вперед представляет орудие наиболее тонкое и надежное.


    XLIV

    Универсальность и совершенство Верховной власти. — Сравнительные свойства монархии. — Ее возможное будущее


    Сторонники «современного» парламентарного государства любят указывать на будто бы «универсальность» и «совершенство» этого строя. Такие утверждения, в сущности, не имеют никакого ясного смысла. В отношении всех основных начал Верховной власти можно сказать, что они универсальны, то есть при известных условиях пригодны для каждой нации и столетия; но точно так же нет ни одного начала власти, которое было бы пригодно при всех условиях. В этом последнем смысле никакой «универсальности» в них не может быть. Если же «универсальность» измерять исторической мерой, то монархия, наиболее часто встречаемая у наибольшего числа наций при наиболее разнообразных условиях, конечно, по преимуществу заслуживает названия формы универсальной.

    Что же касается совершенства, то в рассуждении о нем может быть две точки зрения. Во-первых, совершенной может быть называема такая конкретная форма власти, которая наиболее разумно осуществляет свой собственный принцип. В этом смысле могут быть одинаково совершенны и монархии, и республики. Но во-вторых, совершенство форм власти мы можем измерять еще тем, насколько каждая из них удовлетворяет запросам наиболее высокой общественности. В этом смысле, конечно, наиболее совершенным должно быть признано монархическое начало.

    Значение государства состоит в том, что оно дает место сознательному человеческому творчеству в широких пределах национального или даже (в идеале) всемирного союза. Но это творчество имеет своим источником силы частные, которые тем более деятельны, чем более верны каждая сама себе, своему основному принципу. Общее творчество, стало быть, тем более широко, чем свободнее и сложнее творчество частных сил. Государство поэтому совершенно тем более, чем более оно допускает в общем творчестве существование и действие сил частных, составляющих нацию или человечество, если оно когда-либо дорастет до такого единства. Более совершенным принципом Верховной власти является тот, который в наибольшей степени допускает в коллективном единстве существование и жизнедеятельность сил частных.

    С этой стороны монархия в идее имеет все преимущества перед демократией и аристократией.

    Монархия основана на Верховной власти идеального объединяющего принципа. Но Верховная власть идеального объединяющего принципа не исключает, а даже требует действия частных подчиненных принципов. Наоборот, другие принципы Верховной власти имеют естественное стремление исключать действие других. Демократия, основанная на Верховной власти количественной силы, по существу, враждебна влиянию нравственной силы как в ее аристократических формах, так и формах единоличного влияния. Существование всякой нравственной силы само по себе подрывает значение силы численной. Демократия поэтому тяжело ложится на внутреннем творчестве нации. Монархическое Самодержавие свободно от такой тенденции. Оно, конечно, не допускает преобладания численной силы над нравственной, но, подчиняя значение большинства господству идеала, самим большинством разделяемого, Монархическое Самодержавие не уничтожает значения этого большинства, а только отнимает у него возможность быть тормозом развития целого общества. Таким образом, государство при монархической Верховной власти наилучше обеспечивает качественную сторону коллективного творчества.

    Но Самодержавная Монархия наилучше обеспечивает также и количественное коллективное творчество, ибо особенно способно к объединению больших и разнородных масс. Один из недостатков демократии состоит в том, что чистое проявление народного самодержавия физически возможно только в государствах очень малых. Теперь вошло в моду делать упреки Руссо за то, что он будто бы проектировал республики в 10 тысяч человек. Руссо ничего такого не проектировал[61], а совершенно правильно указывает только, что в сущности совершенная демократия возможна лишь в небольших общинах. Это, безусловно, верная мысль. Самодержавие народа способно сохранить непрерывность и постоянство действия Верховной власти лишь при самых микроскопических размерах государства. Как только государство перерастает эти пределы, самодержавие народа должно прибегать к суррогатам: представительству или диктатуре. Но представительство есть уже искажение народного самодержавия, ибо не выражает той народной воли, которая существует в действительности (то есть духа народа), но задается невозможной задачей выражать такую народную волю, какой совсем не существует на свете, и в результате создает правительство, отрезанное от народа, то есть, стало быть, лишает Верховную власть (самодержавного народа) участия в управлении; это же управление всецело отдает в руки правящего сословия политиканов, составленного крайне плохо и об интересах собственно нации не заботящегося[62].

    Что касается диктатуры, то, будучи учреждением высоко целесообразным для отдельных чрезвычайных мер (в каковых случаях она одинаково практикуется и монархией), диктатура не может дать постоянного правительства иначе как в форме узурпации, упраздняющей все достоинства всех форм Верховной власти и соединяющей все их недостатки.

    В то время, как демократия только искажаясь может охватывать более значительные территории и более многочисленные нации, монархия, напротив, черпает лишь новые силы от расширения области своего владычества. Чем больше эта область, чем сложнее проявляющиеся в ней силы частного творчества, тем более растет и уясняется объединяющий их идеал, который в слишком малом и однообразном государстве остается как бы дремлющим и не сознающим своего содержания. Пределы расширению Империи под властью Монархического Самодержавия устанавливаются только человеческой способностью иметь общие высшие идеалы.

    Что касается аристократии, то в отношении количественного национального творчества она еще слабее демократии.

    Давая и количественно, и качественно более возможности развития нации, для обеспечения которого и возникает государство, монархии в такой же степени превосходят демократию в установлении прочности и единства правления. Ибо единства народной воли почти никогда не существует, а потому Верховная власть в демократическом государстве, как правило, имеет те недостатки (шаткость, переменчивость, неосведомленность, капризы, слабости), которые в Единоличном Самодержавии являются лишь как исключение. Единство воли в отдельной личности столь же нормально, как редко и исключительно в массе народа. В организации самого управления Монарх точно так же свободно и безопасно пользуется гораздо большим числом природных сил общества, чем демократия. В общей сложности можно сказать, что Верховная власть в лице Монарха даже в средних своих образцах действует более разумно и твердо, чем демократия высоких образцов.

    При этих очевидных преимуществах монархии немудрено, что она составляла до сих пор как бы естественную норму государственной жизни человечества. В истории чаще всего мы встречаем именно ее, и величайшие эпохи национального творчества в большинстве случаев отмечаются именами монархов. Современные демократии (во Франции, в Америке) обещают изменить ход истории, но уж слишком плохо исполняют обещание. Все более, напротив, становится вероятным предположение, что и современные запросы народов не будут на самом деле удовлетворены, пока не дорастут до того идеального состояния, при котором способна будет и во Франции, и в Америке явиться монархия и совершить то, что неспособны сделать их демократии.

    Трудность возникновения и поддержания монархии зависит лишь от того, что она требует присутствия в нации живого и общеразделяемого нравственного идеала. Если бы нации никогда его не теряли, человечество, быть может, не знало бы иной формы Верховной власти. Но в исторической действительности мы видим и борьбу, и смену этих идеалов, и крайнее их помутнение, а это уже все условия, при которых монархическое начало или совсем невозможно, или неспособно развернуться во всем доступном ему совершенстве.

    Будущее монархического принципа в современных культурных странах определяется, без сомнения, тем, какое окончательное направление возобладает в миросозерцании культурного мира. В этом общем процессе выработки миросозерцания свою значительную роль может иметь политическая наука. Если ее усилия направятся на серьезное, действительно научное наблюдение основных форм власти, монархическое начало, по всей вероятности, будет наукой снова выдвинуто как орудие спасения и развития современной культуры, подобно тому, как это уже было в античном мире после такого же периода господства демократической идеи.


    НАЦИОНАЛЬНАЯ РЕФОРМА

    РУКОВОДЯЩИЕ ИДЕИ РУССКОЙ ЖИЗНИ


    Дух нации рождает руководящие идеи ее жизни, которые мы должны знать, понимать и ими руководствоваться.

    Народ далеко не всегда и не во всем сознает эти руководящие идеи, подобно тому, как человек далеко не всегда понимает свой характер. Бывает, что народ, особенно под влиянием ошибок руководящей образованной части своей, не только забывает те руководящие идеи, которые вытекают из его природы, но даже начинает воображать себя совсем иным, что он есть по природе. Это — моменты смут и расстройств, которые могут быть даже роковыми. В эти моменты сознательный гражданин и государственный человек должны еще внимательнее вдумываться в те руководящие национальные идеи, которые хотя и покинуты в данную минуту народом, но единственно способны вывести его на торный путь развития. Эти исторические руководящие идеи нужно особенно старательно напоминать народу в моменты заблуждений его сознания. В политике государственный человек должен в такие минуты особенно тщательно опираться именно на эти идеи — с полной уверенностью, что народ, всегда слабый в отвлеченной мысли, в конкретной мере лучше уловит то, что действительно соответствует его характеру, его внутренним эмоциям, и даст сознательно, или даже бессознательно, поддержку именно тем руководящим идеям, которые по наружности кажутся совсем затертыми смутой.

    Следование историческим руководящим идеям означает для народа быть самим собой, не воображать себя чем-нибудь другим, и в жизни социальной и государственной устраиваться по своему характеру, сообразно со своими качествами и свойствами. Это и есть величайшая мудрость политики.

    Голос мудрости гласит человеку: «Познай самого себя». Тот же голос говорит гражданину: познай свой народ, устраивай его жизнь сообразно его свойствам. Тогда народ будет силен, здоров, крепок, и все его отношения внутренние могут слагаться сильно и крепко, — тогда он сделается могучей силой и в отношении других племен и государств, получит притягательную силу для других, более слабых племен, получит силу и для занятия достойного места в международной жизни.

    Покидая же следование историческим руководящим идеям, политика становится безыдейной, слабой, расстраивает жизнь народа и превращает его в жалкую игрушку внутренних соперничеств и в легкую добычу врагов и соперников внешних.

    Эту первую обязанность гражданина, государственного человека и всего народа Московские Ведомости старались напоминать постоянно в своей публицистике.


    Восстановление гегемонии Русского народа


    Со времен М.Н. Каткова основные принципы Московских Ведомостей было принято выражать старой формулой: «Православие, Самодержавие и Народность».

    Как по личной вере, так и по теоретическим убеждениям, я считаю религию необходимой основой здорового существования личности и общества; христианство же, в чистейшем виде выражаемое Православием, одно способно присоединять нас к истинной религиозной жизни. В своих сочинениях (особливо в «Монархической государственности»[63]) я подробно обосновываю свое убеждение в том, что Монархическое Самодержавие есть высший политический принцип, способный, при правильном построении, дать народу наиболее блага, порядка, благосостояния и свободы. Мне приходилось не менее ясно высказываться и относительно значения национальности, на которой единственно способны прочно воздвигаться общества и государства и которая одна порождает в нас идеи общечеловеческие.

    Но исповедание общих принципов и даже борьба за них не исчерпывают задач серьезного общественно-политического органа печати. Московские Ведомости — не боевой партийный листок, но по своим традициям является органом исторического национального направления, которое, вытекая из глубины духа народа, не может не охватывать всех проявлений и потребностей его жизни. Служение всей полноте национальной жизни составляет обязанность такого органа печати. Участие в осуществлении всего необходимого для потребностей нации есть задача общественно-политического органа печати.

    Невозможно было бы в кратких словах набросать ту сложную программу, которая открывается перед газетой, говорящей себе: «Я — орган русской национальной мысли, и никакие ее запросы мне не чужды». Лишь для обрисовки общего духа деятельности, которая открывается, по убеждению моему, перед публицистом в условиях нашего времени, отмечу некоторые главнейшие пункты.

    Конечно, недостаточно произносить слово «православие», а нужно непрерывно работать над тем, чтобы Православие и Церковь Православная оставались действительно животворящим элементом существования Русского народа. Мы переживаем теперь страшный натиск противоправославных стремлений, успех которых зависит не только от их собственной силы, а также от запущенности условий живого и энергичного действия Православия. Московские Ведомости будут поэтому постоянно стремиться поддерживать права Православной Церкви, необходимые для ее положения и значения в Русском государстве, охранять ее авторитет и вместе с тем содействовать тому, чтобы Церковь и внутри себя самой развивала оживленную деятельную силу, в единодушии иерархии, священства и мирян.

    В области политической для нас после революционного потрясения всех основ национальной жизни более чем когда-либо является необходимым «предостерегать и оборонять» все «к высокому Его Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества», как гласит присяга. Существование государственного авторитета, необходимого теперь в высокой степени, существеннейше от этого зависит. Этого требует благо Русского народа. Но и в этом отношении политический разум требует не одних слов, а действия, сообразного с целью, не подрывающего ее. Наши современные учреждения, недостатки которых мне приходилось столько раз указывать, нуждаются в многочисленных исправлениях, но для этого недостаточно простого отрицания, а требуется вдумчивая и серьезная работа. Нужно знать, куда идешь, нужно соображать условия, чтобы достигнуть лучшего, а не попасть в еще худшее положение.

    Вообще, для нашего народа теперь требуется не метаться в нервных порывах, а разбудить свой трезвый, практический разум, которым он создал свое могучее государство.

    Восстановление потрясенной гегемонии Русского народа в Империи, его историческими усилиями созданной, составляет теперь жгучую потребность времени. Но для этого нужно прежде всего быть достойным высокой ответственной роли, нужно быть духовно сильным и хотеть своего права. Без этого бумажные права не помогут. Между тем кто не вспомнит с горечью, до какой позорной степени у нас способно было в это время падать даже простое самолюбие и элементарнейшее чувство любви к отечеству? Не восставши из такого праха, не воспрянув душой, — что может значить, что может сделать какой бы то ни было народ?

    Таким образом, пред всеми нами развертывается обширная область трудов и усилий по пробуждению национального сознания, достоинства и силы. Воскресение родины и успешное служение своим идеалам требует непрерывного созидания и поддержания всего того, что необходимо для их реального существования. Без разумной подготовки почвы не вырастет никакой злак и не принесет пышного плода.

    В этой области открывается ряд существеннейших задач. Наука, просвещение, культура составляют такие условия, без которых невозможно ни сознательное развитие государственных учреждений, ни служение Церкви в сложных обстоятельствах современности, воздвигающих против нее борьбу; невоз — можно без этого и правильное социальное устроение. Наука, просвещение и культура должны быть носителями знамени русских идеалов.

    Они должны осветить перед народом и государственными деятелями те общие законы гражданственности, по которым национальная жизнь не способна развиваться и крепнуть без правильной внутренней организации народных слоев и их разумно поставленной связи с государственными учреждениями. Отсюда вытекают многоразличные задачи самоуправления и представительства народных мнений, нужд и пожеланий… Наша современная жизнь полна вражды и борьбы из-за этих принципов. Но насколько разрушительно неправильное их применение, настолько же необходимы они в правильном построении для жизни нации и крепости государства, особенно монархического.

    Нельзя забывать и потребности материального существования народа. Они теперь так жгучи, так настоятельны, что в чисто практическом отношении их можно назвать чуть не первенствующими. Для современной России совершенно необходимо ублагоустроить быт фабрично-заводских рабочих и крестьянство в области земледельческого труда. Особенно отстали мы в области рабочего вопроса, который доселе у нас даже не изучен сколько-нибудь сносно. Между тем чем расстроеннее быт рабочих, чем менее обеспечено их материальное существование, тем привольнее разгуливает социалистическая пропаганда, уже доводившая Россию до таких «последних слов» революции, как всеобщая забастовка. Социализм угрожает всему миру гибелью культуры. Но для того, чтобы не давать хода заблуждениям, надо же делать что-нибудь реальное для улучшения жизни рабочих, надо помочь им стать сознательными и преданными гражданами Русского государства…

    О сложностях крестьянского вопроса, который потребует еще столько усилий, излишне распространяться. Это всем понятно. Но зато проходится настоятельно подчеркнуть то обстоятельство, что все частные сословно-классовые материальные нужды требуют поднятия на должную высоту всей нашей национальной экономики. Нам необходимо во что бы то ни стало повысить свое производство и поднять производительность русского труда. Без этого никакими реформами не поможешь ни крестьянину, ни рабочему. Страна бедная, с относительно ничтожной производительностью, не способна и вообще быть достойным орудием мировой жизни. На почве же национальной экономики пред нами во всю высоту поднимается значение класса предпринимательского, торговопромышленного — с одной стороны, и дворянства как главного представителя земледельческого капитала. Не подрывать способность дворянства к исполнению его экономической роли в области сельскохозяйственного производства, но повышать ее, не вгонять торгово-промышленный класс в легкую область спекуляции, а всемерно направлять в дело повышения производства, — это необходимые задачи разумной экономической политики. Интересы труда и капитала постоянно требуют ее внимания и согласования.

    В общей сложности социально-политическое устроение развертывается перед нами в той сложности взаимодействия частей, какая характеризует все органические явления. Нужен крестьянин, нужен и дворянин. Нужен рабочий, нужен и предприниматель. Все они нужны для взаимных интересов и для всей нации. Сознание этой истины теперь со всех сторон подрывается ложными теориями и разгулом классового эгоизма, наполняя нашу родину междоусобиями борьбы классов. С этой болезнью приходится бороться всей силой убеждения и государственно-устроительного воздействия. Для всех разумных сил нации теперь нужно самым настойчивым образом, словом и делом, поддерживать сознание того коренного факта, что лишь стройное сочетание национальных сил в их совместной жизни дает основу общего блага, недостижимого борьбой классового эгоизма. Эта задача особенно лежит на обязанностях нашего дворянства как традиционного носителя государственных принципов, как сословия, значение которого основывается именно на этом.

    Во всяком случае, идея гармоничного сочетания интересов сословий и классов составит одну из основных частей проповеди Московских Ведомостей.

    На этом я и остановлюсь в своем кратком наброске нашей программы. Не стану касаться международного положения России как природной посредницы между Западом и Востоком, являющейся на Западе поддержкой православных и славянских народностей, а на Востоке способной получать силу и значение лишь своей национальной культурой, наиболее понятной и сродной народам Востока.

    Мне приходится спуститься с этих высот политики для скромного вопроса о непосредственных условиях действия Московских Ведомостей в настоящее время.

    Я принимаю руководительство газетой в эпоху тяжелую и смутную, когда потрясаются все наши исторические основы и страна раздирается борьбой партий. Нужно сразу определить пред читателями наше отношение к этим партиям.

    По основным принципам нашим ясно, что все партии, так или иначе отрицающие и подрывающие русские национальные, исторические устои, могут встретить с нашей стороны только противодействие.

    Это не означает вражды и ненависти в том смысле, какой проявляется у них самих во взаимных отношениях, как только они перестают объединяться совместной борьбой против национальной России. Напротив, мы рассчитываем всегда сохранить и в отношении их полную справедливость. Наш взгляд таков. Помимо ошибочности идей этих партий, их взаимная борьба нам представляется безысходной и ведет Россию не к созданию чего-нибудь стройного нового, а к постепенному распадению всех сил страны, заражаемой и деморализуемой их борьбой. Происходящая у нас междоусобица может быть прекращена только могучим подъемом национальной идеи. Задача органа печати, имеющего это своей целью, нам представляется особенно высокой и благородной именно потому, что она создает залог примирения. Лишь утверждаясь на твердых исторических основах, Россия способна получить такую силу, чтобы, обуздывая разрушительную революцию, иметь возможность дать удовлетворение тем зачаткам справедливых требований, которые частично заключаются и в программах этих партий. Нельзя не признать, что в прошлом проявлялось недостаточное внимание к этим потребностям, небрежение которыми и послужило на пользу революции, взявшей их под свое покровительство.

    Переходя к партиям национальным, монархическим, должен сказать, что Московские Ведомости не будут органом ни одной из них. Для связывания газеты принадлежностью к какой-либо организации, хотя бы исходящей из тех же принципов, как и мы, я не вижу никаких оснований. Орган национального направления нравственно принадлежит всем русским, разделяющим веру в исторические основы своей родины, и в задачах связи со всеми пробуждающимися элементами газета для плодотворности своей работы должна быть свободна от тех уз, которые неизбежно налагались бы принадлежностью к каким-либо частным партиям и организациям. Пользы же от такой принадлежности я не вижу никакой. Монархические, русские, православные партии, корпорации, кружки и организации — все нам одинаково близки нравственно, поскольку они верно служат нашим общим идеалам. Я надеюсь, что своей самостоятельной свободной работой Московские Ведомости будут более полезны и для всех них, и для объединения разрозненных патриотических сил России в достижении ее возрождения для новой великой жизни.

    Являясь, таким образом, вполне независимым органом печати, Московские Ведомости сохранят свойственное этому положение и в отношении правительственной власти. Мы чужды всякой предвзятости. Наша газета не есть оппозиционный орган, и когда мероприятия правительства, по убеждению и совести нашей, требуют этого, — мы будем их поддерживать всей силой. Во всех же тех случаях, когда, по нашему мнению — правильному или ошибочному, правительственная политика становится на путь, не соответствующий интересам нации и государства, мы отнесемся к ней с такой же искренней критикой. Таково нормальное отношение национального органа к правительству своей страны. В другое время об этом не стоило бы и упоминать, но в наши времена партийности и предвзятости — едва ли излишне.

    Таковы мои общие представления о пути Московских Ведомостей в предстоящем служении Церкви, Царю и Отечеству под руководительством, возложенным на меня совокупностью обстоятельств.

    Да поможет Бог новой редакции в трудном деле и даст правильное разумение национальных потребностей настоящего времени. Надеюсь также на благожелательное содействие всех сторонников основных начал, которым будут служить Московские Ведомости.


    Град Божий


    В давние времена, во времена величайших бедствий разлагавшегося Рима, блаженный Августин, защищая истину христианства, развивал мысль о том, что наряду с отживающим и погибающим от своего разврата «градом диавола», в который превратился Рим, есть светлый и живой «град Божий», в котором обитает христианское население империи. Он доказывал, что бедствия, карающие Рим, минуют христиан, которые силой Божией живут счастливо и спокойно даже среди разорений варваров.

    Среди бедствий и нестроений современной России, столь часто напоминающей «град диавола», также существует «град Божий», Высшей силой охраняемый в душевном мире и спокойствии даже при самых ожесточенных нападениях обитателей «града диавольского».

    Эти уголки «града Божия» каждый православный знает в своих приходах, в своих иноческих обителях; он их встречает среди случайной толпы не знающих друг друга паломников, среди духовных детей всем известных наставников; находит уголки «града Божия» в своей семье и вообще всюду, где верят в Бога, чтут Его и стараются жить по Его, а не по своей воле. Волны житейского моря, воздвигаемого бурей напастей, обрушиваются со всех сторон на островки «града Божия», многое разоряют, многих грубо оскорбляют не только в моменты каких-нибудь «освободительных движений», а иной раз еще и похуже — в моменты торжества порядка. Однако не погибают уголки и островки «града Божия», их обитатели не остаются без поддержки, не умирают с голода, и даже среди напастей чувствуют себя во много раз счастливее, чем их враги и разорители, выходцы «града диавола».

    И вот среди хаоса мнений, среди вавилонского смешения идей и языков современной России для всех, еще надеющихся на возрождение родины, главнейшим делом должно быть теперь охранение нашего «града Божия». Что бы ни случилось с Россией, он не исчезнет, как не исчез при разрушении Древнего Рима. Но страшна судьба страны, когда обитатели «града Божия», как некогда блаженный Августин, принуждены сказать себе, что все вокруг развертывающееся есть уже не родина их, а «град диавола», с которым их связывают разве только условия материальной жизни да холодные узы юридического строя. Пусть не постигнет нас это бедствие, ибо в нем — смерть государства.

    Родники жизни этической находятся только в «граде Божием». Ими некогда воспользовалась для своего спасения древняя Византия и этим протянула жизнь «ромеев»[64] еще на тысячу лет. Этими родниками воспользовались молодые тогда нации и основали могучие государства и пышные цивилизации. Мы не должны допустить, чтобы теперь наше родное государство отвернулось от этих родников и загубило себя в духовном бесплодии «града диавола». А для этого мы должны всеми силами охранять уголки и островки «града Божия», у нас процветающие среди духовного истощения окружающего мира.

    Пусть не покажутся наши слова непонятными. Те, которые пользуются указываемыми нами родниками жизни, без объяснений поймут нас. Те, которые еще остаются хоть немножко христианами, и даже те, которые имели несчастие утратить живую веру, пусть расспросят знающих, пусть побывают в наших оазисах, обителях истинных иноков, побывают у наших святынь, приглядятся к нашим домашним и общественным праздникам этим святыням, и тогда они поймут нас, увидят, что не фразы говорим мы, а указываем действительные источники утешения и духовной жизни, причастность к которым делает человека свободным при каком угодно порабощении со стороны «града диавола». Они поймут, какое бедствие готовят России все, разъединяющие нашу гражданскую жизнь с жизнью «града Божия», и какие необоримые силы могли бы влиться в духовно истощаемую Россию с того момента, когда русские граждане и правители земли решатся снова искать союза с этим источником нравственной жизни и высоты личности.

    Бедствия России и ее развращение начались с того, что некогда живой союз стал постепенно превращаться в пустую форму, и даже хуже — стал поддерживаться только из желания подчинить государству свободный «град Божий». Это предприятие — фантастическое, потому что нравственный элемент выше и сильнее юридического. Право юридическое само делается сильно только тогда, когда подчиняется праву нравственному, Божественному. Пытаясь подчинить себе Церковь, государство только отбрасывает от себя всю ее живую силу, которая единственно полезна для него.

    И вот с этого подчинения, собственно говоря лишь мечтательного, ибо оно состояло в подчинении лишь внешности, а вело к разрыву союза с самой сущностью «града Божия», — с этого и началось падение России. С возвращения ее к нравственному подчинению государственного закона праву Божественному только и может начаться снова возрождение русского разума, русской мощи, русской доблести, русской исторической миссии.

    И мы не должны терять надежды, что еще способна к этому Россия, а в ожидании — наша задача, как для своей собственной души, так и для блага родины и родного государства, — охранять в себе и вокруг себя святость жизни «града Божия», как бы ни мешали этому ложные шаги нынешней гражданственности, временно, нужно надеяться, у нас возобладавшей.


    Царь и народ


    Еще недавно Москва оживленно готовилась к торжественной встрече своего Государя в самой колыбели Его великого царства. Скорбное событие — кончина старейшего Члена

    Царской Фамилии[65] — заставило переменить прежние предположения, и москвичам суждено лишь издали видеть проезд Государя Императора. Надежду на свидание пришлось отложить снова на более счастливое будущее.

    В нынешнем году, однако, если не нам, то другим, более удачливым областям Русского царства Господь привел встречать Государя Императора чаще обычного, и повсюду эти моменты непосредственного общения Царя с народом были полны такого же глубокого содержания, как это было бы в Москве, если бы непредвиденные обстоятельства не изменили предположенного распределения времени Государя Императора.

    Вторая половина 1909 года отмечена была обилием этих минут непосредственного общения. Особенно памятна встреча Царя и народа на полях Полтавских. Повсюду одинаково заявляло о себе народное сердце. В глубине Украйны, во имя которой фабрикуется преемниками Мазепы «украиньска самостiйность», в Севастополе, омраченном воспоминаниями «потемкинцев»[66] и лейтенантов шмидтов, Русский Царь мог одинаково видеть, что Его верный Русский народ — малорусской и великорусской ветви — остается всей душой с Ним, Самодержавным Царем своим, а не с мазепами, гершуни, шмидтами и прочими разрушителями Русского отечества. «Самодержавие Мое останется таким же, как было встарь», — сказал однажды[67]народу Государь Император. Русский народ со своей стороны всегда и повсюду, когда только его голос не искажается врагами Царя, свидетельствует, что и он в своих отношениях к Царю остается таким же, как был встарь.

    Мы произносим эти слова, не забывая ничего из тяжкого пережитого и переживаемого нами времени. Мы знаем — и кто же этого не знает? — что бесчисленными язвами духовной проказы покрыт наш несчастный многострадальный народ. Но мы говорим, что он в глубине своего падения не перестал быть самим собой. За настоящую эпоху он более, чем в самые блестящие времена, доказал, что остается таким, как был встарь, что, изменяя Богу, Царю и заветам родины, он не в состоянии жить, и если может жить, то только с Богом, Царем и преданиями отцов своих. Он может погибнуть, но неспособен сделаться ничем иным, как тем, чем был встарь, и если Господом суждено нам воскреснуть, то мы воскреснем только в старом, извечном союзе с Богом, Царем и заветами родины.

    Есть основы души народной, и они неизменны, несмотря на различие обстановки. Государственно-народное творчество возможно и плодотворно лишь тогда, когда зиждется на этой основе, а не на случайных, проходящих помрачениях или опьянениях. Да и различие внешней обстановки не изменяет необходимости твердо держаться на тех же основах. При всякой обстановке народ должен иметь возможность действовать во всю мощь доступной ему силы, и государство должно иметь возможность воззвать к народному воодушевлению, доверию, самоотвержению. Все это в народе вызывается только теми силами, которые созданы им исторически, или — точнее — теми, с которыми он вместе возрос, сложился и окреп.

    Не всякий призывный голос народ слышит и понимает, а лишь тот, который ему извечно свой. Народ не произвольно дает свое доверие Царю. Не около всякого, произвольно выбираемого центра народ может сплачиваться, а только около естественного центра своего сплочения, к которому его тянет самая душа его.

    Этим центром является для нас и теперь, как было прежде, Царь Русский. Каких бы правителей для нас ни создавали, будь то министры или всенародные собрания, они не получат для нас авторитета, если им не облекает их тот же Царь, какого Русский народ исстари признавал единственным источником авторитета. Все это факты, которые в настоящее время, после всего пережитого, для чуткого и наблюдательного человека стали еще более несомненны, чем были прежде.

    Нет у нас спасения, нет великого всенародного действия, если во главе не стоит народный Царь Самодержец, слитый с народом в общей вере.

    Теперь, когда пред нашим отечеством открывается такое широкое поле устроения, долженствующего воздвигнуть нацию из руин, когда предпринято создание народного представительства, глубокая земельная реформа, когда ждут устроения рабочие массы, требуется твердое местное устроение, по окраинам страны необходимо восстановление господства России над разбушевавшимися инородцами, на границах же наших должна стать грозой вооруженная сила, — в это ответственное время, способное быть началом великой жизни или жалкой погибели, нам нужен наш Царь Самодержавный, Верховный, Богом, а не людьми поставленный, только Богом, а не людьми ограничиваемый Повелитель сплоченного стомиллионного Русского народа. Всюду нужен Его взор, Его властное, решающее слово, всюду нужен Он как центр сплочения народного, как Вождь, за Которым пойдут, вокруг Которого положат жизнь миллионы. Пусть скажет слово Царь, и соберется земля Русская на внешнего врага, на Собор Церковный, для восстановления благочиния и охраны прав Православия, соберется земля Русская и в местном строе, и в представительных собраниях. Но все то, где нет Царя, в чем нет Его Самодержавия, Его властного слова, — не пойдет у нас, все выйдет без этого слабо, уродливо, пригодно только на радость наших врагов, а не на славу, свободу и благосостояние Русского народа.

    Так было встарь, так остается и теперь. За последние годы у нас многое разрушали и пытались перестраивать и устраивать… И, конечно, обветшалое нужно отбросить, недостающее нужно построить. Но одно при этом должно помнить: не обветшало Царское Самодержавие, а остается, как встарь, главной пружиной всякого здорового и прочного дела на Руси. Все, что выходит у нас безуспешно, слабо и фальшиво, появляется лишь тогда, когда строители забывают эту альфу и омегу нашей государственности.

    Но жив народ, жив и Царь. Царь видел это везде, где встречался с народом Своим. Не устоят разделяющие их преграды, окрепнет же только то, что утверждает в настоящее время Православное Русское царство с твердо поставленной Церковью Православной, с господством Русского народа, объединенного единой властью Самодержавного Царя.


    Национальный пророк интеллигенции


    Исполняется 30 лет с тех пор, как 28 января 1881 года Россия потеряла одного из гениальнейших и своеобразнейших своих писателей — Федора Михайловича Достоевского. И теперь еще найдутся люди, помнящие день его похорон, соединивший вокруг гроба почившего самое удивительное разнообразие «интеллигентных» почитателей. В аристократически-консервативных сферах столицы тогда ходила фраза, что тут происходит la revue generale du nihilisme[68].

    Эта фраза скользила по самой поверхностной стороне явления. Но действительно, на похоронах Достоевского можно было встретить немало лиц, обычно заносимых в общую рубрику «нигилистов». Отрицатели, революционеры воздавали последнюю дань уважения тому самому человеку, который неутомимо и страстно боролся со всеми проявлениями отрицания и революции. Шедшие за гробом провожали прах человека, в котором чувствовали нечто свое, им свойственное, их представляющее. А между тем где та их программа, которой бы он не отвергал, где то из самых дорогих для них убеждений, которое бы он не критиковал со всей силой своего художественного таланта, со всей страстностью своей мысли?

    Почивший был для них не просто противник, но даже некоторым образом «изменник». Он когда-то принадлежал к кругам крайней социалистической интеллигенции, судился по политическому делу Петрашевского, был приговорен к смертной казни, провел ряд долгих мытарств на каторге и в результате отвернулся от освободительных программ космополитической интеллигенции и стал проповедником «реакционной» формулы «Православия, Самодержавия, Народности».

    Что же в этом реакционере и изменнике могло быть общего с правоверной революционной интеллигенцией, чем он мог привлекать ее, сам нередко с презрением и всегда с критикой отвертываясь от ее идеалов, которые признавал только бездушными идолами? На это была важная причина, сила которой чувствовалась даже тогда, когда не схватывалась сознанием.

    Отношение Достоевского к современной ему России, руководимой и увлекаемой «освободительной» интеллигенцией, очень напоминает отношение древних пророков Израиля к родному им народу. И они отрицали реальное еврейство, и они обличали свой народ, они предавали его во имя идеала всем бедствиям. Народ, в свою очередь, избивал их и ненавидел. И, однако, только к Израилю обращали пророки свою проповедь, и только в пророках Израиль невольно чувствовал свой идеал, так что, убивая их, не мог отрешиться от преклонения пред ними. Нечто в этом роде происходило между Достоевским и его современниками.

    Дело в том, что он, кровный человек той же интеллигенции, был теснейше связан таким же родством с народом, который интеллигенция старалась пересоздать на основе чуждых ему идеалов и которого особенностей, однако, все-таки не могла вытравить из своей души. Историческая трагедия нашей интеллигенции именно состоит в том, что она по рассудку, по книжным своим идеалам оторвана от отечества, а по внутренней психологии, неистребимо говорящей душе человека, все-таки связана с тысячелетней историей его. От этого противоречия стала не только бесплодна, но и разрушительна ее работа, которая ей теоретически кажется «освободительной», практически же не освобождает, а только подрывает, разрушает, деморализует народ. Отсюда постепенно растущая неврастеничность самой интеллигенции, отсюда ее вечное недовольство жизнью, ее мания самоубийств, ее легкая решимость на самые страшные преступления. Куст, вырванный из почвы, то засыхающий, то искусственно поддерживаемый, вечно тянущийся корнями к почве и не желающий пропитаться ее соками, которые кажутся ему грязными, недостойными его, воображающего себя роскошной Attalea princeps Гаршина[69]. А между тем в действительности эта интеллигенция — вовсе не чуждое России порождение южного солнца и не могла бы расти под тропиками. Она ни в какой стране не годится и не может иметь значения, кроме отечества своего, если только решится признать правоту его и слить свои идеалы с его исторической работой. Но для этого потребен великий переворот интеллигентной души, великий нравственный подвиг, на который не хватаем сил, особенно потому, что подвиг нужно начинать с покаяния, с признания своих великих заблуждений. «Смирись, гордый человек!» — говорил ей Достоевский, а у самовлюбленной в своем одиночестве интеллигенции смирения именно и недостает.

    Таким-то образом трагедия алкания добра и совершения зла, стремление освободить русскую личность и Русский народ, и вместо того погружение их в деморализацию и порабощение, минутное сознание внутренней нелепости своей работы и припадки сумасшедшей самоуверенности, — все это тянется из поколения в поколение во взаимных отношениях интеллигенции и России… И нет из этого исхода до сих пор.

    В Достоевском, однако, произошел именно тот подвиг самоотвержения, который должен бы составить исторический подвиг русской интеллигенции. Она не имела сил пойти за своим пророком, но не могла не чувствовать какой-то его правоты, не могла не ощущать, что в действительности он не «изменник», а носитель какого-то наиболее драгоценного содержания ее же собственной души. Не чувствовать этого она не могла, потому что Достоевский слишком ясно показывал ей ее собственную душу в зеркале своих великих художественных произведений.

    В этом отношении он был каким-то пророком. Собственно в его время интеллигенция и народ, которых психология во многом совпадает, по-видимому, совсем не представляли картины такого сумасшедшего дома, такой коллекции ненормальных людей, какие рисовались Достоевским. Его обвиняли в преувеличениях. А между тем его образы были настолько правдой, что невольно привлекали и поражали, приводили в уныние своей несомненностью. Разгадка в том, что Достоевский видел эволюцию русской души на несколько лет вперед, рисовал развитие болезни по первым симптомам. Это пророчество поражало всех по мере того, как выросшие и определившиеся явления начинали уже каждому быть ясны и понятны. Страшные явления нашего времени, сумбурная нелепость нашей революции, постыднейшее падение чести, совести, нравственности, неслыханные проявления трусости и подлости, непостижимая зверская жестокость и т. д. — все это поражает наблюдателя последних десятилетий как нечто неожиданное. Не понимаешь, откуда могло явиться все это в народе, который чуть не вчера имел столько ума и доблести? Один Достоевский не был бы поражен нашими днями, если бы встал из гроба. Он все это указывал давным-давно, ибо все это было у нас, и мы только не умели понимать самих себя, как даже и теперь многие не понимают, что народ, расколовшийся на два слоя, которые только в дружном соединении дают здоровую и разумную жизнь, неизбежно обречен именно на такую «сумасшедшую» деморализацию. Нет сомнения, что Достоевский, 30 лет назад видевший русскую душу, не впал бы в уныние перед этими совершенно понятными для него явлениями.

    Есть, конечно, немало людей, которые и теперь не унывают и всем очень довольны. Но это — люди ничтожных требований от личности и жизни. Они довольны нынешней жизнью так же, как были блаженны гиперборейцы[70], отрешившиеся от всех человеческих потребностей, а потому ни в чем не чувствовавшие нужды.

    Не таков был Достоевский. Его требования от жизни были высоки, его идеалы захватывали почти недостижимое совершенство. Но ни в свои, ни в наши дни он, не отрешаясь ни на йоту от своей тонкой требовательности, не признал бы законченности отчаяния. Дело в том, что он верил в личность, а потому и в народ, — так же, как верили те самые пророки Израиля, которые не находили слов для изображения гнусности его упадка. Негодование на упадок тесно связано с верой в высоту личности. Душа — Божественна. Она может сатанински падать, но в самом глубоком падении кроет задатки сил для воскресения. Достоевский чрезвычайно любил отыскивать именно искры золота в навозной куче падшего человека. Во всем мире нет и не было художника, кроме великих живописателей житий святых, который был бы сходен с Достоевским в постоянном отыскивании искорок святости в падшем человеке. Это черта глубоко христианская. И то обстоятельство, что художник, столь глубоко проникнутый христианской психологической сознательностью, был порожден нашей безверной, отрицательной интеллигенцией, а потом, поднявшись орлом над ее омраченным сознанием, все-таки не перестал быть ее кровным сочленом, — самый этот факт дает надежду на возможность воскресения нашей интеллигенции. Совершив тот же подвиг, какой характеризует Достоевского, она, быть может, еще станет орудием великих судеб России. Мечта ли это? Во всяком случае, не везде действительное безверие, где сознание не находит формулы алканиям души. Не везде действительная вера, где имеется внешняя формула веры. Не везде святость, где нет внешних проявлений греха, и не везде погибель, где много тягчайших грехов. Нет художника, который бы лучше Достоевского все это видел и изображал. Эта основная черта творчества Достоевского, черта в то же время глубоко русская, и — как ни странно это — глубоко «интеллигентная», — эта черта придает художеству Достоевского величайшую современность. Он захватывал и захватывает по преимуществу не те души, которые достигли христианской высоты, не те, которые погрязли безвыходно в пошлости, а именно те слои людей, в которых еще происходит борьба погибающей души за свое духовное существование. А тон эволюции России дают души именно этой категории.

    Стоит окинуть взглядом последние два века, и как решить: имеешь ли перед собой народ погибающий или идущий к великой жизни? Беспримерная ли это в истории бессодержательность или нечто невиданно великое, имеющее обновить мир? Достоевский верил в последнее и, охватывая взором борьбу добра и зла в русской личности, стал истолкователем психологической стороны нашей новейшей истории. Его анализ русской «всечеловечности», значения Пушкина, разбор личностей Алеко, Татьяны[71] и т. д. — это целая философия истории нашей интеллигенции, связанной с судьбами Русского народа. И потому-то так непобедимо захватывает Достоевский внимание человека интеллигенции. Он обличает его, мучит его беспощадным анализом его души, но открывает ему также и пути славного воскресения. Достоевский лично думал даже, что Россия достигнет невиданного миром падения и развращения и только после этого восстанет в идеальной чистоте…

    Исполнится ли вторая часть предсказаний пророка — покажет будущее. Воскреснет ли целостная Россия или — как было в древних пророчествах — «спасется только остаток Израиля»? Это увидит тот, кто доживет. Но путь к спасению в подвиге самоотвержения, в отречении от самовлюбленности, в слиянии с народно-христианским идеалом, этот путь Достоевский показывает с силой, какой никто другой не проявил. Он был и остается теперь, тридцать лет по кончине, все тем же пророком интеллигенции, которого она может проклинать и побивать камнями, но от влияния которого не в состоянии освободиться. И дай Бог, чтобы подольше и посильнее жило это влияние, больно прижигая, но и излечивая язвы нашей интеллигентной души.


    Праздник русского просвещения


    8 ноября 1911 года исполняется 200-летие незабвенной памяти Михаила Васильевича Ломоносова — два века со дня его рождения.

    Родная история как будто нарочно приберегла к нашему сбившемуся с пути времени всевозможные напоминания о русском гении, русской доблести, русском самосознании и любви к отечеству, обо всем, что создает великую нацию и государство. Среди этих исторических воспоминаний с особой яркостью светится облик великого первоначальника русского просвещения.

    Излишне, конечно, говорить об обстоятельствах его жизни. Всякий школьник давно знает о том,


    Как архангельский мужик,
    По своей и Божьей воле
    Стал разумен и велик[72].

    Не один он выдвигался тогда так необычно.

    Это была великая эпоха воскресения национальных сил, которые просачивались изо всех пор России, образуя могучие побеги всего, что требуется для роста и цвета народного. В нашем нынешнем безлюдье только дивишься, откуда бралось все это в стране такой бедной, такой невежественной, задавленной непосильными, казалось, требованиями новой государственности, тяготами беспрерывных войн, — в стране, наконец, в то время захваченной иноземцами, как никогда не бывало ни до, ни после того? Но дело в том, что непременной помощи внешних условий требуют только те народы, которые по внутреннему содержанию ни к чему не способны ни при каких условиях. На свете нет другого богатства, кроме богатства духа, нет другой силы, кроме внутренней, и когда есть в народе это единственное на потребу, он на все находит в себе и людей, и средства, и силы.

    Та область русской жизни, которую осветил собой М.В. Ломоносов, казалась особенно бесплодной пустыней. Гениальный Петр указал своему народу просвещение, но никаких элементов просвещения не было в наличности. Не было никакого научного капитала. Не было даже найдено своего языка. Была лишь вера и воля, глубокая вера в себя, в то, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать», и твердая решимость осуществить потенциальные возможности русского духа. Это давало необоримую силу, которой великий образчик напоминает нам день светлой памяти первого гения в области русской науки. Как сказочный герой, он брался побеждать все загадки темных сил, ставивших препоны русскому развитию. Он пешком бежал в далекий центр сомнительного образования, учился взрослый между школьниками, жил пять лет, тратя в день денежку на хлеб и денежку на квас, он штурмом взял просвещение и в этой области один совершал то, что требует десятерых — открывал законы русской речи и стиха, воспевал деяния родных героев и великих мира, вырабатывал русскую историю, создавал естествознание и технику, боролся за самостоятельную русскую науку, разоблачал и низвергал корыстных иноземных культуртрегеров, создавал своим примером даже русскую личность и ее высокое самосознание. Он брался за все и делал все, наполняя пустыню русского просвещения всеми отраслями знания и развитости. Недаром уже современники называли его великим, недаром и Пушкин поставил его наряду с тем гением, дух которого вызвал тогда на Руси появление Ломоносовых.

    Как исчислить плоды жизни Ломоносова? Они теперь со всех сторон окружают нас. В нашем просвещении все переплетено с корнями, засаженными в России М.В. Ломоносовым. Наша наука, благоговея пред отцом своим, лишь очень нескоро после него перестала быть его ученицей. И долго, очень долго, до тех пор, пока наше просвещение развивалось могучими побегами всех отраслей творчества, Россию воодушевлял и дух Ломоносова, — его глубокий патриотизм, его страстная любовь к родине, его убеждение в красоте, силе и величии родного племени. Дух Ломоносова говорил в Пушкине, когда он заявил Чаадаеву, что не желал бы иметь другой истории, кроме той, какая была у России. Этот дух давал и самому Ломоносову всю его силу, всю энергию, все упорство сопротивления неблагоприятным условиям жизни, а их было у него бесчисленное множество.

    Наше время допустило в себе упадок этого великого, всеоплодотворяющего духа любви к родине и сознания ее мирового величия. От этого бесплодие и охватывает теперь так много сторон нашей жизни и просвещения. Для человека нет творчества вне связи с родной землей, родным народом и его историей, как и для самого народа источники творчества остаются свежи и могучи только в связи с делами прадедов, и ис-сякновение исторической преемственности всегда знаменует собой не появление чего-либо нового, а конец жизни народа. У нас нынче много толкуют о чем-то «новом», но для нового дела годятся только новые же народы… Да и какое «новое» выше того, что кроется в нашей истории? Насколько хватает горизонта современной науки — нет в человечестве ничего более высокого, чем богатства русского духа, лишь слегка раскрытые до сих пор его жизнью и творчеством.

    Не о конце, не о смерти, не об уступке мировой арены каким-то новым народам должен думать русский, а о том самом, что воодушевляло Петров Великих, Ломоносовых Пушкиных и Достоевских, то есть о реализации неистощимых потенциальных сил родного творчества, обещающего в будущем еще большие сокровища, чем оно успело проявить в прошлом. Никто не назовет в мире нации, которая бы обещала больше, не назовет народа, которому для блага человечества мы могли бы уступить место. На современную русскую бесплодность, на ничтожную и постыдную подражательность, сковавшую живые силы Русского народа, мы не можем смотреть иначе, как на временный болезненный упадок, за которым должен последовать удвоенный подъем сил, имеющий дать русскому просвещению будущего второго Ломоносова.


    Нужна ли нам реформа?


    Огромная ломка и перестройка государственных учреждений, производившиеся у нас с 1904 года, что называется, набили всем оскомину реформ, и за последние два года господствующим лозунгом сделалось: «довольно перестроек, нужно дело, работа». В сторону работы по удовлетворению насущных нужд народа направились правительственные законопроекты, с задачей «работоспособности» выступила третья Дума[73].

    Совершенно понятно, что далеко не удачное учредительство произвело всеобщую усталость мысли в отношении реформ. Не менее верно и то, что для жизни страны, конечно, нужны не сами по себе учреждения, а их работа.

    России какими бы то ни было способами нужно быстрое воскресение ее нравственных и материальных сил. Нация какими бы то ни было способами и воздействиями должна быть двинута на упорный, всесторонний труд — экономический, умственный, организаторский. Страна опустилась нравственно: ее должно поднять духом. В отношении знаний она последние годы растеривает и те крохи, которые было успела накопить: необходимо возбудить усиленную умственнообразовательную работу. Наша техника отстала: ее нужно быстро поднять. Страна обеднела за годы смут: нужно оживить труд земледельческий, промышленный, торговый. Нужно всеобщее национальное усилие, какое спасло Россию во времена Петра. Вот, конечно, сущность задачи, нам предстоящей. Сами по себе учреждения, как бы они ни были хороши теоретически, не имели бы никакого значения, если бы не явились орудием возбуждения и концентрации всенародного усилия к возрождению.

    Но достаточно окинуть общим взглядом всю широту предстоящего нам национального труда для того, чтобы понять немыслимость его совершения без помощи таких государственно-общественных учреждений, которые были бы сообразны с целями нации и давали бы помощь национальной работе, а не задерживали ее. Действительно, что нам нужно сделать? Нужна поистине всеобъемлющая программа действий.

    Прежде всего бросается в глаза экономическая сторона программы. В материальном отношении требуется прочное закрепление за Русским народом территории Империи путем заселения огромных окраинных пространств, теперь своей пустынностью обреченных стать легкой добычей военного и экономического захвата чужеземцев. Обдуманное и быстрое переселение целых масс народа потребно для такого обеспечения за нами обладания нашей землей, причем заселение новых мест только тогда пойдет успешно, когда мы рядом с населением земледельческим будем создавать в них и промышленное население, способное доставить хотя бы наиболее необходимые предметы для сельскохозяйственного населения, и в то же время потреблять добываемые сельские продукты: только при существовании этого взаимодополняющего обмена труда экономическая жизнь может становиться прочной и даст благосостояние земледельцу и рабочему.

    Но наряду с этим стоит обеспечение землей крестьянства и на старых местах жительства, вообще по всему пространству Империи. И в то же время ясно, что простое количественное увеличение наделов не даст многого народной экономии, если у нас не явится улучшения сельскохозяйственной культуры. Эта же последняя задача не исчерпывается улучшением техники земледелия, но требует еще планомерной регуляции различных форм землевладения (мелкой, крупной и казенной) по всему пространству Империи, в тех пропорциях, которые наиболее обеспечивают рост сельскохозяйственной культуры. Задача эта такова, что в ней различные стороны наилучше выполняются не одной и той же формой землевладения, но их взаимодействием. Для одной цели нужна мелкая культура, для другой крупная, а кое-что недостижимо иначе, как государственным землевладением (хозяйством). В тех же видах поднятия производительности труда нужна государственнообщественная работа по возрождению истощенных сил земли: обводнение, осушение, борьба с оврагами, с песками, защитные леса и т. д. Наконец, даже и сверх всего этого экономическая политика должна сознательно стремиться сблизить промышленную обработку продуктов земли с местами их добывания, то есть к разумной децентрализации целого ряда обрабатывающих производств.

    Но и достигнув всего этого, мы бы еще не спасли своего населения от бедности, если бы не достигли освобождения своего труда от порабощения иностранным капиталом, по возможности осуществив тот принцип экономической политики, который требует, чтобы природные богатства страны оставались в распоряжении ее собственного труда и капитала.

    Ввиду нашей бедности, ввиду невозможности обойтись без иностранного капитала, задача — получить его и в то же время не пойти к нему в кабалу — очень сложна.

    Однако и это не исчерпывает содержания нашей деловой работы. Труд, даже поставленный на большую высоту, не обеспечит прочно трудящегося, если в народе расстроена социальная организация, те первичные общественные ячейки, в которых живет человек. Восстановление «разрушенных храмин» социальной организации должно теперь войти в программу нашей работы. Особенно это видно наглядно на труде промышленном. Заботясь о сельском населении, необходимо ублагоустроить и промышленного рабочего, ныне живущего нестройными толпами, столь податливыми на проповедь революционеров-социалистов. Промышленный рабочий класс должен сложиться в свойственные ему общественные организации, в которых должно осуществляться все, что способствует высоте заработка и наиболее бережливой жизни, как различные учреждения сбережений, потребительной кооперации, страховки и т. д.

    Как, однако, возможно двигать всю эту культурную работу, если у нас не обеспечен ни порядок, ни безопасность, ни защита труда и собственности? А такое обеспечение недостижимо одними полицейскими мерами. Рядом с внешними мерами охраны порядка наша политика должна стремиться к воскресению народной нравственности. Необходимо, чтобы в деморализованной нации снова зародился потухший ныне ужас перед преступлением и отвращение к нему. Энергическая борьба с преступностью и развращенностью должна стать систематической задачей нации и правительства, а для этого нам нужно очиститься от той рыхлой псевдогуманности, которая в действительности есть вовсе не гуманность, а простое безразличие к добру и злу. Только по этому безразличию у нас уже не чувствуют негодования при виде извращения человеческой природы, не чувствуют живой потребности защитить добро истребительной войной против зла. Задачей времени должна стать та непримиримая борьба против наглого преступления, какой некогда Наполеон I заслужил всю свою популярность в признательной французской нации. Необходимо привести администрацию и суд к действительному исполнению долга — служить укреплению народной нравственности. Необходимы законы, которые дали бы возможность поставить борьбу на всю высоту энергии. Необходимо, наконец, дать действие церковному влиянию, создающему самую основу нравственности народа, а для этого должно не унижать Церковь, не отнимать у нее прав, не преграждать ей путь в народ, не отдавать ее на расхищение врагам, а, наоборот, дать ей все необходимые способы для авторитетного воздействия на общество и народ.

    Но и это не исчерпывает задач возрождения народной нравственности. Укажем на необходимость выработать, наконец, разумное отношение к печати. В настоящее время принцип свободы слова у нас превращается в принцип пассивности перед развратом и преступлением. Если закон о печатном слове не изменится, не заменится разумным уважением к свободе мысли, а не к невежеству, глупости и развращенности, то никаким способом мы не достигнем благоустройства национальной жизни. Стоит вспомнить, что беспринципность нашей «свободы слова» приводит к тому, что печать в сущности живет вне закона и обуздывается совершенно произвольно, мерами исключительного положения. Свобода разврата и преступления приводит к тому, что в действительности не оказывается и самой свободы слова.

    А что сказать о политике народного просвещения?.. У нас в так называемой «образованной» части общества давно возобладала идея чисто варварская, которая, не сознавая смысла просвещения, видит его лишь во внешних формах. Мы строим школы, мы их размножаем и воображаем, будто бы этим можно приобрести знания, хотя бы и учителя были невежды, и воспитанники ничего не делали. Была бы вывеска, были бы цифры, значилось бы только, что у нас «всеобщее обучение» и десятки университетов. Но с таким пониманием образовательных задач можно распространять только невежество. Нам предстоит достигнуть того, чтобы был положен принцип качества труда, достижения знания. Количество школ очень важно, но под непременным условием, чтобы это были не просто здания и вывески, а такие места, в которых бы учились и действительно усваивали знания. Самоуверенные полузнайки не годятся ни для разумного социального строя, ни для умной государственной политики, ни для технического труда, не годятся ни для чего, кроме смут и революций.

    Таким образом, все задачи, на которые должна быть направлена наша работа, цепляются одна за другую, — все должно расти во взаимной связи и планомерно, каждая достигнутая ступень успеха в одной отрасли делает возможным успех в другой и захирение каждой отражается захирением других.

    Но мало нам и одной внутренней работы, ибо с ней неразрывна внешняя политика, жизнь мировая. Кто, например, понесет труд и капитал в копи Сахалина или в рыбные промыслы Охотского моря, когда там владычицей стала не Россия, а Япония? Для задач внутреннего развития, таким образом, нужна международная сила страны, а, стало быть, и сила военная. Все в жизни народа переплетено вместе. Без силы военной немыслимо богатство, а без богатства не создашь военной силы. Но и богатство, и внешне грозная военная сила бесплодны без силы духовной, умственной, нравственной. Без этого будут и армии разбиты, и флоты потонут, и крепости сдадутся… Возрождение страны может идти только совместно по всем отраслям, и притом достаточно быстро. Не успеть вовремя встать на ноги это практически было бы все равно, что и не пытаться встать, ибо тот, кто опоздает развить силы для достойного мирового существования, не получит на пиру преуспевших даже и обглоданных костей.

    Не ясно ли, что огромное национальное дело, кроме напряжения всех сил народа, требует силы и мудрости государственной организации, и вопрос об учреждениях поднимается во весь рост.

    Таковы ли они теперь, чтобы обеспечить энергическую и разумную работу нации? Нам надоело перестраивать учреждения, мы разочаровались в своей способности поставить их хорошо… Но что же делать, если без них нельзя успешно вести национальную работу? Устали мы или нет, надоела ли нам мысль о реформе, а приходится подумать и потрудиться устроить учреждения так, чтобы при них можно было энергически работать. Иначе мы ничего не достигнем. Приходится понять, что реформа нам все еще нужна.


    В разброде


    Еще сравнительно недавно, лет 20 назад, в России и понимали, и говорили, что у нас «нет партий». Было разнообразие мнений, были различные «направления», но собственно «партий», замкнувшихся, определенно действующих, не было, и если они проявлялись в публицистике, то совершенно отсутствовали в государственном действии, которое было в принципе поставлено на почву «общенационального блага» или «справедливости», что, в сущности, почти одно и то же. Этот принцип нередко нарушался, еще чаще не выдерживался под влиянием действия разных мелких категорий, но в общем как правило, как мерило государственного долга, действовала именно идея справедливости и национального блага. Одним из последствий этого было национальное единение, чувство патриотизма, общее преклонение пред благом родины.

    Все это исчезло в настоящее время до поразительности, до позора. Слово «патриот» бросается как ироническое или ругательное. О родине почти заикнуться нельзя, и самое существование национального интереса для множества «партийных» людей сделалось мифическим, будто бы выдуманным какими-то реакционерами.

    В наше время Некрасов (поэт), прежде считавшийся «радикалом» и «революционером», явился бы каким-то «черносотенцем», величайшим «реакционером», способным в задушевнейшие минуты говорить:


    Родина Мать, я душою смирился,
    Любящим сыном к тебе возвратился —
    Сколько б на нивах бесплодных твоих
    Даром не сгибнуло сил молодых[74].

    Или восклицать в минуту раскаяния:


    За каплю крови, общую с народом
    Мои грехи, о Родина! прости!..[75]

    Кто способен нынче к таким реакционным помышлениям о родине, о какой-то крови, общей с народом? Дубровин, Восторгов или еще более страшные чудовища «реакции»? А что бы нынче сказали о многих лучших очерках Глеба Успенского, вроде описания богомолий, значения Евангелия и церковного обихода для жизни народа? Чистейшая «реакция»!..

    Далеко мы шагнули в той «дифференциации», которая по Спенсеру сопровождает «прогресс», так далеко, что уж ровно ничего «интегрирующего», соединяющего людей в одно гармоническое целое не осталось ни в сознании, ни в действиях.

    И превратилась русская жизнь в вавилонское столпотворение. Все разбились, везде партии, везде фракции, везде разделение и вражда. Независимости мнения и действия не только не понимают сами, но не позволяют другим, и если находится человек или орган печати, стоящий на почве не партийной, а общей, национальной пользы, то против него поднимутся все партии, все фракции, и в этом общем стремлении съесть того, кто осмеливается быть внепартийным, проявляется ныне единственно возможное «объединение» их.

    Общенациональное бессилие, порождаемое этим разбродом «граждан» (впрочем, теперь и это — уже почти «реакционное» слово), — обессиление страны, раздробившейся на враждующие партии, фракции, кружки, совершенно понятно, и Россия, еще 15 лет назад бывшая могущественнейшей державой на свете, стала всеобщей игрушкой. Но не одно бессилие раздробления подрывает мощь страны, а также несомненное принижение ума и совести людей всех партий, фракций и кружков. Это понижение наполняет страхом всякого, помнящего Россию времен Александра II и Александра III. Можно ручаться, что самые передовые люди, вроде хотя бы М. Ковалевского, в глубине души горько сознают это не меньше, чем хотя бы редактор Московских Ведомостей. Может быть, наиболее тяжелое для человека развитого, подавляющее его теперь, это не борьба с врагами, а ничтожество врагов, — ничтожество, для успешной борьбы с которым нужно было бы и самому принижаться, чтобы бороться равным оружием. Это принижение самого персонала «руководителей» общественного мнения составляет прямое последствие той же партийности, которая теперь у нас сделалась законом жизни.

    Немыслимо быть умным и развитым, безусловно подчиняясь партиям, ибо самую суть широкой развитости составляет присутствие «интегрирующего» общенационального или общечеловеческого сознания. Партия поэтому очень быстро принижает человека, а если он не поддается принижению, — его выбрасывают, или же он сам уходит из общественной деятельности. Он оказывается никому не «свой». Он «свой» только для России, а России, в смысле чего-либо действующего и влиятельного, нет там, где имеются лишь «партии».

    В этом разброде, осуждающем на неправильную постановку, на искажение и неудачи все наши частные реформы, Россия теперь решительно погибает. И из этого процесса национального разложения нельзя выйти иначе, как восстановлением господства старого, прежнего принципа справедливости как верховного определителя государственного действия…

    Как ни жаль тревожить наших дифференцировавшихся прогрессистов, но нельзя не сказать, что нас прямо губит парламентаризм, сменяющий принцип Единоличной Верховной власти. Парламентаризм основан на идее партий, он их порождает даже там, где их нет, а где они явились, он их развивает до разложения страны… Напрасно наши партии ссылаются на Англию. В Англии «интегрирующий» элемент был и до сих пор не исчез, порождаясь тем, что у нас не могло и не может быть. Англия, будучи разделена внутри на партии, притом же немногочисленные, сословные, оставалась единой в отношении всего остального мира, который служил предметом эксплуатации для всех англичан в совокупности. Лорды, капиталисты, рабочие — одинаково жили промышленной эксплуатацией чуть не всего Земного шара. В этом их объединение, но такого объединяющего элемента у нас не может быть и никогда не будет, ибо мы для этого слишком многочисленны, занимаем слишком большую национальную территорию. Объединить 150 миллионов человек на пространстве от Вислы до Охотска на почве общего эксплуатирования других наций — невозможно. Они сами почти везде нас эксплуатируют.

    Наш объединяющий элемент может быть только в том, что мы теперь отбросили, то есть в идее справедливости внутренних отношений, в идее национальной, в идее нравственной. А она может иметь органом не партии (представляющие частные интересы), а только Единоличную Верховную власть.

    В этих словах выражается не какое-либо поползновение к «реакции», а просто сознание социологического факта, лежащего в основе русского бытия или уничтожения.

    Мы политически могли жить осмысленно и вырастать в великую державу только на основе власти нравственной, проникнутой единящим элементом справедливости. Мы потому и имели любимую «Родину Мать», «Святую Русь», расшатав же принцип Верховного единоличия, можем идти только к разброду, вражде, самоистреблению противоположных интересов, ибо объединить их не можем иначе, как нашей прежней идеей Единоличной Верховной власти, единственно способной представлять начало нравственное.


    Думы перед Думой


    Еще несколько недель, и начнется новая законодательная сессия. Много важных вопросов уже намечено для нее предшествовавшим ходом дел, много важных задач выступят снова перед Думой и Советом по делам текущего управления. Достаточно назвать законопроект о старообрядцах, общеимперское законодательство Финляндии, земство Западного края, вопрос о Холмщине[76], вопрос о черте оседлости евреев. Немало забот предстоит хотя бы на бюджетной почве по землеустроительному делу, по воссозданию государственной обороны, особенно морской, и т. д.

    И вот, имея множество частных соображений по каждому вопросу в отдельности, имея для них даже некоторые указания практики, мы снова и в предстоящую сессию не будем иметь перед собой только одного: общего путеводного принципа политики. Пройдет эта сессия, еще ближе станем к концу полномочиям выборных членов законодательных учреждений, еще ближе подойдет время новых выборов, а Россия и тогда не будет знать, какое собственно государство она устраивает?

    Прошло почти пять лет со времени нашей «революции» и с начала государственных преобразований, а общий тип государства, которое к тех пор устраивается, остается спорен, темен, не решен.

    Между тем пока он не решен, Россия никак не может прийти к внутреннему единению, и борьба партийная непременно должна отражаться самым вредным образом на работе по всем частностям устроения нашей страны. Партийная борьба отражается случайностью и компромиссным характером решений, пестротой и противоречивостью принимаемых мер. Нужно ли повторять, как это вредно?

    Но едва ли не вреднее еще одно обстоятельство, мешающее успешной работе, при неясности того, куда мы собственно идем, куда ведем свой народ и свои судьбы?

    Всякая работа, и тем более политическая, для успешности требует увлечения и уверенности в прочности созидаемого, уверенности в том, что сделанное сегодня послужит ступенью для работы завтрашней. Но как увлечение идеей, так и уверенность в прочности дела возможны только при существовании некоторого общего путеводного принципа, освещающего наши государственные усилия. Что именно мы созидаем? Без понимания этого не может явиться увлечения, страсти, самоотверженности. У нас же именно этого нет с самого начала наших реформ.

    Теперь, подходя к новой законодательной сессии, мы по-прежнему не имеем этого залога сильной и страстной работы. Вся Россия это чувствует. Если мы взглянем на самую Государственную Думу, то, спрашивается, когда мы замечаем в ней страстность, яркость, горячее чувство? Все это замечается только на почве раздоров. Но нет случая, чтобы горячее чувство проявилось в Думе на положительной, созидательной мере. Когда в результате борьбы, перебранки, всеобщего партийного надрыва и страстного напряжения сил является, наконец, положительная мера, она так обрезана со всех сторон компромиссами, что никому не нравится, никого не увлекает, ни в ком не вызывает охоты проводить ее в жизнь с тем напряжением сил, которого требует всякое полезное дело.

    Это, скажут нам, естественно. Да, конечно, естественно при таком порядке, в котором думают создать единение системой компромиссов. Но в том-то и беда, что мы повели свою реформу в этом порядке, заранее обреченном на бледность и вялость работы. В извинение этого указывают, что современная Россия раздроблена на партии, вследствие чего невозможно единство действия, и ничего не остается, как прибегать к компромиссу. Но и с этим рассуждением никак нельзя согласиться.

    Мы сами создали строй, раздробляющий страну на партии, и нам ли жаловаться, будто бы в ней нет единства? Да, единства в России теперь уже никогда не явится, если только не упразднится партийный строй правления. Так неужели же России так и погибать в чахлом, беспринципном существовании?

    Нет, нам теперь нужно оставить обвинения партий. Они делают свое гибельное дело разъединения, потому что такова их природа. Партии суть партии. О них нечего толковать, а не нужно отдавать в их руки государства. Нужно вспомнить, что элементом единения является власть, которая имеет обязанности перед страной, а не перед партиями. Эта-то власть и должна явиться на свое место и делать то, чего не могут делать партии, то есть дать государству единящую руководственную идею.

    Не партии, а власть спасает народы в трудные минуты, и чем труднее народу выбиться из разъединения, партиями порождаемого, тем настоятельнее становится потребность в единящей власти. Такую власть иногда может создать и партия, но не иначе, как захватив диктатуру. У нас же в России нет надобности дожидаться такого исхода, потому что у нас имеется законная власть, которая не действует лишь под влиянием какого-то тумана, напущенного на Россию мыслью, будто бы страной должна править совокупность партий.

    Идея эта глубоко ложная, отождествляет народ с партиями, навязывает народу то, чего в нем вовсе нет, то есть будто бы принадлежность к партиям. Но это простая выдумка. Нация всегда жаждет единства, она страдает от той окрошки, в которую ее превращают партийные учреждения. Нация всегда хочет быть единой и потому нуждается, чтобы существовала внепартийная власть. Народный инстинкт чует, что без руководственной роли власти не может быть ничего доброго в государственной работе, и потому-то народ всегда так оживает духом, когда появляется власть, и впадает в прострацию, когда власть исчезает куда-то.

    И вот к ближайшей сессии Думы и Совета и к недалеким новым выборам в четвертую Думу[77] мы подходим без сознания необходимости руководящей власти, не подчиняющейся партиям, не заискивающей перед ними для сбора голосов, а правящей уверенно и твердо, с сознанием в себе того, чего не имеет партия, — своего национального представительства.

    В непонимании этого все наше горе. С этого возникли наши беды, этим до сего дня они продолжаются.

    Что такое положение когда-нибудь кончится, если Россия не осуждена на захирение, это не подлежит сомнению. Кто-нибудь непременно создаст для народа этот необходимый рычаг государственности. Но когда это будет и кто это сделает?


    Революция, власть и общество


    Неожиданно для многих «толстовские дни»[78] шевельнули у нас вопрос о революции. Это не худо. Конечно, не следует преувеличивать смысла происшествий, пока незначительных. Не всякая прогулка, хотя бы и со знаменами, есть революция. Но при искусственности нашей революции студенческие волнения составляют симптом, на который следует обращать серьезное внимание. В этом отношении вполне естественно было встретить статью России (№ 1530), обращающую внимание общества на происки революционных партий, подстрекающих молодежь под фальшивой видимостью ее успокаивания.

    Газета справедливо возмущается этой фальшивостью.

    «Мы спрашиваем, — говорит она, — неужели же действительно русское общество до сих пор остается все тем же младенцем, которого так легко и просто обманывать?.. Мы глубоко убеждены, что авторы „обращения“ (конституционалисты-демократы) на этот раз жестоко ошибутся: общество не позволит себя обманывать и оно отлично поймет, кто и зачем оторвал учащихся от занятий, чтобы указать им путь уличных скандалов… Положение вещей во всех отношениях определилось: хотят непременно воспользоваться учащейся молодежью как пушечным мясом революции. Необходимо, следовательно, теперь же решительно и до конца устранить самую возможность повторения подобных преступных поползновений. Мы уверены, что этот труд возьмет на себя само общество…»

    Последнее заключение газеты нам, однако, совсем не нравится, и мы надеемся, что редакция выражает только свое личное мнение. Само собой разумеется, что общество не должно оставаться в состоянии политического младенчества, и всякое слово, помогающее ему уяснить смысл происходящих событий, полезно и необходимо. Но каким образом возможно возлагать на общество «труд» «до конца устранить самую возможность повторения подобных преступных поползновений», — это мы решительно отказываемся понять.

    Эти слова России, без сомнения, чисто личные, слишком напоминают нам печальные предреволюционные дни приснопамятной «весны» князя Святополка-Мирского[79], когда правительство во всех трудностях возлагало все попечения на общество, не исполняя собственных обязанностей. Но ведь политическое младенчество, которого не должно быть ни в обществе, ни, тем более, в сферах правящих, именно и состоит в непонимании того, что возможно возлагать на общество и что лежит обязанностью на власти.

    Взрослый политический разум отличается от младенчествующего именно тем, что ясно представляет себе реальность положения и специальные способности разных сил, действующих в политической и социальной жизни. Только вследствие этого зрелый разум предохранен от детских фантазий, губящих народы вообще, а в частности попустивших нашу революцию так непостижимо развиться и одержать такие странные победы, совершенно не соответствующие ее действительной силе.

    Естественное стремление всякой революции, сильной или слабой, истекающей из глубины социальных условий или чисто искусственной, состоит одинаково в том, чтобы сбросить власть, охраняющую существующий порядок. Пока этого не достигнуто, революция остается простым «беспорядком». Что же сказать о власти, которая сама упраздняет себя в минуту народных движений и заботы о прекращении смут возлагает на общество? Этим путем она делает то самое, к чему стремится и революция. Мало того, она отдает этим и общество во власть революции, ибо есть такие задачи, которых общество само никак не способно исполнить.

    В общем ходе жизни нации есть многое, чего не может совершить правительство и что лежит на обязанностях самого народа. Но есть и такие задачи, которые лежат прямо на правительстве. Если же правительство дошло до того, что не может (или не хочет) их исполнять, то единственное, что могло бы со своей стороны сделать общество, — это создать другое правительство, которое исполняло бы свои обязанности. Вследствие этого бездеятельность власти, побуждающая общество искать другого правительства, оказывает революции величайшую поддержку, какую только ей можно дать.

    Вспомним прискорбные дни пережитой нами «весны». Тогда именно распутывание всех затруднений валили на общество. Учащаяся молодежь в массе и тогда не отрекалась от науки. Но революционные организации ее взвинчивали и прямо насильственно вгоняли в беспорядки, забастовки и т. п. Успех этого был возможен и неизбежен потому, что власть не поддерживала в высшей школе порядка. Власть убеждала само студенчество поддержать порядок, не понимая, что требует совершенно невозможного. Стоит хотя немножко вникнуть в реальность положения, чтобы видеть это. Ведь организации, стремящиеся втянуть студенчество в беспорядки, заняты этим делом специально, имеют на это материальные средства, действуют планомерно, будучи заговорщиками, то прячутся, то выступают открыто, повинуются руководящей ими власти. Что же может противопоставить трудящаяся масса студенчества такой грозной силе?

    Эта масса, желающая только учиться, для этого поступившая в учебные заведения, была бы принуждена все забросить, если бы вздумала посвятить силы на борьбу с заговорщиками. Ей пришлось бы завести свою полицию для слежения за ними, пришлось бы в конце концов прибегнуть даже и к оружию. Но ведь сам закон не допустит легальную благонамеренную массу студенчества прибегнуть к тем средствам действия, которыми пользуется нелегальная заговорщицкая часть молодежи. Сверх того, эта трудящаяся часть молодежи не имеет и материальных средств, составляющих во всякой борьбе nervus rerum[80]. Наконец, самое главное, — вовсе не затем пришли эти люди в высшую школу, чтобы шпионить за коллегами, драться с ними и т. п. Масса студенчества может не нарушать порядка, не давать потачки заговорщикам, не мешать власти в поддержании порядка, не заступаться за своих собственных врагов, но это все, чего разумно можно от нее ждать и требовать.

    Совершенно таково же и положение общества в отношении революционных организаций, старающихся возмутить порядок и низвергнуть правительство. Оно никак не в силах взять на себя труда, о котором говорит Россия, и совершенно по тем же причинам, как студенчество.

    При всяком положении страны, даже если она находится в счастливом состоянии мирного развития, а тем более, если превратилась в злополучную храмину, стужаемую нечистыми духами революционных раздоров, власть должна иметь общественное содействие. Но она имеет на это нравственное право только под тем условием, что и сама понимает и исполняет свой долг в общей национальной задаче поддержания порядка, без которого нет ни успешного труда, ни культурного развития.

    Эта обязанность власти возрастает до величайшей степени в эпохи революционные. Эти времена характеризуются тем, что в организм нации вселяется как бы некоторое «государство в государстве» в виде революционной организации, стремящейся ниспровергнуть данный строй. Что может противопоставить общество, народ, нация усилиям такого внешнего, в нее вселившегося организма? Для борьбы с ним прежде всего народ в такие минуты и эпохи нуждается в существовании его собственной власти, которая служила бы именно ему, его целям, а не целям революции. Такова и есть государственная власть, она для этого и создана. Ее-то и должно поддерживать общество. Если она находится на высоте своих обязанностей, не дозволяет водворения беспорядка, в котором общество уже не в состоянии действовать, то общество успокаивается нравственно, не впадает ни в уныние, ни в панику перед таинственными силами, обуревающими его; оно вследствие этого и само действует энергично, с верой в успех и, наконец, знает, что именно требуется поддерживать и чему нужно противодействовать. Но если государственная власть впадает в бездействие и начинает предлагать обществу делать за нее то, что обязана совершить сама, то чего же возможно ожидать, как не худшего развития всякого рода беспорядков?

    Вот настоящая истина, которая должна быть известна и самой власти, и обществу, вышедшему из состояния младенчества. Обязанность власти — поддерживать порядок, обязанность общества — сплотиться на этом вокруг власти.

    Велика ответственность власти в эпохи революционные, ибо широки ее задачи и далеко не исчерпываются полицейскими мерами поддержания порядка. Власть есть сосредоточие общества, его мысли, его действия, без нее общество остается не только как без рук, но и прямо как без головы. А потому-то всякое обращение ее к обществу в такие минуты плодотворно лишь в том случае, если она сама находится на высоте действия и этим указывает обществу, каким именно способом последнее может помочь усилиям власти.


    Нечто о реакции


    Воспоминания юбилея А.С. Хомякова[81] невольно приводят мысль к нынешним толкам о «реакции», которую либеральные газеты постоянно ставят в связь с русскими национальными идеалами. Газеты вроде Русских Ведомостей не стесняются — искренне или по тактическим соображениям — припутывать к этой «реакции» и стремления Московских Ведомостей к воскресению национальных идеалов. Узость революционной мысли, неспособной и не желающей понимать ничего, кроме самой себя, приводит к абсурдам, по которым и А.С. Хомяков окажется реакционером, тогда как безграмотные революционные насильники — прогрессивнейшими людьми.

    К сожалению, и в среде «правых» найдутся люди, взывающие к «реакции», и это объясняется тем, что не все, становящиеся в нынешней партийной свалке на правый фронт, понимают и разделяют русские исторические идеалы.

    Но тот, кто их понимает, никак не может быть реакционером.

    Нет, не радуемся мы проявлениям реакции, когда они замечаются в русской жизни, ни малейше не желаем, чтобы эта реакция усиливалась, и предвидим от нее столь же мало доброго, как и от революции. Не революция и не реакция нужны нам для блага народа, государства и культуры, и мы могли бы только скорбеть, если бы России грозила опасность застрять в колебаниях между революцией и реакцией. Не реакцией можно победить революцию. Наше современное положение в исторической перспективе само это показывает.

    Исторические основы России, хотя их сила и жизненность доказана величием совершенного ими дела, давно уже начали хиреть от того, что люди, им служащие, утратили сознание их сущности и допустили их перерождение в принципы, лишь по названию связанные с этими основами. Это относится и к политическому началу, переделанному в «абсолютизм», и к Православию, которое мы омертвили формализмом, и к народности, в которой вместо служения своему идеальному содержанию выдвинули простой племенной эгоизм и мысль о национальном «самодовлении». Все это вместе взятое отнимало у наших исторических основ их жизненную силу и, подорвав их способность созидать в национальной жизни дело действительно великое, как прямое последствие этого, — сделало эти основы бессильными против критики со стороны враждебных им начал. Таким путем историческая Россия стала подрываться и разрушаться уже задолго до невообразимой чепухи, именуемой «великой русской революцией».

    Однако эта великая русская революция, составленная из мешанины разнороднейших идей, понабранных со всего света, и не имевшая ни искры созидательной обобщающей мысли, в первом же приложении к действительности, в первые же моменты своего господства не могла точно так же не обнаружить своего политическо-социального и нравственного убожества и выродилась в такой разгул разрушения, который озадачил даже ее сторонников поумнее и почестнее; остальное же население ясно увидело, что так жить нельзя, что необходимо сколько-нибудь пресечь эту «революцию», внутри приводящую к социальному разрушению, а извне уничтожающую Россию как национальное и государственное целое. И вот является то, что называют нашей «реакцией».

    Началось водворение хоть какого-нибудь порядка. В результате стали менее нагло резать и выжигать, поменьше грабят банки, в учреждениях вместо стада каких-то маньяков явились люди, более или менее рассуждающие, старающиеся не разрушать, а что-нибудь устраивать. Радоваться ли, однако, этой «реакции»?

    Само собой разумеется, что чем меньше режут людей, чем больше замечается хотя бы и посредственного рассуждения в области законодательной, чем крепче стоит власть на страже порядка, тем лучше. При революционной анархии совсем нельзя жить, при порядке же, каков бы он ни был, жить можно. Итак, нынешнее положение лучше прошлого. Но удовлетворяться им никоим образом невозможно.

    Если наша реакция, как и полагается всякой реакции, начнет превращаться в «реставрацию» того, что начало разрушаться само собой даже до революции и что могло капитулировать даже перед такой жалкой (а потому и бессильной) революцией, если у нас начнется воссоздание именно этого прежнего строя, то наша «реакция» будет только мимолетным отдыхом между двумя революциями. Реакция — это момент усталости, не больше. Отдохнут, позабудут все, чем себя компрометировала революция, и опять начнется ее поступательное движение. Такова судьба всех реакций. В смысле чего-нибудь прочного, положительного, она не имеет и не может иметь решительно никакого значения, если бы даже водворяемые ею принципы были относительно лучше революционных, потому что все-таки позволяют кое-как жить, влачить существование.

    Реакция держится только тем фактом, что революция себя скомпрометировала. Но не забудем, что революция тоже могла явиться только потому, что принципы, реакцией восстановляемые, еще раньше себя скомпрометировали. Тут для нации выбор являлся бы не между великим и ничтожным, не между святым и грешным, а между положениями, равно подверженными критике и отрицанию. В этих же случаях все шансы на конечное предпочтение имеет революция, ибо она способна возбуждать хоть страсти и сохраняет возможность говорить народу, что ей не дали докончить своего дела, может оправдывать все безобразия и ужасы своего кратковременного существования тем, что все это было явление временное, которое при более продолжительной власти было бы заменено чем-то очень хорошим.

    Чему же можно было бы радоваться в такой «реакции»? Совершенно ничему. Она была бы бессильна что-либо создать, а если бы и создала (что невозможно) восстановление принципов, составляющих лишь искажение национальных идеалов, то в этом не было бы ничего доброго.

    Итак, России нужна совсем не реакция, а возрождение жизненности национальных исторических основ; нужно, чтобы они стали в практическом действии такими же, какими являются в принципиальном своем содержании. Конечно, это задача, требующая великого напряжения творческих сил. Но только «сим победиши» и ничем больше не победишь врагов наших исторических основ. А этими врагами духовного содержания русской нации одинаково являются и революционеры, и реакционеры. Искажение национальных начал убивает духовные силы народа так же, как убивает их и революция. Для того, кто предан Русскому народу в его потенциальном, идеальном содержании, нечему учиться ни у революции, ни у реакции. Это для него два лагеря одинаково чуждые, и он может лишь стараться делать свое, особое дело помимо революции и помимо реакции.

    Как реакционеры, так и революционеры одинаково склонны думать, что это задача невозможная. Но для того, кто верит в разум, в правду, в способность личности к творчеству, задача оживотворения наших национальных основ не только не представляется невозможной, но является даже единственным исходом среди противоречий революции и реакции. И если только русское общество увидело бы на практике совершающееся возрождение этих начал с их высотой, с их «прогрессивностью», то даже из лагеря революционеров и реакционеров начался бы прилив лучших сил к делу национального возрождения.

    Те, которые теперь примыкают к революции или к реакции не по простой стадности или личным интересам, все потянутся к лучшему, как только их неверие будет подорвано фактическими доказательствами возможности возрождения великого русского идеала Православного царства, венчающего православную жизнь народа и содержащего наибольшие залоги для развития личности и братского социального строя.


    Клерикализм и союз с Церковью


    Один из читателей наших, говоря об отношениях наших к вероисповедным законам и вообще к союзу государства с Церковью, выражает мнение, будто бы мы при этом становимся на почву «клерикализма». Ввиду огромной важности этого недоразумения и вредных его последствий считаем небесполезным объясниться.

    Московские Ведомости никогда не были клерикальным органом, и менее всего можно предполагать какой-либо клерикализм в нынешнем их редакторе, которого государственные воззрения изложены не только во множестве статей, но и в целых серьезных сочинениях. Как последовательный «государственник», видящий в государственной организации необходимое, неотменимое навеки и при всяких условиях культуры завершение социального строя, редактор Московских Ведомостей безусловно отрицает как вредные и недопустимые всякие status in statu[82], в том числе и церковные. Церковное «государство в государстве» было бы вреднейшим из всех для государства и вместе с тем искажало бы то церковное устройство, которое свойственно христианству в его чистейшем православном выражении.

    Государство не может и не должно выпускать из своих рук того элемента власти, который составляет существеннейший его признак. Допуская, так сказать, сепаратизм власти, государство перестает быть нужным и полезным органом социального объединения народа. Этим элементом государство не может и не должно поступаться и в пользу Церкви.

    Клерикализм же состоит именно в передаче Церкви той или иной доли государственной власти. Клерикализм, в идее чистейше выражаемый в римском католицизме, исходит из той идеи, что государственная Верховная власть есть вассальная в отношении церковной власти (папской). Посему, по этой идее, Церковь имеет право на всякую степень власти в государстве и если уступает ее монарху или иному учреждению, то по своему соображению о пользе или удобстве этого. Эта клерикальная идея фактически осуществляется в разнообразных степенях, иногда очень скромных, даже как будто безобидных для государственной власти, но всегда несет с собой сопричисление Церкви к государственной власти.

    Вот что такое клерикализм.

    Отрицая его, мы разнимся от других противников клерикализма тем, что считаем в высшей степени выгодным для самого же государства сохранить христианский характер и, следовательно, союз с Церковью.

    Не отрицаем, что при этом мы остаемся верны и обязанностям пред Церковью, но забота о Церкви, при нашей точке зрения, не находится ни в каком противоречии с заботой о государстве. Независимо от чьей-либо личной религиозности, в силу таких государственных взглядов разум требует союза государства с Церковью.

    Каким же образом сохранить союз государства с Церковью, не допуская «клерикализма»? Да союз с Церковью только и мыслим при условии, чтобы Церковь не присваивала себе государственной власти. Иначе появится неизбежная вражда и то или иное господство: либо государства над Церковью, либо Церкви над государством (клерикализм).

    Христианский характер государства состоит в том, чтобы оно само, по своей доброй воле, проникалось христианскими нравственными идеями и проницало ими свое право, свои государственные обязанности, столь же добровольно становясь покровителем Церкви. Не господином (что есть идея Антихриста) оно должно быть, а покровителем, то есть без малейшего посягательства на духовно-нравственную сущность Церкви и ее самостоятельно определяемый церковный строй давать ей поддержку как первичному роднику своего собственного нравственного содержания, как источнику сохранения в народе того же нравственного содержания, а для всего этого давать Церкви права, необходимые для удобнейшего ее действия. Мировая миссия Церкви при этом точно так же входит, очевидно, в круг покровительства государства.

    Само собой разумеется, что такие отношения наиудобнее, с наибольшим отстранением клерикализма достигаются в государстве монархическом, в котором Верховная власть принадлежит единому лицу, ибо совесть, вера конкретно и ответственно проявляются в личности, а не в учреждениях.

    Повторяем, такой союз государства с Церковью не должен допускать ни малейшего ограничения прав государства. Вся правовая область, вся политическая власть принадлежит исключительно ему. Церковь пользуется теми правами, которые государство по своему рассуждению ей дает, и все ее права в государстве истекают исключительно из воли государственной власти до тех пор и постольку, поскольку эта государственная воля считает это нужным. Церковь должна принять с благодарностью то, что ей государство дает, и стерпеть лишение во всем, чего государство не находит нужным дать. Тут нет ни искры клерикализма.

    Тем не менее, для функционирования государственноцерковных союзных отношений совершенно неизбежно, чтобы государство правовым путем организовало все, в чем происходит соприкосновение церковной власти с его, государственной, властью. Учреждения церковные должны быть так или иначе сопоставлены с учреждениями государственными, приведены с ними в ясную связь, каковая и должна быть законно определена. Иначе, конечно, получился бы полный беспорядок и неизбежный произвол.

    Такое правильное сопоставление Церкви и государства у нас было до сих пор. Но теперь, в силу изменившегося построения государственных учреждений, старые рамки отношений церковной и правительственной власти уже совершенно непригодны, что мы и видим на практике. Положение Св. Синода в среде государственных учреждений стало до крайности неясно. Отсюда проистекают, даже невольно, вторжения государственных учреждений в область церковную, а с другой стороны — стало неясно, каким образом церковное управление может на это реагировать? Положение обер-прокурора лишь наскоро определено принципиально неправильным причислением его к кабинету. Это лучше полного беспорядка, но, во всяком случае, допустимо лишь как краткосрочный переходный порядок, ибо превращать церковное управление в какое-то министерство совершенно немыслимо — ни принципиально, ни практически.

    Неясное правовое положение Св. Синода и гораздо более ясное правовое положение новых законодательных учреждений привело естественно к тому, что со стороны последних появились вторжения в область ведения Церкви. Если бы даже по личному составу и убеждениям наши законодательные учреждения были расположены к Церкви, то все же такой порядок решения церковных дел не соответствует добрым союзным отношениям. Вообще установка государственно-церковных учреждений есть теперь задача еще даже не затронутая, а между тем необходимая.

    Именно по отсутствию этой достройки учреждений вероисповедное законодательство пошло неправильным порядком. По существу своему это было дело совершенно ясное.

    Дарованная Государем Императором свобода вероисповеданий, составляющая не более как развитие и расширение всегда признававшейся у нас веротерпимости, нимало не противоречит государственному покровительству Православной Церкви и господствующей роли Православия в России, а фактически осуществление Указа 17 апреля[83] пошло далеко не в том направлении, какого требует союзность государственных отношений с Церковью. Причина сводится к тому же неясному положению, в каком очутились церковные учреждения. Не нужно быть клерикалом для того, чтобы понимать необходимость порядка и правильного и ясного построения всяких государственных учреждений и ясности их отношения к Церкви. Но мы начали приводить к окончательному установлению вероисповедных отношений прежде, чем определили отношения церковных и правительственных учреждений. Воля Государя, выразившаяся в Указе 17 апреля 1905 года, могла быть и действительно была достаточно удовлетворительно осуществлена временными правилами, никто из иноверцев не был обижен. Окончательное же законодательное осуществление всех дарованных льгот и соответственное с этим изменение разных частей Свода законов могли без ущерба подождать того времени, когда будут законом установлены нормы отношений государства и Православной Церкви, а следовательно, и порядок законодательного обсуждения всего, касающегося веры и Церкви. К сожалению, спешность реформ привела к тому, что мы сделали второй шаг прежде первого, с получением, как всегда бывает, совершенно нежелательных последствий.

    Теперь, конечно, нужно поправлять дело. Для того чтобы все это видеть и говорить, не нужно быть «клерикалом», а только сознательным государственником. Только присущая Московским Ведомостям постоянно государственная точка зрения и вызывает нашу критику в отношении постановки вероисповедного законодательства. Речь председателя Совета Министров в Государственной Думе свидетельствует о том же критическом отношении, а, кажется, правительство не может вызывать упрека в «клерикализме».


    Принципы вероисповедного законодательства


    Известный знаток церковного права присяжный поверенный Н.Д. Кузнецов поделился с нашими читателями соображениями о принципах вероисповедного законодательства (№№ 267 и 268 Московских Ведомостей), которые подробно развивал 15 ноября в Клубе умеренных и правых в Санкт-Петербурге. По поводу этого доклада не можем не упрекнуть нашего почтенного сотрудника в полемической горячности, которая всегда рискует приводить к недостаточному беспристрастию. Так и в данном случае не можем согласиться с автором в том, чтобы имелись достаточные данные предполагать отрицание свободы совести со стороны Св. Синода. Равным образом едва ли справедливо упускать из виду то обстоятельство, что в течение долгого срока обсуждения правительственного законопроекта «в канцеляриях», как выражается Н.Д. Кузнецов, в Государственной Думе Министерство сделало ряд усилий для постановки законопроекта вообще и в частности о старообрядцах на какую-либо ясную принципиальную почву. Известно, что в этой части законопроекта имелись отзывы Св. Синода, да и в Государственной Думе Министерство не могло не предполагать найти разностороннее освещение вопроса. Когда же в Государственной Думе явились лишь крайние преувеличения вероисповедного равенства, Министерство само протестовало, а затем взяло назад для пересмотра два важнейшие из внесенных им законопроектов. Все это, конечно, требуется принять во внимание при оценке действий власти. Сверх того, вопрос и вообще не в том, чтобы упрекать отдельные ведомства в недостатке точного принципиального критерия в таком деле, которому сама русская наука не дала точного критерия. Если уж делать кому-нибудь упреки по этому поводу, то нужно, по справедливости, обращаться с ними к юристам, к русской науке. Откуда, в самом деле, «канцелярия» возьмет точки зрения, если их не установила сама наука?

    Эта сторона доклада Н.Д. Кузнецова составляет слабейшую часть его в высшей степени важного труда.

    Но если освободить этот доклад от его полемической части, то с положительной стороны мы получаем ряд прочных силлогизмов, приводящих нас к понятию о правильной юридической постановке, какую должно иметь русское вероисповедное законодательство. Наша наука доселе почти безмолвствовала в этом отношении. Если она говорила очень и очень много о свободе совести, то была темна и узка в определениях понятия государственной Церкви. Таким образом, эта слабосильная наука воспитала в русском обществе, а следовательно, и в «канцеляриях», и в законодательных учреждениях, ходячее воззрение, будто свобода совести и существование государственной Церкви суть два явления противоположные и несовместимые. Вследствие этого, когда явилась задача установить у нас свободу совести, то эта работа неизбежно пошла по пути подрыва значения государственной Церкви. В результате, так как полное уничтожение государственной Церкви практически невозможно и рискованно, то получается реформа неопределенная и половинчатая: в ней и свобода совести не выдержана, и права государственной Церкви не ограждены, и, в общей сложности, она не столько что-либо устраивает, как обостряет внутреннюю вероисповедную борьбу.

    Порицать за это отдельные лица, ведомства или учреждения — совершенно бесплодно. Но важно осознать, что г-н Кузнецов именно указывает выход из смуты, важно всех враждующих пригласить присмотреться к указываемому им исходу.

    Восстановим же вкратце ход мысли докладчика в ее сущности и чистоте.

    Он напоминает нам прежде всего, что Высочайшей властью (17 апреля и 17 октября[84]) перед нашим законодательством поставлена задача: осуществить религиозную свободу при сохранении господствующей Церкви. Нас воспитали в мысли, будто бы возможно одно из двух: или свобода, или Церковь. С высоты же Престола предуказано: и свобода, и Церковь. На этом-то камне и преткнулась наша реформа, которая стала осуществлять только половину предначертания, ибо не имела идеи, объединяющей обе половины. Г-н Кузнецов же, в отличие от сторонников той или иной половины задачи, говорит, что действительно нужны обе, а не одна из них.

    Нужна, говорит он, государственная, господствующая Церковь. Почему? Потому что для государства необходимо иметь моральный элемент в обществе и в себе самом. Но если он нужен, то, значит, нужна и религия. Нетрудно доказать непрочность внерелигиозной морали, и мы не станем отвлекаться на эту частность… Далее мысль идет так: если нужна религия, то, конечно, христианская, ибо лишь в христианстве моральное начало возведено до идеальной высоты и господства. Но если для государства нужно господство христианства, то это значит, что ему необходима Церковь, ибо христианство есть религия не индивидуалистическая, а общественная (церковная), жизнь христианская мыслима лишь коллективно, в Церкви.

    Итак, государству необходимо существование и действие Церкви в его юридическом порядке. Само собой, что для России это может быть только Православная Церковь. Но если бы мы избрали даже иную Церковь, то государство может вводить в свой юридический порядок только одну Церковь, а не десять и не две. Если бы мы в юридический порядок ввели хоть две Церкви, то это было бы равносильно тому, что у нас нет ни одной. Государству необходимо существование самостоятельной нормы морали, не им предписанной, а самодовлеющей, ибо только такая мораль способна умножать его силы.

    Как известно, закон есть не что иное, как обязательное предписание минимума нравственных начал. Но государство, предписывая минимум (ибо только он доступен всем), нуждается в том, чтобы в нации жил (не обязательно, не предписано) также и максимум моральных норм, ибо только при этом законный минимум может быть достаточно высок. И вот почему государству нужна одна господствующая Церковь. Если их будет хоть две, то уже государству придется стать выше их, быть судьей их и их норм. Таким образом, государство только прибавит себе лишнюю заботу без всякой пользы для своей цели, ибо единой нормы для него не будет. Европейские законодательства из двух зол совершенно правильно предпочли положение атеистического государства, ибо лучше уж совсем не думать о религии, чем наваливать на государство сверх прочих попечений еще вечное разбирательство правоты церквей и размежевание между ними разных прав без всякой пользы для себя, ибо при этом самостоятельность морального начала исчезает. Итак, в юридический порядок государства может быть введена с пользой для него только одна Церковь.

    Господствующая Церковь есть именно та, которая введена в юридический порядок государства, и только в этом все ее «господство». Господствующая Церковь должна быть сохранена, и только одна. В этом отношении Высочайшее предначертание вполне совпадает с предписанием юридического разума.

    Но как же быть со свободой? Она тоже предписана, она тоже нужна. Непременно, говорит г-н Кузнецов, должна быть и она. Но свобода вероисповедания или совести вовсе не состоит в том, чтобы данное исповедание было введено в юридический порядок государства. Если какая-либо Церковь облекается правами господствующей, то вовсе не для того, чтобы она имела свободу. Свободу государство обеспечивает совсем иными путями и может дать ее всем исповеданиям, но не на правах официально признаваемой Церкви, а на правах частной корпорации. Свобода совести именно только этим и обеспечивается. Итак, Высочайшее указание вполне осуществимо и даже единственно осуществимо в том случае, если законодательство облекает юридическими полномочиями только одну (господствующую) Церковь, а всем прочим религиозным сообществам дает права частных корпораций. Тут ничего не потрясено и никто не обижен. Реформа производится одинаково в обеих частях своих.

    Таков смысл доклада Н.Д. Кузнецова — в кратких словах и в вольном изложении. Мы группируем не слова автора, а элементы его мысли.

    Можно порадоваться, что эта строго юридическая постановка дела явилась у нас в середине законодательных работ. Теперь еще не упущено время. Конечно, законодательные работы прошли уже длинный путь, получили свою инерцию, не — легко сворачивать их в какую-либо другую сторону. Но если мы не успеем свернуть в сторону, то выйдем не на вольную дорогу развития, а попадем в тупик, где столпившиеся религиозные интересы могут лишь претерпеть страшную давку. А потому нужно надеяться, что соображения Н.Д. Кузнецова будут услышаны достаточным числом законодательных деятелей. Нельзя не пожелать, чтобы они обратили внимание на самую сущность мысли, которая единственно способна не раздроблять на направления и партии, а объединить серьезные умы в общем деле реформы.


    Что такое национализм


    В настоящее время появилось нечто вроде моды на национализм. Имеется думская фракция националистов, есть разные общества националистов, явилось даже «новое славянофильство», которое также окрашивает себя некоторым подобием национального освещения. Прочно ли это движение к национальному — покажет будущее, а пока можно лишь сказать, что этому будущему чрезвычайно угрожает неопределенность содержания этого движения.

    В нынешнем национализме чувствуется скорее «слово», чем «понятие», и это тем удивительнее, что национализм у нас далеко не нов. Его идея в разных оттенках славянофильства получила разработку несравненно более глубокую, чем какой бы то ни было другой принцип, нашим обществом воспринимавшийся. И тем не менее, хотя слово «национализм» раздается всюду, но что составляет содержание этого слова, к какому действию обязывает современного человека его «национализм», — этого пока почти невозможно определить.

    Национальная идея разрабатывается у нас по малой мере целое столетие сотнями очень крупных работников, философов, ученых, историков, этнографов, до некоторой степени даже юристов. Не станем перепечатывать страниц «Истории русского самосознания» покойного Кояловича[85], но достаточно напомнить имена Хомякова, Киреевских, Аксаковых, Самариных, Соловьевых, Данилевского, К. Леонтьева, М. Каткова, Достоевского и т. д. Конечно, идея национальная не обходилась без своего рода «фракций», но, во всяком случае, общие основы ее установлены так ясно, так прочно, что, казалось бы, современный национализм мог очень хорошо знать, что он такое, чего он хочет, какими путями может действовать. А этого-то и нет.

    В движении чувствуется не столько самосознание, как голос инстинкта, то есть именно та слабая сторона, по причине которой Россия не умела самостоятельно усвоить европейского просвещения, вечно поддавалась чуждым идеям, вечно копировала чужие учреждения и вообще отличалась печальной чертой «обезьянничанья», свойственного всякой «варварской», не достигшей самосознания нации.

    Этот недостаток сознательности составляет слабейшую черту и современного движения, более всего ставящую под вопрос его будущность. Недостаток сознательности препятствует, во-первых, созданию практической программы деятельности, во-вторых, дает полную возможность входить в ряды «националистов» людям, проникнутым совершенно противоположными взглядами и симпатиями. Таким образом, под флагом национализма может развиваться деятельность даже и прямо ему враждебная.

    Должно вспомнить, что наше антинациональное, европейничающее движение, в том числе так называемое либеральное и «освободительное», отметили себя своеобразной чертой «фальсификаторства», подделки чужих этикеток как средства борьбы. Движения глубоко национальные этого никогда не делают. Лютер, восставая против папизма, не прикрывался названием «истинного паписта», а шел честно и прямо, как некоторая новая сила. Французская революция, стремясь низвергнуть монархию, не прибегла, как у нас, к искажению понятия «Верховной власти», а просто перенесла Верховную власть на народ. У нас же всюду подделка. Идут против Христа и называют себя будто бы исполнителями заветов Христа. Идут против Православия и называют себя «истинно православными». Идут против Царя и сочиняют для отнятия у Него власти разные подделки как искажение понятия о «Самодержавии», о «Верховной власти». Эта лживость и фальсификаторство, признак внутренней слабости, могут действовать тем успешнее, чем меньше у нас сознательности в религии, государственном праве или в отношении тех или иных принципов. Преобладание инстинктивности в национальном движении делает и его легко доступным таким преднамеренным искажениям врагов.

    Не упоминаем уже об искажениях непреднамеренных, как, например, перенос к нам формулы «Россия для русских». Есть народы, для которых такая формула действительно национальна, вытекая из самого духа их и из обстоятельств их истории. У нас же трудно даже понять, какую именно программу способна дать подобная формула, притом же взятая напрокат у иностранцев. А между тем программы, вытекающей из содержания русского духа и из условий русской истории и жизни, у нас не видно и не видно. Точнее говоря, такие программы имеются, но лишь как достояние отдельных мыслителей, не входящее в массовое и партийное сознание.

    Вот для того, чтобы иметь будущее, чтобы стать движением прогрессивным и спасительным, современный национализм должен прежде всего развить в массах то понимание, ту русскую самосознательность, какие имеются до сих пор только среди отдельных мыслителей, и в этом отношении непременно разъяснить массе общества и народа самое понятие о «национализме».

    В действительности это понятие и принцип в высшей степени ясные и сводятся к тому, чтобы мы были самими собой. Нация, народ, как и отдельный человек, имеет свой особый характер, как бы свою, метафорически выражаясь, личность. Этот характер создается и племенными свойствами, и обстоятельствами исторического бытия народа, его собственными трудами над своим устроением, его работой нравственной и умственной и т. д. Национализм есть принцип, согласно которому мы должны жить сообразно этим своим национальным чертам, ибо только создавая жизнь, с ними сообразную, мы можем руководить ей и жить счастливо, можем работать энергично и производительно, возвышая свою нацию и в ее работе давая кое-что полезное для человечества вообще. Для тех, кто понимает это содержание принципа национализма, совершенно ясно, что мы можем быть националистами лишь постольку, поскольку проникнуты знанием и духом своего исторического бытия, знанием и духом своего народа в его прошлом и настоящем, знанием и духом своих вековых учреждений и всего, что нашей нацией вырабатывалось. Вот только будучи таким образом русскими по духу и содержанию, мы способны национально создавать свое настоящее и свое будущее.


    Чего недостает Национальному Союзу


    Еще в начале текущего года нам приходилось говорить о Всероссийском Национальном Союзе, отмечая тот шаг вперед, который русская политическая мысль сделала в нем сравнительно с программой «октябристов». Но если программа Всероссийского Национального Союза заключает в себе симпатичную попытку к жизненности, то наряду с этим нельзя не отметить и слабых сторон, составляющих несомненное наследие «октябризма». Именно в силу того хорошего, что пробивается в националистическом движении, необходимо желать ему освобождения от остатков этого мертвящего наследия.

    В программном отношении он так объясняет свои задачи: «Всероссийский Национальный Союз имеет целью содействовать: а) господству русской народности в пределах Российской Империи; б) укреплению сознания русского народного единства; в) устройству русской бытовой самопомощи и развитию русской культуры; г) упрочению русской государственности в началах Самодержавной власти Царя в единении с законодательным народным представительством».

    Если мы сравним эту программу с исходным положением Союза 17 октября, то в ней виден большой шаг вперед. Во-первых, Национальный Союз берет своим исходным пунктом нечто бесспорное и способное к самоопределению и развитию, именно русскую национальность. Понятно, что для Русского народа главным делом является он сам, а следовательно, партия, берущая исходным пунктом развитие и укрепление русской национальности, тем самым закладывает себе возможность связи с могучим политическим фактором. Насколько случайна и лишена незыблемости партия, берущая за основу какой-либо отдельный законодательный акт, способный по самому существу быть измененным другими актами той же или иной власти, настолько же прочна основа народности.

    Но если эта основа очень реальна, то тем более требуется сколько-нибудь ясное сознание ее содержания. А этого-то мы и не находим в программе. Так, например, бросается в глаза безусловное умолчание программы Союза о каком бы то ни было религиозном элементе. Не только в истории, но и в современности Русского народа этот элемент имел и имеет огромную роль. Как же к нему относится Союз? К чему зовет он своих членов в отношении веры и Церкви? Об этом ни звука.

    Всякий, помнящий русскую историю, а особенно переживший лично такие великие минуты русского самосознания, как царствование Императора Александра III, не удовлетворится и задачей господства русской национальности «в пределах Российской Империи». Что такое «пределы Российской Империи»? Точность формулировки требует господства не на «территории», а в государстве, во всех пределах его власти или влияния, а не на одной какой-либо территории.

    Нельзя также удовлетвориться стремлением к единению или к развитию самосознания, если мы не указываем, на чем же русским единиться. А в программе мы не видим ни одного характеристического признака русской национальности. Это, с одной стороны, странно, ибо неужели же за тысячу лет жизни Русский народ не проявил ни единой своеобразной черты, которая бы сама по себе должна была входить в программу русского национализма? Неужто так бессодержательна русская нация? Неужели Союз думает, что она родилась на свет только 17 октября 1905 года? Если да, то господство такой нации, хотя бы и только «в пределах Империи», не оправдывается пока общечеловеческими принципами, а следовательно, и незащитимо принципиально. Если же русская нация имеет какие-либо самобытные, выработанные ею начала, то как же не говорит о них ничего Союз, ставящий своим знаменем русскую национальность?

    Итак, программа выходит туманная, бледная.

    Но ее общая бледность в пункте «г» пытается превратиться в нечто с определенным цветом, и вот именно на этом ярче всего обнаруживается нечто чисто «октябристское». Оказывается, что член Союза должен охранять и Самодержавие Царя, и обязательное для Него «единение с законодательным народным представительством».

    Но что же такое «Самодержавие», если оно ограничено обязательным «единением» с чьей бы то ни было законодательной властью? Правда, что у нас ныне закон гласит нечто в этом роде. Но программа и закон — дело разное. Закону мы обязаны подчиняться, каков бы он ни был. Переменится закон, будем подчиняться другому. Программа же партии составляется и воспринимается нами добровольно, по нашему собственному разуму, и ее противоречия не имеют никаких оправданий.

    Мы не спрашиваем от закона того отчета, который непременно должны спрашивать у программы партии. А потому всякий неизбежно спросит у Национального Союза: что же он разумеет под Самодержавием, ограниченным законодательной властью представительства, и как мы должны разбираться в вопросе о подчинении этим двум властям, если они окажутся не «в единении»?

    Эта неопределенность так дефектна, что сама по себе уже может помешать какому бы то ни было действию Союза в нации. Этот роковой пункт помешает всякому единению и в отношении «развития самосознания», и в отношении «развития культуры», и вообще на каждом пункте практической деятельности.

    Невольно спрашиваешь себя, откуда Союз почерпнул такое понятие о содержании русской государственности? Если он хочет узнавать содержание национальной идеи из русской истории, то он именно не имел права говорить о «законодательном представительстве», ибо в русском историческом народном представительстве было нечто совершенно иное. Земско-соборное представительство не имело законодательных прав, но зато имело множество других (законосовещательное, контрольное, петиционное, право и обязанность связи с социальными слоями). Самодержавие Царя всегда оставалось неограниченным. Программа же Национального Союза одновременно вводит ограничение Самодержавия и ограничение компетенции народного представительства. На каком же основании?

    Если Союз находит уже отжившим то представительство, какое Русский народ выработал в своей истории, то все же нельзя вводить вместо этого в «национальную» программу такого пункта, который совсем не создавался народом, а основан только на недолговременном опыте последних лет. Закон есть закон, хотя бы он возник только вчера и имел жить только до завтра. А национальная программа может включать в себя лишь то, что уже стало прочным достоянием национального сознания и воли. Никакие новые, не упрочившиеся, нацией еще не принятые основы государственного строя не могут входить в национальную программу, которая обязана брать свое содержание из нации. Этот пункт «г» не заключает в себе ничего национального, а есть чистейшая октябристская отрыжка. Но октябристы по крайней мере называют себя просто «политической» партией, не претендуя представлять никого, кроме людей, с ними политически единомышленных. Национальный же Союз, претендуя на национальную роль, в действительности без всякого «спроса» нации вводит в свою программу нечто, нисколько с русской национальностью не связанное. Октябризм весь построен на политиканстве. Но если какая-нибудь партия или союз, почерпая содержание из октябризма, будет подносить стране это содержание под флагом национализма, то будет отличаться от октябризма только еще меньшей искренностью, а следовательно, скомпрометирует себя в общественном мнении еще скорее.

    Поэтому Всероссийский Национальный Союз, если хочет жить, должен внимательнейше пересмотреть эти больные места своей программы и отрешиться от них. От этого зависит все его будущее. Он должен усвоить или действительно национальное содержание, или ждать обвинения в том, что его «национализм» есть лишь уловка для прикрытия «октябристских» замыслов.


    Речь В.Н. Коковцова и наш политический курс


    Со времени убийства вечно памятного Петра Аркадьевича Столыпина в думских сферах, как и в печати, немедленно поднялись толки о будущем «курсе» нашей политики. Идем ли мы по тому же пути, свернем ли на другой? Когда Владимир Николаевич Коковцов был Высочайшей Волей назначен в преемники П.А. Столыпина, в тех же сферах общественного мнения усиленно ждали какой-то «декларации» нового главы кабинета об общем направлении его предстоящей политики. Печальнейшее представление о нашей государственности выражалось в этих толках и ожиданиях. Действительно, стоит только вдуматься: насколько невысокое мнение о своей стране и о своем правительстве нужно иметь для того, чтобы ожидать перемены политики, как только шайка убийц или тайное злодейское сообщество (предполагая присутствие его в данном случае), вспомоществуемое непостижимо преступной небрежностью охраны, — успели убить П.А. Столыпина!

    А между тем к стыду нашего прошлого нельзя не сознаться, что это настроение публики не совсем безосновательно. К несчастью для России, действительно у нас не только явно искусственная уличная смута, прозванная «революцией», но даже и отдельные убийства, как, например, В. К. Плеве, отражались резкими изменениями «курса». Можно было бы надеяться, что эти моменты принижения государственности могли быть уже забыты хоть за эпоху председательства П.А. Столыпина, который недаром начал свою правительственную деятельность знаменитыми словами «не запугаете». При нем в течение пяти лет русское правительство достаточно показало, что оно возвратилось к своему долгу: быть национальным и действовать не по указам террористов или каких бы то ни было «революций», а по предначертаниям той Державной Воли, которая в себе осуществляет волю России. Но если так, то как же может убийство министра отражаться «переменой курса» деятельности его преемника?

    И, однако, толки об этом немедленно возникли и упорно продолжались, обличая какое-то закоренелое представление, что в «обновленной России» не существует самосознающего государства, а имеются только отдельные правители, которые делают, что хотят: при Столыпине объявляют «национальный курс», а при его преемнике могут объявить чуть не «антинациональный»… Престиж Русского государства, видимо, настолько потрясен предшествующими способами его «обновления», что даже самого элементарного доверия к нему не оказывалось ни на улице, ни в Таврическом дворце[86]. Все упорно требовали какой-то специальной «декларации».

    Для восстановления чести Русского государства великую услугу составляет то, что новый председатель Совета Министров не дал, несмотря на это, никакой специальной декларации. Но в заседании Думы 28 октября он сделал нечто большее, то есть дал объяснение того, что никакой «декларации» не нужно и не может быть. Воспользовавшись частным вопросом финляндских реформ, В.Н. Коковцов сделал несколько замечаний, имеющих общее значение для выяснения «курса» нашей политики.

    Отмечая, что убийство П.А. Столыпина было в Финляндии учтено как некоторый шанс отступления от проведенных им законов финляндской реформы, председатель Совета заметил, что «менее для него понятно» те же предположения охватили и русских. Очень тонко он не стал прямо опровергать этих предположений, а обрисовал всю их неуместность.

    «Мы, господа, не успели еще привыкнуть к сознанию необходимости последовательности и преемственности в наших действиях. Мы слишком много придаем значения личности. Мы слишком легко допускаем мысль о том, что каждый преемник должен непременно находиться в противоречии или, по крайней мере, в несогласии со своим предшественником»… «По счастью, господа. в вопросах, от которых зависит действительная целость и единство государства, его слава, его могущество, во всех коренных вопросах удовлетворения насущных нужд русского народа — не может быть разницы во взглядах, не может быть колебаний и несогласий преемника по отношению к предшественнику. Все намеченные мною вопросы слишком глубоко затрагивают потребности русского духа, они заложены в самую глубину нашего сознания, и как бы ни оценивалась разница между тем или иным представителем власти, который поставляется Верховной Волей во главе исполнительной власти, как бы вы ни расценивали его политические идеалы, его дарования, его энергию, его способность поднять на ту или иную высоту народное сознание над будничной действительностью, по существу между ними разницы быть не может, и преемник покойного статс-секретаря Столыпина если и с меньшей силой и искусством, то, по крайней мере, с таким же убеждением будет защищать все проекты, которые внесены. Он будет защищать их не под влиянием духа угнетения, не под влиянием стремления устроить русскую жизнь так, чтобы кому бы то ни было непременно было худо, а под влиянием сознания, что русская народность, собравшаяся в одно общее неразрывное целое, в Российскую державу, которая пронесла идею нашего государства на пространстве вековых испытаний, должна получить себе в русском законодательстве справедливую оценку и олицетворение».

    Нужно надеяться, что эти немногие, но сильные объяснения прекратят, наконец, у нас толки об общем направлении политики нынешнего кабинета, который есть не что иное, как выражение действия Русского государства, подобно тому, как П.А. Столыпин был выражением действия того же самого государства. В.Н. Коковцов с подобающей в самооценках любезностью воздал высокие похвалы своему предшественнику — государственному человеку действительно необычных талантов. Россия знает, однако, и В.Н. Коковцова как государственного человека также выдающихся талантов, и со стороны нашей было бы совершенно неуместно и бесполезно воздавать кому-либо из двух государственных людей, так долго действовавших вместе, в одном кабинете, какую-нибудь преимущественную хвалу. Это дело истории. Для нас же в настоящую минуту важно лишь то, что направление политики Русского государства определяется не личными вкусами министров, а теми общими условиями, которые отмечены В.Н. Коковцовым и которые в совокупности определяют так называемую государственную волю.

    Установка этого пункта в настоящую минуту составляет заслугу В.Н. Коковцова подобно тому, как величайшую заслугу покойного П.А. Столыпина составило то, что он этот же пункт установил и закрепил во время своего председательства.

    Читатели должны обратить внимание на то, что содержание формулы, данной В.Н. Коковцовым, есть то самое, что П.А. Столыпин определил формулой «национальная политика». Русская народность, создавшая русскую державу, должна получить себе в законодательстве справедливую оценку и олицетворение. Эти слова нового председателя Совета Министров дают именно формулу национальной политики. Долг законодательства, то есть обязательного определения норм действия государства, исполнительной власти и самих граждан, состоит именно в том, чтобы дать «олицетворение», как выразился В.Н. Коковцов, то есть реальное осуществление, «потребностям русского духа». Эту обязанность понял П.А. Столыпин, ее же провозгласил его преемник.

    Мы говорили уже не раз, что возвещение национальной политики было великим делом государственного чутья покойного П.А. Столыпина не потому, что он на основании этого поставил на очередь несколько отдельных законопроектов, а потому, что национальная политика ставит над деятельностью государства непреложную обязанность всегда думать о духе нации, о содержании этого духа и о мерах к его осуществлению в реальной национальной жизни. Творчество законодательства и государственной политики отрешается при этом от всякого произвола, освобождается от подчинения революционным директивам и получает незыблемую почву. Что правильно, что ошибочно в наших законах или мерах, — все это уясняется при свете духа нации, и наши обязанности при создании новых законов или исправлении прежних получают незыблемое, никогда не обманывающее мерило. С этим мерилом мы и должны идти по пути государственной деятельности, памятуя, что оправданием наших мер служит не идея того или иного министра, а идея, кроющаяся в духе и сознании самого Русского народа.


    К вопросу о масонах


    На днях (Московские Ведомости, № 14) мы дали место статье г-на Демченко, который призывает внимание русских здравомыслящих и любящих отечество людей к изучению так называемых «Протоколов Сионских Мудрецов», где излагаются планы и тактика масонской организации, подготовляющей всемирное господство евреев.

    Вопрос о подлинности этих «протоколов» нам не кажется столь ясным, как нашему сотруднику. Самый документ известен давно. Он появился в качестве перевода с французского лет десять тому назад, сначала просто рукописью, затем был издан литографски, затем имел два, если не ошибаемся, печатных издания. Теперь его можно найти, кажется, только у С.А. Нилуса. Этот документ выдавался за подлинные протоколы, списанные каким-то искусником, умевшим вкрасться в доверие к «Сионским Мудрецам» В документе много сомнительного с точки зрения чисто протокольной, но нельзя отвергнуть возможности и того, что сомнительные места введены нарочно для того, чтобы замаскировать личность «изменника», выдающего масонские тайны, а еще чаще для того, чтобы разъяснить непосвященным смысл речей. Но в общем — многое производит впечатление достоверности.

    Редакции Московских Ведомостей (это было при В.А. Грингмуте[87]) документ был доставлен еще в рукописи около 1901 года, и сомнительные его места сами бросались в глаза человека, несколько способного к критике документов. Но с тех пор произошло нечто подтверждающее, что если это и не «протоколы» в подлинном смысле, то изложение чего-то действительно подслушанного в тайном обществе, именуемом «Сионскими Мудрецами».

    Один из протоколов начинался словами: «Сегодня могу сообщить, что наша цель уже в нескольких шагах от нас. Вот рисунок, на котором изображен весь пройденный нами путь, и намечено небольшое пространство, которое осталось нам пройти, чтобы сомкнуть цикл символического змия, каковым мы изображаем наш народ. Когда этот цикл окончательно сомкнется, то им будут замкнуты все европейские государства крепкими тисками».

    Символический рисунок, который при сем прилагался (в нынешних изданиях его почему-то не оказывается), изображал, что предназначалось овладение сначала Петербургом, а затем — Константинополем.

    Тогда мы не придали никакого особого значения этим похвальбам. Но не прошло и нескольких лет, как сообщение протокола оправдалось фактами. Переворот потряс как Россию, так и Турцию[88], причем младотурки сами откровенно заявляли, что достигли успеха благодаря масонам.

    Это, конечно, показывает, что в документе есть верная основа, если даже по форме он и составляет подделку. Но сведения о существовании ордена Сионских Мудрецов, или Великих Магов находятся, сверх того, далеко не в одних этих «протоколах». Теософические сочинения, хотя и в формах весьма фантастических, утверждают существование некоторого ордена Великих Магов. Он будто бы существовал еще во время построения Соломонова храма, а с разрушением Израильского царства разделился на три союзные ветви, из коих одна имеет резиденцию в Египте, другая в Индии, третья в Англии. Этот орден кощунственно называет Господа Иисуса Христа своим воспитанником, но Церковь христианскую ненавидит и считает нужным уничтожить. Орден приписывает себе особые таинственные знания, дающие ему власть над природой, и готовится к тому, чтобы после великого социального переворота, им предусматриваемого, облагодетельствовать народы под властью и руководством его Великих Мудрецов.

    Эти рассказы имеют в подробностях сказочный характер. Но существование легенд о всех вообще государствах нимало не мешает существованию самого государства, и нельзя же отрицать роли Римской республики или Римской империи из-за того, что волчица не могла вскормить Ромула и Рема, или что душа Юлия Цезаря не могла явиться в виде кометы.

    Точно также существование и планы масонской организации Сионских и иных Мудрецов не может быть отрицаемо на основании того, что все это запутано легендами, символами и, может быть, преднамеренно ложными слухами. Но для того, чтобы знать масонские планы, требуется изучать не специально одни «Протоколы Сионских Мудрецов», а вообще масонские документы и следить за проявлениями деятельности как масонских, так и оккультных и теософических обществ.

    Известно, что эти последние практически, по-видимому, очень тесно связаны с масонством. За революционный период истории, с XVIII века по наши дни, мы постоянно видим, что деморализация умов и нравственности, производимая оккультными учениями, с Калиостро до разных «мартинистов»[89], как говорят, ныне очень расплодившихся в Петербурге, являлась предвестницей революции и, без сомнения, была одним из ее орудий. Это понятно, ибо пока умы и верования крепки и здоровы, основы социального и политического строя также остаются прочны. Всем тогда понятна необходимость порядка, дисциплины, всем ясны истины вроде тех, что в мире нет равенства сил и способностей и т. д. Когда же умы охватываются лжемистическим туманом оккультизма, людям как одурманенным начинает казаться возможным то, что невозможно, и вредным то, без чего нельзя жить ни людям, ни обществу. Насколько весь этот дурман создается масонством — это иной вопрос, но совершенно понятно, что тайное общество, имеющее масонские цели, должно эксплуатировать все слабые стороны народов и государств, которые желает подчинить своей власти. И потому-то людям разумным и здоровым следует в наши дни не только бороться с такими деморализующими факторами как оккультизм, спиритизм и т. п., но также и изучать организацию и действия всех этих «мудрецов» и «магов».

    Но в изучении всяких явлений должно действовать с приемами научной работы, с точным наблюдением, анализом, критикой, а не судить по случайным сплетням, может быть, нарочно распускаемым, не по обрывочкам случайно замечаемых фактов. Таким изучением можно делать много шума и гама, но нельзя причинить ни малейшего вреда строго обдуманной тактике серьезного тайного общества. Сверх того, странно сваливать на масонов всю сложность эволюции человеческих обществ. Нельзя же представить себе, что люди жили счастливо и в здоровом состоянии, но явилась масонская организация и всех развратила. Надо знать законы развития обществ, которые были бы такими же, как они есть, если бы никакого разрушения храма Иерусалимского и совсем не происходило. Вообще изучение масонства может быть плодотворно только при том условии, если оно ведется научно. Только такое изучение способно выяснить истинную степень влияния того или иного тайного общества на эволюцию народов и государств.

    Что касается наблюдения масонских организаций именно в современных их антигосударственных планах, то едва ли это мыслимо иначе, как путем государственным. Если здесь выступают тайные общества давние, прочные, укрепившиеся, то где же частным кружкам или отдельным лицам бороться с ними? Только государственная организация способна была бы раскрыть тайны масонства как общества заговорщиков.

    На то, что государство к этому способно, указывают долгие века его побед над тайными учениями и обществами. С тех же пор, как государственная власть сняла с себя обязанность следить за вредными учениями и спасать общество от захвата его тайными организациями масонства, эти последние становятся всесильны. Следовательно, там, где еще можно организовать твердое правительство с длящимися целями и с возможностью обеспеченной тайны действия, полное раскрытие масонских планов теперь гораздо легче, чем было в плохо организованных государствах Средних веков. Есть разница между изучением научным и практической борьбой со злоумышлением. Последняя лежит на прямой обязанности государства, и у нас в России тем более заслуживает внимания, что, конечно, «переворот», произведенный у нас прошлой революцией, никак не может удовлетворить масонское общество. Вне сомнения, достигнутая степень расшатанности России не может казаться для него достаточной. Мы, следовательно, можем ожидать повторения его усилий к потрясению нашей Монархии. Для предупреждения этого и необходимы соответственные меры власти.


    В чем наша опасность


    В настоящее время у нас очень много говорят о масонстве, разоблачая его стремления к подрыву нашей исторической общественности и государственности и к захвату всего мира в руки тайного масонского центра, с которым многие отождествляют центральную еврейскую организацию. Мы время от времени знакомим читателей с этими разоблачениями, поскольку они стоят на твердой почве, и вообще существование такой масонской организации нам представляется несомненным. Но если наиболее полное раскрытие этой организации желательно и необходимо для целей самозащиты современного общества и государства, то, во всяком случае, для самозащиты гораздо еще важнее нечто иное. Нам нужно строить наше общежитие так, чтобы оно было здоровым и сильным. Если нам и современному миру угрожает опасность со стороны масонства, то главным образом вследствие того, что мы стали сами подрывать свою общественность и государственность нерациональной их перестройкой.

    В историческом процессе эволюции последних столетий замечается все более усиливающееся стремление снять с личности все стесняющие ее условия. Свобода личности была основным лозунгом так называемого «прогрессивного» течения нового периода истории.

    Подрыв и разрушение всего, ее стесняющего, с особой силой проявились и в нашем «освободительном» движении. На этой почве действовала революция в Европе и естественно заложила в государственность и общественность множество семян разложения. В этом проявилось ложное понимание законов общественности, коллективного существования, и естественно, что одна односторонность вызвала скоро другую.

    Действительно, в XIX веке социализм выступил уже с такими требованиями, которые вместо свободы логически ведут к закрепощению личности будущему обществу. Но кто же виноват в этих шатаниях творящей мысли?

    Конечно, в обеих формах эволюции масонство и еврейство принимали живое участие, и легко представить, что обе односторонности были полезны для организации, которая мечтает о порабощении себе мира. Первый период был удобен для разложения исторической государственности, ибо приводил общества и государства к бессилию; второй период поднимает вопрос о создании социалистической крепкой власти, которую легко может незаметно захватить тайная «масонская» организация, если она продержится до того времени крепкой и сплоченной.

    Но из этого не следует, чтобы вся история мира за последние четыре столетия «делалась» искусственно масонством или мессианическим (по другой терминологии «антихристовым») еврейством. Все наши исторические знания не допускают такой гипотезы. Люди могут пользоваться силами природы, употреблять в своих целях силу тяготения, притяжения и отталкивания и т. д., но сил и законов природы не создают. Так и в истории общественности действуют самостоятельно силы социальной природы, которыми может пользоваться каждый в своих целях, но которых никто, — ни масонский «патриарх», ни римский папа, ни великие министры, — не создают. В эволюции обществ и государств действуют силы такие же внутренние, органические, как и в явлениях внешней природы. Мы можем знать эти силы и законы их и потому разумно пользоваться ими для своего устроения, можем представлять себе их иллюзорно и вследствие этого расстраивать свои общества и государства. В несомненных явлениях расстройства нынешних обществ виновато, конечно, больше всего не какое-нибудь преднамеренное злое влияние масонов или каких бы то ни было организаций, а ложное направление наших собственных устроительных действий.

    У нас в России эта слабость понимания социальных законов проявилась еще сильнее. Все, которые ныне обнаруживают такой страх перед масонством и еврейством, прежде всего должны бы озаботиться тем, чтобы в наших собственных действиях по устроению государства не было вопиющих промахов и чтобы мы при этом не подрывали, не приводили к нулю здоровых сил нашего строя, а давали им ход и рост, и тогда разные «внешние» злые влияния вроде масонства перестанут быть роковыми и легко могут быть парализованы. К несчастью, именно в этом отношении у нас делается меньше всего.

    Мы мыслим не понятиями, а словами. Мы говорим о Самодержавии, но это не мешает нам вырабатывать такую конституцию, в которой для свободного действия Самодержавия не означено никаких законных путей и в которой Верховная власть смешивается с управительной. Мы говорим о Православии, а, например, необходимейшее средство для воскресения его живой силы, — то есть Собор, — пугает больше всего тех, которые говорят о своем Православии. Мы говорим о народности и национализме, а о содержании духа этой народности, этой нации даже не хотим подумать да не оставляем для него путей и самому высказываться, так как наши «выборные» люди даже и по букве закона не составляют народного представительства. Да кто нынче интересуется разъяснением основ нашего национального государства? Сколько у нас теперь найдется человек, которые серьезно произнесли бы слова «мировая роль России»? Но если масонство составляет силу, если оно опасно, то уж, наверное, оно твердо помнит о своей мировой роли. И так все на свете. Кто способен жить, тот непременно думает о смысле своего существования и соответственно с этим старается понять условия своей силы, заботясь о том, чтобы все сильное, идеальное у него росло как можно пышнее. А если этого нет, то что и говорить о внешних опасностях! Опасности, пожалуй, еще только и могут пробудить людей, покрывающихся плесенью в своем окамененном нечувствии…

    В этой холодной бесчувственности в отношении основ своей общественной и политической жизни заключается вся наша опасность, угрожающая (хотя в меньшей степени) и другим современным странам. Еще недавно положение имело иной характер. Россия в среде народов казалась наиболее свежей силой, наиболее проникнутой идеальными настроениями. А теперь? И как быстро мы опустились с торжеством «освободительного движения», мертвенным духом обвеявшим нашу страну! Вот из этого состояния нужно выйти, нужно сознать себя и устраивать свое государство по-своему, и тогда — что могут нам значить масоны?


    Борьба с масонством


    Недавно вышла книга г-на Александра Селянинова Тайная сила масонства[90], с которой читателей познакомила статья «Масоны» в № 240 Московских Ведомостей. Мы относимся всегда с большой осторожностью к толкам о всемирном масонском заговоре. В области действий его так много нерасследованной тайны, что это дает легкое место всяким фантазиям и фантастичностям. Однако книга г-на Селянинова старается обосновываться по возможности на точных документах и способна вызывать на серьезное обсуждение опасности, угрожающей со стороны еврейского масонства.

    Есть авторы, как С.А. Нилус, которые связывают с этой еврейско-масонской организацией христианское эсхатологическое учение. Они видят в ней развитие «тайны беззакония», о которой предупреждал еще апостол Павел, и конечное торжество еврейского «сверхмасонства» ставят в связь с пришествием Антихриста и имеющим быть после того концом мира. С этой точки зрения, кратковременное, до явления Спасителя, торжество тех злых элементов, «которые называют себя иудеями, но не суть таковы, а сборище сатанинское», — есть явление неизбежное. С.А. Нилус в своей последней книге «Близгрядущий Антихрист»[91] и считает мир накануне конца…

    Безусловно веря учению христианскому, мы в обсуждении наших политических и социальных задач не можем, однако, становиться на точку зрения непосредственной близости конца мира, ибо сроки жизни и конца мира в христианском учении не указываются, а обязанность бороться против всякой злой силы, разрушающей нравственность и здоровые условия жизни обществ, положительно указана. А потому близок ли, далек ли конец мира, — мы должны стоять на своем посту.

    Именно для этого и нужно знать врагов добра и правды, их силы, их замыслы и их действия.

    Прежде чем подводить итоги влиянию масонства, следовало бы гораздо глубже и полнее изучить вопрос о действиях масонов, а тем более о стоящей за ними еврейской организации. И, разумеется, нельзя не упрекать правительства за их невнимание к разысканию этой еврейской организации и к точному определению ее замыслов и ее сил. Это — задача, которая превышает средства частных лиц и обществ и потому прямо лежит на обязанностях государства.

    Пока эта обязанность не исполнена, еврейско-масонская организация остается скрытой во мраке, и нет ничего удивительного, что, быть может, представляется в фантастических размерах и очертаниях для тех, которые во тьме неизвестности подмечают какие-то смутные контуры чего-то чудовищного. В тумане и мраке все кажется более страшным, чем при свете точного знания, и вот сила этого «сверхмасонства» кажется неодолимой, что даже мысль о борьбе начинает казаться невозможной.

    А между тем, беря документы, возбуждающие наиболее ужаса в людях, толкующих о масонстве, как, например, «Протоколы Сионских Мудрецов», мы получаем основания думать, что в течение истории эти мудрецы при всей своей хитроумности имели далеко не поражающие успехи. Они хвалятся (если, конечно, означенные протоколы — не апокриф), что, подготовляя царство Израильское, разрушали одно за другим ряд государств, и постоянно более или менее одинаковыми приемами — развращения и разложения их. И, однако же, вслед за одним разрушенным царством появлялось другое, которое опять нужно было разлагать, а за этим являлось третье, и так до наших времен. Но если так, то, значит, не одни масоны или сионские мудрецы имели значение в истории, и если они все старались разложить и разрушить, то в мире находились, по крайней мере, не меньшие силы созидающие, боровшиеся против их дела разрушения.

    Сверх того, даже и смерть государств и наций, действительно погибших, — разве она определялась только воздействием этой тайной силы? Разве нации и государства не подходят к одряхлению и смерти даже без всякого воздействия масонов? Или и прежнее царство Израильское было развращено также сионскими мудрецами, чтобы потом три тысячи лет трудиться над его воссозданием? Если процессы политического разложения могут быть усиливаемы и эксплуатируемы какими-нибудь врагами человечества, то происходят и без них.

    Во всяком случае, мы видим, что «мудрецы» злодейства чуть не спокон веков употребляют всякие ухищрения для уничтожения всех государства и, однако, они доселе существуют. Значит, ни мудрецы, ни масоны, ни сверхмасоны не представляют такой неодолимой силы, чтобы рассказами о ней было позволительно нагонять на общество панику и отшибать у друзей человечества и своей родины все чувства, кроме ужаса пред неизбежной гибелью.

    Страх — плохой советник. Злую и вредную силу нужно прежде всего знать, и так как этого доселе не достигнуто достаточно, то необходимо принять государственные меры для точного расследования масонства и уничтожения этой вредной силы.

    А наряду с этим столь же необходимо понимать, что борьба с разрушительными силами не может быть ведена только полицейскими и судебными мерами, вообще неосуществима одной репрессией. Успехи вредных сил зависят всегда от внутренней деморализации сил добра. Неужто Лютер имел надобность во внушениях масонов для того, чтобы найти мерзостью запустения картину папства своего времени? Неужели английские Стюарты[92] вели себя сообразно идеальным обязанностям монархов? Неужели мы теперь охраняем свою семью от деморализующих условий? Неужели осуществление принципа собственности не грешит ничем против ее принципа?

    Нет, никогда человек и общество не развращаются без собственной вины. Для того чтобы ложные учения и коварные развращения не имели успеха, нужно прежде всего заботиться о том, чтобы наши общественные основы существовали достойно самих себя, не превращаясь в лживую фразу, не искажаясь в пустую форму или даже в нечто почти противоположное своему идеалу. Вот какая задача должна стоять всегда перед нами, и при сколько-нибудь добросовестном и умном ее достижении никакие ухищрения злейших разрушительных сил не в состоянии будут разложить наши общества. Попытки же вносить искусственное разложение могут быть тогда легко пресекаемы репрессией как дело действительно злодейское. Но если мы сами допускаем гниль и плесень в нравственное и социальное состояние своих обществ, если позволяем под знаменем святыни и величия заводиться грязи, греху и ничтожеству, если мы допускаем святые и великие принципы превращать в орудие личных интересов, то мы сами же готовим почву для успеха вредных и ложных учений и замыслов врагов общества.

    Итак, рекомендуем всем, любящим родную Церковь, родную страну и народ, всем, чтящим Царский принцип, — обратить внимание на точное знание вредных замыслов врагов общества и способствовать государственному расследованию этой злой силы и ее пресечению. Но вместе с тем — и больше всего — рекомендуем вспомнить, что нам самим нужно стать выше, нужно воскрешать действие своих политических, общественных и церковных основ во всей их чистоте. А без этого ничего не получится ни из расследований, ни из репрессий, и изгнанный враг, как бес Евангельского поучения, будет опять возвращаться в нашу храмину, удобно для него устраиваемую.


    Русский или еврейский вопрос?


    Мы редко и неохотно говорим о так называемом «еврейском вопросе» не потому, чтобы не придавали ему значения, а потому, что нам, русским, немыслимо даже и думать о разрешении еврейского вопроса до тех пор, пока у нас не разрешен вопрос «русский».

    Сами евреи, понятно, могут считать разрешением еврейского вопроса удовлетворение всех их пожеланий относительно их прав и даже, пожалуй, привилегий. Но для нас такая постановка дела была бы смешна и нелепа. Для нас разумно только такое решение еврейского вопроса, при котором их благо достигается не только без вреда, но даже с пользой для нашей страны и для Русского народа. А такого решения не может быть, пока мы, русские, не придем, наконец, к какому-либо ясному и окончательному решению своей собственной судьбы.

    В настоящем своем положении мы, русские, в высшей степени слабы. Заботиться теперь о том, чтобы евреям не было от нас какого-нибудь притеснения, — это очень походило бы на размышления овцы о том, как ей не обидеть чем-нибудь бедного волка. Независимо от степени своих прав евреи забивают нас во всем. Они захватывают все отрасли труда, — конечно, выгодного, — захватывают интеллигентные профессии, захватывают печать и через ее посредство становятся господами общественного мнения. Их величайший грех перед Россией — первенствующая роль в революции, изуродовавшей Россию, — отдал в их руки радикальные партии, которые господствуют в нашем политическом мире и особенно в Государственной Думе. Фактическая сила еврейства в России вообще громадна, и всякое увеличение их прав ведет вовсе не к «равноправию», а к господству евреев над Россией и русскими. Может ли в таком положении решать еврейский вопрос тот, кто сколько-нибудь заботится о своем собственном народе?

    Если бы предположить, что Россия навсегда рухнула, утратила свое самосознание, потеряла способность жить сообразно своей собственной психологии, то у нас не стоило бы, пожалуй, ни о чем особенно заботиться. Такая страна была бы осуждена на самое жалкое будущее, и, стараясь быть «перекопией с копии» разных «передовых стран», все равно обречена была бы на порабощение другими народами, — евреями или кем другим. Если бы вера в способность России к великому мировому житию была окончательно опровергнута фактами, то небольшая разница — как и от кого нам погибать.

    Но мы принадлежим к тем, которые не утрачивают веры в Русский народ, видя его в современном жалком состоянии. Мы помним еще недавние времена тяжких туманов, обволакивавших русские умы, когда, несмотря на это, Россия сумела быстро воспрянуть, как только над ней засияло солнце яркой и определенной национальной политики Императора Александра III. Испытания наших дней более тяжки, наше нынешнее падение более глубоко, но это еще не значит, чтобы Россия не в состоянии была и теперь восстать из праха. И когда это произойдет, когда мы приступим к решению «русского вопроса», когда мы возвратим народу Русскому его государство и начнем ставить русскую жизнь на ее собственные основы, то наша родная страна снова сделается могучей нравственной и материальной силой. Тогда мы можем приступить и к решению еврейского вопроса, разумеется, не в том смысле, чтобы посадить евреев господами над собой, а в том смысле, чтобы сообразно нашим идеалам обеспечить их благо, дав им для того все потребное, но также и сделав невозможным расхищение ими России, а самих евреев сделав достойными даруемых им благ.

    В нынешнем же положении, когда мы не можем дознаться даже того, кто пьет кровь несчастных ющинских[93], а под видом еврейского вопроса нам подносят только расширение прав евреев без всякого обеспечения нас в их гражданской добропорядочности, в таком положении человек, сколько-нибудь любящий Россию, не может озабочиваться участью евреев. Пропасть они не пропадут: эта опасность существует не для них, а только для нас. Они проживут и без наших стараний лучше нас. А вот о России действительно следует позаботиться, ибо она находится в положении гораздо более несчастном, так что может лишь завидовать силе и сплоченности евреев и их непрерывно растущей победе над всем миром, а уж особенно их силе среди нас, растерявших все свои идеалы, верования, организацию и заботу о своем коллективном существовании.

    Нам важен русский вопрос, который состоит в том, чтобы мы снова стали самосознающей нацией, понимающей саму себя и живущей сообразно со своими сильными, идеальными сторонами. Этот же вопрос даже и не начат разрешением. Правда, теперь выставлен лозунг «национальность». Но этот лозунг приобретает живую силу лишь тогда, когда мы соединим слово «национализм» с определенным содержанием его смысла, когда, говоря о народности, мы будем представлять себе, в чем именно она выражается. Тогда только мы, провозглашая национальную политику, будем знать, какое дело надлежит нам совершать для того, чтобы быть русскими. Но ничего подобного доселе нет. Самая мысль о русских идеалах доселе объявляется «реакционной» теми владеющими нами людьми, которые об руку с евреями превратили нашу некогда прекрасную страну в какой-то табор не помнящих родства. Много усилий требуется, чтобы очистить с русского человека эту гнилую плесень революции и вразумить сбитых с толку, растерявших всякое самосознание людей, что не «реакцию», а величайший прогресс, — единственно возможный прогресс несет России и миру воскресение русских идеалов. Не скоро мы можем рассчитывать на решение русского вопроса… И до тех пор нам не до евреев.

    Единственно, что можно сказать до тех пор, — это то, что всякое расширение прав народа, развращающего нас и составляющего главнейшую опору революции, разрушающей наши нравственные и материальные силы, — расширение прав такого племени уже само по себе составляет признак политического безумия русских, требующих прав для евреев. В современном своем состоянии полной расшатанности Россия не способна к разумному решению еврейского вопроса и к осмысленному определению прав, которые для евреев нужны и могут быть им даны безопасно для страны. А потому самый элементарный признак политического разума состоял бы у нас теперь в том, чтобы совсем не затрагивал еврейского вопроса, не переменять в пользу евреев ничего в существующем положении до тех пор, пока не будет решен тот русский вопрос, по «директивам» которого получится возможность разумно устраивать судьбы других проживающих в России племен и особенно столь трудного, столь опасного для себя и для других племени, как еврейское.


    Нужны ли принципы?


    Нужны ли принципы? — вопрос странный, но мы дожились и домеждоусобились до того, что приходится касаться и этого «вопроса». Одна правая газета, которую мы не называем, потому что не хотим вступать в полемику, нашла очень странным наше заявление, что мы, православные, не могли бы постановить правила о безусловном недопущении в священники людей еврейского происхождения. По поводу наших слов, что за подозрительными людьми (к каковым в этом случае принадлежат лица еврейского происхождения) должно лишь особенно бдительно следить и не пускать их в семинарии без полного убеждения в их искренности, — эта газета выразила недоумение: с какой стати нам подвергать себя излишнему риску ошибки? Гораздо проще ей кажется — не пускать вообще евреев, и больше ничего. В таком же роде нам писал один подписчик (Московские Ведомости, № 167), который выразил мнение, что гораздо лучше полагаться не на стражей (которые могут и заснуть), а на каменные стены…

    Эти мнения, по-видимому, чрезвычайно распространены в кругах, именуемых «правыми», и это — в высшей степени прискорбный факт, так как в нем проявляется непонимание важности принципов, непонимание того, что всякое общество, партия, направление и уж особенно Церковь, которые дозволят себе пренебрегать собственными принципами, неизбежно осуждены на разложение.

    Упомянутому подписчику кажется, что стены более благонадежны, чем стражи. Упоминаемой газете кажется излишним подвергать себя риску исполнять заветы Спасителя… Мы же им говорим, что Православие, Русский народ и всякое общежитие держатся и живут не каменными бездушными оградами, а живыми, одушевленными людьми-стражами. Если на стражей нельзя положиться, если их подкупают, если они засыпают, то ограда не спасет, и вор всегда через нее перелезет. Как? Да почем мы знаем: он поищет путей, которых всегда много. Ну, например, проще всего сокрытие факта еврейского происхождения, что так легко устраивается при плохих стражах. Что касается риска, и даже не риска и неизбежной гибели, то христианин подвергается риску и гибели именно в том случае, если он не исполняет заветов Христа Спасителя. Когда же мы помним их и исполняем, то никакого риска собственно от этого не бывает. Если же риск от чего-то другого появится при исполнении заповеди нашей веры, то сама вера дает и способы выпутаться из риска или из его последствий.

    Нам страшно тяжело, что эти истины приходится говорить, да еще тщетно, людям, являющимся защитниками Православия и Церкви. Но разве можно защитить христианство, отступая от него? Граф Лев Толстой тоже говорил о Христе; но то, что говорил Спаситель, графу Толстому не нравилось, он стал выкидывать не нравящееся и оставлять лишь то, что приходилось по его вкусу, рассуждению и темпераменту. Ну, и известно, к чему он пришел. Да и все еретики так поступали: выкидывали не нравящееся, казавшееся неподходящим. Так неужели на этот путь можно вступать защитникам Православия в настоящее время?

    Они боятся «риска», они не верят своим стражам. И кто же не знает, что есть стражи ничего не понимающие, есть подкупные, есть поддающиеся запугиванию, есть искатели личной карьеры и особенно личного покоя, в котором сладко засыпают. Да ведь из этого положения нельзя выйти установкой «строжайших запрещений». Запрещение писано на бумаге и останется на бумаге. Реальное средство защиты состоит в том, чтобы не было негодных стражей, и чтобы за стражами тоже смотрели, то есть нужно, чтобы общество православное было одушевлено живой верой и деятельностью в Церкви. Раз этого нет — и пока нет, — каменными стенами и бумажными запрещениями не поможешь.

    Само собой разумеется, что быть живым, убежденным, работающим трудно, а добиться того, чтобы начальство написало бумагу, — все-таки сравнительно легче. Но, во-первых, цель существования христианства состоит не в том, чтобы добродетели были написаны на бумаге, а в том, чтобы они реально действовали в людях. Во-вторых, такие правила, в которых выражается забвение или отвержение самых принципов христианства, приносят только окончательную порчу христианского общества, то есть, между прочим, и его обессиление.

    Так, например, если мы поставим правилом: не допускать евреев к крещению, не допускать их к священству, или даже — почему не дойти и до этого? — не признавать святыми лиц еврейского происхождения, уничтожить им службу и выбросить их жития из Четьи-Миней[94], то разве же при таком «законодательстве» с нами останется хоть один человек с верой и совестью? Мы отгоним от себя всех верующих и останемся только с людьми никуда не годными, которых можно и подкупать, и застращивать, и т. п.

    Россия историческая, то есть православная и монархическая, была расшатана и так легко разбита ничтожнейшими силами своих врагов только потому, что у нее появилась гниль в ней самой. В ее защитниках, по привычке признававших Православие и Самодержавие, заглохло понимание, в чем заключается Православие и Самодержавие, а потому они не могли ни осуществлять жизни по этим лишь номинально признаваемым принципам, ни защищать их против нападения врагов. Ибо нельзя же защищать что бы то ни было, если мы не понимаем, в чем оно состоит. Без такого понимания мы при всей ревности будем защищать, может быть, то, что именно и не заключает в себе Православия или монархизма, а станем насмерть биться за поддержание того, что на самом деле лишь искажало Православие и монархию. Обыкновенно каждый строй именно и гибнет таким образом не от силы врагов, а от непригодности своих защитников.

    В настоящее время мы, желающие быть верными Православию и сохранить свою историческую монархию, находимся как бы в крепости, в которой множество фортов и бастионов разрушено вдребезги, другие полуразрушены, и все наполовину, если не больше, захвачено коалиционными неприятельскими отрядами. Этот страшный штурм удался именно от того, что мы не знали собственной крепости, не понимали, что в ней сильно и слабо, что требовалось защищать, а что следовало даже самим поскорее разрушить. Но, во всяком случае, крепость эта не взята еще окончательно, — отчасти потому, что неприятельские отряды хотя вообще действуют умнее наших, но тоже далеко невысокого ума и соображения. И вот в этом положении окончательный исход штурма, полный успех неприятеля или его отбитие всецело зависит от нашей сознательности.

    Прекращая аллегории, — все зависит от того, поймем ли мы лучше свои собственные принципы и начнем ли — не отрекаться от них, не говорить о риске от их исполнения, а, напротив, горячо, систематически исполнять их, с полной верой, что в этом не риск, не гибель, а спасение. Наше спасение зависит от того, перестанем ли мы полагаться на бумажные правила и каменные стены и потребуем ли от самих себя и от всех наших, чтобы наше дело всюду защищалось живым, сознательным и преданным ему человеком. Если этого у нас не явится, то неврастеническим выкрикиванием проклятий врагам мы не возвратим назад ни одного камня взятых у нас бастионов, а потеряем и все остальное, пока еще не отнятое.


    Что значит жить и думать по-русски?


    Наша статья «Духовная школа и евреи» (Московские Ведомости, № 162) так задела некоторых «правых», что они не устают выступать против нее в печати. Собственно по вопросу, их задевшему, не стоит разговаривать, так как не может быть и сомнения, что Св. Синод не сойдет с ясной христианской точки зрения… Но этот печальный образчик «правого» упадка понятий, соперничающего в интенсивности с «левым», невольно возбуждает желание напомнить русским людям о том, что значит жить и думать «по-русски».

    Разумеется, недостаточно быть русским по племени, чтобы жить и думать по-русски. Господа Маклаков, Милюков, Вязигин, Шечков, Замысловский — все русские по племени, а думают далеко не одинаково и стараются устроить жизнь русскую очень противоположными путями. Недавно еще кто-то из «правых» лидеров, кажется, г-н Юзефович (киевский), — писал, что нынешний редактор Московских Ведомостей Тихомиров — русский, а имеет не русское сердце, прежний же редактор Грингмут был не русский, а имел русское сердце. Оставляя в стороне сердца собственно этих двух лиц, нельзя не согласиться, что человек не русского племени нередко может быть скорее назван русским, чем иной потомок московских бояр или даже Рюриковичей (которые, впрочем, и сами, по летописи, были не русскими).

    В чем же причина этого? В том, что быть русским, жить и думать по-русски — это значит пребывать в том типе жизни, в том строе мысли, которые национальны для России, то есть выражают вековую и тысячелетнюю мысль и жизнь нации. Русская нация в вековой жизни своей работала, устраивалась, верила и мыслила, и вот внутренняя принадлежность к этой мысли и жизни, соответствие с ней определяет, по-русски ли живет и мыслит такой-то человек и даже такая-то партия. Мы имеем целый ряд выдающихся мыслителей, которые были признаны национальными, то есть верно подметившими, что значит жить и думать по-русски. Таковы Киреевские, Хомяков, Аксаковы, Катков, Коялович и т. д. и не в меньшей степени ряд глубоких художников, как Пушкин, Достоевский, ряд историков, как С.М. Соловьев (как раньше его Карамзин) и т. д. Можем мы найти и философов, и юристов, схвативших более или менее типичные стороны национальной мысли, в чем, например, никто не откажет Победоносцеву, Коркунову, В.С. Соловьеву. Желающие могут в сочинении Кояловича «История русского самосознания» найти сотни имен людей, несомненно схватывавших разные стороны того, что значит жить и мыслить по-русски.

    И вот мы просим читателей, желающих уяснить себе вопрос, к русской ли жизни и мысли зовет Россию та или иная партия или фракция, — спросить этот сонм русских мыслителей и деятелей, то есть, другими словами, — сравнить: сходно ли данное мировоззрение с тем, что рисуют в тысячелетней жизни Русского народа эти истолкователи духа самой нации. Дело не в том, что редактор Московских Ведомостей Тихомиров по крови действительно чисто русский человек, а иные прочие деятели сомнительны в этом отношении. Дело в том, у кого имеется и у кого отсутствует соответствие мысли и дела с вековой мыслью и делом самой русской нации.

    У нас нынче среди правых иногда проявляется такая узкая идея русского интереса, такой национальный эгоизм, которые приличествуют разве какой-нибудь бискайской «национальности». Но это в высочайшей степени антирусская черта. Нет ни единого крупного деятеля русской мысли или государственности, который бы не свидетельствовал и в самом себе, и в своем слове о том, что русская национальность есть мировая национальность, никогда не замыкавшаяся в круге племенных интересов, но всегда несшая идеалы общечеловеческой жизни, всегда умевшая дать место в своем деле и в своей жизни множеству самых разнообразных племен. Именно эта черта и делает Русский народ великим мировым народом и, в частности, дает право русскому патриоту требовать гегемонии для своего племени. Мы же теперь слышим иной раз требование прав для русского племени не потому, что это нужно для всех других и для всего человечества, а просто потому, что для русского племени выгодно все забрать себе. Это — настроение и точка зрения, против которых вопиет вся русская история, вся жизнь Русского народа, все лучшие его мыслители и деятели.

    Только во имя своей великой общечеловеческой миссии Русский народ может требовать себе руководительства другими народами и тех материальных условий, которые для этого необходимы. Те требования, которые может и должен предъявлять Русский народ, налагают на него великие обязанности попечения и справедливости. Он — не из тех опекунов, которые пользуются своими правами для того, чтобы обобрать отданных в зависимость от него. Люди, которые этого не понимают и не чувствуют, — думают и живут не по-русски. Это не мы им говорим, а целый сонм русских мыслителей, деятелей, вникавших в идею жизни своего народа.

    Если мы любим Россию, если мы готовы при надобности стереть с ее дороги всякого врага и супостата с радикализмом Грозного, Петра Великого, Муравьева Виленского и графа Евдокимова Кавказского, то только потому, что велика и для всего рода человеческого необходима господствующая роль нашей нации. Не будь этого, мы бы не смели требовать для русских ни на волос чего-нибудь больше, чем для всякого другого народа. Если Россия откажется работать на пользу всеобщую, она теряет все свои права мировой нации.

    Нам говорят, например, что Русский народ имеет право устроить семинарии для себя и не пускать в них никого, кроме русских… Да разве дело только в праве? Ведь Русский народ имеет известную цель своей жизни, не для себя одного он живет. Какая-нибудь иноземная колония в Санкт-Петербурге или Москве может устраивать гимназию только для своих членов. А Россия в мире — не иностранка, она деятельная участница всечеловеческой жизни. Не имело бы ни малейшего смысла, если бы она отбросила заботу о распространении своего умственного и нравственного влияния на другие народы и племена. И уж особенно непонятно было бы это в отношении религиозном. Россия — носительница христианской миссии, дела Божия. Как же она откажется от религиозного воздействия на другие народы?

    Нельзя не заметить поразительного сходства национальной узости иных наших патриотов с той еврейской национальной психологией, которую обличали пророки. В узких порывах патриотизма и у нас понятие о вере ныне смешивается с понятием о племени, и Русский народ представляется живущим верой только для самого себя, в эгоистической замкнутости. Но такое воззрение внушается не христианским, а еврейским духом.

    Русский народ имеет великие заслуги в христианском деле именно потому, что всегда признавал себя не собственником христианства, а слугой, сам ему служил, а не его заставлял служить себе. В этом отношении историческая русская национальность является антиподом исторического еврейства, которое вопреки указаниям пророков всегда стремилось отождествить веру с этническим элементом, считало себя «избранным» только потому, что составляет известное племя. Но нам, христианам, известно, что чада Авраамовы считаются не по плоти. Как же нам воскрешать в своей вере еврейскую точку зрения да еще при этом воображать победить евреев, усваивая их дух?

    У всякой национальности в смысле исторического культурного типа есть свои сильные стороны. Есть они и в еврействе. Но никакая мировая нация не может завидовать той силе, какую имеют евреи и которая чужда высоты и благородства. Даже лучшие элементы самого еврейства всегда отшатывались от него и переходили к нам, в христианскую культуру, которой высота привлекает всякую высокую душу. Нам ли брать пример с евреев, отказываясь от того, что составляет нашу силу, и от того, что именно и значить жить и думать по-русски?

    Но ведь мы становимся слабы именно потому, что сами забываем свои основы и начинаем воздвигать свою храмину не на них. А стоя твердо на своих основах, мы неодолимы и уж, конечно, сильнее еврейства. Наши же основы не исключают действия решительного и грозного, но они исключают всякую несправедливость, всякий узкий эгоизм и тем паче не допускают отвержения заветов Христова учения, которое есть не только истина, но в то же время — единственная незыблемая опора нашей силы.


    Значение баптистской пропаганды


    Открывшийся в Москве всероссийский съезд баптистов с сопровождающими его шумными скандалами снова напоминает о деятельности у нас того ожесточеннейшего врага Православия, каким является баптизм, — знаменитая «штунда»[95], теперь перебросившаяся и в центр России.

    Департамент духовных дел иностранных исповеданий, предпринявший обследование сект, подлежащих его ведению, издал недавно очень интересное сочинение: «Современное состояние русского баптизма» (Санкт-Петербург, 1911 г.). Собранные в нем данные тем более освещают вопрос, что самое исследование произведено уже после прошлогоднего всероссийского съезда баптистов в Петербурге. Враждебность вере и Церкви со стороны баптистов общеизвестны с давних времен.

    Напомним грустную и оскорбительную сцену в одной из южных губерний, несколько лет назад опубликованную, между прочим, и в Московских Ведомостях. Является на квартиру священника с огромным мешком крестьянин-малоросс и высыпает у его ног груду икон: «На тебе твоих богов, — произносит он, — ты, говорят, сердишься, что мы их жжем: ну вот, получи, делай с ними что хочешь»… Демонстративное оскорбление святыни обычно у сектантов рационалистических типов и способно доходить до действий прямо насильственных. В этом отношении особенно прославилось нападение сектантов на православный храм села Павловки Харьковской губернии, когда попытка их разрушить церковь вызвала отпор православной части населения и привела к целому кровавому побоищу. Это не были чистые баптисты, но и у баптистов столь же постоянно происходят столкновения с православными на той же почве оскорбления святыни.

    Упомянутая записка Департамента духовных дел приводит слова Д. Клиффорда, председателя Всемирного Союза Баптистов, на Берлинском конгрессе, совершенно ясно указывающие грубо оскорбительное отношение к Православной Церкви. Наша Церковь будто бы дает народу вместо духовного хлеба «камни и скорпионов», вместо «действительной и удовлетворенной религии» предлагает «церемонии, суеверия, иконы и сказания, или символы веры и теории». «Жизнь в Православии, — как характеризует составитель записки г-н С. Бондарь, — называется баптистами „рабством греху и пороку“» (стр. 65–66). Мы не хотим перекоряться с баптистами относительно их «святости», хотя, насколько слышно, их знаменитейший проповедник и председатель Петербургской баптистской общины Фетлер должен был уехать из России в Америку далеко не по случаю «святых» деяний своих. Как бы то ни было, понятно, что при характеризованной исходной точке зрения баптисты отрицают все православные и даже, в сущности, христианские святыни, таинства, прославление угодников, даже самой Пресвятой Девы Марии, отрицают всю богоучрежденную иерархию и при этом, конечно, не могут не оскорблять святыни при каждом откровенном слове своем. Они не стесняются при этом ничем, кроме страха законного возмездия, так что повсюду, где власть не может следить за ними, баптисты подрывают веру при помощи чистого кощунства, отчасти достигая цели, отчасти вызывая отпор со стороны оскорбляемых, чем порождаются беспорядки и столкновения, характеризующие всю историю штундо-баптизма.

    В какой же степени эта секта, ставящая своей задачей уничтожение Православия и Церкви Православной, достигает своей цели, и насколько она в этом отношении опасна? Собственно, со стороны численности штундо-баптистов статистика, которой мы располагаем, приводит к заключениям довольно неожиданным в сравнении с шумом, ссорами, скандалами, похвальбами и страхами, вот уже 50 лет сопровождающими деятельность этой секты. Штундо-баптисты где могут хвалятся необычайными успехами. Даже на последнем Петербургском съезде была получена телеграмма Клиффорда, который радуется успехам русских баптистов и свидетельствует, что «баптисты по всему миру обрадованы деятельностью русских братьев». Тем не менее, во время всеобщей переписи 1897 года статистика зарегистрировала по всей Империи 16 400 штундо-баптистов. Данным переписи в отношении сектантства вообще у нас не доверяют. Однако теперь, когда свобода исповеданий сняла с сектантов всякую узду страха, когда они даже преднамеренно стараются не скрывать своих успехов, а скорее преувеличивают их, — статистика самого Фетлера определяет к 1910 году всего-навсего 10 935 членов русских баптистских общин, 26 126 членов в немецко-латышско-эстонских общинах и 2970 человек в финляндских общинах.

    На американском съезде русский делегат хвалился 150 тысячами последователей в России. Но какую цифру ни взять, поразительно слышать, что эта грозная штунда, о захвате которой всего юга России, а теперь и центра, кричат уже с 1862 года, числит теперь, в 1911 году, в своих общинах только 10 935 человек русских, отнятых у Православия. Допуская даже не 10 тысяч, а 100, во всяком случае, мы не можем не признать успехов баптистов совершенно ничтожными.

    Что, в самом деле, значат 100 тысяч человек в сравнении с почти 90 миллионами православных? А ведь более компетентный Фетлер говорит не о 100 тысячах, а только о 10 935 членах.

    Рассуждая хладнокровно, мы должны считать фактом, что хотя штундо-баптизм производит страшный шум и смуту среди православных и захватывает своей проповедью, может быть, сотни тысяч и миллионы, которые в течение 50 лет то отпадали от Церкви, то снова возвращались, но окончательные успехи баптизма ничтожны, так что он в течение полустолетия удержал за собой всего немногие десятки тысяч прозелитов. Таким образом, положительная притягательная сила баптизма едва ли может быть признана значительной. Но отсюда нельзя заключать о его безвредности. Может быть, даже совершенно наоборот.

    Аналогичное явление представляет наш «нигилизм». Что такое нигилизм, какие его положительные успехи? Да, пожалуй, никаких. Но этот самый нигилизм, не умеющий ничего сорганизовать прочно, разлагает в течение десятков лет миллионы людей, отрывая их от родной веры, национальности, государства и приготовляя огромные массы отщепенцев для всякого разрушительного дела и движения. Сам по себе нигилизм — как будто ничто, но революционеры всевозможных оттенков, все эти анархисты, экспроприаторы, террористы и т. д. являются из его недр. Это как бы приготовительный класс всего разрушающего общество и государство.

    Таким же приготовительным классом разрушения является баптизм. При его бессодержательной «духовной пище» при нем не останется много лиц, им оторванных от действительно полной глубокого содержания «духовной пищи» Православия. Уже если кто покинул Православие, то, конечно, не удовлетворится баптизмом. Но кто исчислит сотни тысяч или миллионы, которые, отпав от веры и Церкви, а потом с тем большим пренебрежением отбросивши баптизм, остались просто ни при чем, без веры, без духовного содержания, отчасти погружаясь в грубо материальную жизнь, отчасти переходя в разряд отрицателей и разрушителей социальных и политических?

    В этом отношении баптизм, конечно, должен быть считаем одной из зловреднейших сект, более разрушительной, чем, может быть, все другие. Свобода исповеданий, распространяясь на него, является орудием не умножения кадров баптистских общин, а орудием умножения отщепенцев, отрицателей всякой веры, а вместе с тем и всего русского, национального, откуда истекает затем отрицание и всего русскогосударственного элемента. С этой точки зрения баптизм приходится рассматривать не как разновидность христианского учения, а как орудие антихристианского и антиобщественного разложения народа.

    Сознают ли вожаки баптизма эту свою действительную историческую роль? Это безразлично. От этого не уменьшается разрушительное значение их секты и их деятельности. Пусть они, разрушая Православие, в конце концов работают вовсе не для себя и для своей секты не достигают прочных успехов. Но легче ли от этого народу, в котором из сотен тысяч бывших православных, деморализованных баптизмом, оторванных от всякой веры, вырабатываются орды социальных и политических разрушителей? Баптисты могут сказать, что они не этого хотели. Но для России важно не то, что хотят сделать они, а то, что они делают и чем грозят нашему будущему в своей хотя бы и бессознательной разрушительной работе.

    И потому-то пора бы государству взглянуть на их деятельность более сознательно, чем смотрят сами баптисты, и соответственно с этим не раздувать свободы, допускаемой для действий этих разрушителей народной души и общественного мира.


    Римско-католическая пропаганда


    Мы, русские, напоминаем собой тот град, который «разделился на ся»[96] и посему не может устоять. Разделение у нас во всем, и поэтому во всем пропадает наша сила. Наши патриотически настроенные люди со всех сторон кричат о «засилье»: засилье еврейское, армянское, польское, масонское и т. д. и т. д. Нет конца этим «засильям», и, что всего назидательнее, — угнетают нас везде и всюду группы численно слабейшие, иногда ничтожно слабые. Теперь приходится говорить еще о новом «засилье» — римского католицизма, да не где-нибудь в Западном крае, а в самой Москве…

    Только что опубликованные правительственные данные о римско-католической пропаганде в Москве не могут особенно удивлять, так как за последнее время в связи с расследованиями Департамента духовных дел иностранных исповеданий всплыло наружу многое, тайно действовавшее не день, не два, а целые десятилетия. К стыду нашему, московские любители и любительницы всего новенького сотнями переходили к поклонению Римскому престолу и лобызанию папской туфли. Даже и в старообрядчестве явилось то же самое движение. Это, конечно, еще раз доказывает, что не прочно верование, держащееся буквой. Как бы то ни было, пока мы со старообрядцами грызем друг друга, патеры верцинские и сестры ордена Святого Иосифа[97] преисправно подбирают в лоно Римско-Католической Церкви все, что мы соединенными силами расшатываем в Православии.

    Теперь господ Индриха[98] с Верцинским и сестер Св. Иосифа, однако, потревожили и изгнали. Будет ли лучше? Это увидит кто доживет до следующих расследований. Несомненно только одно: что всякое верование сохраняется прежде всего своей внутренней силой, а не внешними подпорками.

    Для нас в констатированных успехах римско-католической пропаганды в Москве наиболее грустную сторону составляет не то, что около тысячи русских перешли к лобызанию туфли святейшего отца, а то, что это произошло от безжизненности духовной, в которой их держало «православие по метрике».

    По метрике это были православные, иногда старообрядцы. Но по душе? Огромное большинство, вероятно, ничего не имели в душе, не знали своей веры, не любили ее, не жили ею. И потому-то так легко они стали добычей отцов-иезуитов и сестер-иосифлянок. Но горе в том, что мы теряем людей и получше. Казалось бы, трудно представить себе сознательного православного, который бы мог перейти в римский католицизм. А ведь есть и такие. Откуда они появляются? Конечно, из тех, которых бьет в самое сердце положение Церкви нашей, в особенности и по преимуществу — положение управления церковного. Для многих оказывается выше сил сохранить свою веру, даже понимаемую и любимую, при виде того подчиненного положения, в каком находится управление церковное, принужденное до такой степени сообразоваться не с задачами веры и церковного устроения, а с задачами случайной, постоянно преходящей и меняющейся политики светских властей.

    Римский католицизм при всех прочих недостатках многих чарует независимостью своей церковной власти. Какое отношение эта самостоятельность имеет к вопросам чисто церковного благочестия и канонической правильности, показывает, например, отношение нашего церковного управления и римского к законам бракоразводным.

    Правительственная власть наша поступила правильно, пресекши нарушение закона пропагаторами римского католичества. Но что касается охраны православной веры и Церкви, то для этого нужно прежде всего усвоить политику уважения православной самостоятельности Церкви. Для этого, разумеется, требуется дать Церкви возможность воссоздать канонические формы общецерковной жизни, начиная с центрального управления и кончая приходским, для чего необходим Поместный Собор и такое определение отношений церковной и гражданской властей, при котором церковная власть не превращалась бы в подобие правительственного «ведомства».

    Получив возможность живой деятельности, Православная Церковь, без сомнения, очень скоро и сама предохранила бы своих чад от уловления иезуитской пропагандой, достигла бы этого не внешними мерами обуздания отцов-иезуитов, а внутренним отпором убеждения и совести самих чад своих. Огромное усиление отпадений от Православия зависит прежде всего от чрезмерной подчиненности Церкви гражданской власти.

    Идея, возобладавшая в настоящее время в отношениях государства к вере, имеет стремление сделать государство арбитром исповеданий. Когда кажется нужным смирить католиков, власть их смиряет. Но когда это требуется в отношении православных, то это делается еще легче вследствие подчиненности церковного управления гражданскому. На пути такой политики все шансы на успех получают «наименее покровительствуемые» исповедания, ибо они пользуются большей внутренней свободой. Патер Верцинский и сестры-иосифлянки могут быть высланы из Москвы, но их прозелиты останутся чадами Римского престола. Высылки патера Верцинского Римский престол не примет на свою ответственность, а, например, высылку иеромонаха Илиодора[99] Св. Синод примет на себя. Поэтому московские прозелиты Верцинского останутся при Римском папе и без патера Верцинского, а царицынские «илиодоровцы», пожалуй, и не пожелают остаться при Св. Синоде, санкционировавшем высылку иеромонаха Илиодора. Совсем иное отношение к велениям Синода получилось бы, если бы царицынцы верили в его самостоятельность, в то, что его голос есть голос действительно Церкви, а не гражданской власти. Вот это-то ненормальное положение нашего церковного управления и должно изменить, и тогда патеры верцинские и вообще иноверная и инославная пропаганда перестанут быть страшными для нас.


    Польша и Россия


    Один очень умный и патриотически настроенный читатель и сотрудник, касаясь нашей статьи о государственном языке в Привисленье, спрашивает: «Что нам делать вообще с Польшей»? Рассматривая политику «русификации» и «германизации» и находя ту и другую совершенно бессильными, наш корреспондент останавливается на мысли: не лучше ли будет «совсем развязаться с Польшей»? Сделать это можно, например, отдачей всего Царства Польского Австрии в обмен на русские (по племени) части ее…

    Прежде чем отвечать на эту главную мысль нашего корреспондента, мы должны оговориться, что вопрос о государственном языке не имеет ничего общего с «русификацией». Для государственного языка нет ни Польши, ни Грузии, ни, скажем, даже Финляндии, а имеются только различные части одного государства. Если бы Российская Империя представляла Соединенные Штаты Восточной Европы, то и в этом случае «штаты» должны были бы выбрать один какой-нибудь язык в качестве государственного, обязательное знание которого одинаково необходимо для всех граждан, без того не способных ни пользоваться имперскими правами, ни исполнять имперские обязанности.

    Итак, настаивая на необходимости русского языка как государственного, мы только исходим из, кажется, не подлежащего спору предположения, что для частей Империи, раскинувшейся от Вислы и Карпат до Тихого океана, невозможно выбрать один общей язык, кроме русского. Быть может, настанут иные времена, быть может, русская национальность упадет еще ниже, чем теперь, а, например, поляки поднимутся еще выше, и тогда может явиться другой разговор. Но теперь, во время, когда мы пишем, законодательствуем и устраиваемся, государственным языком может быть только русский. Говоря об этом, мы не имеем в виду ни русификации, ни вопроса о том, что нам делать с Польшей, а имеем в виду исключительно потребности граждан одного и того же государства. Они могут дома, у себя, говорить на каких угодно языках, могут молиться, писать стихи и ученые сочинения по-польски или на иных языках, но все должны знать один язык (русский) и один только язык должны встречать в употреблении государственных учреждений. Иначе грузин, поляк, мордвин и немец не могут ни судиться в имперских судах, ни совместно служить в армии, ни законодательствовать в Думе и т. д. Для хорошего построения государства необходим какой-нибудь общий для всех граждан государственный язык. Вот вопрос, который рассматривали мы.

    Совершенно иной, не имеющий ничего общего с первым вопрос: «Что нам делать с Польшей»?

    На этот вопрос мы прежде всего спросим: «Что нам делать с Россией»?

    Наши федералисты и вообще люди русской бессодержательности толкуют об устройстве Империи на началах «свободы самоопределения» всех народностей. Этот голос младенчествующего или старчествующего политического разума. Никакой такой идиллии совсем нельзя устроить. В свободе «самоопределения», то есть национальногосударственного существования, для каждого из племен важнее всего возможность расширения, роста до беспредельности. Отсюда между ними неизбежна борьба, уничтожающая государство, если только не имеется или не найдется некоторой преобладающей силы, которая своим центральным влиянием, своей господствующей над всеми тяжестью не уравновесит остальных и не укажет им всем известных границ их национальных вожделений. Без такой господствующей национальности не может существовать разноплеменная Империя.

    В Российской Империи такой центральной силой была доселе русская. Пока эта сила имеется, мы можем рассуждать, что нам делать с той или иной ветвью общеимперского дерева. А если мы перестанем быть такой силой, то лучше задаться вопросом: «Что с нами сделают поляки» и прочие племена Империи?

    Но в настоящее время мы именно разваливаем все устои, на которых развили раньше свою силу, материальную и духовную, ту силу, которая дала для Восточной Европы господина именно в виде русского племени, ту силу, которая только и сделала из нас государственный народ. Перечислять ли эти условия? Ведь сейчас же все закричат о «реакции». Но мы не виноваты в том, что факт есть факт и дважды два дают именно четыре, а не три с половиной. Факт в том, что ни истории, ни нам, ни «октябристам», ни «кадетам» неизвестны другие основания какой-нибудь специфической русской силы и русской культуры, кроме Царской идеи в политике, православного мировоззрения в нравах и быте и союза государства с Церковью в целостном существовании Русского национального государства.

    В настоящее время мы усерднейше все это разваливаем. Той силы, которая позволяла России быть центром племен Восточной Европы, мы лишаемся с каждым годом все больше. Что же мы с собой вместо этого хотим сделать? Вот в этом весь вопрос.

    Если мы желаем устроить из себя народ, никому ни в чем не мешающий, то это, другими словами, означает народ, ничего своего не имеющий. Таким путем мы превращаем себя в духовно пустое место. Тогда смешно думать о какой-либо нашей центральной роли для народов иноплеменных, которые, напротив, создают или стремятся создать нечто культурно-государственное на своих собственных силах и основах. Они окажутся содержательнее, а потому сильнее нас, и не мы будем их устраивать, а они нас. В этом случае нам незачем и утруждать себя заботой, «что нам делать с Польшей». Ничего при этом мы не можем с ней сделать, и даже к Австрии она пойдет лишь в том случае, если сама этого захочет, а пойдет, конечно, не для того, чтобы сидеть сложа руки за Неманом и Бугом, оставляя нас в спокойном обладании областями, ей необходимыми для полноты ее развития.

    То же самое повторится и в отношении всякой другой из народностей, которые прежде, до развала русской национальности и государственности, признавали нас (и справедливо) силой господствующей и потому устрояющей.

    Каков же изо всего этого конечный вывод? Понятно, что пока, до поры до времени, языком государственным в Империи должен оставаться «за молитвы родителей» все же русский язык. А что нам делать с Польшей — это вопрос, который можно разбирать лишь тогда, когда мы окончательно решим, что нам делать из России. Если то самое, что мы делаем последние годы, то не будем беспокоиться о судьбах Польши. Немного времени пройдет, когда она сама задаст себе вопрос: «Что мне делать с Россией?», и тогда единый общегосударственный язык будет все-таки нужен, но, может быть, всем нам придется уже обучаться понимать и говорить по-польски.


    Славянское единение и Россия


    Самая молодая из славянских держав, Болгария, в настоящую минуту взяла почин в организации объединяющих славянство съездов[100]. Несмотря на противодействие, являющееся со стороны центробежных сил, доселе преобладающих, к несчастью, в славянстве, надо полагать и надеяться, что София украсит молодую историю Болгарии хоть некоторыми успехами в великом деле славянского единения, и, во всяком случае, Болгарии делает высокую честь то обстоятельство, что она, едва успев сложиться в независимую державу, уже начала работу всеславянскую

    Нам, русским, молодая Болгария дает в этом хороший пример, который мы прежде сами давали славянству. Что же? Не мешает никогда поучиться у родственного народа, сумевшего вынести многократно более тяжелое иго, чем мы, и не потерять ни своей народной души, ни внутренних народных сил, нужных для самостоятельного существования. Мы можем лишь гордиться тем, что помогли болгарам стать на ноги, и можем радоваться, что наши жертвы и усилия не пропали даром, но послужили — в лице возрожденной Болгарии — созданию новой опоры для чаемого и грядущего возрождения всего славянства.

    Однако же в эти минуты нам особенно важно вспомнить те общие условия, которые потребны для того, чтобы единение народностей было реальным, а не мечтательным. Для нас, русских, это особенно своевременно, потому что мы последними фазисами своего «устроения» или — точнее сказать — расстройства, в значительной степени уже подорвали способность служить единению славян, а другой сколько-нибудь равносильной для славянского дела величины не имеется. Таким образом, выбытие России как деятельницы общеславянской было бы утратой невознаградимой.

    Каковы же условия, единящие народы? Одно происхождение, одна близость языка еще далеко не достаточны. Это, несомненно, почва для возможного сближения и единения.

    Но вопрос в том, что нами засеивается на этой почве.

    Общность происхождения и сходство языков способны столь же легко давать место и раздорам, и разъединению. Единение создается лишь тем, что выращивает совместную жизнь, совместную защиту от врагов, совместное развитие внутренних сил, совместную выработку культурных основ. Во всех этих отношениях Россия в прошлом играла первостепенную для славянства роль и обещала еще больше в будущем. Но так ли стоит дело теперь?

    Сила и значение России определялись, главнейшим образом, тем, что она, с большой помощью умственной работы других славянских народов, обнаружила способность понять и в значительной степени даже осуществить, по крайней мере, в зачатках, некоторую действительно своеобразную культуру.

    Мы организовали свое государство на совершенно особых началах, внутренние отношения своих сограждан также строили по-своему. Общее миросозерцание и духовное настроение, на которых складывается народная жизнь, также уже было начали в России развиваться совершенно своеобразно, в духе своенародном, а следовательно, и славянском, ибо только в свободной России работа славянского самосознания могла находить применение и осуществление. Конечно, своеобразие, о котором мы говорим, состоит в своеобразии комбинаций учреждений и основ, общих всему человечеству. Другого своеобразия и не бывает на свете. Вопрос о будущности славянства и состоит в том, сумеет ли славянство создать какие-либо свои особенные комбинации культурной жизни.

    Доселе Россия в этом отношении была передовой страной славянства, причем, храня свои собственные основы государственности и миросозерцания, Россия вследствие этого самого могла развить и внешнюю могучую силу, способную давать отпор врагам. От этого она могла явиться могучим щитом славянства и послужить освобождению ряда славянских народностей для самостоятельной жизни.

    И с внешней, и с внутренней стороны Россия, таким образом, составляла надежду всего славянства, и притом, казалось, надежду безобманчивую. Казалось, ничто не может сокрушить внутренних основ развития России; казалось, ничто не может поколебать ее внешней силы. Самое слабое из славянских племен могло смело поднимать голову при мысли о том, что есть у него друг, есть опора — в великой, несокрушимой России.

    Но вот в наши дни эта главная опора славянского своеобразия и силы сама подорвала себя, разрушила все свои самобытные храмины жизни и поставила себе задачей уподобиться народам Западной Европы в учреждениях, в точках зрения и миросозерцания. Разумеется, это могло отозваться лишь необычайным упадком духовной и материальной силы страны, отрекающейся от самой себя. Разумеется, это отнимает у России и способность служить славянской идее, ибо все, что она может поднести славянству в роли подражательницы Европы, славяне могут гораздо проще и лучше взять у самой Европы. Ослабляя себя духовно, Россия ослабевает и материально, и ее щит уже не мог закрыть ни Боснии, ни Герцеговины…

    Таким образом, мы сами ставим теперь перед славянством вопрос, впервые в его истории: как ему быть без России?

    Не веря еще нашему падению, славяне не произносят громко такого страшного слова. Но в их действиях, в стремлении устроиться эта мысль уже проявляется исканиями новых знамен, хотя нетрудно видеть заранее, что не поведут к победам новые знамена.

    И вот нам думается, что в братском общении славянских народностей, в гостеприимной Болгарии, нам должно особенно твердо вспомнить и уяснить себе, что как в частности для России, так и вообще для славянства, следует трудиться не над созданием каких-либо мечтательных новых знамен, а над тем, чтобы старые испытанные русско-славянские знамена снова начали торжественно развеваться над всеми нами, в России и по всему славянскому миру, возвещая всем нам и всем народам земным, что мы — не простые ученики «Европы», а носители новой культурной жизни, уже достигшей было у нас таких успехов и лишь временно поколебленной захватом нашей страны отступниками от национального дела и малодушием его защитников.


    Сочиненная народность


    Пан Ф. Чудовский поместил в Утре России (J№ 330) некоторую продолжительную болтовню по поводу нашей статьи «Украинофильство в Москве»[101] (№ 288), озаглавивши свое произведение как «Ответ Московским Ведомостям».

    Мы говорили об украинофилах, и эту речь принимает на свой счет поляк Чудовский. Это составляет действительно ответ нам и подтверждение нашей статьи. Засим же остальная часть статьи г-на Чудовского относится к кому-то другому. Так, он говорит о каких-то «доносах» «правых». Но мы ничего не доносили, так что это нас не касается. Старается он что-то сострить насчет «польской интриги». Мы о «польской интриге» тоже не говорили, и понятно, что польские интриги поляку должны быть лучше известны. Но более всего пан Чудовский хлопочет около разных начальств. Он говорит, что должен отвечать нам «хотя бы ради тех, кто разрешил Общество славянской культуры в Москве», а при нем и украинскую секцию… Avis[102]: разрешили, так выручайте, да хорошенько замажьте рты «правым», а то как бы и на вас не было нарекания. Даже и существование особой «украинской» национальности пан Чудовский утверждает не иначе, как на авторитете «Императорской Академии Наук с ее Августейшим Председателем»… Однако все эти прятанья польского старателя «украинства» за высокие власти нас точно так же не касаются.

    Начальство перед нами защищать не требуется. Мы — люди русские, против властей ничего не говорим. Коли начальство разрешило, то, стало быть, так и нужно, ему лучше знать… Вот если бы мы сами были начальством, то, может быть, мы бы иначе потолковали с разными «польскими интригами» и поучили бы панов поляков, как следует защищать единство русской нации против ее раздробителей. Теперь же нам о начальствах толковать не приходится, и мы, воздавая

    Всемилостивейшему Государю нашему благодарность за дарованную русским гражданам свободу мысли и слова, просто беседуем со своими собратьями о наших русских делишках. До пана Чудовского тут ничто не касается. Мы ему посоветовали бы не соваться в чужие дела и заняться лучше обособлением своих мазуров, обогатив этим славянскую культуру еще новой национальностью.

    Обращаемся засим к нашим русским людям.

    В конце статьи пана Чудовского есть достопримечательное место, которое лучше всего показывает, насколько нынешние поляки убедились в непроходимой глупости современных русских.

    Московские Ведомости, говорит он, заканчивают свою статью словами: «Постыдное духовное падение Москвы едва ли в чем выражается более резко, чем в водворении у стен Кремля даже и этого постыднейшего отречения от родного народа». «Я же (пан Чудовский) свое возражение закончу следующим: светлое возрождение Москвы превратило, наконец, это сердце великого княжества Московского в великое сердце всей России, одинаково сильно бьющееся для всех детей великого Русского государства». Вот какова щедрость панов Рады польской! Столь великую роль они предоставляют не своей Варшаве, не Кракову, а нашей Москве. У них сердца, изволите видеть, малые, способные биться только для своей национальности. А у нас сердце широкое: всю Россию, все, что создано гением ничего не понимавшего сердца великого княжества Московского, мы теперь «со щирым сердцем» добровольно отдаем «детям» отнятого у нас и у человечества государства.

    Как видите, нас считают уже совсем впавшими в старческое детство. И, конечно, поляки имеют на это много оснований. Но тем более мы должны, наконец, опомниться и взяться за ум. Об этом-то и должна быть у нас речь.

    Прежде всего, для того, чтобы знать, кто мы такие, нам не требуется мнения никакой Академии и даже самого г-на Бодуэна де Куртенэ. Напротив, Академия должна у нас спросить и узнать, что такое мы, великий Русский народ?

    Нет никакой крупной национальности без разновидностей; есть они и у немцев, и у французов, и даже в такой малочисленной национальности, как польская. Есть они и у нас. Их даже гораздо больше, чем три основные наши ветви: великорусы, малорусы и белорусы. Но тем не менее мы жили, даже насильственно раздробляемые, одной исторической жизнью, совместно вырабатывали наш язык, литературу, миросозерцание. Совместна и наша историческая судьба. Живем вместе и погибнем вместе, если суждено нам когда-нибудь погибнуть. В этой совместности — вся основа нашей силы, внешней и внутренней.

    Поэтому-то величайшими преступниками против России являются те, которые стараются разъединить самую нашу нацию. Это без сравнения хуже, чем государственный сепаратизм.

    Нет надобности объяснять, что национальность во сто миллионов имеет в десять раз больше шансов не оскудевать великими умами, деятелями литературы, науки, искусства, нежели национальность, числящая только десять миллионов. Нечего и толковать, что совместно действующая национальность огромной численности имеет больше способов развить свое общее экономическое могущество, найдет больше крупных государственных людей и т. д. И фактически мы, русские, не только жили, но и живем одной жизнью, составляя одно целое. Особенности характера, сказывающиеся в областях Русской земли, так же не мешают единству, как особенности характера братьев и сестер в семье. Напротив, мы все дополняем друг друга. Нынешний редактор Московских Ведомостей, родившийся и выросший в малорусской области (на Кубани), в детстве воспитывавшийся на малорусской пес — не, на преданиях героического Запорожья, так же стоит на страже русского единства, как стоял кровный великорус — Катков.

    Паны Чудовские могут незнающим «втирать очки» самостоятельностью «украинского языка». Но тому, кто знает и любит этот язык, лучше, чем Академии, известно, что он есть разновидность общего русского языка.

    Конечно, малорусское наречие и само имеет разновидности. Не только в Галичине и Буковине, но даже в Правобережной Украине оно очень разнится от основного, благороднейшего языка Полтавщины и нашей Кубани. Но малорусский язык — настоящий, народный, Шевченковский, живой — повсюду больше всего разнится от той малорусской «тредьяковщины», создания литературных бездарностей, проникнутых не духом языка, а политиканством «мазепинского» духа, которая называется «украинским языком». Конечно, ни один чуткий к красоте и выразительности русского слова малоросс не может работать на сочинение этой «тредьяковщины», как ни один малоросс, заботящийся об интересах своих земляков, не отъединится от белорусов и великорусов на почве экономической, и ни один малоросс с государственным чутьем не отъединится от великого русского племени. Во всех этих отношениях никакого опасения за наше единство мы не можем иметь.

    Но стремления к нашему разъединению остаются тем не менее преступными. Это — деяние, по мере сил подрывающее творческую способность всех ветвей Русского народа. Допускать такое деяние могут только люди бедные чувством, политическим разумом и любовью к культуре. В этом понижении мы и упрекаем тех русских, которые равнодушно допускают сочинение «украинской национальности». Особой украинской нации от этого не возникнет, но русская нация может быть ослаблена, подорвана, ее развитие может быть приостановлено. Вот в чем виноваты пред Россией те, которые занимаются игрушками «украинства» и допускают их радушный прием. И потому-то духовное падение Москвы ни в чем, даже в юдофильстве, не сказывается постыднее, чем в радушном приюте у стены Кремля организуемых поляками «украинских секций».

    Мы не говорим о начальстве. Заметьте это, паны Чудовские, и оставьте свои доносы. Мы говорим о москвичах, говорим, что стыдно потакать вредным для России управлениям в «сочинении украинства», стыдно даже людям, называющим себя «конституционалистами и демократами», настолько изменять интересам родной национальности. Если бы нынешняя Москва хранила тот великий государственный дух, который был в «великом княжестве Московском» и который созидал великую нацию, то разрешения или неразрешения начальства не имели бы никакого значения. Москва бы и сама сумела отвадить панов Чудовских от устройства гнезд русского национального разложения у самых гробниц созидателей русского национального и государственного единства.

    РУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПОРЯДОК


    Практическое совершенство государственных учреждений всегда находится в тесной связи с тем, насколько они соответствуют руководящим идеям национальной жизни, и — что почти одно и то же — условиям национального существования. Если при устроении учреждений и не думают преднамеренно о таком соответствии, то его подсказывает голос национального самосознания, и, размышляя только о практичности учреждений, законодатель невольно избегает всего, что ставит их в противоречие и борьбу с основными идеями народа. Так, при ясности сознания, ни в одном учреждении не будет допущено чего-либо противного идее Самодержавия или подрывающего веру и господствующую Церковь. Но учреждения, возникшие в 1906 году, были созданы при чрезвычайном помутнении национального сознания, под влиянием смуты и при объявленном графом Витте лозунге — подчинить государство воззрениям не русской нации, а идеям «мыслящей части образованного общества», которая именно отрицала основы государственности, выработанной русской национальной жизнью.

    Идеи этой части «мыслящего общества» отличались космополитизмом, противосамодержавностью и противоцерковностью. Это нашло отражение и в государственных построениях, которые хотя и не могли вполне отрешиться от исторических основ, но ослабили их до крайней степени. Таким путем получились учреждения двойственные, внутренне противоречивые. В них не было совсем указано способов непосредственного действия Верховной власти, и законодательная ее деятельность явилась прямо ограниченной. В то же время законодательные учреждения не получили достаточных прав для того, чтобы сделаться составными частями Верховной власти, власть же правительственная, поставленная в исключительную зависимость от Носителя Верховной власти, получила такие права, которые могли ограничивать Верховную власть (обязанность контрассигновки всех актов последней). В то же время бюджетные права Государственной Думы и Государственного Совета давали им возможность подчинять себе министерства. В общей сложности все власти имели возможность вступаться в права другой, но нет никакой единящей силы, которая могла бы их сдерживать в обязательном единении.

    Что касается церковного управления, то оно очутилось как бы вне государственных учреждений, связанное с ними только личностью Монарха, в то время как непосредственное властное вступательство Монарха в дела государственные не получило ясных путей совершения. Обер-прокуратура Св. Синода, введенная в состав Совета Министров, давала правительству возможность власти над церковным управлением. Бюджетные права Государственной Думы и Совета давали способ и этим учреждениям вмешиваться в дела Церкви и диктовать ей свои пожелания. Сам же Св. Синод со своей стороны не получил никакой власти указывать что бы то ни было, если его не спрашивали, и его слова не подкрепляются никакими способами властного воздействия.

    Так, сложившиеся учреждения не только противоречили всем основным идеям русской жизни, но не находились ни в каком соответствии и с фактической силой различных политических ее элементов. Вследствие этого с самого начала действия этих учреждений оно было запечатлено отсутствием гармонии и даже прямой внутренней борьбой. Со стороны законодательных учреждений явилось стремление к расширению своих прав, к отстранению Верховной власти от вмешательства в дела, к подчинению себе министров и к захвату в свое ведение компетенции даже церковного управления. В свою очередь, правительственная власть не имела бы возможности действовать, если бы не изыскивала способов влиять на Думу и Государственный Совет путями, из которых наиболее «конституционным» являлось подыскание себе партий в этих учреждениях. Приходилось разгонять Думу, давать ей усиленное жалованье, принимать самое непосредственное участие в выборах и прибегать к содействию Верховной власти даже путями совершенно неожиданными и законами не предусмотренными. Это особенно ярко выразилось в «кризисах» времен третьей Думы.

    Характеристической чертой действия учреждений явилось именно то, что они все борются за власть, причем в иные моменты приходили во всеобщее столкновение между собой, так что одновременно Думы и Совет были друг против друга, в то же время действуя против правительства, так что все учреждения оказывались во взаимной борьбе. Один только Св. Синод неизменно оставался вне влияния и власти в государстве и не обнаруживал даже никаких попыток выйти из этого положения коренной реформой церковного управления.

    Не менее характеристической чертой нового строя явилось ослабление законодательного обсуждения наиболее важных реформ. Ввиду нескончаемой политической борьбы в Государственной Думе правительство принуждено было предпринимать важнейшие органические меры при помощи 87 статьи, которой область применения начала все более расширяться толкованиями самого же правительства. Эти толкования не принимались законодательными учреждениями и не доводимы были до суждения Сената, но признавались правительством достаточными для его действия. Они придают очень сомнительный характер правам законодательных учреждений, а сверх того, господство 87 статьи имеет то последствие, что наиважнейшие меры вводятся в жизнь без широкого законодательного обсуждения, выработанные только бюрократическими способами, затем же, когда наступает очередь законодательного обсуждения, то оно лишается свободы, ибо ему приходится считаться с совершившимся фактом и невольно подчиняться ему. Такого ослабления предварительного обсуждения важнейших дел никогда еще не наблюдалось в русской истории, даже и в мало благоустроенные времена государственности.

    Третья черта, отмечающая новые учреждения и вытекающая из первых двух, состоит в чрезвычайном усилении власти бюрократических учреждений, и особенно председателя Совета Министров. Это обстоятельство возникает оттого, что при всеобщей взаимной борьбе учреждений положение главы правительства оказывается наиболее выгодным для того, чтобы опираться по надобности на самые разнообразные источники и способы влияния и оказываться таким образом сильнее всех. Но эта власть, способная достигнуть огромной силы, неслыханной с XVIII века, имеет не столько законногосударственный характер, как характер фактической диктатуры, наподобие власти какого-либо Перикла в Афинах.

    Можно считать счастьем для России, что правительственные сферы выдвинули в этот период ряд крупных талантов, людей огромной энергии и, главное, бескорыстия. Эти личные качества, образчиком которых явился П.А. Столыпин, заменяли до известной степени несовершенство учреждений. Тем не менее последнее проявилось так ярко, что даже сам П.А. Столыпин — в момент отчаяния от их плохого действия — громко заявил, что при таких условиях ничего невозможно делать. И действительно, сравнительно с той энергической работой, какая потребна для восстановления сил расшатанной страны, за время новых учреждений сделано поразительно мало.

    Прошло уже пять лет, а Русское государство не определило еще даже общего направления своего развития и продолжает недоумевать о том, что будет завтра, не выяснило общих целей своей внутренней и внешней политики, не обеспечило гражданам даже простой безопасности жизни и труда, не имеет даже надежной полиции, не успело смирить не только революцию, но даже простые грабежи, не определило сколько-нибудь точных соотношений свободы и авторитета, не знает ни целей внешней политики, ни способов охраны международных интересов России, пассивно упуская благоприятные случаи и покорно преклоняясь перед неудачами.

    На жизни национальной эпоха господства новых учреждений проявляется прямо губительно. В населении не видно уважения к авторитету власти, и господствует распущенное самоволие. Приниженное положение церковного управления компрометирует православную веру нравственно и отнимает у православной части населения способы бороться против действия раскола и ересей, которые усваивают все более какой-то развращенный характер. В результате нравственное состояние доходит иногда до таких глубин падения, что иным начинают уже чудиться времена антихриста. В общей сложности не подлежит сомнению, что ни при одном из прежних построений государственности Россия не имела строя, столь мало способного к действию вообще, и особенно к оздоровляющему воздействию на население.


    Тысяча девятьсот девятый год


    Отходящий в вечность 1909 год нельзя отметить чем-либо особо выдающимся ни в хорошую, ни в дурную сторону. По общему своему характеру он был продолжением предшествовавших полутора лет и исполнял на практике то, что ими было установлено скорее в смысле схемы.

    Но именно на этой почве 1909 год вызывает больше критики, чем его предшественники. Во второй половине 1907 года мы вышли из острого состояния той бурной смуты, которую у нас называют революцией. Первой задачей, которую при этом приходилось себе ставить, являлось некоторое водворение порядка, некоторое укрощение взволновавшихся волн смуты и приведение к некоторой стройности действия расшатанного правительственного механизма. В этом вторая половина 1907 года и, пожалуй, 1908 год имели свой исторический смысл. Но программу первого момента нельзя затягивать на неопределенно продолжительный срок.

    Вопрос, которого можно было не ставить себе на первое время, состоит в том, обладаем ли мы по выходе из периода бунтующей смуты достаточными средствами, идейными и организационными, для того, чтобы страна могла начать обязательную для ее существования великую работу?

    Дело в том, что Россия, очевидно, находилась в далеко не блестящем состоянии уже задолго до смуты. Мы уже знаем множество беспорядков и злоупотреблений, расшатывавших ее, неудовлетворительное состояние народных масс и т. д. Весь ход и исход Японской войны обнаружил глубокие язвы в народно-государственном организме, а революционное движение, совершавшееся с едва ли сомнительным участием лиц правящего слоя, показало глубокую деморализацию бюрократических слоев, долженствующих быть столпом законности и государственного долга. Таким образом, выходя из периода смут, мы имели перед собой настоятельную необходимость неотложно приступить к глубоким и энергичным реформам, а следовательно, должны иметь план их и организационные способы привести его в исполнение.

    Пригодны для этих сложных задач те учреждения, которые сложились в разрушительную эпоху? Кое-как исправленные руины с наскоро сделанными к ним пристройками, оказавшиеся в нашем распоряжении, — достаточно ли они удобны для помещения государственного здания?

    Идеи устроения, сложившиеся за «освободительные» годы в виде довольно причудливого компромисса между требованиями исторической национальной государственности и требованиями революции, открывают ли они возможность широких социально-политических планов?

    Вот ряд вопросов, которые уже стояли перед 1907 и 1908 годами. В первый момент о них не думали внимательно, имея на первом плане задачу водворить хоть самый элементарный порядок. Но с каждым шагом по пути деятельности то или иное решение этих вопросов становилось все более настоятельно нужным. 1908 год уклонился от этого. Он приступил к деятельности как бы в виде пробы: будем работать так, как будто у нас имеются и идеи, и средства, и посмотрим, что из этого выйдет? В случае, если окажутся прорехи, будем их зачинивать, что-нибудь надставим, что-нибудь урежем, кому нужно, уступим, кому не окажется надобности — не дадим ничего… Такова, в сущности, была оппортунистская система действия 1908 года.

    Нельзя скрывать от себя, что такое решение понятно лишь в минуту полной усталости и разочарования в способностях страны к установлению какого-нибудь положительного плана своей жизни и развития. Такое решение возможно на минуту, для «передышки», но как окончательное решение оно было бы совершенно непрактично, не говоря уж о более высоких государственных качествах.

    Непрактичность его состоит уже в том, что оно в самый важный решающий момент отнимает у государства всякую руководящую роль и предоставляет будущее на произвол стихийных социальных сил. Общая «конституция» страны остается неопределенной, законные рамки действия не устанавливаются, страна не получает ясной и твердой программы устроения. Все это вместе взятое делает неизбежной борьбу за власть, за руководство страной, за направление ее дальнейшего развития. Минутное отдохновение покупается очень дорогой ценой, так как в действительности революционная борьба не решается в пользу какого-либо определенного принципа, а счеты откладываются на завтра или послезавтра, и таким образом создается будущее, чреватое бурями и опасностями.

    На основании всего этого уже в первый же момент можно было сказать, что система 1907 года не обеспечивает ни прочного умиротворения в данный момент, ни прекращения внутренних смут в будущем.

    Но на все подобные предостережения не было обращаемо внимания. Мысль о том, что революция кончена или кончается, что можно пожить сколько-нибудь мирно, заняться хоть кажущейся осмысленной работой, была слишком соблазнительна, и государственная жизнь пошла путем оппортунистического компромисса, не заглядывая далеко вперед, предоставляя будущему разбираться в своих вопросах, как ему покажется удобно, и ограничивая задачи дня тем, что строго необходимо сделать именно сегодня.

    В таком положении застал Россию 1909 год, но не только не изменил принятого до него пути, а пошел им даже более уверенно. В 1907 и 1908 годах еще держалось сознание того, что мы живем в некоторый переходный момент и что установившийся порядок есть порядок временный. В 1909 году начало уже казаться, будто мы в результате компромисса 1906 года нашли некоторый окончательный жизнеспособный строй. Такое заключение явилось на основании успехов весьма поверхностных и даже только кажущихся. Их мерилом сделалась степень достигнутого умиротворения страны, которое действительно имело место за 1909 год, но в размерах, далеко не всех удовлетворяющих, самое же главное — проявлялось лишь в ограниченной сфере полицейского порядка, в отношении преступлений так называемых террористических.

    Насколько мы имели право успокаиваться в этом отношении на основании столь недостаточных признаков, видно из самой сложности факта «успокоения», «умиротворения».

    Известное умиротворение в смысле отсутствия революционных актов может происходить от очень разных причин. Он может быть, во-первых, проявлением простой усталости, некоторой минутной реакцией после крайнего нервного возбуждения. Такое умиротворение немногого стоит, потому что революционное движение может возобновиться после отдохновения с силой даже удвоенной. Уменьшение или даже исчезновение резких революционных явлений может, во-вторых, зависеть от пробудившейся энергии надзирающей и карающей власти. Такое возвращение власти к своему долгу действительно имело место в 1907 и 1908 годах и продолжалось в 1909 году. Насколько усилилась репрессия, видно, например, из судебных приговоров по политическим делам. Несколько лет назад суд выносил по политическим обвинениям 80 % оправдательных приговоров и лишь 20 % обвинительных. В настоящее время пропорция явилась обратной: 20 % оправдательных и 80 % обвинительных приговоров. Однако мы видим, что в глубинах обществ и в провинциальных глухих углах, где полиция и суд организованы плохо и действуют слабо, обнаружилось скорее возрастание преступлений переродившейся революции, превратившейся в возмутительные грабежи и насилия над личностью, которые превосходят подчас своим зверством самое варварское воображение. Таким образом, преступления против общества скорее обнаруживают простое перемещение своего действия, чем уменьшение.

    Но если умиротворение зависит более всего от возвращения власти к своим охранительным обязанностям, то представлялось бы спорным: есть ли у нас в этом отношении какое-нибудь действительное улучшение? Едва ли подлежит сомнению, что если бы власть в эпоху так называемой революции оставалась на высоте своего долга, то покушения на политический переворот и тогда не могли бы созревать, так что, быть может, не явилось бы и самой «революции».

    В число признаков умиротворения у нас охотно засчитывались даже такие факты, как восторженный прием Государя Императора повсюду, где Он входил в соприкосновение с народом во время путешествий этого года. Но этого «доказательства» никак нельзя принять в счет. Не подлежит никакому сомнению, что чувства Русского народа в отношении Государя Императора никогда, ни при каких революционных безобразиях, у нас происходивших, не изменялись. Если во время «революции» были гнуснейшие проявления дерзости в отношении портретов Государя или заочные оскорбления Величества, то в этом всецело было виновато бездействие власти, допускавшей эти безобразия, которые производились по большей части даже не русскими, а евреями и им подобными инородцами. Нынешние встречи Государя Императора указывают не на какие-нибудь улучшения в чувствах Русского народа, а только на то, что полиция стала лучше исполнять свой долг и уже не дозволяет разным отпетым анархистам из евреев, поляков, армян, а отчасти и русских, оттеснять народ от Царя и принимать на себя, от имени будто бы народа, устройство дерзких демонст