Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · СОКРУШИТЬ КРАМОЛУ · Б. В. НИКОЛЬСКИЙ ·


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Патриот Земли Русской К 135-летию со дня рождения Б. В. Никольского. Д. Стогов.
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • ИЗ ДНЕВНИКА
  • СТИХОТВОРЕНИЯ
    Плебей
    Стихотворения, прежде публиковавшиеся в «Сборнике стихотворений» Б. В. Никольского
    Над диссертацией
  • Туда!
  • Ответ
  • Вечная Память
  • В 1892 году
  • Стихотворения Б. В. Никольского, черновики которых находятся в Российском Государственном Историческом архиве
  • Впервые публикуемые стихи из тетради Б. В. Никольского, датируемой 1917—1918 годами
  • ПОЛИТИК, МЫСЛИТЕЛЬ, ПУБЛИЦИСТ Из письма Б. В. Никольского — А. С. Вязигину
  • Из переписки Б. В. Никольского с епископом Волынским Антонием (Храповицким)
  • Всеподданнейшая речь профессора Б. В. Никольского, произнесенная им в Высочайшем присутствии, при приеме депутации «Русского собрания» 31 декабря 1905 года
  • Третий Всероссийский съезд русских людей в Киеве (2–7 октября 1906 года). Протоколы деловых заседаний съезда. Обсуждение избирательного закона. Выступления Б. В. Никольского
  • Б. В. Никольский — Иркутскому отделу «Русского собрания»
  • Из приветственного адреса совета «Русского собрания» Е. В. Богдановичу по случаю 60-летия его служебной деятельности
  • Кощунственная охота католиков на лисиц в Православном храме
  • Переписка архимандрита Алексия с Б. В. Никольским по поводу судебного дела о кощунственной охоте на лисиц в Православном храме
  • Особое мнение члена комиссии Б. В. Никольского по вопросу об увековечении памяти графа Л. Н. Толстого
  • Из писем Б. В. Никольского к Б. А. Садовскому
  • Войны России
  • БИОГРАФ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРИТИК Литературная деятельность К. П. Победоносцева
  • Николай Николаевич Страхов. Критико-биографический очерк
  • Суд над Пушкиным
  • Околдованный талант
  • К характеристике К. Н. Леонтьева
  • Его Высочество князь Олег Константинович
  • ПРАВОВЕД Опыт эдикта чести
  • ПРИМЕЧАНИЯ

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу. / Сост., предисл. и примеч. Д. И. Стогова. / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2009. — 464 с.

    В книге впервые после 1917 г. публикуются произведения выдающегося русского мыслителя, ученого, поэта, литературного критика, одного из вож дей черной сотни Бориса Владимировича Никольского (1870 —1919). Убежденный и последовательный монархист, он в смуту 1905 —1907 гг. был в числе главных идеологов народного противостояния крамоле. На встрече с Николаем II, оценивая положение, сложившееся в России, он сказал: «Происки меж дународных врагов законности и порядка, сплотившихся в еврейско-масонский всемирный заговор, ведут отчаянную борьбу в лице нашей Родины с христианством, просвещением и культурой». Никольский заявил, что русский народ ж дет от власти решительных действий, и обратился к Царю с призывом: «Дайте народу русскому вместе с Царем стать на страже свободы, порядка и законности. Мощной военной властью да будет истреблена, сокрушена и сметена безумная крамола, спасено Отечество». Черная сотня в единении с Царем сумела организовать народ на борьбу с революционерами и террористами, все их основные центры были уничтожены, тысячи крамольников бежали из России.

    После 1917 г. большевики отомстили вождю черной сотни. Он погиб подобно мученикам древней христианской церкви. Чекисты сначала зверски замучили Никольского, а затем, по некоторым сведениям, кинули на съедение зверям.
    ISBN 978-5-902725-45-9
    © Институт русской цивилизации, 2009.

    ПАТРИОТ ЗЕМЛИ РУССКОЙ К 135-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ Б. В. НИКОЛЬСКОГО
    Д. СТОГОВ

    фото

    «Ничто мне в этом мире не забава,
    И жизнь мне ряд трудов, а не утех…»
    Борис Никольский

    Имя человека, о котором здесь пойдет речь, было незаслуженно забыто и сегодня почти никому не известно, за исключением узкого круга специалистов. Яркий представитель научной интеллигенции конца XIX – начала ХХ века, крупный специалист по римскому праву и русской литературе, поэт и литературный критик, он, в отличие от большинства своих коллег, придерживался право-монархических, черносотенных убеждений, которые непреклонно отстаивал. Его жизнь и мученическая кончина – яркий пример глубокого, искреннего патриотизма, твердости и самопожертвования во имя идеалов Православия и самодержавной монархии.

    Борис Владимирович Никольский родился 3 октября (по старому стилю) 1870 г. Его отец, Владимир Васильевич Никольский – сын священника, окончил Санкт-Петербургскую Духовную академию, профессор русской словесности, пушкинист. Преподавал в Александровском Лицее и в других учебных заведениях, написал ряд работ по истории русской литературы. Мать – Мария Ивановна (урожденная Скроботова) также была дочерью священника.

    Детство Бориса Никольского проходило в Петербурге. Вот что писал об этом периоде жизни он сам: «Развивался я крайне медленно в одних и очень быстро в других отношениях. Читал я уже к четырeм годам самоучкой, писал, копируя печатные буквы, самоучкой же, уже пяти лет. Памятью отличался искони; мне еще не было трех лет, как я уже со слов матери знал наизусть всю песнь о вещем Олеге…». Обладая незаурядными способностями, юный Никольский делал значительные успехи в учебе. Следует отметить еще один факт, оказавший впоследствии влияние на формирование его мировоззрения: с детства мальчика приучали исполнять все религиозные обряды, к «технике долга», как он впоследствии сам выражался.

    С 1881 года Б.В.Никольский учился в классической гимназии при историко-филологическом институте, в 1884 году, после смерти отца, перешел в Училище правоведения. В фондах Российской Национальной библиотеки сохранилось четыре гимназических дневника Бориса Никольского. В одном из них, во время Светлой седмицы 1883 года, гимназист во всю ширину листа написал: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…». Сей факт красноречиво говорит о формировавшимся с раннего детства православном мировоззрении будущего ученого.

    В 1885 году Никольский впервые выступил в печати с переводами с английского языка. 15 мая того же года он написал свое первое стихотворение. Рукописи отдельных ранних стихов поэта (многие из них – православной тематики) хранятся в фондах Российской Национальной библиотеки. В эти же годы он вел дневник, который впоследствии частично уничтожил.

    Юный Никольский обладал необычайно веселым нравом и жизнерадостностью, в большой степени ему был присущ юмор. Часто он давал остроумные прозвища своим товарищам, писал стихи-памфлеты. Что же касается его мировоззрения, современники отмечали, что в те годы Никольский отличался свободолюбием и даже некоторой «левизной» взглядов. Увлечение либеральными теориями, чтение трудов европейских философов антихристианской направленности (напр., Ницше) – все эти явления вообще были характерны для тогдашней молодежи. Юного Никольского также не обошло стороной это искушение. Мало того, из-за интереса к политике и нарушения дисциплины его за полтора года до окончания полного курса даже уволили из училища, и он перешел в Петербургский университет, на юридический факультет (1889 г.), где изучал историю Рима и римского права, а также философию и классическую филологию.

    Однако уже к 1889 году, судя по всему, относится начало формирования правого мировоззрения Б.В.Никольского. Вот что Никольский отмечал об этом в дневнике 5 августа 1889 г.: «Вчера написал стихотворение на тему «Россия и Европа». Кажется, очень здорово вышло. – Я теперь в конец вернулся к своему началу. <…> Я окончательно стал тем, что у нас называется славянофилом. Я им всегда и был, но отрекался от своей веры, увлекался другими веяниями – во всем виновата моя восторженность и увлекающаяся натура». И далее заметил: «Папа был славянофил и патриот в лучшем и благороднейшем смысле этого слова – и теперь передо мною встает тот же идеал, которого он был осуществлением». Основы православного мировоззрения, заложенные в душу Никольского в семье, в конечном итоге взяли верх над нигилистическим, безбожным духом подавляющего большинства тогдашней прозападно настроенной интеллигенции.

    Из архивных источников известно, что Б.В.Никольский учился в университете успешно, с хорошими результатами, и считался одним из лучших студентов курса. В 1893 году, сразу после окончания университета, он поступил на службу в Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел, где составил очерк страхового дела в России. Одновременно сотрудничал в «Новом времени» с А.С.Сувориным, где печатал свои статьи, и готовился к профессуре. 20 апреля 1894 г. Никольского назначили помощником столоначальника Хозяйственного департамента, а затем (с 1 августа) младшим ревизором во вновь образованном Страховом отделе этого же департамента.

    К концу 1893 года относится первая встреча Никольского с его будущей женой, Екатериной Сергеевной Шубинской (ее отцом был редактор журнала «Исторический вестник» Сергей Николаевич Шубинский). 5 ноября 1893 года он, будучи в гостях у Полонских, ухаживал за столом за Екатериной, по его словам, «милой, изящной и грациозной». Вскоре возник роман, началась переписка, и 7 июля 1895 года состоялась свадьба. В 1896 году у них родился первенец Владимир.

    В январе 1896 года Б.В.Никольский вышел в отставку, причислившись к Азиатскому департаменту Министерства иностранных дел. Похоже, у него возникли какие-то неурядицы на службе: по собственным словам, он был там «не на месте», а в своем не дошедшем до нас дневнике за 1895 г. присутствовало ощущение «приближения катастрофы». 6 августа 1896 года Б.В.Никольский начал систематически вести свой дневник, почти полностью дошедший до нас. По его словам, в это время он писал критические статьи, исследования по истории русской литературы (о Н.Н.Страхове, К.П.Победоносцеве, А.А.Фете, Н.Я.Данилевском и др.), а также стихи -в журналах «Русский вестник», «Исторический вестник», в газете «Новое время» и т.д. (с 1892 по 1903 г.); читал, писал рецензии к прочитанным книгам, готовился к магистерским экзаменам, а в свободное время нянчился с сыном Володькой и занимался садоводством, находясь летом на даче жены, в Любани: поливал цветы, пропалывал клумбы, охотился на кротов, подчищал дорожки.

    С марта 1898 года Никольский много работал над магистерской диссертацией, писал стихи. К этому же периоду его жизни, видимо, относится и окончательное формирование философских и политических взглядов. Первые же страницы дневника (за 1896-1897 г.г.) свидетельствуют о нем как об убежденном монархисте и консерваторе. Нет никакого даже намека на его прежние, юношеские увлечения либерализмом. С августа 1896 года Никольский начал систематически вести свой дневник, дошедший до нас в виде двух огромных по объему тетрадей, хранящихся ныне в фондах Российского государственного исторического архива. Сохранились записи вплоть до 1918 года. Дневник проникнут болью и переживаниями за судьбу погибающего Отечества. Никольский видел дальнейшее развитие России только в качестве Православной Самодержавной монархии и до конца своих дней отстаивал эту точку зрения.

    Перед нами отрывки из стихотворения Б.В.Никольского, датированного 14 июня 1912 года, содержащегося в дневнике автора и никогда прежде не публиковавшегося. Оно, на мой взгляд, наиболее красноречиво характеризует мировоззрение поэта:

    <…>
    Вникни в тайны молитв: вязью жемчужною
    Вещих слов, на лучи веры нанизанных,
    В них наследья веков, духа сокровища
    Взор насытят души, алчущей вечности.

    <…>
    Всюду, всюду, звонят, молятся, сходятся,
    Славят Бога, поют, шепчут и крестятся.
    Мощно в небо гремят хоры несметные,
    Мощно в небо гремят звоны всемирные.

    <…>
    Славься звон! Ты мое слил умиление
    С бурей битв и молитв стройными хорами,
    Звон, небес и земли глас отвечающий
    Тайнам тайной мольбы, лжи одиночества.

    Бурно вторя твоим вздохам торжественным,
    Звон молитвенный, звон, звон призывающий,
    Властно в сердце слились мощным созвучием
    Ранний благовест, Бог, Царь и Отечество!

    Литератор Б.А.Садовской оставил нам интересные воспоминания о Б.В.Никольском. «Представительный, плотный, лысый, с монгольского склада лицом и длинными седеющими усами, он держался ровно <…>, но под наружной выдержкой кипел горячий характер. <…> Смеялся Никольский громко, говорил много. Холодные глаза его оставались неподвижными, точно незаведенные часы. <…> Это был изумительный собеседник, обладавший способностью в совершенстве подражать голосу и манерам кого угодно. Изображая в лицах людей умерших, он словно воскрешал их. По точности, с какой он представлял живых, известных мне современников, я мог судить о сходстве его в передаче мертвых – Майкова, Полонского, Страхова, Победоносцева и Вл. Соловьева».

    23 марта 1898 г. Б.В.Никольский успешно выдержал магистерский экзамен, а в апреле его выбрали в члены-сотрудники Юридического общества по отделению обычного права. В мае 1899 года он защитил магистерскую диссертацию по римскому праву «Система и текст ХII таблиц». В октябре того же года Никольский стал приват-доцентом гражданского права (вне штата), а в 1900 г. начал чтение курсов по праву в Петербургском университете, а также читал лекции в Училище Правоведения и на Высших женских курсах. С 1900 года он стал приват-доцентом по кафедре русской словесности на историко-филологическом факультете С.-Петербургского университета, а в 1901-1902 г.г. читал в университете факультативные курсы.

    О своей работе по привитию в студенческой среде монархических и патриотических убеждений Б.В.Никольский писал в дневнике: «Я видел и чувствовал живой рост моего влияния и студенческих ко мне симпатий и доверия. Особенно радовался я доверию, встречая его даже в либерально-инородческих мозгах. Иной и спорит, и улыбается в знак несогласия, и головой покачивает, – так и чувствуешь, как твои мысли в него неодолимо впиваются и он спорит только потому, что неуловимо им подчиняется, кристаллизуется умом в этих мыслях…».

    Чуть позже в дневнике Никольский заметил, что на лекциях ему более всего симпатизировали: во-первых, молодежь из хороших фамилий; во-вторых, молодежь «из духовных»; и, в-третьих, как это ни покажется сегодня странным, восточные инородцы-кавказцы и азиаты. По справедливому замечанию современного исследователя черносотенного движения С.А.Степанова, «Никольский был кумиром учащейся молодежи, несмотря на непривычные для университетской среды консервативные политические взгляды». Свидетельства современников – Г.В.Чичерина, А.В.Самойловича, М.Кузмина и других выдающихся людей лишний раз подтверждают данную точку зрения.

    Разумеется, Никольский, со своими правыми убеждениями, оказался среди либерального большинства профессорско-преподавательского состава «белой вороной». К тому же его тошнило от самого духа, царившего в профессорской среде: «Все эти тщеславия, эти ссоры, союзы, бесконечное взаимное предательство, сплетничество, подкарауливанье, подглядывание… Гнусный дух <…> Боже меня упаси. Лучше быть рабом <…> ну, чьим хотите, но только не членом почтеннейшей корпорации профессорской». О своем тогдашнем положении Никольский писал: «Между тем я чувствую, всем существом чувствую, что я один во всем университете искренно и прямо высказываюсь в пользу самодержавия, строгой власти, строгой семьи, против социализма принципиально, за исторические начала и уважение к ним и т.д. Это видно по многому, по тому напряженному замирающему вниманию, с которым меня слушают иные студенты. Их поражает моя смелость, – это видно из разговоров: они совершенно поражены, видя, что консерватизм неизмеримо смелей и либеральнее всякого либеральничанья и что самая отважная свобода не только не подрывает консерватизма, но его, напротив, упрочивает… Студенты впервые видят убежденного представителя моего образа мыслей…».

    Главное увлечение Бориса Никольского – собирание редких книг, прежде всего по римскому праву и по литературе. Его библиотека постепенно составила около 7500 томов. Сам Б.В.Никольский собирал рукописи и книги с 1886 года по 1917 год. Библиотека включала в себя «систематический подбор книг по большинству кафедр юридического и историко-филологического факультетов, подбор, приуроченный к трем основным предметам: лирической поэзии всех веков, стран и народов, русской истории и словесности и римскому праву».

    Конец 1890-х годов – время, когда в печать вышли первые научные труды Никольского, а также первый и единственный его сборник стихотворений (1899 год), посвященный жене, Екатерине Сергеевне. Излюбленная тема творчества Никольского – проблема героя и толпы. Среди его собственных лирических стихов в сборнике имеются и переводы из Катулла. Как отметил сам автор, его интерес к творчеству Катулла возник в 1888 году, когда юному Никольскому попался перевод сего древнего поэта, сделанный А.А.Фетом. Вскоре он стал осуществлять и свои переводы.

    В 1896 году выходит книга Никольского, посвященная русскому литературному критику и философу Н.Н.Страхову. Тогда же он вплотную подошел к изучению биографии и творчества А.С.Пушкина. Его работа «Поэт и читатель в лирике Пушкина» была издана в 1899 году, а несколько позже вышел биографический очерк под названием «Последняя дуэль Пушкина». Никольский работал над составлением дополнений, указателей, осуществлял критический разбор первого тома Академического собрания сочинений Пушкина, издание которого, равно как и выше названной работы, было приурочено к столетию со дня рождения великого поэта. Критические очерки Б.Никольского были помещены в сборнике стихотворений «Философские течения русской поэзии».

    Другое направление литературоведческой деятельности Никольского – исследование творчества А.А.Фета. Интерес к Фету возник у него еще в юности, а с 1896 года началась серьезная работа по подготовке издания сочинений великого поэта. В начале 1900-х годов вышло Полное собрание стихотворений Фета, при издании которого Никольский выполнял редакторскую работу и написал статью «Основные элементы лирики Фета». В 1897 году была издана магистерская диссертация Никольского «Система и текст ХII таблиц», а также сводный текст отрывков ХII таблиц со свидетельствами древних авторов и указателями, который предназначался в первую очередь для учащейся молодежи и с помощью которого можно было проводить сравнительный анализ с «Русской правдой».

    В конце 1890-х годов произошло пополнение в семье Б.В.Никольского: 2 августа 1898 г. родился сын Сергей, однако он вскоре (в июне 1900 г.) скончался вследствие болезни. Затем, в 1899 году, 1-го декабря, родилась дочь Анна. Позже, уже в начале ХХ века, у Никольских родился сын Роман (7 апреля 1903 года) и дочь Анастасия. В первом десятилетии ХХ века Б.В.Никольский работал над докторской диссертацией «Дарение между супругами», которую в 1903 г. представил в Новороссийский университет, но, из-за личной неприязни и конфликтов с либеральной профессурой, защита не состоялась.

    Отношения с коллегами по университету у Б.В.Никольского вообще плохо складывались. Продолжались серьезные трения (в основном, из-за неудач, связанных с защитой докторской диссертации) с университетским начальством, с профессорами (А.Х.Гольмстеном, Д.Д.Гриммом и др.). Вследствие этого Никольский перешел к адвокатской практике и стал частным поверенным и присяжным стряпчим. 26 октября 1903 года Никольский стал членом первой крупной право-монархической организации – «Русского Собрания». Ее устав был утвержден еще в январе 1901 года товарищем министра внутренних дел П.Н.Дурново. Основная цель – «содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей Русского народа». Главными задачами общества стали «изучение явления русской и славянской народной жизни, разработка вопросов русской словесности, художеств, народоведения, права и народного хозяйства, а также сохранение чистоты и правильности русской речи». Никольский сразу же стал одним из активнейших членов собрания, участвовал в его заседаниях, беседах, вечерах.

    1905-й год вынес Б.В.Никольского на политическую авансцену. Он стал личным секретарем генерала от инфантерии, члена Совета министра внутренних дел, старосты Исаакиевского собора и издателя правых брошюр Е.В.Богдановича. По этому поводу 27-го февраля 1905 года Никольский писал: «Мне придется играть ту роль, которой я ожидал, но которой я не хотел, ибо я знал, что только горькие события выдвинут меня. Горькие события настали, я впереди – вперед».

    Вскоре Б.В.Никольский начал участвовать в составлении писем Николаю II, так называемых «записок» в защиту самодержавия. Известность получила его «Всеподданнейшая речь» 31 декабря 1905 года, в которой он обращал внимание Государя на «мятежную измену» врагов и их «предательское кровопролитие» в дни потрясений 1905 года. Причину этих драматических событий Никольский видел во «всемирном еврейско-масонском заговоре», а средство для достижения порядка, по его мнению, заключалось в использовании «военной карающей власти». Свою речь он произнес перед Царем во время принятия последним депутации «Русского Собрания».

    8 ноября 1905 г. был избран Главный Совет Союза Русского Народа, который возглавил статский советник, доктор медицины А.И.Дубровин. Вскоре в состав Главного Совета вошел и Никольский. В годы смуты 1905-1907 г.г. он сблизился с виднейшими деятелями правых – в частности, с архиепископом Волынским Антонием (Храповицким). В пору своей деятельности в Союзе Русского Народа Никольский, как и многие его друзья и соратники, высказывался за осуществление жестких мер по отношению к революционерам, отмечая при этом тот неоспоримый факт, что огромное их число являлось представителями иудейского племени.

    В 1910 г. Никольского пригласили заниматься с сыновьями великого князя Константина Константиновича Олегом и Гавриилом. О жизни князя Олега Константиновича, героически погибшего в самом начале Первой мировой войны, Борис Никольский оставил воспоминания, в которых характеризовал молодого человека как прилежного, трудолюбивого и богобоязненного ученика.

    В 1912 г. Никольский был назначен профессором римского права в Училище правоведения, где также (с 1913 г.) читал курс новейшей русской словесности. В 1912-1913 гг. он работал в Училищной комиссии (Комиссии по народному образованию), занимавшейся обустройством городских училищ С.-Петербурга. Его работа была связана в то время с обустройством Казанской части, с созданием нового мужского четырехклассного училища. В июне 1913 года он изъявил желание возвратиться к преподавательской работе в университете. Помимо деятельности в монархических организациях и на педагогическом поприще, Никольский участвовал в заседаниях юбилейной комиссии по чествованию столетия Отечественной войны 1812 года, готовил, в частности, музыкальную часть празднества.

    В 1910-1914 гг. он был по-прежнему очень активен. Из письма писателя А.А.Кондратьева, служившего тогда секретарем в канцелярии Государственной Думы, к литератору Б.А.Садовскому от 26 января 1912 года известно, что «его [Б.В.Никольского – Д.С.] даже к телефону трудно бывает обыкновенно получить, так как он занят своей адвокатской деятельностью, лекциями, уроками у великих князей и <…> Русским Собранием». В январе 1913 года Никольский составил проект манифеста «на Романовский юбилей» (по случаю 300-летия дома Романовых).

    В начале 1910-х г.г. Б.В.Никольский продолжал свою деятельность в качестве юриста. Так, среди прочего, он ездил в Мозырь, где выступал гражданским истцом по делу о кощунственной охоте католиков на лисиц в приписной церкви Николая Чудотворца (1911 г.). В декабре 1913 года Никольский был назначен исполняющим должность ординарного профессора юридического факультета Юрьевского университета, где с 1914 года, будучи приват-доцентом кафедры латинской словесности, читал лекции.

    Начало Первой мировой войны Никольский встретил с присущими тогда всему обществу энтузиазмом и воодушевлением. «Что бы ни было – наша должна взять», – пишет он в своем дневнике. 1 августа 1914 года Никольский сделал запись о том, что уплатил царю 1000 рублей личного долга. Этот демонстративный жест, связанный с войной, создавал, по мысли автора, «прецедент совершенно исключительный», ибо никто до этого 1914 долги в царскую кассу не возвращал.

    В декабре 1914 года Никольский представил свою диссертацию «К истории дарений между супругами» на юридический факультет Петроградского университета, но защита опять не состоялась (была отклонена в 1915 году). В январе 1916 года Никольский пробовал пройти в городскую думу, сначала – по первому разряду, а затем – по второму, но в обоих случаях неудачно. В этот период своей жизни Никольского нередко посещали мрачные мысли. Он чувствовал приближение катастрофы, повлекшей за собой гибель исторической России: «Вне наших идей – полная гибель; но людей не видно и у нас. Умирать еще рано – я не чувствую смерти; но жить – невозможно».

    Февральский переворот 1917 г. Б.В.Никольский встретил отрицательно. Сразу после революции, по-видимому, из-за своего участия в работе монархических организаций, по предложению нового министра народного просвещения Мануйлова Никольский вынужден был подать в отставку и был заштатным профессором до октября 1917 года, когда был избран сначала приват-доцентом, а затем доцентом классической филологии историко-филологического факультета Юрьевского университета, куда в спешном порядке и направился читать лекции. В это время его материальное положение было настолько тяжелым, что он подумывал о продаже своей уникальной библиотеки. 25 сентября 1917 г. 74-х лет от роду скончалась его мать. Тем не менее, даже в таких условиях Никольский продолжает упорно работать. Среди всего прочего, он писал статьи о «Памятнике» Горация, о Г.Р.Державине, о А.С.Пушкине, о Тибулле, о К.Н.Батюшкове и другие.

    События 25 октября 1917 г. Никольский встретил в Петрограде и воспринял их отрицательно. В тот же день он написал письмо некоему В.В.Женутьеву в Вичугу, Костромской губернии, в котором дал свою оценку происходящему («паралич народной воли»), отметив, что «хорошего конца никто не ждет». В ноябре 1917 года Никольский столкнулся с проблемой выезда из Юрьева, так как солдаты, возвращавшиеся с фронта, пускали только своих и запирали двери. 20 ноября того же года он записал в дневнике, что у него на вокзале украли кошелек с деньгами – впервые за все 47 лет жизни. Появились и другие, совершенно новые проблемы. В его квартире по доносу бывшей прислуги бесчинствующие солдаты учинили обыск: разыскивали съестное; правда, ничего незаконного не нашли.

    Новый 1918 год Никольский отметил на даче своей жены, в Любани, а в январе 1918 года он стал приват-доцентом римского права юридического факультета Юрьевского университета, в котором читал публичные лекции. По-прежнему он испытывал сильную материальную нужду, увеличивавшуюся с каждым днем: «Того и гляди, что придется даром отдать большевикам мою библиотеку, – только бы не сожгли. Что за ужас в этой неизвестности, в этом мучительном накануне скорбных событий».

    В феврале 1918 года Б.В.Никольский временно приостановил свою научную работу, так как типографии закрыли, а писать не было сил при холоде. Он ездил из Петрограда в Юрьев до февраля 1918 года, пока сообщение не прервалось в результате немецкой оккупации Эстляндии. В Петрограде Никольский продолжал преподавать в Училище правоведения.

    Весной и летом 1918 года ему пришлось пережить неприятности. Так, по подозрению в участии в монархическом заговоре (по доносу соседа) арестовали старшего сына Никольского Владимира. В Петроградской ЧК его допрашивал лично М.С.Урицкий, на допросе он откровенно заявил, что является монархистом, но был отпущен Урицким.

    Несмотря на трудности, которые обрушились на Никольского, он не озлобился на всех и вся и считал, что эти бедствия явились своего рода следствием тяжких грехов Русского народа. В августе 1918 года Б.В.Никольский написал письмо в Комитет по устройству Воронежского университета (личный состав Юрьевского университета к тому времени находился в Воронеже) и, получив положительный ответ, в конце сентября собирался отправиться в Воронеж для устройства в университете. Однако, судя по письму к Б.А.Садовскому, датированному 26 октября (8 ноября) 1918 года, и последующим событиям, он никак не мог туда выехать.

    До самой своей трагической гибели в 1919 г. Никольский не оставлял литературную деятельность. По словам анонимного автора некролога Б.В.Никольского, «в издании Академии Наук должен был выйти его труд – «Пушкин и его современники».

    В июне 1919 года Б.В.Никольский был расстрелян по приговору Петроградского ЧК, как говорилось тогда, «за принадлежность к контрреволюционной деятельности». 12 июня 1919 года, вышло постановление по делу Б.В.Никольского Петроградской Губернской ЧК, гласившее: «Гражданина Никольского, как убежденного организатора Союза Русского Народа, проникшего в военную организацию с целью шпионажа, – расстрелять; дело следствием прекратить и сдать в архив». При этом какие бы то ни было доказательства якобы имевших место фактов шпионажа в следственном деле Б.В.Никольского отсутствуют.

    Также в «деле» нет и документов, связанных непосредственно с обстоятельствами расстрела Б.В.Никольского; нам не известна даже дата приведения приговора в исполнение. Документы о месте захоронения расстрелянного также отсутствуют. Таким образом, даже точная дата его гибели нам не известна. Богатая библиотека Б.В.Никольского была конфискована, а книги были распределены среди крупнейших книгохранилищ Петрограда.

    Жизнь Б.В.Никольского оказалась богатой на события. Ему пришлось пережить все – стремительные взлеты в своей карьере и провалы как на литературном поприще, так и на научном; возраставшую с каждым днем популярность среди студентов и невообразимую отчужденность в отношениях с коллегами по университету; относительно благополучные, пусть хотя и более чем скромные, условия существования и крайне тяжелое во всех отношениях положение в голодные годы Гражданской войны. Но нам, православным людям, при обращении к жизни и трудам Б.В.Никольского необходимо в первую очередь понимать следующее: этот человек до конца дней своих был предан православно-монархической идее, в духе которой были воспитаны его предки и он сам, и никогда на протяжении своей жизни он не изменял своим идеалам. Никольский любил свою Родину – Россию и видел свою миссию на Земле в служении Богу, Царю и Отечеству.


    ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА:
    РГИА. Ф. 1006. Оп. 1. Д. д. 4 а, 4 б, 13, 14, 15, 31 ОС;
    ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. д. 14325, 14337;
    ГАРФ. Ф. 588. Оп. 1. Д. д. 179, 486, 647, 760, 761, 781, 1102, 1478, 1390, 1474; Оп. 3. Д. 2;
    ОР РНБ. Ф. 520. Д. д. 34, 340, 342;
    Архив УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П-92726;
    Никольский Б.В. Сборник стихотворений. СПб., 1899;
    Никольский Б.В. Система и текст XII таблиц. СПб., 1897;
    Библиотека Б.В.Никольского // Вестник литературы. 1919. N 7;
    Воспоминания Б.А.Садовского о Б.В.Никольском // Встречи с прошлым. Вып. 6. М., 1988;
    Монархист и Советы. Письма Б.В.Никольского к Б.А.Садовскому 1913-1918. // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.-СПб., 1992;
    Никольский Б.В. /Некролог/ // Вестник литературы. 1919. N 6;
    Самойлович А.В. Пушкинист Б.В.Никольский // Сб. «Парфенон». СПб., 1922;
    Чичерин Г.В. (Авторизованная биография) // Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь. Гранат. Репринт. М., 1989;
    Беззубов В.И., Исаков С.Г. Блок-участник студенческого сборника // Блоковский сборник – II – труды научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А.А.Блока. Тарту, 1972;
    Степанов С.А. Черная сотня в России. 1905-1914. М., 1992.
    Дмитрий Стогов

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Имя человека, чьи произведения опубликованы в этой книге, было незаслуженно забыто и сегодня почти никому не известно, за исключением узкого круга специалистов. Яркий представитель научной интеллигенции конца XIX — начала ХХ века, крупный специалист по римскому праву и русской литературе, поэт и литературный критик, он, в отличие от большинства своих коллег, придерживался правомонархи- ческих, черносотенных убеждений, которые непреклонно отстаивал. Его жизнь и мученическая кончина — яркий пример глубокого, искреннего патриотизма, твердости и са- мопожертвования во имя идеалов Православия и самодер- жавной монархии.
    Борис Владимирович Никольский (1870—1919) родился
    3 октября (по старому стилю) 1870 года1. Его отец, Владимир
    Васильевич Никольский, — сын священника, окончил Санкт-
    Петербургскую Духовную академию, профессор русской сло-
    весности, пушкинист. Преподавал в Александровском лицее
    и других учебных заведениях, написал ряд работ по истории
    русской литературы2. Мать Бориса Владимировича, Мария

    Ивановна (урожденная Скроботова), также была дочерью священника3.

    Детство Бориса Никольского проходило в Петербурге. Вот что писал об этом периоде жизни он сам: «Развивался я крайне медленно в одних и очень быстро в других отношени- ях. Читал я уже к четырем годам самоучкой, писал, копируя пе- чатные буквы, самоучкой же, уже пяти лет. Памятью отличал-

    ся искони; мне еще не было трех лет, как я уже со слов матери знал наизусть всю песнь о вещем Олеге…» Обладая незауряд- ными способностями, юный Никольский делал значительные успехи в учебе. Следует отметить еще один факт, оказавший впоследствии влияние на формирование его мировоззрения: с детства мальчика приучали исполнять все религиозные обря- ды, к «технике долга», как он впоследствии сам выражался4.
    С 1881 года Б. В. Никольский учился в классической гим- назии при Историко-филологическом институте, в 1884 году, после смерти отца, перешел в Училище правоведения. В фон- дах Российской Национальной библиотеки сохранилось четыре гимназических дневника Бориса Никольского. В одном из них во время Светлой седмицы 1883 года гимназист во всю ширину листа написал: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…»5
    Сей факт красноречиво говорит о формировавшемся с раннего детства православном мировоззрении будущего ученого.
    В 1885 году Никольский впервые выступил в печати с переводами с английского языка. 15 мая того же года он на- писал свое первое стихотворение6. Рукописи отдельных ран- них стихов поэта (многие из них — православной тематики) хранятся в фондах Российской Национальной библиотеки. В эти же годы он вел дневник, который впоследствии частич- но уничтожил.
    Юный Никольский обладал необычайно веселым нравом и жизнерадостностью, в большой степени ему был присущ юмор. Часто он давал остроумные прозвища своим товарищам, писал стихи-памфлеты. Что же касается его мировоззрения, современники отмечали, что в те годы Никольский отличался свободолюбием и даже некоторой «левизной» взглядов. Увле- чение либеральными теориями, чтение трудов европейских философов антихристианской направленности (например, Ф. Ницше) — все эти явления вообще были характерны для тогдашней молодежи. Юного Никольского также не обошло стороной это искушение. Мало того, из-за интереса к полити- ке и нарушения дисциплины его за полтора года до окончания полного курса даже уволили из училища, и он перешел в Пе-
    тербургский университет, на юридический факультет (1889 г.), где изучал историю Рима и римского права, а также философию и классическую филологию7.
    Однако уже к 1889 году, судя по всему, относится нача- ло формирования правого мировоззрения Б. В. Никольского. Вот что сам Никольский отмечал по этому поводу в дневнике за 5 августа 1889 года: «Вчера написал стихотворение на тему
    «Россия и Европа». Кажется, очень здорово вышло. Я теперь вконец вернулся к своему началу. <…> Я окончательно стал тем, что у нас называется славянофилом. Я им всегда и был, но отрекался от своей веры, увлекался другими веяниями — во всем виновата моя восторженность и увлекающаяся натура
    <…>». И далее заметил: «Папа был славянофил и патриот в луч- шем и благороднейшем смысле этого слова — и теперь передо мною встает тот же идеал, которого он был осуществлением»8. Основы православного мировоззрения, заложенные в душу Никольского в семье, в конечном итоге взяли верх над ниги- листическим, безбожным духом подавляющего большинства тогдашней прозападно настроенной интеллигенции.
    Из архивных источников известно, что Б. В. Никольский учился в университете успешно и считался одним из лучших студентов курса. Окончив факультет, он был оставлен для под- готовки к ученой карьере. В 1893 году, сразу после окончания университета, Б. В. Никольский поступил в Хозяйственный де- партамент Министерства внутренних дел9, где составил очерк страхового дела в России. Одновременно он сотрудничал в
    «Новом времени» с А. С. Сувориным, где печатал свои статьи и готовился к профессуре. 20 апреля 1894 года Никольского назначили помощником столоначальника Хозяйственного де- партамента, а затем (с 1 августа) младшим ревизором во вновь образованном Страховом отделе этого же департамента10.
    К концу 1893 года относится первая встреча Никольско-
    го с его будущей женой, Екатериной Сергеевной Шубинской.
    5 ноября 1893 года он, будучи в гостях у Полонских, ухаживал

    за столом за Екатериной, по его словам, «милой, изящной и грациозной»11. Между ними вскоре завязываются роман и пере-

    писка12. В 1895 году, 7 июля, состоялась свадьба Никольского с Шубинской (ее отцом был редактор журнала «Исторический вестник»). В 1896 году у них родился первенец Владимир13.
    В январе 1896 года Б. В. Никольский вышел в отставку, причислившись к Азиатскому департаменту Министерства иностранных дел14. Похоже, у него возникли какие-то неуря- дицы на службе: по собственным словам, он был там «не на ме- сте», а в записях его не дошедшего до нас дневника за 1895 год присутствовало ощущение «приближения катастрофы»15. 6 ав- густа 1896 года Б. В. Никольский начал систематически вести свой новый дневник, почти полностью дошедший до нас. По его словам, в это время он писал критические статьи, иссле- дования по истории русской литературы (о Н. Н. Страхове, К. П. Победоносцеве, А. А. Фете, Н. Я. Данилевском и др.), а также стихи — в журналах «Русский вестник», «Историче-- ский вестник», в газете «Новое время» и т. д. (с 1892 по 1903 г.); читал, писал рецензии к прочитанным книгам, готовился к ма- гистерским экзаменам, а в свободное время нянчился с сыном Володькой и занимался садоводством, находясь летом на даче жены в Любани: поливал цветы, пропалывал клумбы, охотил- ся на кротов, подчищал дорожки16.
    С марта 1898 года Никольский много работал над маги- стерской диссертацией, писал стихи. К этому же периоду его жизни, видимо, относится и окончательное формирование философских и политических взглядов. Первые же страни- цы дневника (за 1896—1897 гг.) свидетельствуют о нем как об убежденном монархисте и консерваторе. Нет даже намека на его прежние, юношеские увлечения либерализмом. С августа
    1896 года Никольский начал систематически вести дневник, до- шедший до нас в виде двух огромных по объему тетрадей, хра- нящихся ныне в фондах Российского Государственного Исто- рического архива. Сохранились записи вплоть до 1918 года. Дневник проникнут болью и переживаниями за судьбу поги- бающего Отечества. Никольский видел дальнейшее развитие России только в качестве Православной Самодержавной мо- нархии и до конца своих дней отстаивал эту точку зрения.
    Перед нами отрывки из стихотворения Б. В. Никольско-- го, датированного 14 июня 1912 года и красноречиво характе- ризующего мировоззрение поэта:
    <…> Вникни в тайны молитв: вязью жемчужною
    Вещих слов, на лучи веры нанизанных,
    В них наследья веков, духа сокровища
    Взор насытят души, алчущей вечности.<…>
    <…> Всюду, всюду звонят, молятся, сходятся, Славят Бога, поют, шепчут и крестятся. Мощно в небо гремят хоры несметные,
    Мощно в небо гремят звоны всемирные.<…>
    <…> Славься звон! Ты мое слил умиление С бурей битв и молитв стройными хорами, Звон, небес и земли глас отвечающий Тайнам тайной мольбы, лжи одиночества.
    Бурно вторя твоим вздохам торжественным, Звон молитвенный, звон, звон призывающий, Властно в сердце слились мощным созвучием Ранний благовест, Бог, Царь и Отечество!17
    Литератор Б. А. Садовской оставил нам интересные воспоминания о Б. В. Никольском. «Представительный, плотный, лысый, с монгольского склада лицом и длинными седеющими усами, он держался ровно <…>, но под наруж- ной выдержкой кипел горячий характер. <…> Смеялся Ни- кольский громко, говорил много. Холодные глаза его оста- вались неподвижными, точно незаведенные часы. <…> Это был изумительный собеседник, обладавший способностью в совершенстве подражать голосу и манерам кого угодно. Изображая в лицах людей умерших, он словно воскрешал их. По точности, с какой он представлял живых, известных мне современников, я мог судить о сходстве его в передаче
    мертвых — Майкова, Полонского, Страхова, Победоносцева и Вл. Соловьева»18.
    23 марта 1898 года Никольский успешно выдержал маги- стерский экзамен, а в апреле того же года его выбрали в члены- сотрудники Юридического общества по отделению обычного права19. В мае 1899 года он защитил магистерскую диссертацию по римскому праву «Система и текст ХII таблиц»20. В октябре того же года Никольский стал приват-доцентом гражданского права (вне штата), а в 1900 году начал чтение курсов по праву в Петербургском университете21, а также читал лекции в Учили- ще правоведения и на Высших женских курсах22. С 1900 года он стал приват-доцентом по кафедре русской словесности на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета, а в 1901—1902 годах читал в университете фа- культативные курсы.
    О своей работе по привитию в студенческой среде монар- хических и патриотических убеждений Б. В. Никольский так писал в дневнике: «Я видел и чувствовал живой рост моего вли- яния и студенческих ко мне симпатий и доверия. Особенно радо- вался я доверию, встречая его даже в либерально-инородческих мозгах. Иной и спорит, и улыбается в знак несогласия, и головой покачивает, — так и чувствуешь, как твои мысли в него неодо- лимо впиваются и он спорит только потому, что неуловимо им подчиняется, кристаллизуется умом в этих мыслях...»23.
    Чуть позже в дневнике Никольский заметил, что на лек- циях ему более всего симпатизировали: во-первых, молодежь из хороших фамилий; во-вторых, молодежь «из духовных»; и, в-третьих, как это ни покажется сегодня странным, восточ- ные инородцы-кавказцы и азиаты24. По справедливому заме- чанию современного исследователя черносотенного движения С. А. Степанова, «Никольский был кумиром учащейся моло- дежи, несмотря на непривычные для университетской среды консервативные политические взгляды»25. Свидетельства со- временников — Г. В. Чичерина, А. В. Самойловича, М. Куз- мина и других выдающихся людей лишний раз подтверждают данную точку зрения26.
    Разумеется, Никольский, со своими правыми убеждения- ми, оказался среди либерального большинства профессорско- преподавательского состава «белой вороной». К тому же его тошнило от самого духа, царившего в профессорской среде:
    «Все эти тщеславия, эти ссоры, союзы, бесконечное взаимное предательство, сплетничество, подкарауливанье, подглядыва- ние… Гнусный дух… Боже меня упаси. Лучше быть рабом… ну, чьим хотите, но только не членом почтеннейшей корпорации профессорской»27. О своем тогдашнем положении Никольский писал: «Между тем я чувствую, всем существом чувствую, что я один во всем университете искренно и прямо высказы- ваюсь в пользу Самодержавия, строгой власти, строгой семьи, против социализма принципиально, за исторические начала и уважение к ним и т. д. Это видно по многому, по тому напря- женному замирающему вниманию, с которым меня слушают иные студенты. Их поражает моя смелость — это видно из раз- говоров: они совершенно поражены, видя, что консерватизм неизмеримо смелее и либеральнее всякого либеральничанья и что самая отважная свобода не только не подрывает консерва- тизма, но его, напротив, упрочивает... Студенты впервые видят убежденного представителя моего образа мыслей...»28
    Главное увлечение Бориса Никольского — собирание редких книг, прежде всего по римскому праву и по литерату- ре. Его библиотека постепенно составила около 7500 томов29. Сам Б. В. Никольский собирал рукописи и книги с 1886 по
    1917 год. Библиотека включала в себя «систематический под- бор книг по большинству кафедр юридического и историко- филологического факультетов, подбор, приуроченный к трем основным предметам: лирической поэзии всех веков, стран и народов, русской истории и словесности и римскому праву»30.
    Конец 1890-х годов — время, когда в печать вышли пер- вые научные труды Никольского, а также первый и единствен- ный его сборник стихотворений (1899 г.), посвященный жене, Екатерине Сергеевне. Излюбленная тема творчества Николь- ского — проблема героя и толпы. Среди его собственных ли- рических стихов в сборнике имеются и переводы из Катулла.

    Как отметил сам автор, его интерес к творчеству римского поэта возник в 1888 году, когда юному Никольскому попался перевод Катулла, сделанный А А. Фетом. Вскоре он стал осу- ществлять и свои переводы31.

    В 1896 году выходит небольшая книга Никольского, посвященная русскому литературному критику и философу Н. Н. Страхову. Тогда же он вплотную подошел к изучению биографии и творчества А. С. Пушкина. Его работа «Поэт и читатель в лирике Пушкина» была издана в 1899 году, а не- сколько позже вышел биографический очерк под названием

    «Последняя дуэль Пушкина». Никольский работал над со- ставлением дополнений, указателей, осуществлял критиче- ский разбор первого тома Академического собрания сочине- ний Пушкина, издание которого было приурочено к столетию со дня рождения великого поэта. Критические очерки Б. Никольского были помещены в сборнике стихотворений «Фило- софские течения русской поэзии».

    Другое направление литературоведческой деятельности Никольского — исследование творчества А. А. Фета. Интерес к Фету возник у него еще в юности, а с 1896 года началась

    серьезная работа по подготовке издания сочинений великого поэта32. В начале 1900-х годов вышло Полное собрание сти- хотворений Фета, при издании которого Никольский выпол- нял редакторскую работу и написал статью «Основные эле- менты лирики Фета». В 1897 году были изданы магистерская диссертация Никольского «Система и текст ХII таблиц», а также сводный текст отрывков Х�� таблиц со свидетельствами древних авторов и указателями, который предназначался в первую очередь для учащейся молодежи и с помощью кото- рого можно было проводить сравнительный анализ с «Рус- ской правдой»33.
    В конце 1890-х годов произошло пополнение в семье Б. В. Никольского: 2 августа 1898 года родился сын Сергей, однако вскоре (в июне 1900 г.) он скончался вследствие бо- лезни. Затем, в 1899 году, 1 декабря, родилась дочка Анна34. Позже, уже в начале ХХ века, у Никольских родились сын

    Роман (7 апреля 1903 г.) и дочь Анастасия35. В первом десяти- летии ХХ века Б. В. Никольский работал над докторской дис- сертацией «К истории дарений между супругами», которую в 1903 г. представил в Новороссийский университет, но из-за личной неприязни и конфликтов с либеральной профессурой защита не состоялась.

    Отношения с коллегами по университету у Б. В Николь- ского вообще плохо складывались. Продолжались серьезные трения (в основном из-за неудач, связанных с защитой док- торской диссертации) с университетским начальством, с про- фессорами (А. Х. Гольмстеном, Д. Д. Гриммом и др.). Вслед- ствие этого Никольский перешел к адвокатской практике и стал частным поверенным и присяжным стряпчим. 26 октя- бря 1903 года Никольский баллотировался в первой крупной правомонархической организации — «Русском собрании»36. Ее устав был утвержден еще в январе 1901 года товарищем мини- стра внутренних дел П. Н. Дурново. Основная цель — «содей- ствовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей русского народа». Главными задачами общества

    стали «изучение явления русской и славянской народной жиз- ни, разработка вопросов русской словесности, художеств, на- родоведения, права и народного хозяйства, а также сохранение чистоты и правильности русской речи». Никольский сразу же стал одним из активнейших членов «Собрания», участвовал в его заседаниях, беседах, вечерах.
    1905 год вынес Б. В. Никольского на политическую аван- сцену. Он стал личным секретарем генерала от инфантерии, члена Совета министра внутренних дел, старосты Исаакиев- ского собора и издателя правых брошюр Е. В. Богдановича37. По этому поводу 27 февраля 1905 года Никольский писал:
    «Мне придется играть ту роль, которой я ожидал, но которой я не хотел, ибо я знал, что только горькие события выдвинут меня. Горькие события настали, я впереди — вперед»38.
    Вскоре Б. В. Никольский начал участвовать в составле-
    нии писем Императору Николаю II, так называемых «записок»

    в защиту Самодержавия. Известна «Всеподданнейшая речь» Б. В. Никольского 31 декабря 1905 года, в которой он обращал внимание Государя на «мятежную измену» врагов и их «пре- дательское кровопролитие» в дни потрясений 1905 года.

    Причину этих драматических событий Никольский ви- дел во «всемирном еврейско-масонском заговоре», а средство для достижения порядка, по его мнению, заключалось в ис- пользовании «военной карающей власти»39. Свою речь он про- изнес перед Царем во время принятия последним депутации

    «Русского собрания».

    Б. В. Никольский был у истоков создания крупнейшей

    монархической организации — «Союза русского народа». Ру-

    ководил «Союзом» Главный совет, сформированный 8 ноября

    1905 года под председательством статского советника, доктора медицины А. И. Дубровина. В состав Главного совета входил

    и Никольский40. В годы смуты 1905—1907 годов он сблизился

    с виднейшими деятелями «правых» — в частности с архиепи-

    скопом Волынским Антонием (Храповицким). В пору своей

    деятельности в «Союзе русского народа» Никольский, как и

    многие его друзья и соратники, высказывался за осуществле-

    ние жестких мер по отношению к революционерам, отмечая
    при этом тот неоспоримый факт, что огромное их число явля-
    лось представителями иудейского племени.
    В 1910 году Никольского пригласили заниматься с сыно-
    вьями великого князя Константина Константиновича Олегом
    и Гавриилом. О жизни князя Олега Константиновича, трагиче-
    ски погибшего в самом начале Первой мировой войны, Борис
    Никольский оставил воспоминания, в которых он охаракте-
    ризовал молодого человека как прилежного, трудолюбивого и
    богобоязненного ученика41.
    В 1912 году Никольский был назначен профессором
    римского права в Училище правоведения, где также (с 1913 г.)
    читал курс новейшей русской словесности42. В 1912—1913
    годах он работал в Училищной комиссии (Комиссии по на-
    родному образованию), занимавшейся обустройством город-
    ских училищ Санкт-Петербурга. Его работа была связана в то

    время с обустройством Казанской части — созданием нового мужского четырехклассного училища43. В июне 1913 года Ни-- кольский изъявил желание возвратиться к преподавательской работе в университете44. Помимо деятельности в «Союзе рус- ского народа» и на педагогическом поприще он участвовал в заседаниях Юбилейной комиссии по чествованию столетия Отечественной войны 1812 года45, готовил, в частности, му- зыкальную часть празднества.

    В 1910—1914 годах Никольский был по-прежнему очень активен. Из письма писателя А. А. Кондратьева, служивше- го тогда секретарем в канцелярии Государственной Думы, к литератору Б. А. Садовскому от 26 января 1912 года известно, что «его (Б. В. Никольского. — Д. С.) даже к телефону трудно бывает обыкновенно получить, так как он занят своей адвокат- ской деятельностью, лекциями, уроками у великих князей и…

    «Русским собранием»46. В январе 1913 года Никольский соста-

    вил проект манифеста «на Романовский юбилей» (по случаю

    300-летия Дома Романовых)47.

    В начале 1910-х годов Б. В. Никольский продолжал свою

    деятельность в качестве юриста. Так, среди прочего, он ездил

    в Мозырь, где выступал гражданским истцом по делу о ко-
    щунственной охоте католиков на лисиц в приписной церкви
    Николая Чудотворца (1911 г.)48. В декабре 1913 года он был
    назначен исполняющим должность ординарного профессора
    юридического факультета Юрьевского университета49, где с
    1914 года, будучи приват-доцентом кафедры латинской сло-
    весности, читал лекции.
    Начало Первой мировой войны Никольский встретил с
    присущими тогда всему обществу энтузиазмом и воодушевлением. «Что бы ни было — наша должна (Подчеркнуто автором
    дневника. — Д. С.) взять», — заявляет он со страниц дневника50. 1 августа 1914 года Никольский сделал запись о том, что
    уплатил Царю 1000 рублей личного долга. Этот демонстра-
    тивный жест, связанный с войной, создавал, по мысли автора,
    «прецедент совершенно исключительный», ибо никто до этого
    долги в царскую кассу не возвращал51.

    В декабре 1914 года Никольский представил свою дис- сертацию на тему «К истории дарений между супругами» на юридический факультет Петроградского университета, но защита опять не состоялась (была отклонена в 1915 г.)52. В январе 1916 года он пробовал пройти в Городскую Думу, сна- чала — по первому разряду, а затем — по второму, но в обоих случаях неудачно53. В этот период своей жизни Никольского нередко посещали мрачные мысли. Он чувствовал прибли- жение катастрофы, повлекшей за собой гибель исторической России: «Вне наших идей — полная гибель; но людей не вид- но и у нас. Умирать еще рано — я не чувствую смерти; но жить — невозможно»54.

    Февральский переворот 1917 года Б. В. Никольский вос- принял отрицательно55. В то время его материальное положе- ние было настолько серьезным, что он подумывал о продаже своей уникальной библиотеки. 25 сентября 1917 года сконча- лась его мать, 74 лет от роду56. Тем не менее Никольский про- должает упорно работать. Среди всего прочего он писал статьи о «Памятнике» Горация, Г. Р. Державине, А. С. Пушкине, Ти- булле, К. Н. Батюшкове и др.57

    Сразу после трагических событий марта 1917 года, по- видимому из-за своего участия в работе монархических орга- низаций, по предложению министра народного просвещения А. А. Мануйлова Никольский подал в отставку58 и находился на положении заштатного профессора до октября 1917 года, когда был избран сначала приват-доцентом, а затем доцентом классической филологии историко-филологического факуль- тета Юрьевского университета, куда в спешном порядке и на- правился читать лекции59.

    События 25 октября 1917 года Никольский встретил в Пе- трограде. В тот же день он написал письмо некоему В. В. Же- нутьеву в Вичугу Костромской губернии, в котором дал свою оценку происходящему («паралич народной воли»), отметив, что «хорошего конца никто не ждет»60. В ноябре 1917 года Ни- кольский столкнулся с проблемой выезда из Юрьева, так как солдаты, возвращавшиеся с фронта, пускали только своих и

    запирали двери. 20 ноября того же года он записал в дневнике, что у него на вокзале украли кошелек с деньгами — впервые за все 47 лет жизни61. Появились и другие, совершенно новые проблемы. В его квартире по доносу бывшей прислуги бес- чинствующие солдаты учинили обыск: разыскивали съестное; правда, ничего незаконного не нашли62.

    Новый, 1918 год Никольский отметил на даче своей жены, в Любани, а в январе 1918 года он стал приват-доцентом рим- ского права юридического факультета Юрьевского универси- тета, в котором читал публичные лекции. По-прежнему он испытывал сильную материальную нужду, увеличивавшую- ся с каждым днем: «Того и гляди, что придется даром отдать большевикам мою библиотеку, — только бы не сожгли. Что за ужас в этой неизвестности, в этом мучительном накануне скорбных событий»63.

    В феврале 1918 года Б. В. Никольский временно приоста- новил свою научную работу, так как типографии закрыли, а писать не было сил при холоде64. Он ездил из Петрограда в Юрьев до февраля 1918 года, пока сообщение не прервалось в результате немецкой оккупации Эстляндии. В Петрограде Ни-

    кольский продолжал преподавать в Училище правоведения.
    Весной и летом 1918 года ему пришлось пережить новые
    неприятности. Так, по подозрению в участии в монархическом
    заговоре (по доносу соседа) был арестован и подвергнут допро-
    су в Петроградском ЧК лично М. С. Урицким старший сын Ни-
    кольского Владимир. На допросе тот откровенно заявил, что
    является монархистом, и был отпущен Урицким65.
    Несмотря на трудности, которые обрушились на Никольского, он не озлобился на всех и вся и считал, что эти бедствия
    явились своего рода следствием тяжких грехов русского народа. В августе 1918 года Б. В. Никольский написал письмо в

    Комитет по устройству Воронежского университета (личный

    состав Юрьевского университета к тому времени находился в

    Воронеже) и, получив положительный ответ, в конце сентября

    собирался отправиться в Воронеж для устройства в университете66. Однако, судя по письму к Б. А. Садовскому, датирован-

    ному 26 октября (8 ноября) 1918 года, и последующим событи-

    ям, он никак не мог туда выехать67.

    До самой своей трагической гибели в 1919 г. Николь-

    ский не оставлял литературную деятельность. По словам

    анонимного автора некролога Б. В. Никольского, «в издании

    Академии наук должен был выйти его труд — «Пушкин и его

    современники»68.

    Не позднее 21 июня 1919 года Б. В. Никольский был рас-

    стрелян по приговору Петроградского ЧК «за принадлежность

    к контрреволюционной деятельности»69. «Известия Петро-

    градского Совета…» охарактеризовали Никольского как «вид-

    ного деятеля монархических организаций — неисправимого

    черносотенца70.

    В шестом (июньском) номере «Вестника литературы»

    в некрологе, посвященном Б. В. Никольскому, говорилось,

    что, судя по официальному сообщению, у него «при обыске

    оказались оружие и документы, указывавшие на его причаст-

    ность к заговору против советской власти»71. Действительно

    ли он принимал непосредственное участие в каком-то заго-

    воре? Как справедливо отмечает архивист С. В. Шумихин,

    «психологическая откровенность писем Никольского (К Са-
    довскому. — Д. С.) убедительна; все, что нам известно о его
    характере, позволяет скорее предположить презрение к тай-
    ной заговорщической деятельности и «эзопову языку»72. Еще
    в апреле 1918 года на страницах своего дневника Никольский
    выразил отношение к монархическим заговорам. «…По суще-
    ству, все эти разговоры (о монархическом заговоре. — Д. С.)
    сейчас не политика, не деятельность, а просто беспокойство
    голодающих буржуев, которым есть нечего и которые вообра-
    жают, что нужно только посадить начальство покруче, и ми-

    гом явится и хлеб, и млеко, и мед, и железнодорожное движе-

    ние, и курс рубля, и все прочее, чего нам так долго не видать

    наяву. Нет, голубчики, полно вам на шармачка уходить — вы

    поголодайте, проклятые, поголодайте, лодыри, свиньи, неря-

    хи, дармоеды, поучитесь, подлое племя, стоять на своих но-

    гах и работать, попомните немецкие колотушки!»73 «Тем не

    менее, — отмечает далее Шумихин, — уверенно утверждать непричастность Никольского к антибольшевистскому загово- ру, опираясь только на содержание его писем к Садовскому, равно как и видеть в этих письмах лишь изощренную конспи- рацию, — одинаково некорректно»74.

    Некоторые свидетельства об обстоятельствах расстрела, правда полулегендарного характера, известны нам из дневни- ков З. Н. Гиппиус, которая отмечает, что имущество и библио- теку его конфисковали, а жена его якобы сошла с ума. Поэтесса приводит также следующий, скорее всего не соответствовав- ший действительности, факт: сын Роман, явившийся вскоре после этого трагического события во Всевобуч (всеобщее во- енное обучение), услышал со слов комиссара, что тело Б. В. Ни- кольского после расстрела в Петропавловской крепости было скормлено зверям Зоологического сада. По словам Гиппиус,

    «зверей Зоологического сада, еще не подохших, кормят свежи- ми трупами расстрелянных, благо Петропавловская крепость близко, — это всем известно», хотя родственникам об этом ра- нее не объявляли75.

    Согласно материалам следственного дела Б. В. Николь-

    ского, хранящегося в архиве Управления ФСБ по Санкт- Петербургу и Ленинградской области76, Б. В. Никольский был
    арестован 17 мая 1919 года «в связи с фильтровкой служащих
    и сотрудников Комитета по военным делам» вместе с поддан-
    ной Швейцарии Эмилией Эмильевной Коллен77. Оба до ареста
    проживали в одном доме: Никольский — по адресу: Знамен-
    ская улица, дом 12/28, квартира 21; Колен — по адресу: Зна-
    менская улица, дом 12/28, квартира 3». Э. Э. Коллен с 24 января
    1919 года состояла на службе в Комитете по военным делам
    «в качестве машинистки технического бюро отдела агитации и популяризации идей милиционной системы», Б. В. Николь-

    ский «служил в военно-научной секции Всеобуча в качестве нештатного постоянного сотрудника, принимал участие в за- седаниях коллегии и читал лекции по милиционной системе и вопросам, связанным с ней». Арестованный утверждал, что он

    «оставался на службе по Военному комиссариату единствен-

    но в силу приказов РВС № 260, 833 и др., лишавших его до конца военных действий возможности вернуться к его прямым обязанностям по Воронежскому университету»78. При аресте Э. Э. Коллен чекисты обнаружили и доставили в ЧК «9 штук солдатских простыней», «переписку разного рода» и 200 ру- блей79; при аресте Б. В. Никольского — «переписку, принад- лежавшую гр. Б. В. Никольскому», документы, 55 рублей, нож в чехле, две связки ключей80. Таким образом, как мы видим, во- преки публикации в «Вестнике литературы», никакого оружия, кроме ножа, у арестованного найдено не было. Как говорится в «Заключении по делу…», датированному 28 мая 1919 года,

    «произведенным следствием, допросом арестованного и обы- ском, произведенным у него на квартире, связи с контррево- люционными организациями не установлено». Следовательно, ни в каком заговоре против советской власти Б. В. Никольский не участвовал. Арестованные были помещены на время след- ствия в Дом предварительного заключения81.

    31 мая 1919 года вышло постановление Следственно- го отдела Петроградской губернской ЧК об освобождении Э. Э. Коллен «за недоказанностью обвинения»; дело по обви-

    нению ее было прекращено, а дело по обвинению Б. В. Никольского следствием продолжено82. Через некоторое время,
    12 июня 1919 года, вышло постановление по делу Б. В. Николь-
    ского Петроградской губернской ЧК, гласившее: «Гражданина
    Никольского, как убежденного организатора «Союза русского
    народа», проникшего в военную организацию с целью шпиона-
    жа, — расстрелять (подчеркнуто в тексте документа. — Д. С.);
    дело следствием прекратить и сдать в архив»83. При этом какие
    бы то ни было доказательства якобы имевших место фактов
    шпионажа в следственном деле отсутствуют.

    Также в «Деле» нет и документов, связанных непосред-

    ственно с обстоятельствами расстрела Б. В. Никольского; нам

    не известна даже дата приведения приговора в исполнение.

    Документы о месте захоронения расстрелянного также отсут-

    ствуют. Кроме постановления о расстреле сохранилась еще

    резолюция на «Заключение по делу № 9471 об Эмилии Эмильевне Коллен и о Борисе Владимировиче Никольском». Она датируется 7 июня 1919 года и гласит: «Как убежденного организатора «Союза русского народа», проникшего в военную организацию с целью шпионажа, расстрелять»84. Последний документ дал основание 16 февраля 2002 года зарегистриро- вать смерть Б. В. Никольского в отделе ЗАГС Департамента Санкт-Петербурга85. Как отмечалось выше, сообщение об уже состоявшемся расстреле Никольского было опубликовано в печати 21 июня 1919 года. Таким образом, точная дата его ги- бели нам не известна.

    В июле 2002 года в Военной прокуратуре Северного фло- та, в соответствии с п. «б» ст. 3 Закона РСФСР «О реабилита- ции жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года (с последующими изменениями и дополнениями), следственное дело Б. В. Никольского было «пересмотрено без заявления, в порядке надзора и исполнения вышеназванного Закона» и дру- гих юридических документов. Согласно Заключению о реа- билитации, утвержденному Военным прокурором Северного флота генерал-майором юстиции В. Н. Муловым, «анализ ма- териалов данного дела показал, что достаточных и достовер-

    ных доказательств виновности Никольского в совершении ин-
    криминируемого ему деяния в деле не имеется», не имеется и
    «каких-либо свидетельских показаний или документов, кото-
    рые указывали бы на совершение Никольским государствен-
    ного преступления, а именно шпионажа»86. Б. В. Никольский
    был полностью реабилитирован, и 19 августа 2002 года Воен-
    ной прокуратурой Северного флота была выдана соответству-
    ющая справка87. Правда, в обоих документах явно ошибочно
    указана дата гибели Б. В. Никольского — почему-то (без ссыл-
    ки на источник) 7 июля (а не июня) 1919 года, неверно указан и год его рождения (1869-й, а не 1870-й). Богатая библиотека

    Б. В. Никольского была конфискована, а книги были распре- делены среди крупнейших книгохранилищ Петрограда. Боль- шая часть его библиотеки до сих пор хранится в фондах Рос- сийской Национальной библиотеки (РНБ, Санкт-Петербург)88.

    Изначально в ней хранились, в частности, редкие рукописи
    религиозного и мистического, масонского содержания, отно- сящиеся преимущественно к XV��� веку, собранные, скорее всего, отцом Б. В. Никольского и представляющие несомнен- ный научный интерес89.
    Жизнь Б. В. Никольского оказалась богатой на события. Ему пришлось пережить все: стремительные взлеты в своей карьере и провалы как на литературном поприще, так и на на- учном; возраставшую с каждым днем популярность среди сту- дентов и невообразимую отчужденность в отношениях с кол- легами по университету; относительно благополучные, пусть хотя и более чем скромные, условия существования и крайне тяжелое во всех отношениях положение в голодные годы Граж- данской войны. Но нам, православным людям, при обращении к жизни и трудам Б. В. Никольского необходимо в первую оче- редь понимать следующее: этот человек до конца дней своих был предан православно-монархической идее, в духе которой были воспитаны его предки и он сам, и никогда на протяжении своей жизни он не изменял своим идеалам. Никольский любил свою Родину — Россию и видел свою миссию на Земле в слу- жении Богу, Царю и Отечеству.

    * * *

    Взгляды Б. В. Никольского не менялись на протяжении всей жизни. Их основа — глубокое религиозное чувство и бесконечная преданность своему Отечеству —сформирова- лась еще в детстве. Исключением стало, пожалуй, юношеское увлечение либерализмом, сменившееся вскоре консерватив- ной позицией по многим вопросам. Когда это произошло? Точную дату назвать невозможно, известно лишь, что, по- видимому, к 1894—1896 годам увлечение либерализмом про- шло полностью, о чем свидетельствует ряд важных, на наш взгляд, фактов. В это время Никольский испытывает суще- ственные трудности: неприятности по службе и связанное с этим «ощущение катастрофы». Он уничтожает дневник своей юности. О том, что его подвигло на сей решительный шаг, —
    история умалчивает. Однако резонно предположить, что именно в тот период жизни Никольского окончательно фор- мируется его мировоззрение, его принципиальная позиция по ряду философских и общественно-политических вопро- сов. По крайней мере, к концу 1896 года, когда Никольский начинает вести новый дневник, сохранившийся до наших дней, мировоззрение Никольского полностью и окончатель- но сформировалось. Оно практически не изменилось до по- следних дней его жизни; менялись лишь оценки каких-либо исторических событий, политических деятелей и деятелей науки и культуры, но не более того. В остальном его позиция оставалась твердой и непреклонной.
    Б. В. Никольский всегда оставался православным чело- веком. Как один из идеологов «Русского собрания», он счи- тал, что «Православная Церковь должна сохранить в России господствующее положение», что «ей должна принадлежать свобода самоуправления и жизни», что «голос ее должен быть выслушиваем законодательной властью в важнейших государственных вопросах», что «в основание церковно- го и государственного строительства должно быть положе- но устройство прихода как правоспособной и дееспособной церковно-гражданской общины»90. Подобные мысли не раз встречаются на страницах дневника.
    Приведем, к примеру, его высказывание о церковной службе (май 1898 г.): «И сколько чудного смысла в единообра- зии церковной службы, в ее вечных формах, ежедневно полных новою жизнью! Уж если где поэзия, так это в ней. Разве не вос- хитительно, что никакое великолепие, никакая роскошь храма не смущают, не подавляют человека из простонародья. <…> В церкви есть: и архитектура, и живопись, и музыка, героиче- ская история; священнодействие, поэзия, единство, привет, ла- ска, благословение91. Никольского нельзя причислять к тем лю- дям, которые досконально исполняли все православные обряды: таких людей в те времена (как, впрочем, и сейчас) вообще оста- валось очень мало. В дневнике он нередко допускал различные суждения, которые с точки зрения ортодоксального христиан-
    ства можно было бы назвать еретическими. В своих мемуарах
    Самойлович называл его «убежденным кантианцем»92.
    Уже в 1900 году в дневнике Никольского встречаем пас-
    саж, заключающий в себе ярко выраженную идею антропоцен-
    тризма: «И вот моя философия. В ней я, разум, дух становятся
    космическою силою. Власть дуализма я и мира, остается мир
    и в безднах его бесконечности, одним из космических множи-
    телей, является бесконечность иксов плюс один икс… Иными
    словами, подзаконность, закономерность сознания гласит, что
    мир есть представление, т. е. что я — творец мира. «Космиче-
    ская сила, творящая мир?» — Да, ибо, творя мир, или позна-
    ваемое, она творит и себя, как познаваемое. Бытие мира есть
    бытие нашего я изнутри я; а наше я снаружи есть бытие позна-
    ваемого мира. Вот зерно всего моего мировоззрения»93. Таким
    образом, в философских взглядах Никольского сочетались
    традиционные идеи Православия и идеи, близкие западноев-
    ропейской философской мысли.
    В отличие от многих деятелей Церкви Никольский вы-
    ступал за взаимодействие религиозного учения с научным
    познанием. В апреле 1901 года он записал в своем дневнике:
    «Наше время другое. Церкви теперь предстоит иная пропо-
    ведь. Ее слово звучит теперь не только для детей. Вера может
    не быть наукою; но вера должна быть не слабее науки. Наше
    язычество либо учено, либо полупросвещенно. Поэтому цер-
    ковная проповедь должна быть научна. Богословие должно
    быть не беднее любой науки… Христианство призвано мир
    освящать. Если христианство вселялось в языческие храмы, то
    как не вселиться ему в научные книги... Не бояться надо мир-
    ской силы, а идти в ее стан. Не открещиваться, отплевываться,
    отворачиваться и не слушать, но, напротив, убедиться, что ни-
    какое знание вере не опасно… Я думаю, что Церковь не должна
    бояться языческого сотрудничества»94.
    И в то же время Никольский всегда выступал за приоритет

    традиций и обычаев в жизни православного христианина, под-

    черкивал нравственное значение Православия. В мае 1902 года
    он записал в дневнике: «Какая главная добродетель? Справед-
    ливость. В чем основа религии? В энергии и справедливости. В энергии потому, что она исключает ропот, а не верует только тот, кто ропщет. В справедливости потому, что справедливый в счастии помнит о своем долге, а в несчастии — о своих гре- хах: потому он благодарен и не унывает.<…> В наш век не- верие неизмеримо худший и более сильный и слепой предрас- судок, чем какой угодно религиозный фанатизм»95. «…К вере и религии можно прийти какими угодно путями; но вне Церкви нет спасения. Вся задача в том, чтобы найти возможность мо- литвы. Этот дар утрачен нашею непростотой, а довести утон- ченность мысли до способности к молитве — едва ли не более высокий дар, чем простая молитва»96. (Запись 1903 г. — Д. С.)
    Другой, столь же незыблемый для Б. В. Никольского идеологический постулат —приверженность монархической идее. Из дневника известно, что в 1905 году он читал лекции о понятии Самодержавия, о его истории и необходимости его сохранения. «Моею целью было идейно разъяснить внутрен- ний смысл Самодержавия, его необходимость, а вовсе не его неизбежность… Не быть ему нельзя. Я всегда готов повторить слова Леонтьева: «На что нам Россия не православная и не са- модержавная! Быть или не быть России, быть или не быть Са- модержавию — одно и то же», — замечает автор дневника97. В то время, когда монархия в России уже пала, а у власти ока- зались большевики, Никольский по-прежнему отстаивал мо- нархические идеалы. В письме к Б. А. Садовскому, датирован- ном 28 декабря 1917 года, Никольский писал: «Патриотизм и монархизм одни могут обеспечить России свободу, законность, благоденствие, порядок и действительно демократическое устройство, и только патриоты-монархисты смогут вывести ее из нового лихолетья»98. При этом монархизм Никольского, его трактовка мало чем отличались от аналогичных воззрений ведущих представителей правоконсервативного течения в рус- ской общественно-политической мысли, таких, как И. С. Акса- ков, К. Н. Леонтьев, М. Н. Катков, Л. А. Тихомиров99.
    Воззрения Никольского на природу самодержавной вла-
    сти являются в принципе типичными для правомонархиче-
    ской среды, как и критика «чужеземной династии» и абсолю-
    тизма. Вот точка зрения самого Никольского (апрель 1905 г.):
    «Что общего между западным абсолютизмом, выросшим на
    почве феодально-сословной, и нашим самодержавием, по-
    рожденным высшим напряжением национального демокра-
    тического и религиозного духа? Вас (То есть Императора
    Николая Второго. — Д. С.) никто не выбирал, но в идеальном
    смысле Вашего значения Вы все-таки выборный всей земли
    Русской и даете Самодержавию высшее идейное содержа-
    ние. Вы первая жертва за Россию, Вы первый предстатель за
    свой народ. Этим-то и объясняется особенное отношение к
    Вам народа»100. Итак, Никольский, как и другие мыслители
    правой ориентации, видел в самодержавном монархизме пре-
    жде всего идеал высшего служения Помазанника Божьего —
    Православного Царя своему народу.
    Как правовед Никольский много рассуждал о природе
    государственного права вообще. Еще в январе 1899 года он, на
    наш взгляд, точно уловил разницу между западноевропейским
    и русским представлениями о праве и обнаружил себя сторон-
    ником теории, рассматривающей государственное устройство
    как систему мандатов: «…дело в том, что власть едина и еди-
    нолична. Теория народовластия верна в основе. Источник вла-
    сти — народ. Ему нужен представитель, т. е. неограниченный
    и самодержавный монарх. Но теперешняя теория говорит: ему
    нужны представители (монархический бюрократизм). Я же
    отрицаю и то и другое. Монарх — только представитель на-
    рода; но и только монарх представитель народа. Передоверие
    представительства невозможно. Возможны только мандаты.
    Власть поручается, но не доверяется… И у монарха есть ман-
    дат: царь — мандатарий Божий. Монарх — Помазанник. Таким
    образом, власть мгновенно ограничивается в неограниченной
    монархии… От монарха идет лествица мандатов. У царя ман-
    датарии только министры и губернаторы. У них уже мандата-
    рии — директора и т. п.»101. Таким образом, Никольский резко
    выступал против какого бы то ни было ограничения самодер-
    жавной власти представительными органами власти. Правда,
    следует отметить, что к 1905 году его высказывания по этому вопросу не были столь категоричными. Так, в марте 1905 года в беседе с В. Б. Фредериксом, согласно дневниковой записи, Никольский считал, что: «Самодержавие согласуемо с какими угодно реформами, не только либеральными, но и прямо ра- дикальными. Согласуемо оно, стало быть, и с выборным на- чалом, ибо собрание выборных, по воле Самодержавного Госу- даря созванное, Самодержавию не противоречит, если у Царя находятся честные исполнители его воли...»102
    Никольский, продолжая славянофильскую традицию, в последние годы своей жизни, уже при большевистской вла- сти, пытался осмыслить будущее монархической идеи. Так, он писал в 1918 году Б. А. Садовскому: «Та монархия, к которой мы летим, должна быть цезаризмом, т. е. таким же отрицанием монархической идеи, как революция. До настоящей же монар- хии, неизбежной, благодатной и воскресной, дожить я не на- деюсь. До нее далеко, и путь наш тернист, опасен и мучителен, а наша ночь так темна, что утро мне даже не снится. <…> Чем большевики хуже кадетов, эсеров, октябристов, Штюрмеров и Протопоповых? Ничем. Россиею правит сейчас карающий Бог и беспощадная история, какие бы черви ни заводились в ее зияющих ранах…»103
    Для характеристики политических идеалов Бориса Ни- кольского следует остановиться также более подробно на во- просе о том, что он понимал под термином «правящая эли- та» и какое сословие он рассматривал в качестве правящего. Традиционно считается, что монархисты видели, как это в общем-то и было на деле, в качестве правящего сословия, в качестве своеобразной элиты общества дворянство, то есть в первую очередь — крупных землевладельцев, помещиков. Од- нако Никольский достаточно скептически относится к роли и месту дворянства в организации русского общества. В своем дневнике еще в 1897 году он полемизирует с точкой зрения видного консервативного писателя и публициста, издателя газеты «Гражданин», организатора крупнейшего правоконсер- вативного салона, князя В. П. Мещерского, напечатавшего без
    указания своей фамилии статью в «Московских ведомостях» о роли и месте дворянства. Мещерский считает: «<…> В сущ- ности, наше дворянство было историческим созданием госу- дарственной власти, служебным ее учреждением. <…> Что же мудреного, если и дворянство, внезапно лишенное своих прав и преимуществ, утратило в лице отдельных своих представи- телей ясное сознание своего государственного значения?»104
    На это Никольский возражал так: «…это вздор и ложь. Ведь попытки пошатнуть монархическую власть всегда ис- ходили из дворянской среды… Дворянство — умирающая политическая традиция; духовенство — призвано ему на смену»105. Таким образом, по его мнению, именно духовен- ство должно было бы стать со временем главенствующим сословием в возрождающейся России, ибо, естественно, Ни- кольский, как и другие черносотенцы, критично относился к ситуации в России того времени.
    Почему именно духовенство? Вот как объясняет на стра- ницах своего дневника это положение сам автор: «Жаль его (дворянства. — Д. С.) широкой, просторной жизни, со сто- летними садами, от которых лишь отдельные липы уцелели среди заводов, дач, мелочных лавочек… Жаль его политиче- ски: жаль первобытной нашей крепостной организованности, часто жестокой, но не всегда могучей… Дворянство кончено, и нужно искать нового, не поместного, но близкого народу со- словия. Таково духовенство… Имений нет, господа все выш- ли, но церкви целы и пока остались. Дайте попам средства, уничтожьте сборы за требы да наложите на духовенство по- больше обязанностей, побольше ответственности и повысьте образовательный ценз, а кроме того, сделайте и духовенство повлиятельнее в жизни…»106 И далее опять по поводу отри- цательной роли дворянства: «Все попытки пошатнуть мо- нархическую власть всегда исходили из дворянской среды… Монархизм держится вовсе не дворянством, а народом, кото- рый и теперь ни на йоту не изменил своей монархичности… Монархизм видоизменяется идейно, но укрепляется; дворян- ство — умирающая политическая традиция; духовенство —
    призвано ему на смену»107, — заключает в итоге Никольский. Таким образом, его позиция по данному вопросу близка к по- зиции так называемого народного монархизма, идеи которого разрабатывались частью правых мыслителей, в особенности И. Л. Солоневичем108. Обязанности священника Никольский в этой связи видит прежде всего в осуществлении бесплатного обучения народа, а также представительства своего прихода и судейских функций в качестве мирового судьи109.
    В связи с затронутым вопросом о правящей элите и ее роли следует коснуться и темы, связанной с отношением Ни- кольского к иным сословиям. Разумеется, что, как и другие правые, он отстаивал основы сословного строя110, однако от- ношение к различным группам населения у него существенно отличалось от общепринятых в монархической среде.
    Еще в 1896 году Никольский высказывался по аграрному вопросу так: «Мой идеал России — огромное потребительское общество, в котором народ, т. е. мелкий землевладелец, сидит на земле, исключительно ею владея; правительство же руками преступников производит нужные для народа и себя продукты обрабатывающей промышленности… Если крестьяне с самого начала были наделены недостаточно, то это было гнусно и пло- ды этого — гнусны… Нужно перерешить реформу 61-го года. Отнять землю нельзя, крепостное право создать вновь уже не- возможно, значит, надо отдать всю землю народу. В крайнем случае, по аналогии старой барщины, ввести рабочие повин- ности, вроде повинности воинской, если нельзя будет иначе. Факт тот же: государство должно стать помещиком, соединить в одно целое деревню, город и фабрику»111.
    Таким образом, позиция Никольского по аграрному во- просу несколько отличалась от общепринятой в правомонар- хических кругах. В этой связи достаточно рассмотреть Устав
    «Союза русского народа» (1906 г.), где говорится только лишь о «расширении крестьянского землевладения на началах не- прикосновенности земельной собственности, а также о пере- даче земли малоземельным крестьянам на выгодных для них условиях и по доступным ценам»112. При этом заметим, что,
    как и многие его соратники по черносотенному движению, Никольский выступал за сохранение крестьянской общины113. А какова была позиция по аграрному вопросу самого Госуда- ря? Принимая 18 января 1906 года депутацию крестьян Кар- ской губернии, Царь сказал: «Всякое право собственности неприкосновенно; то, что принадлежит помещику, принад- лежит ему, то, что принадлежит крестьянину, принадлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещика, принадле- жит ему на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам»114.
    В этот же период жизни Никольский изложил свою по- зицию по рабочему вопросу: «Рабочий вопрос, строго говоря, есть вопрос о пролетариате: как заставить повиноваться, рабо- тать и соблюдать законы того, кому нечего терять? Для этого два средства, вернее — одно: устроить так, чтобы у всякого было что-нибудь, чтобы всякий остерегался, как бы не ли- шиться того, что у него есть или что он должен получить. Пер- вое — наделенное землею крестьянство, второе — надеющиеся на пенсию или страховое вознаграждение застрахованные ра- бочие…» Никольский (и здесь его позиция также значительно отличалась от точки зрения, изложенной в программных до- кументах СРН) даже допускал наличие рабочих организаций, правда ввиду большого распространения среди рабочих «ан- тигосударственной пропаганды» и «индивидуального анархи- ческого озорства» считал необходимым «правительственный надзор за этими рабочими организациями»115.
    Судя по дневнику и письмам, интеллигенцию как про- слойку общества с присущими ей либеральными взглядами Никольский глубоко презирал и уж ни в коей мере не при- числял себя к ней. В дневнике часто встречается такое по- нятие, как «так называемая интеллигенция». Приведем здесь одно очень характерное размышление автора дневника об интеллигенции, относящееся к 1898 году и характеризующее, насколько высоко Никольский ставил простой, хоть и мало- грамотный русский народ по сравнению с ничтожной интел- лигенцией: «И любопытно, что всякая «интеллигентщина»

    груба, нахальна и, главное, смущена и стеснена, растерян-

    на именно там, где народ себя чувствует всего более дома.

    «Интеллигент» в церкви совершенно напоминает мне хама,

    попавшего в изящное общество: беспокойная развязность,

    незнанье, куда девать руки, как держать шляпу, смущение

    при каждой мелочи и потому торопливость каждого жеста,

    каждого взгляда — что за пошлое, противное зрелище. И как

    ярко рядом с ним заметно радостное, хотя и глупое и неуче-

    ное, молитвенное усердие простонародья»116.

    В дни студенческих беспорядков 1899 года Никольский

    записал: «…а другое, что здесь ясно, — это инородческий дух

    «интеллигенции», а еще более того — ее инородческий состав.

    Это и давно было, да в глаза не бросалось; а теперь яснее дня»117.

    Профессоров Никольский именует «праздными болтунами»,

    «презренными инфузориями», для которых характерна «холоп-

    ская трусость»118. А вот более позднее высказывание (1905 г.):

    «…точно в церкви: что м<ожет> б<ыть> глупей и беспощаднее

    положения «интеллигента», попавшего в церковь? А «интел-

    лигент»? Стесняется, старается быть развязным, оглядывается

    исподтишка — перекрестится, так некстати; священник возгла-

    сит «Мир всем», а он крестится; начнут читать апостол — он
    увидит, что «батюшка сел», заключит, что прочие, значит, сто-
    ят из неинтеллигентного усердия, и тоже присядет отдохнуть;
    войдет в церковь, оглядывается — «где здесь говеют?». Снова
    добродушный смех, улыбка и кивание головою во время этой
    тирады, как на метко замеченные знакомые мелочи»119. Таким
    образом, Никольский презирал интеллигенцию за трусость,
    продажность, пустозвонство, неспособность приносить суще-
    ственную пользу России и русскому народу. В целом подобное
    отношение к интеллигенции характерно для консервативных
    кругов. Достаточно вспомнить хорошо известное мнение об
    этой социальной прослойке, высказанное на страницах своих
    мемуаров, посвященных, правда, уже более поздним событиям,
    атаманом П. Н. Красновым. Он, в частности, пишет о «трусли-
    вой интеллигенции», сидевшей в годы революционной смуты
    «по подвалам и погребам», трясшейся за свою жизнь120.
    Различие позиций Б. В. Никольского и консерваторов, возможно, объясняется его социальным происхождением (из сельского духовенства), способствовавшим усилению религи- озности и приверженности к простонародью.
    Особая тема, отчетливо обозначенная в дневнике, — это отношение Б. В. Никольского к армии, к правительственному террору, к революционному движению в широком смысле это- го слова, а также его позиция по национальному вопросу.
    На протяжении всей своей жизни он всегда выступал за жесткую дисциплину и порядок в государстве. О роли и зна- чении порядка он неоднократно писал на страницах своего дневника. Так, в январе 1901 года мы встречаем следующее высказывание: «Церковь есть идеал общения в любви и свобо- де. Монархия дает обществу дисциплину, и это — ее высшая благодать. Но дисциплина создает товарищество, единство, религию, философию, идеализм — убив дисциплину, вы убье- те дух: не нагнетаемый, он с высот упадет и распластается в свиной грязи. Смерть монархии — праздник свиных элемен- тов: история и позитивизм, самодовольный и корыстный дух шаек, свиной национализм, личные тщеславия, писаревщина и соловьевщина, жидовщина и пр.»121 Таким образом, в сознании Никольского идея порядка и дисциплины была прочно увяза- на с православно-монархической идеей, что вообще было ха- рактерно для черносотенного движения в целом.
    В феврале 1899 года Никольский, сам уже преподавав- ший к тому времени в университете и явившийся свидетелем студенческих беспорядков, решительно выступил против них. Он пытался выявить причины этих драматических событий и пришел к выводу, что во многом виноваты сами власти, исполь- зовавшие тактику заигрывания с либерально-революционной частью студенчества, тактику подачек, послаблений и снис- хождений122. Вот одно очень характерное для Никольского вы- сказывание: «…ведь я же знаю, что последствия дикого сенти- ментальничанья власти будут так опасны и горьки, что больно и подумать… Все пойдет насмарку, и бессмысленное колебание политики породит только озлобление, которого никогда бы не
    могло возникнуть, если бы не уступка шарлатанскому фарсу, разыгранному праздною городскою сволочью на почве студен- ческих беспорядков. К чему поблажки? Жалкое время»123.
    В 1901 году, под впечатлением проходивших тогда вновь студенческих беспорядков, а также рабочих манифестаций, Никольский пишет в дневнике: «Теперь образуются скопления студентов, фабричных: прекрасно, введите принудительную организацию, введите суровые законы… Необходима строгая дисциплина, строгая организация и строгие законы. Тогда соз- дадутся кадры, создастся строй… Строгая подчиненность, ис- ключительные законы, дробная группировка: вот устройство армии. Таково же должно быть и устройство студентов…»124
    Таким образом, Никольский выступал за введение армейской дисциплины во всех общественных сферах.
    В годы революции 1905—1907 годов он, как уже отмеча- лось, решительно выступил за ее подавление. Выше уже ци- тировались характерные выдержки из его «Всеподданнейшей речи», произнесенной 31 декабря 1905 года. Террор, по мнению Никольского, «средство самое верное и неотложное». «Когда на пять-шесть наших они потеряют 50—60 своих вождей, весь террор как рукою снимет, и надолго», — замечает он в своем письме в Вологду (адресат не указан) в 1906 году125. Годом поз- же Никольский в письме к одному черносотенному деятелю заявил следующее: «Решительные меры хороши только тогда, когда все уверены, что они будут приниматься настойчиво и последовательно. Если же сменять энергичные меры мало- душными уступками, то лучше и не начинать»126. В контексте своих воззрений он оправдывал правительственный террор против зачинщиков революции, однако в случае, если, по мне- нию Никольского, правительство не справляется со своими задачами, можно, по его словам, допустить и черносотенный террор. Вот выдержка из другого письма, относящегося к тому же времени: «Но если на их террор ответить своим террором и за каждого убитого нашего избивать по пять, по десять гла- варей краснотряпичников, они скоро очнутся. Главное то, что ответный террор должен выражаться не открытым погромом

    над ничтожною мелюзгой, а тайным истреблением, и притом заведомых главарей: не местных даже агитаторов, а именно общеизвестных руководителей…»127

    Что же касается национального вопроса, то Никольский, как и многие его соратники по «Русскому собранию» и другим правым организациям, выступал за единую неделимую Рос- сию без каких-либо национальных автономий. В его дневнике имеются некоторые высказывания по польскому, финскому и еврейскому вопросам, которые мы и попытаемся здесь проана- лизировать. Еще в августе 1897 года Никольский высказал свое отношение к идее федерализма: «Поляки, вероятно, мечтают о федеративной России; финляндские лавры не дают им покою. Данилевский мечтал о русской федерации славян; нам прихо- дится бороться с мыслью о федеративной России. Федератив- ная и конституционная монархия — вот на чем, по-видимому, начинают сходиться наши болтуны, хотя мысль о конституции слишком ослабела и дискредитировалась… Государство как союз личностей возможно в небольших военных республиках, но не в империях. Империя должна быть самодержавна и демо- кратична. Я стою за централизацию власти и децентрализацию

    ответственности»128. В марте 1899 года Никольский подробно изучает различные материалы по финляндскому («чухонско- му») вопросу и, называя финнов «глупым и злым народом»129, не находит никаких доводов в пользу сепаратистского движе- ния в Финляндии, хотя и отмечает, с другой стороны, «неснос- ность» нахальства «чухноедов»130.
    Отношение Б. В. Никольского к евреям — тема для осо- бого разговора. В литературе утвердилось мнение о ярко вы- раженном его антисемитизме, патологическом неприятии ев- реев131. Данное наблюдение делается, как правило, на основе как дневниковых записей, так и публичных выступлений их автора, а также главным образом благодаря отношению Ни- кольского к делу Бейлиса, когда он полностью поддержал сто- рону обвинения. Действительно, как дневниковые записи, так и публичные выступления пестрят уничижительными харак- теристиками евреев, а также утверждениями о наличии рево-

    люционного «жидомасонского заговора»132. Безусловно, Ни- кольский, как уже и отмечалось, обладал некоторым чувством презрения к инородцам вообще: «Русские соки отвлекаются к делу, к работе, бродят лишь неприспособимые элементы, вроде поляков, жидов, армяшек, латышей и пр. сволочи»133. Приехав на отдых в Сестрорецк в 1901 году, он с явным раз- дражением отмечает тот факт, что на курорте «комаров почти нет», а «жидов — несметное количество», хотя «особенно на- зойливых и наглых» автор дневника пока не видит134. Однако думается, что при оценке подобных высказываний нельзя не учитывать следующие моменты:

    1. В дореволюционной России слово «жид» (то же, что и

    «еврей») являлось общеупотребительным и не имело уничи-

    жительного и пренебрежительного оттенка. Достаточно вспом-

    нить произведения русских классиков, таких, как Н. В. Гоголь,

    И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский, и многих других, часто ис--

    пользовавших данное слово в своих литературных произведе-

    ниях. Как известно, само оно пришло к нам из польского языка

    и означает «иудей», то есть не национальную, а религиозную

    принадлежность определенных людей.

    2. Следует учитывать, что подобные высказывания, ха-
    рактеризующие оскорбительным образом евреев, писались
    автором, как правило, в моменты сильного психологического
    раздражения и являют собой лишь всплеск эмоций без каких-
    либо практических последствий. В доказательство этого поло-
    жения приведем выдержку из того же дневника, датируемую
    сентябрем 1917 года: «В Киеве и Одессе бьют жидов. Этого
    только не хватало!»135 Через несколько дней в письме к С. И. Со-
    болевскому Никольский развивает свою мысль: «Жидов гро-
    мят везде, и это худой признак. Они могут отвлечь народную
    злобу от главного»136. «Главное» же, по его мнению, опасность
    голода, разрухи, анархии и т. д. Вряд ли Никольского можно
    причислить к категории «погромщиков».
    Известный политический деятель В. В. Шульгин в книге
    о причинах и сущности антисемитизма выделил три основных
    типа этого явления: «1. Антисемитизм расовый или инстинк-
    тивный; 2. Антисемитизм политический или рационалисти- ческий; 3. Антисемитизм мистический — в порядке «сверх- чувственном», «трансцендентальном», «интуитивном» и так далее»137. Какой из этих типов антисемитизма преобладал в мировоззрении Никольского? Думается, что все же второй. Он обладал некоторым чувством презрения к «пархатым жидам», однако все же на первое место в оценке тех или иных деятелей- евреев он выдвигал их мировоззренческие установки и поли- тические пристрастия. Ни одна нация не дала столь большое количество революционно настроенных элементов, как еврей- ская. По еврейскому вопросу существует достаточно обширная литература138. В частности, в статье автора еврейского проис- хождения О. Будницкого, опубликованной в сборнике «Евреи и русская революция. Материалы и исследования», приводятся следующие факты. В 1903 году в беседе с Теодором Герцлем председатель Комитета министров С. Ю. Витте указывал ему на то, что евреи составляют около половины численности ре- волюционных партий, хотя их всего 6 млн. в 136-миллионном населении России139. По данным, которые приводит амери- канский историк Норман Неймарк, в начале ХХ века среди лиц, арестованных за политические преступления, евреи со- ставляли около 30%. Около 15% членов партии социалистов- революционеров были евреями, а некоторые «максималистские и анархистские террористические группы почти полностью были еврейскими»140. На V съезде РСДРП (Лондон, 1907 г.) око-- ло трети делегатов были евреями141. В составе ВЦИК первых пяти созывов, как правило, около 20% депутатов было еврея- ми (наибольшая цифра — 22% — среди членов ВЦИК 1-го со- зыва (июнь 1917 г.), наименьшая — около 17% — 3-го (январь
    1918 г.)142. Учитывая вышесказанное, следует отметить, что в сознании русского обывателя — от люмпена до интеллиген- та — роль евреев в русской революции представлялась еще большей, чем была на самом деле143.
    Никольский, как и большинство представителей правого политического спектра, понятие «еврейство» ассоциировал с понятием «революционная сила», ярым противником которой,
    как монархист, он, естественно, являлся. В дневнике встре- чаются грубые характеристики Никольского лиц еврейской национальности (или тех, кого Никольский считал евреями), такие, как: «жид «по-польски», «не то жид, не то армяшка», и т. д.144. В конце 1899 года, став приват-доцентом универси- тета, Никольский отмечает, что ряд профессоров являются
    «жидами»145. В начале 1900 года Никольский на страницах дневника делится своими впечатлениями о национальном со- ставе студентов университета: «Из худых (ответов. — Д. С.) самые скверные — жиды и поляки. Тут и наглость, и неува- жение, и нравственная дрянность»146. 1 октября 1901 года в дневнике записано: «Приходил жид Рафаилович. Стихи — г… Мертвый язык, жидовская безвкусица и душа с дуплом вместо совести»147. Однако высказывания в адрес евреев в дневниках и письмах Никольского не всегда являются отрицательными. К примеру, он в целом положительно оценивал известного историка Е. В. Тарле, с которым ему приходилось общаться. В январе 1918 года Никольский пишет следующее: «Я посте- пенно его (Тарле. — Д. С.) начинаю прямо любить. Это огра- ниченный, легкомысленный, недостоверный ученый, но не лишенный ни ума, ни способностей, и по душе — добрый и хороший человек. Жид, конечно, — но уж этого ничем не по- правишь… А в душе у него много и не жидовского148. Надо учитывать и тот факт, что автор дневника дает подчас гораздо более грубые характеристики даже своих единомышленников (например, Дубровина), не говоря уж об оппонентах (больше всего здесь, пожалуй, досталось Л. Н. Толстому).
    Несмотря на то, что Никольский подчас высказывал в адрес евреев резкие и грубые суждения, его позиция по еврей- скому вопросу была в целом далека от крайних, изощренных,
    «пещерных», «зоологических» форм, характерных прежде все- го для лидеров германского национал-социализма. Взгляды Б. В. Никольского относительно евреев, подобно другим рус- ским правым, были обусловлены в основном политическими, в меньшей степени экономическими и религиозными причина- ми, но никак не расовыми.

    В начале ХХ века в русском обществе велась острая дис- куссия о роли и месте России в мире. Судя по дневниковым за- писям, Никольский в целом относился отрицательно к прояв- лениям национализма с русской стороны. То, что он понимал под термином «национализм», он считал «домыслом». «Я на- ционален, но не националистичен», — заявлял Никольский. И далее: «Национализм — дело умирающей нации; это агония, а не жизнь. Будь велик — и прославится твой народ; будьте великим народом — и растворятся в нем все национальности; но, растворив массу национальностей, все-таки не станете ве- ликим народом. Мы должны быть не националистичны, ибо своим национализмом фактически оправдываем инородче- ский национализм. Мы должны быть национальны и потому прежде всего антинационалистичны. Мы должны стереть с лица земли все ноющие в нашем мировом просторе национа- лизмы. Если я заодно с нашими националистами, то только потому, что в их среде кристаллизуется наша сознательная на- циональность или, лучше, сознательность нашей националь- ности. А то борьба с инородческими национализмами создает у нас свой, совершенно величию нашему неприличный, на инородческий лад, национализм… Quod licet bovi, non licet Jovi149. В последних словах перевернутой наоборот знамени- той латинской поговорки заключена вся суть представления Никольского о миссии Русского народа, который он считал великим со всеми вытекающими отсюда последствиями. По его мнению, историческая роль русских как раз заключается в ликвидации всевозможных сепаратистских и националисти- ческих тенденций. Тогда же, в апреле 1904 года, Никольский продолжал развивать мысль о миссии России: «…политика ис- тинная возможна только при мысли о мировом призвании сво- его Отечества. Таким мировым призванием России я считаю осуществление мысли о федеральном человечестве. Доныне все державы стремились к единому человечеству и потому ис- кали гегемонии или владычества над миром. Я полагаю, что это дикое воззрение (хоть оно еще и царствует в мире) отжило свой век. Идея федерального человечества — идея славяно-

    фильская, и особенно Данилевского. Она стихийна и бессозна- тельна, но глубоко национальна. Из нее вся наша «бескорыст- ная» политика.<…> Наша история завоевательна: мы ищем границ. Наша политика бескорыстна: мы ничего не ищем за границами... Мы призваны быть «третьими», вносящими рав- новесие. Мы те третьи, без помощи которых праву не сладить с силою»150. Таким образом, Никольский в своих представ- лениях об исторической миссии русского народа продолжал славянофильскую традицию и являлся одним из разработчи- ков так называемой русской идеи, идеи «всемирной отзывчи- вости» (по выражению Ф. М. Достоевского) русского народа, создателями которой были многие мыслители, среди которых Ф. М. Достоевский, В. С. Соловьев, В. В. Розанов, С. Н. Булга- ков, П. А. Флоренский и др. По словам русского исследователя А. В. Гулыги, «русская идея — это предчувствие общей беды и мысль о всеобщем спасении… Русская идея имела целью объединить человечество в высокую общность, преобразовать в фактор космического развития151. В качестве сравнения по- зиции Никольского и других мыслителей, правых по своим убеждениям, приведу всего лишь два характерных высказы- вания некоторых основоположников русской идеи.

    Так, Ф. М. Достоевский писал: «Русская душа… гений народа русского, может быть, наиболее способны из всех на- родов вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждеб- ное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия»152.
    У И. Л. Солоневича мы находим такое высказывание:
    «Русская национальная идея всегда перерастала племен-
    ные рамки и становилась сверхнациональной идеей, как
    русская государственность всегда была сверхнациональной
    государственностью»153.
    Из позиции Никольского по вопросу о роли России в со-
    временном мире выросли его суждения, относящиеся к внеш-
    ней политике. Считая Россию великой державой, он в своем
    дневнике позволял себе резкие суждения по отношению к
    государствам — соперникам нашей страны на мировой поли- тической арене, таким, как США, Великобритания, Германия, Япония. Его позиция — принципиально антизападническая. Подобно славянофилам, он видел прежде всего пороки запад- ной цивилизации и выступал за противостояние Западу в ду- ховном плане. Его отношение к западноевропейской цивилиза- ции выражено в одной из дневниковых записей, посвященной отношению к татаро-монгольскому нашествию и датирован- ной августом 1897 года: «Не Европу мы спасли (от татаро- монгольского нашествия. — Д. С.), а себя спасли от Европы благодаря татарам — вечное им за то спасибо. Александр-то Невский тузил рыцарей, а не татар»154. В словах Никольского звучат мысли, сходные с позднейшим историософским на- правлением — евразийством, в частности с идеями такого ис- следователя ХХ века, как Л. Н. Гумилев155.
    А вот еще характерное высказывание Никольского, по своей резкой антизападной позиции близкое к последующим воззрениям евразийцев. Оно относится к июню 1900 года, ко времени, когда русские войска совместно с войсками шести го- сударств Европы и Японии подавляли восстание «боксеров» в Китае. «<…>Все мое сочувствие на их (китайцев. — Д. С.) стороне и что мы попались, как цапля с воробьями. Стыд, стыд, вечный нам стыд и срам. И эта необходимость губить все доверие к нам Китая, вести борьбу заодно с разбойниками против ограбленных — ужасно. Помоги, Боже! Только бы нам уйти оттуда… Наш долг быть заодно с Китаем против гнусной Европы; а мы! Стыдно и больно. Стыдно, больно и скверно.
    <…> Китай наш естественный союзник против Европы. Мы должны быть со всеми, кто против Европы…»156.
    В качестве сравнения приведем точку зрения Н. С. Тру- бецкого, представителя евразийского направления, издавше- го в Софии в 1920 году свою книгу «Европа и человечество», в которой, среди всего прочего, он отметил «внутренне присущую романо-германской культуре агрессивность, на- шедшую оформление в идеологии европоцентризма»157. По мнению мыслителя, «европейская цивилизация не есть об-
    щечеловеческая культура, а лишь культура определенной этнографической особи, романогерманцев, для которой она и является обязательной»158.
    Еще в то время, когда Северо-Американские Соеди- ненные Штаты только вступали на путь своего будущего мирового могущества, Никольский одним из первых смог предвидеть ту отрицательную роль, которую это государ- ство сыграет во второй половине ХХ — начале XXI века на пути установления своей гегемонии в мире. Летом 1898 года он записал в своем дневнике: «Америка — вот откуда быть антихристу. Там — обнаженная Европа, обнаженная, раз- нузданная и жирная. Волчья республика. Нечто вроде перво- бытного Рима… Какой-то гнилорожденный сброд, вековая блевотина Европы…»159 В августе того же года на страницах своего дневника Никольский замечает: «Одна из глупейших нелепостей нашей политики — наша «дружба» с Америкой… Наш флот… должен быть рассчитан на войну с Америкой… Теперь события и разыгравшиеся американские аппетиты должны всем раскрыть глаза. Еще с Америкою нам придется посчитаться, помяните мое слово. Мерзка Европа для русско- го человека, но Америка — отброс Европы. Попустительство американским захватам мерзко русским людям…»160 Слова Никольского оказались пророческими. Кроме того, он совер- шенно верно уловил разительную противоположность в пси- хологии русского и американского народов.
    В своих геополитических представлениях Никольский являлся сторонником многополюсного мира, в котором осу- ществлен раздел сфер влияния между великими державами. В апреле 1904 года он записал в дневнике следующее: «Аме- рика идет на Запад; мы должны ее повернуть на Юг. Япония наш естественный союзник против Англии и Америки: пусть берет Филиппины, Австралию, Полинезию. Пусть Штаты берут Южную Америку… Пора, пора не только нам самим сознать, но и другим внушить, что мы — сверхевропейская держава, что мы не чужие ни во всеевропейском, ни во всеа- зиатском союзе»161.
    И вот еще более характерная выдержка из дневника, сделанная через два месяца после предыдущей, то есть в июне 1904 года: «…Турции от нас не уйти, как Персии. Греция нам не нужна. Не нужны и балканские братушки, ешь их немцы. Нам нужны только берега Черного и Мраморного морей и проливы… Итак, я полагаю, что нам останется Азия до Гималаев и Великой стены; японцам остается Австралия с островами. Европе Африка. Америка для американцев. Это будет первый великий раздел мира. И тогда, пожалуй, мир будет обеспечен очень надолго… Если же вы меня спросите, зачем все это? Я отвечу: для вселенского мира и спокойно- го просвещения человечества. Пока сохраняется теперешний порядок мира, никому нет покоя. Всё враждует, соперничает, интригует и злобствует. Людям некогда стать людьми. А как им еще до этого далеко!»162
    Сразу после начала Первой мировой войны Б. В. Никольский занял ярко выраженную патриотическую и, если можно так выразиться, шовинистическую позицию: «Не могу принудить себя усомниться в нашем успехе. Что бы ни было, наша должна взять. Или нет ни Бога, ни истории… В мои студенческие годы у меня висела карта Европы, где наша западная граница шла по Эльбе. Теперь я соглашусь даже на Одер. Наконец, если мы проведем ее по Висле, так и то я согласен стерпеть. Но не меньше… Но, ликвидировав Германию, мы должны прежде всего создать могучий боевой флот, и в том числе на Тихом океане; мы должны получить Персию…»163 Более того, Никольский, как и многие русские, в начале войны не сомневался в победе над немцами: «Го- генцоллерны кончились, это ясно, их порешат свои же»164. Однако прошли месяцы, и, естественно, его настроения сме- нились на тревожные. Никольский осознал тот факт, что, сталкиваемые мировыми силами зла, великие народы, рус- ский и немецкий, фактически занимаются взаимоистребле- нием друг друга.
    Итак, мы вкратце рассмотрели взгляды Б. В. Никольско-
    го по важнейшим философским и общественно-политическим
    вопросам. В целом его позиция не выходит за рамки общей концепции представителей православного, консервативного лагеря, хотя, как мы видели, по отдельным вопросам, таким, как аграрный, рабочий и т. д., он допускал некоторые отсту- пления влево. К тому же следует учитывать тот факт, что с прошествием времени отдельные положения мировоззренче- ской системы Никольского претерпевали существенные изме- нения. Проследить эти изменения — вопрос очень сложный, и в настоящей публикации мы лишь наметили некоторые пути для его дальнейшего решения.

    * * *

    В издании сочинений Б. В. Никольского, которое осу- ществляется в таком масштабе впервые с 1917 года, представ- лены его наиболее характерные работы. Они представляют интерес прежде всего для характеристики правоконсерватив- ного мировоззрения Б. В. Никольского, а также при изучении истории черносотенного движения начала ХХ века, видным участником которого являлся Никольский. Многие его идеи и мысли остаются актуальными и по сей день. Рассуждения Б. В. Никольского о Самодержавной монархии как идеальной форме правления для России, о Православии и его месте в жиз- ни России, о внутренней и внешней политике России, по наци- ональному вопросу и т. д. , вне всякого сомнения, заинтересует современного читателя.
    Особое место среди представленных материалов (в том числе и по объему) занимают выдержки из дневника Б. В. Никольского, который он вел в период с 1896 по 1918 год, харак- теризующие, прежде всего, его консервативное мировоззре- ние, а также содержащие множество исторических фактов, связанных с историей Черной сотни. Оригинал дневника в настоящее время хранится в Российском Государственном Историческом архиве (РГИА), однако в ближайшее время предполагается его полное научное издание совместно с Рос- сийской Национальной библиотекой.

    Значительный интерес представляют избранные стихот- ворения Б. В. Никольского — как никогда прежде не публи- ковавшиеся (из фондов РГИА и РНБ), так и содержащиеся в его «Сборнике стихотворений» (СПб., 1899). В них говорится о Православии, о Царской власти и т. д. Особый интерес пред- ставляет хранящаяся в фондах РНБ и никогда прежде не пу- бликовавшаяся тетрадь с отпечатанными на пишущей машин- ке стихотворениями Б. В. Никольского за период 1917 — 1918 годов, ярко характеризующими его тогдашние философские и политические взгляды.

    «Всеподданнейшая речь профессора Б. В. Никольского, произнесенная им в Высочайшем присутствии при приеме де- путации «Русского собрания» 31 декабря 1905 года», впервые опубликованная в 1906 году, вне всякого сомнения, — один из лучших образцов выражения верноподданнических чувств представителями правых. Брошюра Никольского «Кощун- ственная охота католиков на лисиц в Православном храме» представляет собой одно из ярких свидетельств издевательств поляков-католиков над религиозными чувствами русского православного населения Западного края. В этой же связи не-

    сомненный интерес у читателя вызовет и переписка Б. В. Ни- кольского с архимандритом Алексием (Симанским, будущим Патриархом Алексием I, в то время — руководителем Тульского отдела «Союза русского народа») по поводу факта кощунствен- ной охоты. Статья Б. В. Никольского «Войны России» включает в себя подробный анализ многочисленных войн, которые вела Россия на протяжении своей многовековой истории.
    Работы Б. В. Никольского «К характеристике К. Н. Леон- тьева» (1911 г.) и «Литературная деятельность К. П. Победо- носцева» (1896 г.) являются лучшими образцами критических статей автора и характеризуют идеи и взгляды крупнейших столпов русского консерватизма. Статья Б. В. Никольского
    «Его Высочество князь Олег Константинович» посвящена па- мяти павшего смертью храбрых в самом начале Первой миро- вой войны молодого князя Императорской крови, учителем которого некоторое время являлся Никольский.

    Отрывки из выступлений Б. В. Никольского на Третьем Всероссийском съезде русских людей в Киеве (1906 г.) по об- суждению избирательного закона, «Особое мнение» члена Училищной комиссии Санкт-Петербурга Б. В. Никольского по вопросу об увековечении памяти графа Л. Н. Толстого, отрывки из переписки Б. В. Никольского с епископом Волынским Ан- тонием (Храповицким) (1905 г.), статья «Кощунственная охота католиков на лисиц в Православном храме» и переписка архи- мандрита Антония с Б. В. Никольским по поводу судебного дела о кощунственной охоте католиков на лисиц в православном храме, отрывки из писем Б. В. Никольского А. С. Вязигину, Б. А. Садовскому, Иркутскому отделу «Русского собрания», а также характерные выдержки из Приветственного адреса Со- вета «Русского собрания» генералу Е. В. Богдановичу по слу- чаю 60-летия его служебной деятельности, также составленно- го Б. В. Никольским, характеризуют автора как убежденного монархиста и консерватора.

    Работа Б. В. Никольского «Николай Николаевич Страхов. Историко-биографический очерк» представляет собой одно из лучших произведений, посвященных жизни и творчеству заме-

    чательного русского философа и публициста Н. Н. Страхова, в свою очередь, оказавшего сильное влияние на мировоззрение молодого Никольского.
    Брошюра «Околдованный талант» — это литературно- критический разбор стихотворений одного из талантли- вых поэтов «Серебряного века» А. А. Кондратьева. Здесь Б. В. Никольский подвергает резкой критике прежде всего антихристианскую сущность мировоззрения поэта, при- знавая, однако, художественные достоинства произведений А. А. Кондратьева.
    Работа «Опыт эдикта чести» являет нам пример одно- го из ярких и доступных простому читателю произведений Б. В. Никольского, которое непосредственно связано с основ- ным родом занятий ученого и общественного деятеля — с юриспруденцией. Автор представляет разработанную им концепцию функционирования третейского суда — «суда
    чести», основная идея которого зиждется «на почве чести», то есть личного человеческого достоинства.
    «Суд над Пушкиным» Б. В. Никольского — наиболее из- вестное критическое произведение автора как пушкиниста. В этой работе Никольский дает твердый духовный отпор «за- писному клеветнику России» и по совместительству клевет- нику Пушкина — известному философу В. С. Соловьеву, ко- торый, по мнению автора «Суда над Пушкиным», осмелился одним махом опорочить и творчество, и личность великого русского поэта.
    Значительная часть указанных материалов или вообще никогда не публиковалась, или выходила в свет лишь в период до 1917 года, оставаясь до сих пор совершенно не известной широкому читателю.

    Дмитрий Стогов

    ИЗ ДНЕВНИКА

    30 марта 1897 года. (О дворянстве. — Д. С.) Жаль его (дворянства) широкой, просторной жизни, со столетними садами, от которых лишь отдельные липы уцелели среди за- водов, дач, мелочных лавочек <...> и жидов-дачников. Жаль его политически: жаль первобытной нашей крепостной ор- ганизованности, часто жестокой, но не всегда могучей. Был лес, остались дрова, да и те в Сибирь сплывают. Но, жалея дворянство, я не могу его спасать. Дворянство кончено, и нужно искать нового, не поместного, но близкого народу сословия. Таково — духовенство. Оно одно способно заме- нить России и Царю дворянство при правильной постановке его быта. Имений нет, господа все вышли, но церкви целы и пока остались. Дайте попам средства, уничтожьте сборы за требы да наложите на духовенство побольше обязанностей, побольше ответственности и повысьте образовательный ценз, а кроме того, сделайте и духовенство повлиятельнее в жизни. Чем поп не сенатор? Больше многих генералов. От- чего нет попов в Гос. Совете? Отчего ученому духовенству затруднены университетские кафедры? Отчего не поощряет- ся занятие юридическими науками, историей, филологией, математикой, естествознанием в черном духовенстве? Отче- го нет богословских факультетов или хоть курсов на наших университетах?.. <...>

    Все попытки пошатнуть монархическую власть всегда (здесь и далее подчеркнуто Б. В. Никольским. — Д. С.) исходи- ли из дворянской среды. <...> Монархизм держится вовсе не

    дворянством, а народом, который и теперь ни на йоту не из-

    менил своей монархичности.

    Ведь попытки пошатнуть монархическую власть всегда

    исходили из дворянской среды: нигилизм был антимонархи-

    чен лишь между прочим, по необходимости считаться с тол-

    пою; он был атеистичен и антимонархичен потому, что про-

    тив него прежде всего выдвигали Царя и Бога; но и Царь, и

    Бог, в сущности, были почти безразличными пустяками для

    нигилизма; он шел на другое, к анархизму или социализму;

    но им пользовались, преуспевая на чужой счет, именно «бла-

    городные» конституционалисты… Монархизм держится во-

    все не дворянством, а народом, который и теперь ни на йоту

    не изменил своей монархичности… Новая монархичность

    держится не присягой, то есть честно, — этим редким даром

    (не смею назвать добродетелью: добродетель доступна каж-

    дому) — и не любовью, которой так легко превратиться в дру-

    гие чувства, но на не зависящим от всего личного сознании.

    И эта монархичность — сильнее прежней. Ту — можно было

    смутить; эту — немыслимо. Я имею смелость думать, что моя

    монархичность надежнее монархичности Мещерского.2 <...>

    Монархизм видоизменяется идейно, но укрепляется; дворян-
    ство — умирающая политическая традиция; духовенство —
    призвано ему на смену. <…> Существует два поместных
    экономических класса: помещики (то есть крупные землевла-
    дельцы) — промышленники, и крестьяне — производители.
    Помещики не составляют сословие, дворянство не составляет
    экономического класса.
    Дворянин — не значит монархист и обратно. Л. Толстой,
    Кропоткин, Бакунин, Огарев, Чаадаев, Салтыков — неужели
    это монархисты? <...> Новое назначение духовенства, разуме-
    ется, требует больших реформ и внимательного обсуждения.
    Прежде всего, каковы могут быть обязанности священника?
    Прежде всего, бесплатного учителя. Всякий поп должен учить
    детей, под строжайшим надзором посторонних чиновников
    (инспекторов) и с величайшей ответственностью. Поэтому вся
    школа должна стать церковью приходскою. Во-вторых, поп

    должен быть представителем своего прихода. Он глава и пер- вое лицо прихода, как в старину барин. В-третьих, поп-судья: вот вам идеал мирового судьи. И опять-таки, все это должно быть бесплатно, то есть обеспечиваться общим содержанием попа. Он будет не полицейский, не судебный чин, а именно глава прихода. И не говорите, что времени не хватит: хватит, поверьте; а где не хватит, увеличьте число приходов; но и без того приходов много. Спрашивается, за то, не повредит ли это церковным обязанностям духовенства? Опять-таки — не думаю. Треб не так уж много. <...> Какая-нибудь редкостная наследница желает сорок дней подряд служить заупокойные обедни. По-моему, это безобразие, это в том же роде безобра- зие, как сбор грошей во время херувимской, как торговля про- свирами, свечами в храме. Пусть просвирки пекутся и прода- ются кем угодно и где угодно, так же и свечи; пусть остаются нищие (черт бы их драл), кружки, пожертвования на храмы, на монастыри, если угодно; но чтобы не было мелочной торговли благодатью, чтобы не звякали пятаки во время богослужения, чтобы рука, раздающая благословение, не собирала полтин- ники. Затем, предоставьте льготы (увеличение содержания и т. п.) духовным, способным (выдержавшим особые для того эк- замены) к медицинской, хотя бы элементарной, и юридической практике. <...> Запретите, под страшной ответственностью, ка- кие бы то ни было сборы. <...>

    15 мая 1897 года. Дворянство, как дворянство, есть груп- па промышленных землевладельцев. Назвать этот вид про- мышленной деятельности «службой» и чуть ли не подвигом можно только с бессовестной точки зрения. Вообще, аграрный вопрос у нас должен кончиться революцией, всего лучше — сверху. При всем беспристрастии моем я твердо убежден, что землю должно вернуть народу, но вернуть из рук и по усмо- трению правительства. Как ни вертись, а с крупным землев- ладением, то есть промышленным, не может быть ни мира, ни перемирия. Земля не для промышленников, а промышленники для земли. <...> И я не могу изменить своему идеалу — само- державная, православная, простонародная Россия. Россия с

    ответственным единоличным чиновничеством, крепким духо- венством, незыблемым самодержавием, земельным крестьян- ством, приходскою школой, политическими (то есть образую- щими граждан обучением правам и порядкам) гимназиями и университетами, вольными академиями с энциклопедически- ми коллегиями, с наукой и искусством по призванию (то есть без авторского права), с превращением тюрем в фабрики и во- обще государственные промышленные заведения с границами от устьев Эльбы до устьев Амура <...> с экономическим обо- ротом на потребительно-взимаемых началах — вот это идеал, для которого стоит поработать. <...> У республики одно буду- щее: хронические смуты звереющей и нищающей черни.

    Земство было придумано для дворянства, вернее, для правительства, не знавшего, как ему организовать миллионы новорожденных граждан. Получилось «переложение» обя- занностей власти на население, то есть самоуправленные, как политические testimonium paupertati3 государственной вла- сти, каким оно всегда и везде является. Дворянство увиль- нуло от обязанностей, нахлынули все «просветители» и пр., живущие за счет земства. Беда и дело слились в один хаос, в

    который влилась и жидкая, но зловонная струя нигилизма. Теперь эта струя растворилась, но <...> пахнет, сильно пахнет это почтенное земство.
    А кто теперь хорошо говорит по-русски? Не знаю, не до- водилось слышать. И потому моих детей я как можно дальше не буду учить языкам, но по-русски буду учить, буду упорно следить за правильностью их речи и выговора, буду учить их рассказывать, преследовать неточные и неправильные выраже- ния. <...> Мысль человека не может принадлежать нескольким языкам. Более того, она должна быть его девственною жрицею.
    <...> Черт с ними, с чужими языками, лишь бы знать свой род- ной. Тургенев и ему подобные толкуют о «любви» к нему: это пошлый вздор. Могу ли я любить свое дыхание, свое пищева- рение, свое сознание, свое кровообращение? А могу ли я жить без них?.. Пусть он (язык. — Д. С.) будет живым дыханием, пи- щеварением и сознанием нашей мысли.
    5 августа 1897 года. Мой идеал России — огромное по- требительское общество, в котором народ, то есть мелкий землевладелец, сидит на земле, исключительно ею владея; правительство же руками преступников производит нужные для народа и себя продукты обрабатывающей промышлен- ности. Производство рассчитано на внутренний спрос и им обусловлено. Идеал отдаленный, но осуществимый. А то, что пишут «Московские ведомости», — гадость. Если кре- стьяне с самого начала были наделены недостаточно, то это было гнусно, и плоды этого — гнусны. Нужно перерешить реформу 61-го года.4 Отнять землю нельзя, крепостное право создать вновь уже невозможно; значит, надо отдать всю зем- лю народу. В крайнем случае, по аналогии старой барщины, ввести рабочие повинности, вроде повинности воинской, если нельзя будет иначе. Факт тот же: государство должно стать помещиком, соединить в одно целое деревню, город и фабрику.<...>
    6 августа 1897 года. Мы распущенны и разнузданны. Нам необходима строгая, мужественная дисциплина; нам не- обходим отрезвляющий риск со всех сторон. Пока мы распу- скаемся, мы идем к упадку; и этого не должно быть.
    7 августа 1897 года. (Б. В. Никольский ожидает ста- тьи известного русского публициста правого направления М. Н. Каткова. — Д. С.) Одно, в чем я заранее уверен, — это что я в них найду сильную индивидуальность, самобытный и цельный ум.
    10 августа 1897 года. Наша земля строилась на крепост- ном праве — и не знала феодализма. <...> Наши законы полны заимствований, но не рецепированы in complexu5. Наша земля вела непрерывные войны — и не ими покупала свое величие. Наша церковь постигнута бедствием раскола — и соблюла не- прикосновенно строение времен апостольских. Не богатством, не удобствами жизни, не земными и тленными успехами крас- но наше прошлое: из него вырастает величавая громада нашей единодержавной государственности, нашей не изменявшей Православию церкви, нашего народного единства, смиренно

    сияющего не пышностью, но подвигами родового служения Отечеству и самоотверженного подвижничества. <...> И толь- ко прикладные выводы, знания жадно мы заимствуем со всех сторон света ради лучшего устроения жизни народной. Оттого и немного имен произносим мы в пантеон науки; еще мы в дол- гу перед человечеством.

    21 августа 1897 года. Поляки, вероятно, мечтают о фе- деративной России; финляндские лавры не дают им покою. Данилевский6 мечтал о русской федерации славян; нам прихо- дится бороться с мыслью о федеративной России. Федератив- ная и конституционная монархия — вот на чем, по-видимому, начинают сходиться наши болтуны, хотя мысль о конституции слишком ослабела и дискредитировалась. Поэтому они к кон- ституции думают идти через федерацию и «местные нужды», благо на их эту приманку люди отзывчивее. Но я не думаю, чтобы это могло удаться. Самодержавие слишком укрепилось фактически, хотя и не в сознании.

    Уничтожение дворянства в России есть страшное усиле- ние самодержавия; мещанства у нас нет, оно у нас пролетариат; наше мещанство — чиновничество. Купцы наши в политику

    не лезут. <...> Государство как союз личностей возможно в не- больших военных республиках, но не в империях. Империя должна быть самодержавна и демократична. Я стою за центра- лизацию власти и децентрализацию ответственности.
    13 апреля 1898 года. Неужели же никогда наш народ не станет культурнее? А ведь так, в сущности, просто создать дисциплину и страх перед ответственностью — тот спаситель- ный страх, без которого никогда не подтянется нравственно человек толпы. И еще все время вокруг зудит гнилая тряси- на политиканствующих полупросвещенных просветителей, окончательно растлевающих народ, окончательно упрочиваю- щих его духовное невежество несчастною грамотностью, «са- моуправлением» и пр.

    17 мая 1898 года. Нехорошо и то, что «интеллигентщи-

    на» уж тут как тут с «народными развлечениями». (Театры,
    «волшебные фонари» и т. д. — Д. С.) Только бы народ из ка-
    бака в церковь не попал. <...> И сколько чудного смысла в единообразии церковной службы, в ее вечных формах, еже- дневно полных новою жизнью. Уж если где поэзия, так это в ней. Разве не восхитительно, что никакое великолепие, никакая роскошь храма не смущают, не подавляют человека из простонародья. <...> И любопытно, что всякая «интелли- гентщина» груба, нахальна и, главное, смущена и стеснена, растеряна, именно там, где народ себя чувствует всего более дома. «Интеллигент» в церкви совершенно напоминает мне хама, попавшего в изящное общество: беспокойная развяз- ность, незнание, куда девать руки, как держать шляпу, сму- щение при каждой мелочи и потому торопливость каждого жеста, каждого взгляда — что за пошлое, противное зрелище. И как ярко рядом с ним заметно радостное, хотя и глупое и неученое, молитвенное усердие простонародья.
    В церкви есть и архитектура, и живопись, и музыка, ге- роическая история; священнодействие, поэзия, единство, при- вет, ласка, благословение.
    28 июня 1898 года. Ничего нет удивительного в паскуд- стве американцев. Что из них выйдет со временем — трудно себе и представить. Америка — вот откуда быть антихристу. Там — обнаженная Европа, обнаженная, разнузданная и жир- ная. Волчья республика. Нечто вроде первобытного Рима.
    <...> Но я не могу себе представить фермента этого будущего государства. Какой-то гнилорожденный сброд, вековая бле- вотина Европы. <...>
    15 августа 1898 года. Одна из глупейших нелепостей на- шей политики — наша «дружба» с Америкой. Наш флот (по- скольку он нужен; я думаю, что его и теперь слишком много, хотя озорные захваты нашего нового курса сделали его не- достаточным) должен быть рассчитан на войну с Америкой.

    <...> Теперь события и разыгравшиеся американские аппети-

    ты должны всем раскрыть глаза. Еще с Америкою нам при-

    дется посчитаться, помяните мое слово. Мерзка Европа для

    русского человека, но Америка — отброс Европы. Попусти-

    тельство американским захватам мерзко русским людям.

    Но все равно я знал заране, что не погибну в бездне я, Хотя в бездонном океане моя расщеплется ладья. Оцепенелыми руками я рассекал пучину вод

    И уж косневшими устами твердел: «Вперед, еще вперед»!7

    (Б. В. Никольский)

    23 января 1899 года. Новая теория власти, выработав- шаяся у меня в эти дни. <...> Дело в том, что власть едина и единолична. Теория народовластия верна в основе. Источник власти — народ. Ему нужен представитель, то есть неограни- ченный и самодержавный монарх. Но теперешняя теория гово- рит: ему нужны представители (монархический бюрократизм). Я же отрицаю и то и другое. Монарх — только представитель народа; но и только монарх представитель народа. Передове- рие представительства невозможно. Возможны только манда- ты. Власть поручается, но не доверяется. <...> И у монарха есть мандат: Царь — мандатарий Божий. Монарх — Помазанник. Таким образом, власть мгновенно ограничивается в неограни- ченной монархии. <...> От монарха идет лествица мандатов. У Царя мандатарии только министры и губернаторы. У них уже мандатарии — директора и т. п.

    19 февраля 1899 года. (О студенческих беспорядках в Петербурге в 1899 году. — Д. С.) Ясна дурацкая роль профес- соров. Они — главные виновники беспорядков. Они глупее студентов, ничего не знают, ничего не понимают, всячески по- блажают их дурачествам и пользуются беспорядками в своей
    «оппозиции министерству». <...> Все то же: трусы трусят, бьют в набат, волнуют, мальчишки изображают граждан, дразнят полицию, вызывая ее на меры насилия, от которых, конечно, терпят те, кто ни в чем не виноват, — и беспорядки готовы. Ложь праздных болтунов и холопская трусость презренных инфузорий профессоров — вот корень зла. Со студентами сла- дить — пустяки. <...>
    27 февраля 1899 года. Но эти студенческие беспоряд- ки — верх безобразия. Вы не поверите, до чего ликует вся эта городская сволочь, запутав в дело Государя. Не жду ничего

    доброго и хорошего. Со стороны Ванновского8 было бы все- го благоразумнее протянуть дело до каникул. Не решаюсь предугадывать исхода дела, тем более что считаю возможным кое-где пересол со стороны полиции, хотя вообще нахожу ее попавшею как кур во щи в передрягу, вызванную глупо- стью Боголепова9 и Сергеевича10. Однако все-таки надеюсь, что Ванновский не даст себя обморочить. — Сегодня статья Арсеньева11 в «Праве» — подлое эзоповское подмигивание и науськивание глупых мальчишек на повторение стачек про- тив науки. Задача старого негодяя — подсказать мысль, будто

    «правительство» (как эти господа выражаются) испугалось последствий стачки о прекращении ученья. Вот первый ре- зультат нелепого повеления 20 февраля.

    2 марта 1899 года. Ведь я же знаю, что последствия дико- го сентиментальничанья власти будут так опасны и горьки, что больно и подумать; ведь это дурацкое повеление окупится без- дною беспорядков и приведет к драконовскому подтягиванию неведомо для чего распущенных мальчишек; все пойдет на- смарку, и бессмысленное колебание политики породит только озлобление, которого никогда бы не могло возникнуть, если бы

    не уступка шарлатанскому фарсу, разыгранному праздною го- родскою сволочью на почве студенческих беспорядков. К чему поблажки? Жалкое время. И какого можно подать потомства от этой пары? О, Господи, если Тебе жаль России, вразуми Ты эти благонравные верхи!
    6 марта 1899 года. (О студенческих беспорядках. — Д. С.) Петражицкий12 рассказал о студенческих беспорядках. Фактов новых не сообщил, но много сообщил оттенков. <...> Мне стало окончательно ясно, в чем дело. Между студентами, бесспорно, завелась какая-то шайка негодяев, сорганизовав- шаяся по всем городам и заведениям в одно целое. Нынче эта шайка разыграла пробную комедию — и ее плоды превзошли все ожидания по причине случайного стечения обстоятельств.
    <...> Видимо, прослышав что-то о какой-то организации меж- ду студентами, начальство поторопилось принять меры. За- чинщики этим воспользовались, чтобы раздразнить полицию

    и вызвать ее на насильственный образ действий. Пострадали, по закону природы, ни в чем не виноватые. Вспыхнуло неудо- вольствие. Все начали «жалеть», а Витте13 и профессора сколь- ко могли раздувать. Организация пришла в движение, и был всенародно разыгран подлейший фарс. <...> Профессора <...> раздували лживые слухи. <...> Осенью надо ждать повторения событий. <...> Достаточно какому-нибудь фразеру крикнуть либеральную пошлость — и тысячи голосов кричат, подхва- тывают, заставляют верить, взмыливаются, лгут и паяснича- ют. <...> Приходится молча бороться, действовать в одиночку, без поддержки, сочувствия, понимания. <...> Мои бессонницы потомству мирный сон искупают.

    (Про студенческие беспорядки. — Д. С.) А другое, что здесь ясно, — это инородческий дух «интеллигенции», а еще более того — ее инородческий состав. Это и давно было, да в глаза не бросалось, а теперь яснее дня. Русские соки отвлека- ются к делу, к работе, бродят лишь неприспособимые элемен- ты, вроде поляков, жидов, армяшек, латышей и пр. сволочи. То, что когда-то было «либерализмом», теперь ясно становится оппозицией племенного паразитизма. <...> А это — временное

    засорение. Все рассосется, все.

    12 декабря 1899 года. Все эти тщеславия, эти ссоры, со-

    юзы, бесконечное взаимное предательство, сплетничество,
    подкарауливание, поглядывание… Гнусный дух. Да, вот вам
    оно, — «выборное начало»! Боже меня упаси. Лучше быть ра-
    бом… не знаю кого: лучше быть рабом — ну, чьим хотите, но
    только не членом почтеннейшей корпорации профессорской.

    18 января 1900 года. Какие противные эти японцы! Уди-

    вительно поганое племя. Вообще перед этими желторожими
    только и сознаешь, что такое христианская культура. В обла-
    сти частной жизни для них нет подвигов — нет идеальных за-
    дач. <...> Японец добр только если добр, а не потому, чтобы
    считал своим долгом быть добрым.

    23 января 1900 года. Счастливо духовенство! У него

    есть свои любимцы, свои излюбленники, которыми оно умеет
    гордиться, которых умеет ценить и чтить. А мы! Жалкий мы

    сброд! Никто никого не знает, да и знать не хочет; в мальчише- ских мозгах уже неизлечимый сифилис журнальных направ- лений, в профессорских мозгах — прогрессивный паралич на той же почве. <...> Если бы эти строки попались юноше из духовных, пусть не идет в университет, пусть дорожит своим сословием, академией и семинарией, с их высокими вековыми преданиями, с их благонравным, целомудренным, чистым и подвижническим — трудовым духом!

    5 февраля 1900 года. Я видел и чувствовал рост моего влияния и студенческих ко мне симпатий и доверия. Осо- бенно радовался я доверию, встречая его даже в либерально- инородческих мозгах. Иной и спорит, и улыбается в знак несо- гласия, и головой покачивает — а так и чувствуешь, как твои мысли в него неодолимо впиваются и он спорит только по- тому, что неуловимо им подчиняется, кристаллизуется умом в этих мыслях. Мне было приятно видеть и чувствовать, что они мне нравственно подчиняются и что это им самим и при- ятно, и ново: я чувствовал, что русское слово здесь новинка, что оно чем-то невероятно интересным звучит в этих опод- ленных всякою свешниковщиною стенах. Я, например, харак-

    теризовал современное государство, построенное на свободе личности, и особенно оговорился, что, конечно, эта свобода фактически возможна только в самодержавном, а никак не в конституционном государстве. Два-три студента на меня с та- ким испугом посмотрели, как… не нахожу сравнения. Точно я невероятное что-то совершил. И вот это уважение несоглас- ной аудитории крепло и росло…
    11 февраля 1900 года. Между тем я чувствую, всем су- ществом чувствую, что я один во всем университете искрен- но и прямо высказываюсь в пользу самодержавия, строгой власти, строгой семьи, против социализма принципиально, за исторические начала и уважение к ним и т. д. Это видно по многому, по тому напряженному, замирающему внима- нию, с которым меня слушают иные студенты. Их поража- ет моя смелость — это видно из разговоров: они совершен- но поражены, видя, что консерватизм неизмеримо смелее и

    либеральнее всякого либеральничанья и что самая отважная свобода не только не подрывает консерватизма, но его, напро- тив, упрочивает. Я отрицаю то, на что не смеет посягнуть ни один кувыркальщик, и проповедую то, о чем отмалчиваются страха ради салтыковска все угодники начальства. Студен- ты впервые видят убежденного представителя моего образа мыслей. Думаю так потому, что сам в свое время никого тако- го в университете не знал.

    23 августа 1900 года. И вижу, что житейская сноровка — это только теория военного дела. Хотите знать теорию жизни? Изучайте теорию войны. Война — проявление жизни, самое мощное, самое сжатое, самое полное, самое соразмерное.

    14 января 1901 года. Церковь есть идеал общения в любви и свободе. Монархия дает обществу дисциплину, и это — ее высшая благодать. Но дисциплина создает товарищество, един- ство, религию, философию, идеализм — убив дисциплину, вы убьете дух: не нагнетаемый, он с высот упадет и распластается в свиной грязи. Смерть монархии — праздник свиных элемен- тов: история и позитивизм, самодовольный и корыстный дух шаек, свиной национализм, личные тщеславия, писаревщина

    и соловьевщина, жидовщина и пр. <...> Разнузданная мысль от высшей критики опустилась до нюхательной критики свиного пятачка. <...> Их (демократов. — Д. С.) богослужением стало чтение газет, их вселенским собором стал парламент. Живот- ная эгоистичность стала содержанием их политики. <...> Да уж, дрейфусовщина и есть распыление народа: полный туман, полная рознь, иступленная жажда и рев свиного стада. Этой жажде нет воды, нет дождя — ей нужно крови, ей нужна резня. Но теперь, при армии, не до резни: распыляйте армию! Распы- ляют — ничего, подождемте.
    26 февраля 1901 года. Вчерашнее отлучение Толстого14 справедливо и умно; хотя — стоило ли придавать такое зна- чение Толстому? Я понимаю, почему стоило: церковь не мо- жет презирать; но дальше? Это повод к манифестациям в его пользу, то есть ущерб вескости церковного слова. Но, конечно, самый факт отлучения полезен и полон смысла.
    (О христианстве. — Д. С.) Проповедь и мученичество покорили Древний мир. Покорилось и государство, но по- римски приняло в себя церковь. Католичество стало государ- ством. <...> Монархическую властную церковь подтачивает революционная, безвластная государственность. Церковь на Западе стала организациею власти — государство стало там организациею безвластия.
    (О Византии. — Д. С.) И вышло так, что государство растворило в себе церковь. Церкви не осталось, осталась Византия.
    (Русь. — Д. С.) У нас явилась изумительная, небывалая в мире гармония. Церковь явилась ковчегом просвещения. Церковь охватила и государство, и общество. Общество было церковью, государство преклонялось пред церковью. <...> При Петре — церковь стала, как в Византии, государственным де- лом, а церковные решения — государственными велениями.
    <...> И вот в наши дни — благодаря почину Антония — цер-
    ковь обособляется от государства.

    7 апреля 1901 года. Но зато у нас необходимы и ре-

    формы, необходимо изгнание конституционалистической
    двойственности нашего государственного строя, идущей от
    Петра и Екатерины… Нужно возродить нашу грозную госу-
    дарственность.

    17 апреля 1901 года. Наше время другое. Церкви теперь

    предстоит иная проповедь. Ее слово звучит теперь не толь-
    ко для детей. Вера может не быть наукою; но вера должна
    быть не слабее науки. Наше язычество либо учено, либо по-
    лупросвещенно. Поэтому церковная проповедь должна быть
    научна. Богословие должно быть не беднее любой науки…
    Христианство призвано мир освящать. Если христианство вселялось в языческие храмы, то как не вселиться ему в на-

    учные книги?.. Не бояться надо мирской силы, а идти в ее стан. Не открещиваться, отплевываться, отворачиваться и не слушать, но, напротив, убедиться, что никакое знание вере не опасно. <...> Я думаю, что церковь не должна бояться языче-

    ского сотрудничества.

    21 апреля 1901 года. На обеде услыхал о множестве аре- стов и вообще о полицейских строгостях ввиду ожидаемых рабочих волнений и отдохнул немного душою после всех ван- новских и мещаниновских политик. Арестована вся самая мел- кая сволочь, вроде Мякотина, Лесгафта, Збронеска Поссе, еще кого-то; но все-таки хоть какой-нибудь страх найдется среди общей вакханалии. Да, студент Селюк взят — председатель наших сходок. Вот это тоже прекрасно. Хотя, разумеется, по- камест всего этого мало.

    5 мая 1901 года. Сентиментальничать в деле высшего об- разования нечего. Надо созидать и созидать. Европейская уни- верситетская наука не наука, но ремесло, враждебное науке; наука там процветает не благодаря университетам, а напротив, университеты процветают благодаря науке. Университеты — цех, средневековщина. Пора стряхнуть этот хлам и создать то, что всего нужнее, — государственную высшую школу, отде- лив университет от академии, создав академию.

    6 мая 1901 года. Вчера в магазине толковали о рабочих беспорядках на Сампсониевской мануфактуре. <...> Теперь образуются скопления студентов, фабричных: прекрасно,

    введите принудительную организацию, введите суровые законы… Необходима строгая дисциплина, строгая органи- зация и строгие законы. Тогда создадутся кадры, создастся строй. <...> Строгая подчиненность, исключительные зако- ны, дробная группировка: вот устройство армии. Таково же должно быть и устройство фабричных, и устройство студен- тов. <...> Погибель современных государств в эгалитарности.
    <...> Дворянству — то есть служилому сословию — свое, свободным профессиям — свое, купечеству — свое, духовен- ству — свое, военным — свое, мещанству — свое, фабрич- ным — свое, прислуге — свое, студентам — свое. Законы должны быть гибки, разнообразны.
    13 июня 1901 года. Седьмого мы переехали в Сестро- рецк. <...> Комаров почти нет. Правда, жидов — несметное количество. Но особенно назойливых и наглых пока что-то не встречаю.

    18 июля 1901 года. Не нравится мне только газетное жуж- жание во всех направлениях. Распускают у нас печать, а сами не знают, во имя чего.

    4 января 1902 года. Где я убедился, там убеждение, но не вера; зато где вера, там убеждение. Аксиома. Вера не столько положительна, сколько отрицательна: самозаклание сомнения.

    <...> Вера есть самодержавное знание.

    8 января 1902 года. Наш век — время глубокой смуты.

    Никто ничего не понимает. Точно после обморока. И глубоко

    ненаучно и нехудожественно это подлое время. <...> История

    загипнотизирована страхом людей перед небывалою войной.

    Одно миру нужно: великая война. Без нее — тоска.

    19 января 1902 года. Нельзя же все молчать и прене-

    брегать смердящим пустословием газетных гадин и разных

    мудрецов из палеолитической эпохи, воскресших на Руси к

    XX веку по Р. Х.

    27 марта 1902 года. Политические сифилитики буй-

    ствуют в московской тюрьме: выбили стекла, вывешивали

    красную рубашку вместо знамени, выпотрошили матрацы и

    стали жечь сено, жгли бенгальский огонь и т. д., чем привле-

    кали зрителей на улице.
    11 апреля 1902 года. Молодец Плеве15, отдал убийцу Си-
    пягина16 с его вероятными сообщниками под военный суд, а
    сам поехал на юг, как я думаю, а не в Москву, чтобы на месте
    ознакомиться с тамошним брожением.

    5 мая 1902 года. Какая главная добродетель? Справед-

    ливость. В чем основа религии? В энергии и справедливости.
    В энергии потому, что она исключает ропот, а не верует только
    тот, кто ропщет. В справедливости потому, что справедливый
    в счастии помнит о своем долге, а в несчастии о своих грехах:
    потому он благодарен и не унывает. <...> В наш век неверие
    неизмеримо худший и более сильный и слепой предрассудок,
    чем какой угодно религиозный фанатизм.

    3 апреля 1903 года. Удивляет меня отвратительный культ

    декабристов. Что может быть легкомысленнее, безрассуднее и преступнее этого подлого фарса…
    Май 1903 года. К вере и к религии можно прийти каки- ми угодно путями; но вне церкви нет спасения. Вся задача в том, чтобы найти возможность молитвы. Этот дар утрачен нашею непростотой, а довести утонченность мысли до спо- собности к молитве — едва ли не более высокий дар, чем простая молитва.
    <...> Остается третье: святая непростота. Я думаю, что она — высшее дерзновение веры. <...> Соблазны жизни мне не страшны (может быть ошибочно, но это уж другое дело); но со- блазны ума, соблазны гордости — они мне опасны.
    2 апреля 1904 года. Америка идет на Запад; мы должны ее повернуть на Юг. Япония идет на Запад: мы ее должны повернуть на Юг. Япония наш естественный союзник против Англии и Америки: пусть берет Филиппины, Австралию, По- линезию. Пусть Штаты берут Южную Америку. Мы возьмем Корею и Иезо. <...> Пора, пора не только нам самим сознать, но и другим внушить, что мы — сверхъевропейская держава, что мы не чужие ни во всеевропейском, ни во всеазиатском союзе. <...> Антиполитичен национализм. Он не творческое начало. Национальность одно, а националистичность другое. Национальность — природа; националистичность — домы- сел. Национальность — симптом; националистичность — возведение борьбы с симптомами в принципе врачевания. Была ведь и такая метода. Я национален, но я не национали- стичен. Я побеждаю все частные национализмы торжеством своей национальности, но не вижу ее торжества в победе над всеми национализмами. Национализм — дело умирающей нации; это агония, а не жизнь. Будь велик — и прославится твой народ; будьте великим народом — и растворятся в нем все национальности; но, растворив массу национальностей, все-таки не станете великим народом. Мы должны быть не националистичны, ибо своим национализмом фактически оправдываем инородческий национализм. Мы должны быть национальны и потому прежде всего антинационалистичны. Мы должны стереть с лица земли все ноющие в нашем миро- вом просторе национализмы. Если я заодно с нашими нацио-

    налистами, то только потому, что в их среде кристаллизуется наша сознательная национальность или, лучше, сознатель- ность нашей национальности. А то борьба с инородческими национализмами создает у нас свой, совершенно величию нашему неприличный, на инородческий лад, национализм…

    «Quod licet bovi, non licet Jovi»17.

    <...> Политика истинная возможна только при мысли о

    мировом призвании своего Отечества. Таким мировым при-

    званием России я считаю осуществление мысли о федераль-

    ном человечестве. Доныне все державы стремились к едино-

    му человечеству и потому искали гегемонии или владычества

    над миром. Я полагаю, что это дикое воззрение (хоть оно еще

    и царствует в мире) отжило свой век. Идея федерального че-

    ловечества — идея славянофильская, и особенно Данилевско-

    го. Она стихийна и бессознательна, но глубоко национальна.

    Из нее вся наша «бескорыстная» политика. <...> Наша исто-

    рия завоевательна: мы ищем границ. Наша политика беско-

    рыстна: мы ничего не ищем за границами. «Городовые чело-

    вечества». Да: судьи народов. Мы призваны быть «третьими»

    вносящими равновесие. Мы те третьи, без помощи которых

    правде не сладить с силою.

    24 июня 1904 года. При этих условиях отношение на-

    селения (Финляндии. — Д. С.) и его мнения не могут иметь
    абсолютно никакого значения. Довольны они — тем лучше
    для них; недовольны — тем хуже для них. Но если колеба-
    ния управления создали и запутали финляндский вопрос, то
    последовательное и наступательное управление всего лучше
    его упростит и разрешит. Да, по существу, он уж и разрешен.
    Сейм должен быть сведен на земство: вот ясная задача. Не-
    сколько десятилетий последовательности — вот ее наилуч-
    шее решение.

    25 июня 1904 года. (По вопросу о статусе Финляндии в

    составе Российской Империи. — Д. С.) Говорить о Финляндии
    как о государстве нельзя потому, что международное право
    не знает и не дает возможности для возникновения такого
    государства. Субъектом международного права была Россия,

    была Швеция, но не Финляндия. Стало быть, никакой унии нет, не было и быть не могло.

    27 июня 1904 года. Как ни ценю я заслуги Витте, но я в нем не вижу государственного человека. <...> Но насколько он ловок в настоящем, настолько он играет втемную для будуще- го и притом чисто инженерски равнодушен к прошлому.

    Он не воспитатель своего народа. <...> Из того, что им сделано, я безусловно сочувствую винной монополии. Мо- нетный вопрос для меня темен. Я радуюсь прочности курса, но я возмущен девальвациею. Идеал Витте — экономически самодовлеющая Россия, производящая сама для себя все, что ей нужно. Идеал мне глубоко привлекательный. В чисто зем- ледельческой стране он неосуществим. Рост промышленно- сти — наша эмансипация. Витте его поднял. <...> Но в связи с этим его самая слабая идея — иностранные капиталы. <...> А разве привлечение иностранных капиталов не есть внеш- ний заем, да еще из таких невероятных процентов, как бас- нословные дивиденды иностранцев (см. у Нормана18)? Ведь и эти займы придется конвертировать, то есть выкупать у ино- странцев. И тут, повторяю, заблуждение Витте непостижи-

    мо для меня. <...> Словом: у Витте я хвалю только то, где он явился исполнителем чужого или продолжателем. Конверсии, выкуп железных дорог и их постройка государством, монопо- лия. Ставлю ему на плюс устойчивость курса. Признавая, что Россия слишком велика, чтобы быть только земледельческою страною, я думаю, что золотая валюта не ошибка; но думаю, что девальвация — ошибка, если не в деловом, то в принци- пиальном смысле.
    28 июня. Современные захваты рынков — �������� �c��a�--- piones19, насильственная дача косвенных займов. А приток иностранных капиталов для реального государства <...> есть косвенный заем. И косвенные займы много тягостнее, чем кос- венные налоги. Куда бы ни национализировались иностранные предприятия <...> и как бы они ни национализировались — в руках ли частных лиц или государства, — они все-таки ока- жутся займом под неопределенные проценты. <...>

    Жиды, говорю я вам, и те далеко не так наивны в своем хищничестве, как англичане. Жид старается сорвать, но со- знает себя плутом и в душе смеется от удовольствия, что так ловко плутует. Но англичанин не таков: он сериозен, он важен, он — я готов поверить — искренно считает себя справедли- вым и правым. <...> Спрашивают, нужен ли России флот. Не менее, чем казаки. Россия не морская держава, но потому-то и нужен ей флот. А раз он нужен ей на западе и востоке, то ну- жен и на юге. Устье Эльбы, Босфор, Персидский залив, Вла- дивосток: вот наши морские окраины. <...> Итак, наш флот должен быть казацким: крайне быстроходный, весь пригод- ный для военных целей, весь, кроме броненосцев и, может быть, миноносцев, пригодный и для промысла. И он должен быть вечно атакующим, казацким.

    Наш флот служит армии: вот его отличие от флота мор-

    ских государств. Там флот — все…

    Турция. Турции от нас не уйти, как Персии. Греция нам

    не нужна. Не нужны и балканские братушки, ешь их немцы.

    Нам нужны только берега Черного и Мраморного морей и

    проливы.

    Америка. Это враг. <...> Впрочем, пока Америка не лезет

    вон из кожи, нам нет до нее дела. Война с нею — война мор-
    ская. Ни ей в Азии, ни нам в Америке делать нечего. Но мы-то
    согласны; а вот их без кулака не вразумишь.
    <...> Итак, я полагаю, что нам останется Азия до Гимала-
    ев и Великой стены; японцам остается Австралия с островами.
    Европе Африка. Америка для американцев. Это будет первый
    великий раздел мира. И тогда, пожалуй, мир будет обеспечен
    очень надолго. <...> Если же вы меня спросите, зачем все это?
    Я отвечу: для вселенского мира и спокойного просвещения че-
    ловечества. Пока сохраняется теперешний порядок мира, нико-
    му нет покоя. Всё враждует, соперничает и злобствует. Людям
    некогда стать людьми. А как им еще до этого далеко!

    22 августа 1904 года. (Об обороне Порт-Артура. — Д. С.)

    Давно я такой тревоги не переживал, как за эти дни; да и те-
    перь скверно: опять отступили. Помоги, Господи, Куропат-

    кину20 и Стесселю21. Может быть, я ошибаюсь, но мне отсту- пление от Ляояна представляется очень серьезным. И дурак Орлов опять зарвался. Досадно, ибо человек энергичный и отважный. Мало ему скандала с китайцами, так вместо на- чальства его японцы сами проучили. Но вообще нехорошо… Конечно, все это пустяки ввиду неизбежного итога; но тяже- ло и горько. Ублажи, Господи, благословением Твоим Сиона и да созиждутся стены Иерусалимские.

    27 февраля, 1905 года, воскресенье22. Какая бездна со- бытий и как страшно много перемен! Точно годы прошли за полгода, как я не вписывал сюда ничего. События позвали — и я выдвинулся. Теперь я — сила; я влиятельный человек; я знаком с министрами, с членами Государственного совета, с архиереями и митрополитами, с предводителями и губер- наторами, придворными и знатью; ко мне ездят депутации условливаться о способе действий; меня знакомят с мини- страми, чтобы повлиять на них; царь указывает на меня Гла- зову, требуя, чтобы мне было оказано перед всеми видное от- личие; царю передают мои письма, ему докладывают о моих докладах; и все это со мною — приват-доцентом, частным

    поверенным и присяжным стряпчим, не знающим, чем запла- тить за квартиру. Хорошо это или худо? Не знаю; но знаю, что это должно было рано или поздно наступить. Мне придет- ся играть ту роль, которой я ожидал, но которой я не хотел, ибо знал, что только горькие события выдвинут меня. Горь- кие события настали, я впереди — вперед. Абамелек и Семе- нов решили проводить меня в министры; сегодня был обед с этою целью: у Абамелеков обедали Булыгины, Семенов и я. Булыгин был приготовлен ко встрече и разговору со мною. Не знаю, понравился ли ему я; мне он лично (здесь и далее выделено Б. В. Никольским. — Д. С.) понравился: спокойный, веселый, сытый — прочный человек; но не министр внутрен- них дел в России сейчас. Его энергия — энергия прочной и благодушной посредственности. Не то нужно. Он сам тверд; но заставить других — слишком для того хитер. Он способен увлекаться и поддерживать; но не увлекать и вдохновлять.

    Бороться он может, лишь обороняясь и уходя, измором; а ис- треблять противника — не его дело. — Днем я долго сидел у Антония. Много разговоров. Вот мой почитатель. Хотя, впрочем, теперь у меня их довольно. Антоний, Абамелек, Се- менов, Павлов, Грингмут, Штюрмер, Юзефович, Кривский — это все не считая «Русского собрания». Да, еще — Толь, Ку- ракин, Богданович. Вот посмотрим, чем кончится мой доклад у Муяки. Мне приятно, что будет Саблер. Нет, господа, надо действовать напролом.

    За обедом Булыгин с любовью вспоминал моего отца, которого ученик по Правоведению; был очень рад узнать, что и я был правоведом. Смешно рассказывал, как перехитрил ар- мянскую депутацию. Сочувствуете ли Вы армянам, спраши- вает его кто-то из депутации. Помилуйте, господа, как же не сочувствовать, когда я сам женат на армянке. Те уходят, оча- рованные, — но дома соображают, что ведь он им ничего не обещал. Мило. — Я ему указывал, как обезвредить рескрипт

    18 февраля23. При Гос[ударственном] совете созывать ad hoc24 выборных согласно новому Учреждению Гос[ударственного] сов[ета] по образцу чухонских депутатов. Не понимает. — Са-

    мое печальное: как повернуть, когда большинство дворянств и земств приветствуют обещания указа 12 декабря25? — А с каких пор самодержавному царю указ большинство? И если в угоду большинству созывать представителей, то не бессмыс- лица ли совещательный голос, несовместимый с большин- ством? Не смешно ли? — Чувствует, что я прав, но стоит на своем. — Вообще, это министр ненадолго. Он пошел прови- зорно26, а не совсем. Тогда черт с ним. Нет, нет, я необходим и без меня ничего не выйдет.
    28 февраля, понедельник. Все еще нет полного спокой- ствия насчет Востока. Ужасное время. Просто дышать нечем. Стараешься не думать, забыть — но первая же минута раз- думья нагоняет этот кошмар. Газеты ждешь, точно денег в срок. — Сегодня понедельник. Сначала Пуришкевич. Привез нелепую политическую сцену в стихах: мечтает прочесть ее по ролям в Собрании. Черт с ним, я обещал читать консерва-
    тора Кайсарова. — Разговор о Собрании. Голицын — не ху- дой человек, но пассивный, инертный, трус, выжидает, ибо не знает, чего Царь хочет; а тот сам не знает. Остаемся еще мы с ним. Бородкин чудный человек, и основателен, но не деятель для Собрания и притом узкий специалист. Мордви- нов — ничто. Золотарев тоже. Лыщинский, Литвинов — ста- тисты. Энгельгардт — «полезность», но при его самомнении, тщеславии, обидчивости и книжности он негоден для актив- ной роли. Наконец, Волконский и Афанасий — не знаешь, кто хуже. Словом, Голицын, Пуришкевич и Никольский. За истекший год Собрание вынес на своих плечах один я. — Я все это слушал, немного спорил (во избежание сплетен), но, в сущности, много тут горькой истины. Собрание было живо Величкою27; теперь живет мной. Уйди я — не знаю, что выйдет из Собрания. А ведь какие возможности ему от- крываются! — По словам Пуришкевича, вчера или в субботу приехал Грингмут. Богданович мной очарован и ждет меня в любой день. — Когда Пуришкевич уходил — репортер из
    «Листка» от Скроботова28: в «Руси» преподлая заметка по делу Левина—Троянского29. По-видимому, это не интрига, а просто наглое репортерство. Из «Листка» приехали интер- вьюировать. Я прочел заметку и сказал, что все в ней ложь (так оно и есть). Видно, что писана по слухам и сплетням; все переврано. Сдается, что Троянский ни при чем. — После всех Юзефович. С Кутузовым и Юсуповым-Сумароковым-Эльстон затевают купить «День»30 и перевести в Петербург. Кутузов собирается меня звать, чтоб обсудить это дело. Юзефович (свинья: украл лучшие мысли моего доклада в четверг сту- денческому кружку при «Русском собрании») написал статью по случаю забастовок против Витте. У него письмо от Гессе: тот пишет, что Царь высказал сожаление, отчего Юзефович не пишет в распространенных органах — напр<имер> «Но- вом времени». Юзефович справедливо убежден, что Суворин его статей не примет; но я вызвался оказать ему содействие: предложил статью Суворину, а дублет Юзефович пошлет в Царское; я письмом сообщу Юзефовичу, как и почему Суво-
    рин отказал; мое письмо тоже пойдет в Царское. Так Юзефо- вич под предлогом непринятой статьи пошлет Царю новую шимозу31 по адресу общего врага.
    Вчера я днем, до обеда, забросил карточку Кашменско- му и был у Муяки. Она просит у нее в четверг на 2-й неде- ле повторить мой доклад о самодержавии. Извольте. Будут Саблер, Антоний Волынский, Кирилл Гдовский, Гейдены, Губчиц, Стеткевичи и проч. Были званы и обещали, но, по словам Антония, наверное, не будут, Антоний-митрополит и Нольде (Комитет министров). Любопытно, что у Муяки был завтрак. Были два Антония, Саблер, Нольде. Нольде юлил и вертелся у Антония-митрополита, уговаривая присоеди- ниться к большинству по вопросу о распечатании Рогожского кладбища32. Большинство: 18 против 8. Антоний очень мягко отказался и наконец сослался на Саблера и уехал от Муяки. Тогда Нольде атакует Саблера, прося сделать удовольствие Сергею Юльевичу. Хоть у них и большинство, но крайне прискорбно видеть в меньшинстве митрополита и Саблера. Но и Саблер пребыл тверд. — Я это за обедом рассказал Бу- лыгину. Он был очень заинтересован, но прибавил, что он в большинстве: он не понимает: зачем было запечатывать? Другого повода, кроме высочайшего повеления, не было. — Я отвечаю: допустимте даже, что это так; ведь вопрос те- перь не в том, почему запечатывали Рогожское кладбище, а в том, распечатывать ли его. И если в пользу распечатания еще меньше доводов, чем в пользу запечатания, то мне непо- нятно ни большинство, ни его принадлежность к большин- ству. — Веротерпимость. — Почему веротерпимость требует нетерпимости к православию, мне не ясно; по-моему, она не исключает терпимости к православию.
    Обдумав сегодня вчерашние разговоры с Булыгиным, я начинаю думать, что хитрый черт плутовал: моя мысль обезвредить рескрипт 18 февраля ему понравилась, и я дер- жу пари, что он ее подхватит. Дело вот в чем. Когда я выска- зал свой проект, то Булыгин слушал страшно внимательно и блестя глазами; потом вдруг говорит: а почему же вы думае-

    те, что будет иначе сделано? — Я не мог ему сказать: потому что у вас пороху не хватит, а ответил: потому что все другого ждут и ваши запросы генерал-губернаторам и губернаторам укрепляют эти ожидания. Ему было страшно неприятно, что об этих его запросах уж известно, но вместе моя осведомлен- ность очень понравилась. Тогда впрочем он стал спорить и доказывать, что ни в каком случае не сделают так, как я пред- полагаю. Теперь я вижу, что тут явное противоречие. Может быть, он спорил, чтоб укрепиться в аргументах моей мысли? Но спорил очень уверенно и даже чуть-чуть досадливо. Хи- тер, шельма, — вот что главное.

    Семенов по его уходе был в умилении от разговора и от- части от себя самого; Абамелек не совсем был доволен резуль- татами; я был очень недоволен Булыгиным. Впрочем, Абаме- лек и Семенов остались убеждены, что разговор должен был повлиять на Булыгина и многое в нем заронить.

    Абамелек рассказывает, что Ермолов на ужине у Явор-

    ской пил за конституцию. «�� � ���� �� ��������� ���� �� ������--

    ������. — P���-ê��� é���� �� ���� �� ������������ �� ������ Явор--

    ская? Q�� sait, s’il n’a pas touché juste»33. — Обе эти остроты

    очень понравились, особенно дамам, хотя во мне мелькнула
    было мысль, не слишком ли это вольно; впрочем, смех меня
    разом успокоил. — Булыгин со своей стороны говорил, что к
    нему влетает Клейнмихельша. «Ах, А. Г., сколько времени мы
    с вами не видались?» — «Извините, графиня, я сегодня имею
    удовольствие видеть вас впервые в жизни». — «Что Вы гово-
    рите, помилуйте! Сколько вечеров мы с вами провели у Марьи
    Васильевны Дурново!» — «Прошу извинения, графиня, но я
    никогда не бывал у Марьи Васильевны Дурново и даже знаком
    с нею не был». — Осеклась. — Впрочем предложила на свои
    деньги сформировать войско для охраны своих имений. — Бу-
    лыгин отозвался, что с этою мыслью целесообразней отне-
    стись к военному министру.

    3 марта, четверг. 1-го числа взял деньги и был у Голи-

    цына. Он советовался со мною, как защищать 140 статью Уст.
    ценз. вечером на заседании34. Долго разговаривали, и так как я

    раньше на эту тему думал, то снабдил его разными аргумента- ми до восторга. И если бы не глупость Кутузова и Цертелева и отсутствие Юзефовича, сторонники 140 статьи оказались бы в большинстве. Но два титулованных олуха испортили все дело. Во всяком случае, тот раз, когда Голицын зарядился моими аргументами, они чуть не оказались большинством. — Вчера утром был Левин по своему делу утром. Затем я пошел к Голи- цыну посоветоваться насчет моей докладной записки об от- казе от награды. Не застал. Дома у меня Юзефович: привез статью против Витте для передачи Суворину и помещения в

    «Новом времени» по желанию Царя, согласно с письмом Пу- тятина. Кстати, списываю это письмо. «Глубокоуважаемый Борис Михайлович, к сожалению, вчера вечером мне не уда- лось сообщить вам выраженное мне для передачи вам жела- ние ВЫСШЕГО НАЧАЛЬСТВА увидеть ваши статьи в «Но- вом времени». Сказано это было так: «Мне очень нравятся статьи Б. М. Ю., так у него все ясно и понятно, и так правдиво и дельно. Отчего он не пишет в таких газетах, которые все читают? Например, в «Новом времени». Я объяснил почему. На это последовало повторение: «Попросите его писать в

    «Новом времени», чтобы разъяснить публике многие непо- нятные для нее вещи по вопросам народного воспитания и об- разования — «это так теперь необходимо!» — Вот, батюшка, вам новая задача! — Извольте теперь оправдывать возлагае- мые на вас надежды. Крепко вас обнимаю. Ваш М. Путятин. Когда соберетесь в Царское, зайдите к нам». — Вот по этому письму мы с Юзефовичем и столковались: он пошлет дублет статьи Царю, а я свезу статью Суворину и предложу, а что ста- рый плут скажет, напишу Юзефовичу. — Затем был Каланта- ров. По-видимому, глупый мальчишка сильно попался. Упо- требил какую-то баронессу (!) 19 лет (!), иностранную подданную (!) лютеранского исповедания (!), живущую оди- ноко (!), ибо ее брат и сестра уехали (!), девицу (!), которая оттого забеременела (!). Хочет жениться, но ему еще нет 21 го- да. Ясно, что глупый мальчишка попался в лапы каким-то проходимцам. Постарался его расспросить и вразумить. При-
    знаки беременности в том, что сама пресловутая баронесса в ней созналась. Я сказал, что он должен вызвать отца и тому все рассказать напрямик. Кажется, вразумил дурака. — Вече- ром — Петров, филолог, от Пуришкевича, Павлов, Поляков, ненадолго Акимов, Орбели Рубен и Лев, Кондратьев, Хруста- лев, Евреинов. Вяло. Все удручены или огорчены политикою внешней и внутреннею. Все спрашивают о Левинском деле по поводу заметок в «Руси» и «Новостях». Да, еще был Гапано- вич. Уверяют, что в городе много толков об этой пакостной истории, которою хотели жидки-адвокаты воспользоваться для интриги против меня. Напрасно. Меня поймать на такую глупую удочку не удастся. Вечером, до студентов, я снова был у Голицына и снова не видал — он спал. Свою записку читал Юзефовичу — он кое-что посоветовал изменить. — Сегодня утром вновь у Голицына и прочел записку. Он тоже кое-что посоветовал. Вернулся домой, исправил и от себя, переписал и повез к Глазову. Там в приемной долго разговаривал с П. Н. Семеновым, тоже бывшим у Глазова. Скучный он и при- дурковатый, хотя хороший и крепкий человек. Вредит ему, что он хвастоват и как-то заунывно-самодоволен. В деталях привирает, но очень невинно. Наконец (последним — я усту- пил очередь Семенову) был принят. Изложил дело. Ответ был тот, что Глазов меня вполне понимает, глубоко мне сочувству- ет, сам то же думал. Ему Государь указал на меня и Вязигина и выразил непременное желание нас вознаградить. Потому воля Государя хоть как-нибудь должна быть исполнена. Если я не хочу награды, Государь может меня принять, сделать мне какой-нибудь подарок — словом, что-нибудь. Нельзя же от- вергать желание Государя быть милостивым в отношении к верному и деятельному подданному. (Все это смысл, а не сло- ва Глазова: слова очень глупые.) — Я ответил, что всякая ми- лость Государя мне драгоценна, но это не должна быть внеш- няя награда, ибо я не могу допустить, чтобы милостивая воля Государя обращалась во вред его же, Государя, интересам, по- скольку этим интересам служит моя деятельность. Я просил доложить Государю мою записку целиком; Глазов не обещал,

    но сказал, что в выдержках и по существу доложит непремен- но; а может быть — и всю. Во время разговора я очень резко и прямо сказал, что и я сам, да и все понимают, что я иду ко все более широкому влиянию; что я сам себя считаю к нему при- званным и что события должны меня вполне обнаружить; что и теперь со мною беседуют министры, советуются члены Го- сударственного совета, что до самого царя доходят мои мне- ния (кстати: Семенов сообщил, что меня в городе считают ав- тором манифеста 18 февраля и что эти толки весьма характерны. Я посмеялся и сказал, что мне очень лестно ка- заться таким влиятельным, но для моего авторского самолю- бия — жестокий удар. Считаться автором безграмотного, вя- лого и пустого манифеста — как хотите, печально для ученого поэта). Все это Глазову показалось весьма интересным. По- кончив с вопросом о награде — да, нет, надо сказать, на чем покончили. Он и сам не знал, какую для меня придумать на- граду, и для того и спросил мой формуляр, чтобы справиться, обдумать и, пригласив меня через недельку-другую, погово- рить со мною. Но я предупредил его намерения. Царь не лю- бит проволочек, и потому он, Глазов, откладывать не будет и все-таки меня через недельку-другую пригласит сообщить ре- зультаты. Самое лучшее, если Государь меня примет и сам со мною познакомится. — Ну, так покончив с этим, он спросил меня: что теперь делать с университетом? Я сказал, что поде- лать весною ничего нельзя, полугодие потеряно; но что надо готовиться к осени. Не столь опасны студенты, сколько под- лецы и мерзавцы профессора. Но и эта шайка была бы ничто, если бы за нею не стоял ее главный режиссер — Сергей Юлье- вич. Глазов на все это так и расцвел. Ругательски ругал и про- фессоров, и Витте. «Вы не можете себе представить, как он нам мешает». — «Так зачем же вы позволяете?». — «Так ведь большинство!» — «А вы будьте в разногласии». — «Государь не велит: Государь велит действовать по соглашению». —

    «Нельзя действовать по соглашению с изменниками». —
    «Нельзя; но Государь велит». — «Значит, надо сказать, что
    Государь велит невозможное; надо выйти в отставку; надо

    помнить, что долг верноподданного требует не повиноваться велениям, вредным для повелевающего монарха». — «Это легче сказать, чем сделать». — «Не нахожу; но даже и в этом случае: тем более надо не только сказать, но и сделать. И при- том, большинство не у Витте. Вы, Булыгин, Трепов; Манухин, ибо Витте проводил Нольде и, значит, не может быть за Ману- хина; Сахаров, Авелан, Александр Михайлович, Икскуль; Ко- ковцев, который трусит, но ненавидит Витте…» — «Ах, какой трус!» — «Да, сволочь несомненная; но ненавидит, поверь- те — и покажите ему только большинство — сами увидите! — Саблер с вами. Кто же против? Ермолов, Фредерикс, Ворон- цов — да Воронцов теперь весь вышел. Сольский как?» —

    «Сольский виляет и всего более старается угодить Царю и попасть ему в тон. Это человек без всяких убеждений, совер- шенно ненадежный». — «Словом, большинство только на ва- шей нерешительности». Затем рассказал о завтраке у Муяки. Рассказал со слов Булыгина об «отставке» Витте: получив три щелчка (1. рескрипт 18-го на имя Булыгина, а не Витте, и в из- мененной редакции; 2. выговор всем министрам; 3. Сольский вице-председателем Совета министров35), Витте у себя вече-

    ром, при гостях (несколько человек), говорит, что подает в от- ставку; вызывает в телефон секретаря — в телефон ему дикту- ет отставку, велит себе прочесть, исправляет редакцию, приказывает переписать и прислать себе сейчас же. Но пока гости сидели, еще не принесли. Глазов был страшно доволен всеми этими сведениями. — По поводу беспорядков я вкратце Глазову сообщил мой план, который у Семенова излагал Штюрмеру, Столпакову, Любимову, Павлову, Пальчикову, Цертелеву Петру и еще кому-то. Да ведь вы там не были, так что не знаете (вы — читатель сих строк). Мое рассуждение в двух словах. От одних теорий общественного недовольства не бывает и быть не может. Если есть недовольство, значит, есть реальные политические причины. Успокоить недовольство можно, только уяснив причины и их устранив. Реальные при- чины трояки: сословные, национальные (исповедные), эконо- мические. Отсюда уже ясно, что не в школе корень беспоряд-

    ков, а в семье. Недовольство не из школы выносится, а в школу приносится; если же выносится из школы, то только при под- готовленной дома почве. Каковы же у нас причины? Не со- словные: 1. Сословий в феодальном смысле слова у нас нет вовсе с 1861 года; 2. Сословия в смысле организованных клас- сов у нас почти вовсе изничтожились: дом сына дочери вдовы купеческого брата Антипова… Если сын этого домовладельца кончит университет, кто он будет? «Интеллигент». 3. Сослов- ные заведения чужды беспорядкам, и чем сословнее, тем для беспорядков недоступнее; чем экономически слабее сословие, тем слабее порядок: Пажеский корпус, Лицеи, Правоведение; коммерческие школы и училища; семинарии и академии. — Не национальны ли причины? До известной степени — да; но лишь до известной степени. Находить причину в инородцах — смешно. Неужели русские так глупы, что даже беспорядков сами придумать не могут? Инородцы неполноправны — ����, недовольны, что вполне естественно, — ����, дают очень лег- ко хороший процент беспокойных элементов; но ни таланты, ни исполнители, ни руководители — к чему обольщаться? — не инородцы. Национальный характер беспорядки приобрели только в Привислянском крае: да, вот там национальная под- кладка; но что тут общего с нашим расстройством школы? — Итак, остается одно: экономические причины. — К чему же мы пришли? Общественное недовольство, слагаясь на эконо- мической почве («интеллигенция» — полуголодный, полуне- вежественный пролетарий), поступает в школу из семьи. Найдена причина — найдено лечение: заинтересуйте семью экономически в сохранении школьного порядка. Как? За вся- кий беспорядок исключать, принимая немедленно по взносе залога, отбираемого в пользу библиотек, лабораторий, посо- бий и т. д. Те, кому нечего терять, самые опасные, окажутся вне школы; семья будет заинтересована в порядке самым чувствительным для себя образом. Вот, совсем вкратце, мои мысли. Глазов слушал очень чутко, и хоть и не соглашался, но и не спорил. — Предлагал место юрисконсульта: 6000 р. + наградные. Я ломался, говоря, что меньше 9000 жалованья не

    могу. Об этом еще можно будет поговорить: если 6000 + 2000 профессуры и 1000 нпр. членом Совета или Ученого комите- та, то можно. Доброе начало, как известно, половина дела. Но Глазов предлагал очень осторожно, а я отказывался очень ре- шительно, говоря, что мне при адвокатуре на 6000 идти не- возможно. Глазов не ожидал, по-видимому, что я откажусь. — Было и еще что-то, да всего не вспомнишь, а сейчас и не запишешь: пора спать.

    5 марта, суббота. Вчера и сегодня неудачные дни. Вче- ра я назначил быть у Манухина по моему прошению против Совета присяжных. Скотина Туткевич повторил, что приемы по-прежнему по пятницам 2—3. Я вчера в Министерство — увы, Манухин принимает по четвергам 2—3. Отсрочка на неделю. Досада. Вечером с женою по обещанию были у Пу- ришкевичей. Там Ососов, Доливо-Добровольский и какой-то препротивный морячок — кадет или мичман. Там разговоры пустые и малоинтересные. Там же прочел и интервью Булы- гина, и приказ о смещении Куропаткина36. Жаль его, дурака. Не знаю, был ли кто ему так верен, как я. Да мне и теперь как-то жаль поверить, чтоб он был виноват. Если же виноват,

    то примите в соображение, что он сделал и выдержал раньше! Если его силы надорвались, то не будьте неблагодарны. — Интервью Булыгина вполне согласно с тем, что он говорил у Абамелека. — Утром заезжал Юзефович, приславший пись- мо с просьбою задержать его статью. По счастью, вышло так, что я и не успел ее сдать. Юзефович рассказал инцидент в их комиссии. Кутузов на последнем заседании молчал, как уби- тый, и заговорил только под самый конец, после всех. А ведь мы знаем, как вял Кутузов даже в разговоре; а уж говорит он — упаси Боже: длинно, бледно и нудно. Тогда Кобеко, со смешком и с наглостью, свойственной этому хаму, прерыва- ет его: «Что это, вы, граф, кажется, обструкциею занялись?» Тот оборвался, помолчал. «Я, — говорит, — весь вечер ни одного слова не сказал; я заговорил только теперь; и после сказанного председателем мне остается только удалиться». Встает и выходит. Ни один из этих скотов его не поддержал

    и не вышел с ним вместе. Но все-таки возник скандал, споры; защитники Кобеки говорят, что Кутузов не имел оснований оскорбляться, что это была «шутка». Но его и поддержа- ли. Юзефович правильно говорит (но едва ли он это сумел сказать в комиссии), что если бы такое нахальство не было

    «шуткою», так надо бы не уйти было, но дать по морде. Спра- ведливо. — Сегодня завтракал у Богдановича. Получил вы- говор, что не сразу явился на зов. Там был почтовый генерал Севастьянов и какая-то замужняя жидовка, за которой он ухаживал. Было весьма бледно. Севастьянов своими слова- ми передавал статью Скальковского. Интересно рассказывал только я, но интересно для них, а не для себя. Завтрак того не стоил, но я говорил с расчетом. — Пуришкевич подтвердил, что в городе мне приписывают манифест 18 февраля. Я хотел пощупать Богдановича и говорю: сначала-де вам этот мани- фест приписывали, потом Мещерскому, потом Победоносце- ву, потом Антонию, Саблеру — наконец автора нашли: это я. Последнее слово науки. Я всем отвечаю, что давно бы пора догадаться. Посмеялись, но затем Богданович сделал вид, что он автор. Его знакомые тоже делают этот вид. По слащавой

    безграмотности манифеста — это возможно; и все-таки я не верю. Впрочем, кому же интересно знать автора? Ужасно то, что произошло, а не автор.
    Мукденская неудача все еще не выяснилась; но спешная сдача Телина37 глубоко прискорбна, в особенности при изо- билии запасов. Несчастный Линевич, каково-то ему с таким наследством! Ходили слухи, что после новой мобилизации еще 400 000 главнокомандующим будет Гродеков, а началь- ником его штаба Сухомлинов; но назначение Линевича вно- сит поправку.
    8 марта, вторник. В воскресенье весь день исправлял Чарльза Гудлета перевод. Перевод хорош и литературен, но все-таки весь пришлось перечиркать. Вчера наш приемный день. У жены были старуха Платонова, Нидермиллерша, Мей- ендорфиха и Танька; вечером приехали супруги Пуришкеви- чи, Харламовы, Максимов, Эрфурт. И днем, и вечером было

    премило и превесело. Сегодня был в суде по делу Шелакина; отложили до 3 мая; состязание, стало быть, не раньше осени. Нельзя сказать, чтоб это дело шло спешно.

    Я пропустил в свидании с Глазовым довольно интерес-

    ную подробность. Нет, оказывается, записал.

    18 марта, пятница. Опять много пропустил. За это вре-

    мя умер старик Саломон, и мы его похоронили; познакомился

    у М. И. с Николаем Зиновьевым, который мне понравился как

    неглупый, учтивый человек, но не понравился как человек без

    убеждений. А еще подхватил с восторгом мой отзыв о Крыжа-

    новском, что тот un homme plutot de talents que de convictions38.

    В четверг был у Манухина, и принят весьма несочувственно.

    С тех пор меня газеты травят. Хочу привлечь «Русь» за клеве-

    ту. В четверг доклад у Муяки. Антоний Волынский, Кирилл

    Гдовский, Никифоров, Казаков, Деларов Павел, Жедринский,

    Величко, разные дамы, разный сброд. Очень странное обще-

    ство. Докладом были довольны. Был Скворцов. Довольны

    были чрезвычайно, в особенности епископы и их духовен-

    ство. — В пятницу подал всеподданнейшее прошение Будбер-

    гу. Вечером в Собрании доклад Цертелева — «Русский народ

    у А. Толстого». И доклад плох, и чтение невыносимое. Что-
    бы спасти вечер, я во время перерыва сбегал домой, захватил
    стихотворения Цертелева и заявил, что хочу возражать. Мне
    дали слово, и я прочел коротенький доклад о стихотворениях
    Цертелева. Все было спасено. Вечером был у Пуришкевичей.
    Там Ососовы, юнкер Смирнов, Булацели оба. Очень скучно.
    Голова болела сверхъестественно. Утром хоронили, как гово-
    рю, Саломона. В воскресенье был у Саломонов, М. И. — по-
    здравил с рожденьем, у Боровитинова — по делу Левина (он
    согласился быть третейским судьею, так что Мейендорфа тре-
    вожить не нужно). Обедал у Нидермиллерши. У ней обычная
    компания: Пассеки, Ветвеницкие, Макшеевы, Остен-Сакен,
    еще несколько супругов, Беляев, мой Нидермиллер, кото-
    рый сильно мне надоел за обедом по поводу Мещерского и
    Стаховича39. В понедельник у меня Боровитинов, с которым
    разговор по душе о моем всеподданнейшем прошении, непри-

    нятии меня в присяжные поверенные и проч. Потом Муяки со своими восторгами. Вечером Волконский, опять едущий за докладом. Но я отказался. Во вторник утром память отца. Евгения, Мика, мы с женой — и только. Вечером у Харламо- вых. Катя Кох, т. е. Е. И. Мессарош, две девицы Яносовы с мамашей, Виппер, Шеин, Писарев. Разговоры все о политике. В среду завтракал у Богдановича. Граф Кутайсов (генерал- губернатор), Бельгард (бывший полтавский губернатор) и какая-то молоденькая Марья Александровна. Кутайсов на- чал с крайне пренебрежительного тона (не подал руки), тем паче, что я к завтраку опоздал, а кончил тем, что жал мне руку, чуть не целовал, изъявлял всевозможные комплименты и т. д. Сволочь он, но пускай и он моей славе служит. Вечером у нас Хрусталев, Поляков, Эрфурт, Бреверн, Кондратьев, Га- панович, Янковский — до 3 ч сидели Эрфурт и Кондратьев. В четверг завтракал с Зуевым у М. И. Вечером был зван к гр. А. П. Игнатьеву. Был принят удивительно учтиво, ласково, просто и мило. Они замечательно симпатичные хозяева. Был Звегинцев и Скворцов и все «дети», — гусар, правовед и де- вочка40. Говорили о высшей политике, и мне кажется, что мое влияние не потерпело ущерба. Сужу по тому, как разговоры становились все интересней и прямей и как со мною проща- лись. Хотя странно, что, условясь о докладе, хозяева не звали бывать вообще у них. Говорили о народном просвещении и Глазове, говорили о проекте, внесенном в Государственный совет, о Булыгине и Витте, о моем проекте обезврежения ре- скрипта 18 февраля. Последнее чрезвычайно понравилось и заинтересовало. Затем я говорил о сословности и также увлек. Вообще, я понемногу вижу, что на революцию должен быть один ответ у правительств и народов: сословность. Это во мне зреет все яснее и яснее. Православие, самодержавие, народ- ность и сословность. Это четыре устоя. Пока нет сословно- сти, будут революции. Только сословностью можно бороться с революцией, ибо только сословностью можно заинтересо- вать само население в борьбе с революциею. Эта мысль во мне давно бродила, но бесформенно и смутно, доходя до отрица-

    ния сословности; но теперь, знакомясь ближе с действитель- ностью, переживая великие события, поневоле я все более проясняю свои мысли, возвожу их к высшим обобщениям. У Бисмарка с Герлахом в переписке есть место, где они со- глашаются, что до конца XV��� века содержанием всемирной политики было христианство, а с конца XV��� века — рево-- люция. Я не могу с этим примириться, но для Европы это глубоко верно. С XV��� века правительства заняли пассивное положение, стали дисконтерами41, биржевиками политиче- ских моментов; активно только революционное движение. Но оно и слепо, ибо куда и к чему идет революция — неиз- вестно. Революция есть ослабление дисциплины как таковой в народах и государствах. Но ослабление дисциплины не мо- жет идти снизу: оно идет только сверху. Почему? Ослабела идея наверху — ослабела вера — ослабела власть — вспых- нул мятеж. Пока правительство остается христианским — у революции нет шансов. Вот почему революция сильна только против слабого в христианском отношении правительства. И вот почему революция в существе безнадежна: она идет про- тив правительств; правительства сильны христианством; идя против правительства, революция должна идти против хри- стианства; идти против христианства нельзя, не идя против христианской морали; идя против христианской морали, т. е. любви и всепрощения, революция идет против человека, че- ловечества и человечности. Потому революция безнадежна. Но силы дьявола велики. Против них, однако, камень веры, на нем церковь, и врата адовы не одолеют ю42. Вопрос только в том, должно ли христианство, будучи солнцем мировой по- литики, быть ее рычагом? Я считаю, что христианство может оказываться центральной идеею политики, но, как идея не от мира сего, не должно быть в таковые избираемо. Крест не зна- мя, что вовсе не исключает креста на каждом знамени.

    21 марта, понедельник. Сегодня только Кониха днем, так что я накроил «Смеси». 18-го было заседание желающих во- зобновить занятия студентов. Боровитинов затянул до 3 часов ночи. Там я пользуюсь особенною любовью. Не хватает этой

    группе фанатика. Дали бы нам двух-трех отчаянных фанати- ков — чудно бы наши дела пошли. — В субботу у Боровити- нова по делу Левина. Выработал третейскую запись, письмо судей к свидетелям, письмо судей к суперарбитру43. — Да: в пятницу днем ко мне приехал Путятин. Во-первых, оказыва- ется, что он Царю дал прочесть мое письмо о Витте и услыхал резолюцию, что это «искренно и горячо написано». Не скажу, чтобы резолюция много говорила. Главное в моем письме — и совершенно объективное — слог, сила и яркость изложения. Об этом ни слова. Значит, не чувствуется. — Ну, затем разные разговоры о Булыгинской комиссии44 и, наконец, прямой во- прос — правда ли, что я от участия в ней отказался? Я был поражен. Никогда не отказывался, никогда не думал отказы- ваться, и никто меня в нее не звал. Но я тоже спросил: от- куда у него такие слухи? Ну, как бы вы думали, откуда? От Царя, а у Царя — от Булыгина! Это гадко. Царь сказал: «Отказ Никольского лишний раз показывает, какой это искренний и честный человек, но мне очень жаль, что он отказался». Меня это возмутило. Впрочем, Путятин поправился и сказал, что, может быть, Булыгин не прямо сказал, что я отказался; но, во всяком случае, смысл его слов Царю был таков, что я так решительно говорил против рескрипта, что он и подступиться ко мне счел невозможным, что, словом, я прямо показал невоз- можность для меня участвовать в этом деле. Мы думали, от- чего эта интрига. Не напугал ли я Булыгина? Может быть. Но, не исключая этой возможности, решили, что скорей Булыгина напугали другие, т. е., как я думаю, Абамелек, который, может быть, слишком неосторожно меня Булыгину подсовывал и тот, при его хитрости, почуял, что ему хотят провести челове- ка. Во всяком случае, видно, что Путятин против Булыгина и что Булыгин едва ли не сломит себе шею со своею комиссиею. Путятин звал к себе в субботу обедать. И вот, после Борови- тинова, побывав у Оболенских (Раусман, Биркина, Неплюева, Сологубиха), я к нему поехал. Его жена очень милая женщина, и славные ребята сыновья. Мы пообедали, побывали вместе у всенощной в придворной церкви и пробеседовали весь вечер.
    Я высказал мой проект. Путятин меня всячески убеждал изло- жить его на бумаге и через него передать Царю. Я сегодня весь этот проект в виде конспекта набросал на бумаге. Надо будет выполнить конспект, переписать и послать. Трудно было бы мое положение в комиссии наперекор Булыгину, но ничего не поделать. Ссориться с ним я не желаю, тем более что все- таки он лучше других; но его образ действий в отношении ко мне перед Царем — большое свинство. — Путятин читал мне своей проект — бледно и темно. Но его состав комиссии на- мечен не худо. Д. Хомяков, Ананий Струков, два Самариных, А. М. Золотарев, Н. М. Павлов, я — еще пять человек, сейчас не помню. Всего двенадцать. — Путятин же подтвердил мне, что я вскоре свижусь с Царем, и сказал это по поводу того, что Глазов был у Царя в ту субботу и говорил обо мне. Он же сообщил, что гр. А. П. Игнатьеву обер-прокурором не бывать, что будет или Ширинский, или Саблер, который со времени болезни Победоносцева очень отличился, так что обидеть его было бы вопиющею несправедливостью. Но зато вместо Бу- лыгина шансы Игнатьева серьезны. Зато о Шереметеве, как об обер-прокуроре, не может быть и речи, хоть он и не отка- зался бы, пожалуй. — Правительственное сообщение о Булы- гинской комиссии чрезвычайно всех раздражило, и врагов, и друзей. Видно, что человек виляет, теряется и трусит. Т. е. это было ясно и прежде, но теперь ясно в особенности. — В вос- кресенье был Игорь, которому я составлял проект договора о натаскивании. Потом был Голицын. Он мне сообщил все, что я знал, кроме двух подробностей: 1. что Глазову Царь ве- лел меня письменно благодарить за мою деятельность, очень сочувственно приняв и вполне поняв мой отказ от награды. Выходит, что Царь вовсе не выразил желания меня видеть. Но со слов Путятина выходит, что Царь меня вскоре увидит, да и Глазов ничего мне не пишет вот уже 8 дней: для высо- чайшей воли срок очень большой. 2. Глазов понял мой отказ от юрисконсульства бесповоротным. Я Голицыну объяснил, что принял бы с удовольствием, но только при 9 тысячах в год жалованья, т. е. не считая наградных. Голицын, пожа-
    луй, пригодится, ибо ему было бы весьма желательно видеть меня у них в министерстве. — В Собрании не ладно. Голи- цын хорош только при деятельном совете. А без Велички там омертвение. Волконский лбом лезет на общее собрание. Ну, и провалится. Очень жаль, что так. Один Пуришкевич, да и тот плох. — После Голицына де Векки. Предлагает уступить мне редакторство «Судебной газеты»45, чтобы ее купил Суворин. При 600-то подписчиках! Пропадает человек, но помочь му- дрено. — Юзефович, которого я видел накануне у Путятина, обедавший в Царском у Гессе с Рачковским. От него узнал о поимке шайки 12 анархистов. Молодчина Рачковский. Он же удостоверил мне, что вдовствующая императрица отнюдь не за Витте, а, скорее, против, чем за него. Зато Гессе, не дове- ряя Витте, все-таки за него, как за единственного пригодного человека. Все то же: консервативный метод лечения гнилого зуба, пока тот не воспалит всю надкостницу. Особенно за Вит- те жена Гессе, которая на него сильно влияет.
    26 марта, суббота. Во вторник вечером читал доклад у Игнатьева. Было человек 60 народу. Звегинцевы, Араповы, Шамшин, Глазов, Платонов, Галкин-Враской, князь Друцкой, дядя Желобовский, еще много важных генералов и много дам. Был Калачич с Натальей. Удивило меня их присутствие. Оказалось, что Калачич в делопроизводстве у Игнатьева. Перед докладом Глазов отвел меня в сторону и передал, что Царю доложил мою записку, но в извлечении; дать ее спол- на, по его мнению, было нельзя — «места неудобные». Царь вполне согласился и велел только ему передать мне его цар- скую благодарность письмом. Глазову писать смерть не хоте- лось; но я сказал, что был бы глубоко рад получить письмо. Затем он остался весь доклад и, по-видимому, был чрезвы- чайно доволен. Довольны были, по-видимому, очень, хотя, конечно, были и менее довольные. Говорил я очень смело, на- прямик, называя Витте и Ермолова по именам. Эти сильные места вызывали «браво» и аплодисменты. В публике было не- сколько правоведов, один лицеист, несколько барышень. Мне чрезвычайно понравилась подробность аристократически-

    патриархального свойства: в боковой комнате была собрана прислуга, слушавшая с напряженным вниманием. Словом, доклад очень удался. — Затем, не помню сейчас, в какой день — кажется в четверг, — будем считать, что в четверг, — но об этом после. — В остальное время писал записку о вы- борных, писал наспех, еле поспевая думать и совершенно безобразным слогом; но слог обрабатывать некогда — напи- сать бы, что думаю. — В среду были — Поляков, Гапанович, кн. Андронников, Эрфурт, Кондратьев, Янковский; днем был и обедал Орбели. Едет переводчиком на ревизию с Кузьмин- ским46. Молодец. Смело и молодо. Я любуюсь его решимо- стью. Вечером не остался. Да, еще были Королев и Ермолов. В четверг я послал нотариальный запрос А. А. Суворину для начатия с ним дела о клевете. Был в суде. Вечером вот явился штабс-капитан 2-й артиллерийской бригады Басков звать чи- тать им о самодержавии. Прислал его Антоний.

    27 марта, воскресенье. Я согласился, и для чтения наме- тили 29-е (теперь на нем остановился окончательно). Затем в разговоре с Басковым мы вздумали отправиться к Антонию. Пошли. Там епископ Сергий, единоверческий священник отец

    Семен и несколько духовных студентов. Засиделись почти до
    2 ч ночи, причем Антоний, видимо, угощал мною своих го-
    стей. Но сначала говорили втроем, с Антонием и Басковым.
    Конечно, о патриаршестве. Антоний за. — Своевременно ли
    теперь, когда Россия переживает столь тягостный кризис? —
    Церковь Христова не может в канонических и догматических
    вопросах подчиняться потребностям светской власти. — Од-
    нако до сих пор подчинялась. — Двести лет церковь была в
    плену, в угнетении. — Церковно ли мстить? — Никто о мести
    не думает: мы первые рады послужить Царю и Отечеству. —
    Но не миром внутренним. — Божье важнее. Мы по несколь-
    ким канонам нескольких соборов обязаны не менее двух раз в
    году иметь поместные соборы; мы должны иметь патриарха.
    Светская власть нам двести лет мешала исполнить наш епи-
    скопский, христианский, канонический долг; светская власть
    отказывается нам долее мешать; она заявляет, что мы можем

    его исполнить; как же мы будем отказываться? — Но если две- сти лет вы могли нести это стеснение и ждать, то неужели не можете подождать еще двух лет? Какой пример дадите вы всем русским людям! — Собор и не соберется раньше двух-трех лет; а епископский собор, избрание патриарха — это только укрепит государство; и для христианского долга, для соблю- дения канонов мы, власть духовная, инициаторами несоблю- дения не можем явиться ни на мгновение. — Должен сознать- ся, что я был убежден и обезоружен. Остается надеяться, что истинные епископы восторжествуют над подлою закваской Антония-митрополита. — Теперь я убежден, что все это было в понедельник, а не в четверг, ибо в четверг был канун Благо- вещения. — В среду зато я завтракал у Богдановича. Были: полковник Поливанов, рассказывавший о финляндских делах, новый французский морской атташе Бенуа de quelque chose47 и некий Сомов. Поливанов передавал со слов Бородкина безоб- разное совещание Коковцева, Сахарова, мерзавца Оболенско- го, Эрштрема, Бородкина и еще, кажется, кого-то. Один Бород- кин человек. Оболенский говорит в пользу петиции о пересмотре воинской повинности. Коковцев говорит, что с ним согласен, и ручается за большинство в Комитете или Совете министров. Бородкин, негодуя, указывает на то, что петиция писана дерзко в отношении Государя. Коковцев обрывает его тем, что кто же нынче не дерзко пишет Государю? Чем же фин- ляндцы хуже других? — Сахаров копает пальцем в углу рта и говорит, что, мол, конечно, если большинство за и никто не возражает, то и он спорить не станет. — Это совещание мини- стров! Чудное время, чудные дни. — В пятницу жена не за- втракала с детьми дома и сплавила меня к Богдановичу же. Были Севастьяниха, Сабанин, Шумахер и какой-то хороший генерал из Ревеля, ругающий Куропаткина. Там чудовищная, но неоспоримая новость: Куропаткин по телеграфу просил за ним сохранить при командовании 1-й армиею содержание главнокомандующего! Как больно вырывать человека из серд- ца, уважения или сочувствия и доверия! — Разговоры в среду и пятницу о шайке анархистов. Леонтьева в свойстве с Трепо-

    выми, знакома с семьею, почти накануне ареста с семьею Тре- повых была в театре в одной ложе. Готовые бомбы хранила у себя под кроватью у своего отца. Отец камергер, иркутский вице-губернатор. Я в среду говорю студентам: ну, не дурачье ли вы? Какую невесту упустили! — Говорят, прехорошенькая,

    21 год, лозаннская студентка. — Днем все писал свою записку, которую кончил в субботу днем. — Вечером махнул в «Рус- ское собрание». Волконский бормотал что-то бессмысленное; впрочем, я не слушал. Потом ушел к Голицыну, где ужинал с Якимовичем. Голицын говорил о сегодняшнем собрании и своей речи при открытии (недурная речь) оного, а также и обо мне. Сначала приврал и хвастнул: постарался дать мне понять, что убеждал в четверг Глазова устроить мне свидание с Госу- дарем. А Глазов-то мне еще во вторник говорил у Игнатьева, что непременно хочет меня Государю представить, хоть на не- сколько минут. Я сказал, что был бы очень рад, лишь бы это не было официальным представлением, публикуемым в газетах. Потом я мельком рассказал Голицыну этот разговор. Он, бед- ный, так и осекся. Говорил я ему, что очень бы хорошо было получить 9000 на юрисконсульство. Голицын (это было внача-

    ле) делал вид, что очень сочувствует и будет содействовать; но, сконфузясь на представлении Царю, сильно сел. Впрочем, он сам все хлопочет о прибавке ему жалованья — так ему очень выгодно всякое повышение моих доходов, если я пойду на службу. Еще Голицын говорил, что Глазов в восторге от моего доклада и что у него — неясно осталось, у Глазова или Голицына — мелькает мысль, не устроить ли этого доклада в Царском присутствии. Теперь я думаю, что эта мысль мелька- ла только у Голицына. — Ну, в субботу было плохо. Утром приехал Левин. Я думал, получу деньги — нет, тянет подлец. А у меня денег 1 р. 23 коп., у жены 40 коп., занять негде и не- чего. Поехала жена, заложила брошку. Сплавив Левина, запла- тил проценты в ссудную кассу по отцовой шубе (мать подари- ла мне свою квитанцию: все-таки за 35 р. ссуды я получу прекрасную вещь), для чего съездил на Петербургскую, отпра- вил Коле в Серпухов48 его деньги, для чего пришлось ехать в

    Главный почтамт (пропустил время) и затем, дописав свою за- писку, в Царское к Путятину. У него был его дядюшка, бога- тый московский генерал Иванов-Луцевин с дочерью — ми- ленькою стройною барышнею с черными усиками. Дядюшку этого я совсем приворожил. Он меня упорно звал к себе, когда я буду в Москве. Ну, пообедали с разговорами, сплавили дя- дюшку, и я прочел Путятину. Он говорит, что записка именно есть идеал того, о чем он думал. Он же сообщил мне, причем выяснилась отчасти и его роль, о моем предстоящем знаком- стве с Царем. Глазов туг на подъем; Путятин же находил во всех отношениях полезным Царя со мною познакомить; но сделать это помимо Глазова, вероятно, находил неудобным. А тут Глазов сам раскачался: приехал, по словам Путятина, в ди- ком восторге от моего доклада и в субботу повезет меня к Царю. По мнению Путятина, я буду принят с полчаса. Конеч- но, если меньше, то не стоит и знакомиться. Я смотрю на это свидание как на дело великой важности. События меня при- вели к Царю. Я был не нужен в легкое время; тяжелое время разом меня двинуло вперед. Все, кто меня двигает, явились сами за мною: Путятин, Абамелек, Семенов, Павлов, Игнатьев, Глазов — ни у кого нет ни малейших интересов меня двигать, кроме чисто принципиальных. Они видят, что я тверд, силен и смел, и прямо уступают мне место впереди. Скоро сановники начнут уже примазываться ко мне. Булыгин много раз пожале- ет о своей ошибке. Но я не против него, и если он раскается, то мы будем солидарны. Ибо он мне нравится, он умен, хитер, спокоен, и он консерватор, хотя не самостоятелен. Какой бы он был прекрасный товарищ министра, если бы меня сделали ми- нистром и его дали мне в товарищи! — Путятин мечтал, чтобы моя записка была доставлена Царю до субботы, чтоб он мог ее прочесть до свидания со мною; но это, к несчастью, невозмож- но: записка сдана мною в переписку Гапановичу; переписана будет во вторник к 5 ч дня; послана Путятину и возвращена не ранее среды; сдана Гапановичу в четверг, и в пятницу к 5-ти только поспеет. Конечно, может быть, и обернемся; но будет ли в пятницу вечером Царь настолько свободен, чтобы про-

    честь эту большую записку? — Вообще, я вижу, что Путятин не менее меня возлагает надежд на мою встречу с Царем. — Мне пришло в голову предложить Глазову такую комбинацию: юрисконсульт — 6000 рублей и и<сполняющий> д<олжность> ординарного профессора по гражданскому праву — 3000 ру- блей. Совместительство по закону; а тут еще наградные и го- норар. При них я согласен даже на экстраординарного профес- сора, т. е. на 2000. Если 8000 жалованья и хоть 2000 наградных да столько же гонорару, то я лучшего и не желаю. Мне это се- годня надумалось. — На сегодня я условился в пятницу с Пап- ковым (в «Русском собрании») завтракать у Богдановича и по- ехал; но Папков надул. Поливанов опять был (вместо Папкова приехал). Еще были Скрыдлов, какая-то жидовка, какой-то милый бывший лицеист с седою бородою, Шлиппе (губерна- тор) и Севастьянов. За завтраком интересный и горячий спор со Скрыдловым из-за Витте. Он его вздумал защищать, но был разбит без остатку. Шлиппе любопытно молчал. Севастьянов и сам Богданович горячо меня поддержали. Затем я, к сожале- нию, не мог остаться и уехал на общее собрание. Не стоило ездить: скучища смертная и совершенно безобидный ход со- бытий. Волконский прошел 109 голосами из 148. Председате- лем, вопреки моему совету, выбрали Павлова: он был так плох, что хуже нельзя. Ясно, что его первый дебют — его последний дебют. Не умеет ни говорить, ни председательствовать — го- ворил хуже Цертелева. — Да, возвратясь домой из Царского, нашел дома вызов от Глазова к нему завтра между 5 и 6 ч дня. Это, значит, насчет поездки в субботу.

    3 апреля, воскресенье. Сперва вчерашнее свидание. Гла-

    зов назначил быть у него к половине 10-го. Я приехал около
    ¼ десятого и потому ждал, покамест он разбирал очередные
    бумаги. Поехали. В одном поезде с нами ехали Сахаров, граф
    Гендриков и Кутузов. Гендриков сел к нам в купе и много со
    мною разговаривал. Глазов передал, что я произвел на того
    самое симпатичное впечатление. Потом явился Кутузов, долго
    со мною беседовавший при Гендрикове, а после при Глазове.
    Звал к себе, хочет посоветоваться касательно своей новой по-

    вести — пробует писать прозою. С Сахаровым я не познако- мился, да на поезде и не видался. В Царском в большой дворец, где Глазов начал перечитывать бумаги для доклада и мы пили кофе. Я смотрел весьма веселые картины. Удивляюсь тем, кто такие картины держит, хоть бы Тицианом писанные. Я не стыдлив и не лицемер, но мне дико подумать, чтоб у меня в доме висел саженный холст, где Зевс-туман прощупывает раз- нежившуюся голую Ио49 и т. п. В публичном доме — отчего же; но в семейном доме, тем более во дворце — не мой нрав. — Потом, когда Глазов повторил урок, мы долго и много с ним разговаривали обо всем на свете. — Без ¼ двенадцать поехали в Александрийский дворец50. Там в приемной были Фредерикс, Бенкендорф, дежурный флигель-адъютант Руднев, и с нами пришел Путятин. Сахаров засиделся дольше обыкновенного. Глазов предупредил меня, что я буду принят вместе с ним, до его доклада. Вышел Сахаров, вошел Глазов — через несколько секунд он отворяет дверь, зовет меня. Я вошел.

    Царь был в кителе, безо всяких орденов, и, когда я, входя, закрывал за собою две тяжелые двери, он, встав из-за стола и разминаясь и нагибаясь, подошел к окну, а затем повернулся

    мне навстречу. Я низко поклонился; Царь сделал шага два или три ко мне и на представление Глазова пожал мне руку. — Надо заметить, что в приемной, когда Глазов меня представил Фредериксу, тот спросил, по какому случаю я представляюсь. Глазов отметил, что как член «Русского собрания» и автор не- скольких докладов, о которых Государю известно. — Итак, Царь выслушал представление, чуть-чуть улыбаясь. Нерв- ность его ужасна. Он, при всем самообладании и привычке, не делает ни одного спокойного движения, ни одного спокойного жеста. Когда его лицо не движется, то оно имеет вид насиль- ственно, напряженно улыбающийся. Веки все время едва уло- вимо вздрагивают. Глаза, напротив, робкие, кроткие, добрые и жалкие. Когда говорит, то выбирает расплывчатые, неточные слова, и с большим трудом, нервно запинаясь, как-то выжимая из себя слова всем корпусом — головой, плечами, руками, даже переступая. Вообще, из нас трех не волновался только я,
    немного смущался и беспокоился Глазов, но больше всех нерв- ничал, стеснялся и жался Царь. Его фигура, лицо и многое в нем понятно при мысленном сопоставлении монументальной громады Александра ��� с зыбкой и легкою фигуркою вдов- ствующей императрицы. Портреты совершенно не дают о нем представления, так как, при огромном даже сходстве, портре- там трудно передать нервную жизнь лица. В этом слабом, не- уверенном, шатком человеке точно хрупкий организм матери едва-едва вмещает, того и гляди, уронит или расплещет, тяже- лый, крупный организм отца. Точно какая-то непосильная ноша легла на хилого работника, и он неуверенно, шатко, тре- вожно ее несет. Царь точно старается собраться в одно целое, точно судорожно держится, чтобы не рассыпаться на слишком для него тяжелые черты лица, части тела. В нем все время све- тится Александр ���, но не может воплотиться. Дух, которому не хватило крови, чтобы вполне ожить. Впрочем, постепенно его нервность успокаивалась, и под конец он слушал и просто, и внимательно. Сколько времени я пробыл у него — не знаю; мне казалось, что минут 10; но судя по тому, как я много успел сказать, пожалуй, и больше. Я спросил Глазова, не слишком ли много я говорил; он сказал, что именно столько, сколько следует: если бы больше, было бы и много; но я именно оста- новился на нужной точке. Первые слова Царя были: «Очень рад с вами познакомиться. Благодарю вас за вашу деятель- ность. Мне стало известно, что вы читаете разные лекции, где говорите о самодержавии, объясняете его исторически, из на- шей истории». — При моем плохом запоминании слов я не ру- чаюсь, что воспроизвожу то, как Царь выражался; но отлично помню смысл, т. е. что именно он говорил. Притом, конечно, резюмирую, а не воспроизвожу. Мое дело здесь только ничего не прибавить, воспроизвести то, что сохранила память. —
    «Позвольте, Ваше Величество, внести необходимую поправку в то, как Вам было доложено содержание моих чтений. Совер- шенно верно, что я стоял на исторической точке зрения и обна- жал исторические корни самодержавия; но смысл моих докла- дов был вовсе не в исторической точке зрения. Моею целью

    было идейно разъяснить внутренний смысл самодержавия, его необходимость, а вовсе не его неизбежность. Мало ли что сложилось исторически — не всему, исторически сложивше- муся, следовало бы оставаться. Но самодержавие — дело дру- гое. Не быть ему нельзя. Я всегда готов повторить слова Леон- тьева: на что нам Россия не православная и не самодержавная! Быть или не быть России, быть или не быть самодержавию — одно и то же. Я указывал, что самодержавие до такой степени является сущностью нашего строя, нашей жизни, что не толь- ко мы, но даже иностранцы иначе и не могут себе вообразить Россию, как самодержавной. А их свидетельствам в этом от- ношении нельзя не верить, как бы ни был глуп и невежествен тот или другой иностранец: они имеют перед нами преимуще- ство, хоть и не имеют счастья быть русскими, — это преиму- щество общего взгляда на нашу жизнь. Я так и сравнивал моим слушателям: вы все видите, как я говорю, но не видите, как вы все слушаете; я вижу, как вы все слушаете, но не вижу, как я говорю; но общего представления у нас нет; а вот вообразите, что кто-нибудь с улицы в окошко сюда заглянул — он увидел бы то, чего никто из нас не может увидать, хотя бы был про- стым хулиганом, ничего не могущим понять в происходящем на докладе: он получил бы le coup d’oeil �énéral51, всю картину; он наше собрание увидал бы не изнутри, а извне; и это дало бы ему, в награду за то, что он не в нашем обществе, то, до чего страшно трудно воображением дойти каждому из нас». —

    «Это очень хорошо и верно». — «Так вот иностранцы, как ни- кто из нас, указывают на стихийную связь самодержавия и России. Так Норман во вступлении к ��� ��� �������, так осо-- бенно Green в описании войны 1877 года52, — Вы, Ваше Вели- чество, может быть, изволите знать эту книгу?» — «Нет, не знаю». — «Грин — военный атташе Соединенных Штатов при нашей армии во время Балканской кампании. Тогда был пол- ковником, теперь, кажется, генералом, после того, как кого-то резал на Филиппинских островах, — уж не помню, испанцев или туземцев; помню только, что кого-то там резал…» — «О да, они это чисто сделали». — «Очень чисто; дай Господи и
    нам теперь хоть вполовину так чисто (усмешка, очень добро- душная; оборот моей мысли был совершенною неожиданно- стью и позабавил). Так вот, этот столь мало сентиментальный Грин описывает панихиду под Плевной и, изобразив, как им- ператор Александр ��, преклонив колена и опустясь головою на рукоять сабли, окруженный целою дивизиею солдат, также коленопреклоненных, держащих одною рукою ружья, другою крестящихся, пред лицом своих наследственных врагов в ре- лигии и политике, сбежавшихся толпами на дальних батареях поглазеть на удивительное зрелище, молился за павших това- рищей, подпевая хору «Со святыми упокой», а далекие залпы пушек отбивали им такт — так вот, описав эту ��������� �i��m�--- pressive scene53, Грин прибавляет: «The �������� have no fewer
    ����� sins to answer for than other people, but the f������ which b���� ��� ����� ������� �� ����� ���� �� ��� �f ������ ��������� e���nt���h��u�--- siasm and veneration which fi��� no counter part elsewhere in these latter ����»54. Американцу, стало быть, думается, что нигде в мире нет ничего подобного нашему монархическому чувству, и особенно в простонародье. Да так оно и есть. Вот приезжа- ешь к Вашему Величеству — кто первый у входа? Часовой. Входишь в прихожую — часовые. Входишь в приемную — ча- совые. Кто они? Да простые мужики, взятые от сохи. А они Вам вернейшая охрана. И они, простые мужики, они здесь, у Царя во дворце — вполне дома. Они отлично знают все, что им делать и как и когда. А вот наш брат «интеллигент» — ведь, увы, Ваше Величество, ведь я имею несчастье принадлежать к этому незавидному сословию…» Государь и Глазов опять от души рассмеялись. «Да, несимпатичное слово». — «Никогда не пишу его без кавычек, — только тем, как дворянин, и уте- шаюсь. Так вот, наш брат, интеллигент, он здесь чужой, он не находит себе места. Точно в церкви: что может быть глупее и беспомощнее положения «интеллигента», попавшего в цер- ковь? Чем великолепнее и богаче храм, тем более там чувству- ет себя народ дома, у себя; какая-нибудь убогая бабушка в ве- ликолепном соборе так же дома, так же хорошо знает, что и как и когда ей делать, как часовой у Вашей двери. А «интелли-
    гент»? Стесняется, старается быть развязным, оглядывается исподтишка — перекрестится, так некстати; священник воз- гласит «Мир всем», а он крестится; начнут читать апостол — он увидит, что «батюшка сел», заключит, что прочие, значит, стоят из неинтеллигентного усердия, и тоже присядет отдо- хнуть; войдет в церковь, оглядывается — «где здесь говеют?» Снова добродушный смех, улыбка и киванье головою во все время этой тирады, как на метко замеченные знакомые мело- чи. «Вот отчего «интеллигенции» и чужда идея самодержа- вия, столь народная и столь непонятная иностранцам. Да им этого и не понять». — «Обыкновенно сопоставляют самодер- жавие с абсолютизмом». — «Да, да; умные люди сопоставляют его с просвещенным абсолютизмом, даже говорят — и у нас ведь есть такие умные люди — говорят о просвещенном само- державии…» Опять смех, на этот раз немного хитрый, чрезвы- чайно довольный и с оттенком — с одной стороны: так, так его, подлеца!, а с другой: ага, не утерпел, вон в кого метишь! Государь смеясь обернулся на Глазова, но тот или не знал этой фразы Витте, или не вник, куда я мечу, так что сделал пони- мающую улыбку только из почтительности. — «…Говорят о просвещенном самодержавии, точно есть какое-то непросве- щенное самодержавие, точно все наше просвещение не само- державною властью насаждено и выращено, часто вопреки

    «интеллигенции». Но и кроме того сопоставление совершенно

    невозможно: что общего между западным абсолютизмом, вы-

    росшим на почве феодально-сословной, и нашим самодержа-

    вием, порожденным высшим напряжением национального де-

    мократического и религиозного духа? Взять Людовика

    Святого и св. Александра Невского. Кто такой Людовик Свя-

    той? Феодал, добрый, честный, справедливый, достойный

    феодал, набожный крестоносец. А Александр? Конечно, он по-

    бедитель при Неве; но он же и выборный всей земли Русской,

    он у хана спасение вечное отложил, идолам и хану поклонил-

    ся, только бы народ свой спасти от ужасов нового нашествия!

    В полном смысле слова душу свою положил за други своя. Он

    был первою жертвою за свой народ, его первым предстателем

    и поборником. И вот этот взгляд на Царя как на выборного всей земли Русской и дает самодержавию высшее идейное со- держание». — «Как же, ведь и наш дом был выбран наро- дом». — «А, нет, Ваше Величество, это совсем не то. Быть мо- нархом par la volonté de peuple55 или people совсем не то, что быть самодержавным монархом. Вас никто не выбирал, но в идеальном смысле Вашего значения Вы все-таки выборный всей земли Русской. Вы первая жертва за Россию, Вы первый предстатель за свой народ. Этим-то и объясняется особенное отношение к Вам народа. Вы монарх, Вы воплощение всего на- шего Отечества — а в то же время, хотя бы для Вашего любого часового, Вы только раб Божий Николай, как он, часовой, раб Божий Антип, Сидор, Кодратий…» — «Совершенно верно. Как это глубоко и верно!» — «Не выбирал он Вас, а Вы для него все-таки выборный всей земли Русской». — Вот, прибли- зительно, главное, что я сказал. Но это еще далеко не все. Я помню несколько отрывочных эпизодов, только не могу най- ти их места в общем ходе разговора. Не помню также, на чем именно я остановился; но когда остановился и замолчал, то Го- сударь опять улыбнулся, отпустил меня, два раза крепко по- жал руку и сказал: «Благодарю. Благодарю. Продолжайте». — За завтраком Глазов передал мне, что впечатление осталось самое прекрасное. Царь сказал: «Какой умный, даровитый, об- разованный, красноречивый, а главное — убежденный моло- дой человек». Глазов прибавил от себя несколько теплых слов (которых мне не передал), а Царь опять сказал: «Да, конечно, но все-таки главное — убежденность. Это так редко встреча- ешь, и потому это всего дороже». — Так, из эпизодов, которых место плохо помню, один был в начале разговора. Говоря о цели и смысле своего доклада, я сказал, что потому и считаю нужным разъяснять истинный смысл самодержавия, что те- перь против него воздвигнут гнусный поход, в котором каж- дый мечтает что-нибудь урвать у самодержавия по примеру тех, кто наверху занимается расхищением самодержавия. — Это тоже вызвало сочувственное киванье и какое-то незначи- тельное слово согласия и одобрения. — Помню, что еще что-

    то было; но запишу после, когда вспомню все. — По выходе от Царя Фредерикс меня проинтервьюировал. Я говорил много, но постарался совершенно не дать понятия о разговоре. Когда я высказался о самодержавии очень резко и прямо, вдруг меня Фредерикс спрашивает: «Так вы как же, считаете, что выбор- ные возможны при самодержавии или невозможны?» — «Как вам ответить… Я считаю, что если самодержавный монарх что-либо повелел, то его воля должна быть исполнена. Само- державие согласуемо с какими угодно реформами, не только либеральными, но прямо радикальными. Согласуемо оно, ста- ло быть, и с выборным началом, ибо собрание выборных, по воле самодержавного Государя созванное, самодержавию не противоречит, если у Царя находятся честные исполнители его воли. Но, конечно, если я стану рассуждать не как верно- подданный самодержавного Государя, а как ученый, по своей специальности — как историк права, то должен засвидетель- ствовать, что привлечение выборных к участию в управлении или законодательстве всегда являлось зародышем ограниче- ния власти монаршей, зерном представительства и прямого народовластия. Повторится ли то же у нас? Неизбежным я это- го не считаю. Быть может, как преходящая попытка, оно будет даже благотворным для России, т. е. для самодержавия. Мы прививаем оспу: опухоль, лихорадка — но пройдет недолгий период, зарубцуется язва — и организм надолго иммунизован. Только белый рубчик в воспоминание. Может быть, и у нас найдутся искусные и честные люди, которые сумеют так осу- ществить царскую волю, что привлечение выборных иммуни- зирует Россию и от народного представительства, и от наро- довластия». — После приема я приехал обратно в большой дворец, где мы позавтракали втроем с Путятиным и Глазо- вым. Я рассказал содержание разговора. По всему видно, что представление вышло весьма удачно. Путятин, видимо, был чрезвычайно доволен.

    Теперь вкратце свои события. В понедельник был у Гла- зова, где обо всем условились. Обедали у нас Кондратьев и мать; Цертелев надул. После обеда был Боровитинов, но рано

    ушел. Днем была Павлиха. — Во вторник днем был у Пла- тонова, с которым советовался по делу Верцелиуса и гово- рил о деле Левина и Троянского. Он отказался быть судьею. Жаль. Впрочем, я, может быть, уговорю его (хочу быть во вторник). — Потом у Муяки. У нее Сербулаева, Стремоухо- ва, графиня Гейден, Турбина, Мурин, незнакомый мне старец, Аболь-Гассан (персидский секретарь). Довольно вяло, но ни- чего. Аболь-Гассан спросил меня, не я ли читал у Игнатьева во вторник, и узнав, что я, выразил крайнее сожаление, что не мог меня прослушать. Очень, мол, много говорят. Вече- ром читал во 2-й артиллерийской бригаде. Слушали хорошо, были довольны. — В среду были Янковский, Кандауров, Га- панович; но вначале Путятин, привезший мою записку с ис- правлениями. Кое-что объективно верно, кое-что неверно, а кое-что я смягчил потому, что относится к изложению, а не к мыслям. — На этих же днях был Хрунов, по делу о Плату- новском наследстве. Хорошо бы заручиться. — В четверг все с запискою возился и отнес-таки ее для переписки Гапанови- чу. Вечером у Муяки. Антоний, Дмитрий Гурийский, 2 Губ- чиц, Сербулаева, Стремоухова, Бертенсониха, 2 Головиных, Майборода, Гейдены супруги, Мурин, мы с женою, какая-то еще дама или девица; вечер продолжительный. Мы с женою декламировали, Майборода пел. Я прочел Антонию письмо Полякова; привел его в восторг. Условились, что я познаком- лю их, — приведу Полякова в субботу. — От Муяки многие с нами хотят познакомиться: Гейдены назвались, Головина была, Бертенсониха хочет быть. Последних мне не очень хочется; но черт их дери. Это знакомство жены. — В пятницу был у Боровитинова по Левинскому делу и с ним говорил о многом. Был в бане. Был у М. И. Д., с ангелом поздравил. Там много народу, но больше сволочь. Со Стюрлершею сцепился не на живот, а на смерть. Глупо было, но так как она сказала, что в университетах взятки берут, то меня взорвало. Я ответил, что про университеты можно говорить что угодно, но сказать, что в университетах взятки берут, никто ей не мог, кроме лжеца. Все дамы мне очень сочувствовали. Но было глупо. Меня взор-

    вал подлый ругательный о России тон. Ненавижу. Вечером у Бобрищевой-Пушкиной Антоний читал о благости Божией и вечных мучениях. Как всегда, умно и интересно. Там старая стерва Достоевская, Колбе, Бертенсониха, Муяка, Головина, даже Майборода, Мурин, мать, Гейденша и еще много. Но у Пушкиной даже от Антония спать хочется. — В субботу была поездка в Царское и вечер у Антония. Ненадолго был Саблер по делу; а затем Лебедев (цензор), Знаменский А. Н., священ- ник какой-то, товарищ Антония, и несколько студентов, в их числе Алексей Ухтомский. Я рассказывал мою поездку. — О том, что было сегодня, запишу завтра.

    5 апреля, вторник. Еще вспоминаю, но смутно, один эпи- зод из разговора с Царем. Кажется, это все вместе с «расхи- щением самодержавия» составило один эпизод; но, повторяю, помню его смутно, так что слова Царя не могу воспроизве- сти точно. Смысл их был, во всяком случае, тот, что те, кто оспаривает самодержавие, в сущности, только сами тянутся за властью. Я подхватил и говорю, что, под предлогом «бюро- кратии» они просто стараются подчинить себе правительство, сами хотят заслонить Царя от народа и, главное, народ от Царя,

    протянуть зыбкую, но непроницаемую кавалерийскую завесу между ними в парламентской болтовне.
    Когда я возвращался в субботу из Царского, от меня вы- ходил генерал Ивашенцов, благодаривший за доклад у них в бригаде. Я его повернул и вкратце рассказал о своей поездке; но говорили и о другом.
    В воскресенье не застал Зиновьеву и Брусилова, а потом Юзефовича; застал и был принят у Игнатьевой и Нидермил- лерши. У Игнатьевой была какая-то баронесса или графиня Крузенштерн или что-то вроде, но скоро ушла; а когда приеха- ли Сергей Филиппов и генерал Козен, то я ушел. Но просидел с полчаса. Говорили, конечно, о моем посещении. Впечатление на графиню самое благоприятное. Так как А. П. все мечтает быть обер-прокурором, то у них ликуют по случаю провала тройственного союза Витте—Саблера—Антония и говорят, что эта нелепая затея тем драгоценна, что бесповоротно рас-
    крыла Царю глаза на Саблера и Антония. Касательно Антония я не спорил, но касательно Саблера удостоверил, что дело не совсем так, а кстати сообщил и то, что Ширинский гораздо более опасный (не этими, конечно, словами) соперник, чем Саблер. Это им было новостью — т. е. ей, но это все равно. Она сказала, что, несомненно, Государь меня страшно стес- нялся и робел; что он нестерпимо застенчив и теряется при каждом новом человеке; но что уже по второму разу гораздо спокойней. Она же сообщила мне, что Юзефович говорил обо мне Царю. Должно быть, это что-нибудь совсем недавнее, так как от Юзефовича я не слыхал, чтоб он Царю на этих днях представлялся. Еще графиня говорила, что Царя должен был особенно стеснять мой фрак и мое ученое звание. Она даже прибавила вскользь, что если я это стеснение рассеял, то это важный показатель и большое завоевание (смысл; слова у нее были, конечно, другие). Очень благодарила за мой доклад: ви- димо, я действительно всем сильно угодил и наделал большо- го шуму в верхах. Ну, у Нидермиллерши какой-то громадный волосатый черный господин и пустые разговоры; ничего ин- тересного. — Утром в воскресенье был у меня Боровитинов по делу Левина, но больше всего, конечно, чтобы проинтер- вьюировать о субботе. Ему я, конечно, как и всем, рассказывал только кусочки, а не все. — Вчера днем сначала Муяки — в четверг зовет вечером слушать Дмитрия о их Бакинских56 и прочих событиях. Сидела долго. При ней пришла к жене Са- вичиха. При Савичихе внезапно Грингмут. Ему я был очень рад. Поговорить было много о чем. Известие о моей поездке в Царское — потрясающее впечатление. Ему, по особому до- верию, прочел мой дневник с пропуском только некоторых ре- марок. Грингмут так и просиял. «Всею душою радуюсь за вас, но еще более рад за Царя. Это свидание — огромный успех вообще для русского дела. Все, что вы говорили, — превос- ходно и интересно. И еще надо заметить, что, как ни хорошо все, что вы говорили, еще лучше то, чего вы не сказали». —
    «То есть?» — «То есть, вы его не учили, не давали никаких советов, не объявляли, что намерены «говорить всю правду»
    и т. д. Этим его одолевают, мучают. Все хотят «говорить всю правду» и непременно всех ругают: вы никого не ругали. И когда Царь видит, что его хотят учить, им руководить и т. д., то у него это так наболело, что он мгновенно прячется в себя и начинает думать: «Опять учитель! Опять советчик! Опять считает меня совершенным дураком!» — и нервная потреб- ность отпихнуть непрошеного наставника, про себя утешать- ся тем, что он, в сущности, бесконечно лучше осведомлен обо всем, о чем ему говорят. Вы же говорили ему, несомненно, много нового, говорили смело, прямо, умно, интересно — и не возбудили ни на минуту его недоверчивости. И это для вас огромный успех, а значит, успех для дела». — Еще говорил о резолюции Царя о необходимости строгих мер против рево- люционного движения. Резолюция положена на журнале Ко- митета министров по поводу предложения Булыгина (поддер- жанного — Коковцевым?!) о разъяснении Указа 18 февраля. Очень приятно. — Затем длинный разговор о тоне «Москов- ских ведомостей» по поводу Собора. Я передал мою беседу с Антонием. Грингмут горячо спорил, но, в сущности, понял, что слишком расходился и что надо немножко попридержать свои звоны малиновые. Я сказал ему, что Антоний будет вече- ром; он тоже обещал быть. Еще я читал ему письмо Полякова, приведшее его в восторг. — Читал ему отрывки моей записки о рескрипте. — Читал характеристику Ивановского (на ред- кость удалась; независимо от Ивановского она хороша литера- турно). — Читал мое письмо Путятину о Витте. Тут Грингмут все время даже глаза закрывал и брови подымал от восторга и умиления. — При его уезде (он обедал у Муретихи) приеха- ла Гейденша. Вечером были Антоний, Грингмут и Харламов. Последний так и скис при таких интересных гостях. Уходя, благодарил «за один из интереснейших вечеров в своей жиз- ни». Вечер точно был интересен. Я прочел всю мою записку (Антоний не мог ее дослушать — слишком поздно приехал). Впечатление весьма большое. Грингмут несколько огорчил меня, указав, что моя мысль по существу не нова: оказывает- ся, нечто в этом роде проектировал и Бисмарк; но, конечно,

    более робко и лишь в виде намека. P������ qui ante nos nostra dixerunt!57 Но в общем слушали как роман. Стихи, удачные до- клады не так слушивали у меня, как вчера мою записку. Да и слушатели-то были исключительные. Уехали поздно, кажется в 2 ч. — Сегодня надо быть у Платонова по делам Верцелиуса и Левина, да смерть не хочется. Но надо ехать.

    9 апреля, суббота. Во вторник был у Платонова, где по- лучил удовлетворительные результаты по делу Верцелиуса и полный отказ по делу Левина-Троянского. Вечером пошел на собрание русских студентов, где протомился безвыходною скукою. В среду был на исторической выставке портретов58, но при неудачном освещении; впечатления настоящего нет еще; слишком огромна выставка. На ней надо не менее 5 раз побывать. Я успел осмотреть залы Петра, Павла, Елизаветы и Анны. — Вечером были Гапанович, Янковский, Кондратьев, Богословский, Орбели; кажется, был еще кто-то. — В четверг праздновали рожденье Романа. Вечером были у Муяки, где преосвященный Дмитрий (Абашидзе) рассказывал о своем изгнании из Поти. Ничего особенно интересного. Слишком все это лично, поверхностно и узко. Он видит только врагов

    и интриги, не раскрывая их подкладки. Там были отец Семен, супруги Губчиц, супруги Головины, супруги Чайковские, супруги Долинские, Майборода с дочерью, графиня Гейден. Катя и я читали стихи, Майборода пел. В пятницу я был в Съезде по делам и позавтракал у Богдановича. Были Скрыд- лов, Севастьянов, Бельгард, Чабовские мать и дочь, Лодыжен- ские супруги (могилевский вице-губернатор), а после завтра- ка Jaconnet с дочерью. Со Скрыдловым и Бельгардом спор по поводу желания пажей потребовать от Кузьмина-Караваева не носить пажеского знака59. Я за пажей, эти против. Но со Скрыдловым-то можно столковаться, а вот с дураком Бель- гардом хоть плюнь. — Богданович уверял меня, будто на до- кладе в «Русском собрании» готовится что-то чрезвычайное: будут-де сановники, будет какая-то неимоверная резолюция, председательствовать будет сам Голицын и т. д. Я видел ясно, что вздор, но все-таки пошел. Конечно, никого и ничего. Ни

    Голицына, ни даже Волконского. Дурак Булацель читал до- клад Бородкина со скучнейшей отсебятиной. Народу к 9 ч едва собралось человек 70. К концу вечера было около 100. До- клад интересный, но и только. Для меня ничего нового. Пред- седателем был Пуришкевич. Много новых членов. Харламов, Чачков, Юревич, Майков, Саблин, еще другие. — Богданович меня в пятницу направил к некой Бузни по большому процес- су. Поеду — хотя не очень-то мне верится. Надо брать, что можно. С деньгами мне совсем капут. Ниоткуда ничего. Хоть помирай. Господи, да будет ли конец этой каторге? — Состав Горемыкинской комиссии60 хорош по принципу; хорош ли по действительности — увидим. — Зиновий Петрович, отец- адмирал61, выручай Отечество!

    15 апреля, пятница. 9-го не помню, что было. 10-го и

    11-го изготовлял смесь. 11-го у нас никого не было. 12-го ме-

    тался: по делу Левина у Боровитинова, посетил Верцелиуса

    в его заточении (смирился уже, а я его доконал и, кажется,

    вразумил; во всяком случае, сильно тронул). Глупый маль-

    чишка, но хороший и добрый. Авось ему нынешняя история

    пойдет на пользу. От него к Бузни. С этой взятки гладки. Но

    совет дал, и еще дам. У ней барышня — больше претензий,
    чем прав на претензии, по крайней мере для тех, кому ее бо-
    гатство не нужно, и для женатых. Дело их нелепо поведено,
    но может быть оборочено весьма выгодно. — В среду с Ва-
    вой и женою на портретной выставке. Осмотрели XV�� век и
    Петра почти до конца. — В четверг был опять у Верцелиуса.
    Но кроме того, в четверг меня допрашивали на Левинском
    суде. Мое показание, как я полагаю, доконало Троянского. Но
    подлый жид Левин, как кажется, намерен увильнуть от упла-
    ты денег. Ну, это мы посмотрим. Я думаю, он просто тянет,
    а не увиливает. Я ему послал сегодня очень серьезное пись-
    мо. — Да, во вторник или в понедельник — а может быть,
    и в среду — у меня был некий Лонг, корреспондент ��v���
    of ��v����62 и New York Journal63. Получил из Америки теле-
    грамму, что-де приват-доцент Никольский был принят Госу-
    дарем, который с ним советовался по политическим вопро-

    сам: интервьюируйте его немедленно. Я отперся — хотя было трудно это обставить дипломатически, — но воспользовался случаем, чтобы высказать американцу свои взгляды и неко- торые мысли моего доклада (кстати: я Грингмуту читал мое письмо Путятину о Витте — он мысли этого письма вот уже в трех статьях развивает; даже цитату повторил, но переврал; у меня из Ламартина — «C’est lui, c’est toujours lui64 — а он свое сочинил: «Toujours lui, lui toujours(?)!»65 Главным обра- зом подхватил он то, что для Витте нужен мир постыдный, ибо мир победный ему крышка). Не знаю, сумеет ли сей Лонг воспользоваться; но доволен он был. Говорили мы с ним по- русски и по-английски, причем я говорил по-английски (sic!), а он по-русски: ибо я не понимал его английской речи, а он плохо понимал мою русскую. Хорошо. — Итак, в Левинском деле все налажено, и я надеюсь, что каналье Троянскому не- сдобровать. Мое вчерашнее показание, несомненно, для него явилось жесточайшим ударом. Да и Эристов корчился при моих ледяных и учтиво ядовитых фразах. Я подчеркнул все, что нужно. — Умер и похоронен Кривский. Вот казался-то долговечен — а разом кончился. Я не поспел на похороны — и жалею: было много знакомых членов Гос[ударственного] сов[ета], и между ними — Булыгин. Очень жаль, что не по- спел. — Генерал-губернатором московским назначен Козлов. Вероятно, тут Булыгин содействовал. Булыгин сам безличен и обходителен и таких же и проводит. Сколько эгоизма и опасности в этом политическом благообразии! — Сознаться ли вам по секрету? Я думаю, что Царя органически нельзя вразумить. Он хуже чем бездарен: он — прости меня Боже — полное ничтожество! Если так, то не скоро искупится его царствование. О, Господи, неужели мы заслужили, чтобы наша верность была так безнадежна? Знаете ли вы, что я по- рою начинаю понимать Витте — не в его заигрываниях, а в его предательстве. — Я мало верю в близкое будущее. Одного покушения теперь мало, чтоб очистить воздух. Нужно что- нибудь сербское66. Конечно, мне первому погибать. Но мне жизни не жаль — мне России жаль.

    26 апреля, вторник. Невозможно все записывать. Внесу хоть что-нибудь. Левина дело решено, хотя не совсем в его пользу. Вчера был премилый вечер. У нас собрались Муретиха с сыном и дочерью, Головины, М. И. Д. с Матильдою, Харла- мовы, старик Верховской, адмирал Гильтебрандт, Эрфурт. — В четверг у Гейденов обед с митрополитом, Кириллом Гдов- ским, Антонием Волынским, Дмитрием Потийским. Будут Муяки, брат Гейденши и ее мать, мы с женой и еще кто-то. Едва ли интересны мирские гости; но митрополит меня давно интересует. — В пятницу был литературный вечер в «Русском собрании». Выручали мы с женою. Сперва прочли «За кем?» Пуришкевича67 по ролям — из рук вон плохо читали; только я и вывез, да Харламов прочел недурно. Затем Голицын прочел свое стихотворение — ответ на «За кем?». Затем Пуришкевич свой ответ на этот ответ. Затем Катя попурри из монологов из
    «Сна услады» и «Кащея»68. После перерыва — Пуришкевич свое стихотворение, я первую речь Цицерона против Катили- ны, называя его Сергием69, — произвело фурор, ибо было не в бровь, а прямо в глаз — и Волконский из летописных фелье- тонов о современных событиях. — Вот, кажется, все главное. Еще важнее, конечно, что Левинское дело кончилось и я с него получил деньги. Без этого я погибал. Да и теперь, если не по- лучу какого-нибудь аванса, не знаю, что делать. Господи, когда этому конец? Ужасно. Вечная лихорадка, вечный недохват, и ни отдыха, ни сроку. О моей записке из Царского ни гугу. Да все равно. Мне дело ясно. Несчастный, вырождающийся царь, с его ничтожным, мелким и жалким характером, совершенно глупый и безвольный, не ведая, что творит, губит Россию. Не будь я монархистом — о, Господи! Но отчаяться в человеке для меня не значит отчаяться в принципе. Я понял давно, что играть роли в это царствование мне не придется; я думал, что события меня выдвинут; но вот и события — увы, все то же. Пора крест на все поставить. Блаженны почившие.

    5 мая, четверг. Мне хочется кое-что записать. Завтра

    рождение Государя. Володя намерен отпраздновать это со-

    бытие. На завтра назначил торжественную процессию. Се-

    годня была репетиция. Несколько часов мастерил хоругвь и украшения вроде балдахина к царскому портрету. Наконец усадил Анну, Романа, няньку с ее девочкой, сам стал на боль- шой ящик и произнес пламенную политическую речь. Завтра, мол, рождение Государя, и мы будем праздновать этот день. Прежде мы не праздновали, а нынче непременно надо празд- новать. Теперь война, и много злых людей, которые Царя не хотят совсем, никого не слушаются, устраивают беспорядки. Но мы не изменники, и если эти злые люди не хотят, то мы царя хотим и все-таки все вместе будем за Царя и отпразднуем его рождение. Ура. Ну, хлопайте же. Бурные аплодисменты. Я тоже пришел, поаплодировал. Потом приходит — я читаю:

    «Прости, милый папа, но, если можно, приди посмотреть». Пришел я. На пустом ящике два национальных флага, укра- шенный портрет Государя, хоругвь, и с двух сторон с поду- шками в руках Анна и Оля (нянькина дочь). У Анны на по- душке книга, у Оли лодочка. Сзади портрета Роман и няня. Володька дирижирует, втроем поют «Боже Царя храни» и потом всеобщее ура. Книга — изображает биографию Петра Великого, а лодочка — дедушку русского флота. Уморитель-

    ный мальчик. Дай ему Господи не игру играть, а дело делать. Уж если я недостоин отстоять родину и обречен видеть одно горе и неудачи, пусть хоть они увидят лучшие дни. А такая страсть организовывать, изобретать, устраивать, как у него, редко у детей бывает. Притом терпение, настойчивость, при- лежание — прямо неимоверные. — Теперь о себе. Когда я в первый раз был вечером у Игнатьева, он дал мне прочесть проект Икскуля новых статей основных законов во исполне- ние п. 1 указа 12 декабря. Я жестоко раскритиковал первую статью, указав, что проект безграмотен, ибо составитель по- нятия не имеет о существе аутентического толкования закона. Игнатьев со свойственной ему быстротою схватил сущность дела. Но когда я ему произнес «аутентическое толкование», то в его глазах засветился некоторый испуг; да и Звегинцов как-то огорченно двинул усами и мотнул головой. Конечно, говорю я, по словам Горбунова, вы за это ответите — за это

    за слово за ваше за нехорошее — но что же делать: научный термин. Посмеялись старцы, что, конечно, за такое слово дей- ствительно можно ответить; но Игнатьев мою критику усвоил. Я ему на полях набросал ряд мыслей и замечаний. Тем дело и кончилось. Третьего дня получаю от него на прочтение проект журнала — что же я вижу? Все, что я Игнатьеву растолковал, все это, по существу, в журнале изображено. Ясно, что мой графчик говорил с огромным успехом, раскатал проект Ик- скуля начисто — словом, явился львом или, по крайней мере, бегемотом заседания. Вот и моя ложечка не щербата. Всего забавнее было то, что слова «аутентическое толкование» по- вторяются несколько раз и действительно, из страха ответить за такое слово, снабжены местами жирными скобками. Вооду- шевясь этим успехом, я улучил несколько минут времени, из- учил журнал и его так раскатал, что, можно сказать, камня на камне не оставил. Поехал вчера утром к Игнатьеву и все ему объяснил (удивительно способный человек: мгновенно схва- тывает самые отвлеченные и трудные вещи). Воодушевился мой сановник до чрезвычайности. Это, говорит, очень серьез- но. Этот журнал мало опротестовать: надо потребовать ново- го пересмотра дела. Словом, усмотрел возможность так от- личиться перед Государственным советом, что любо-дорого. Я невольно почувствовал, что за его генеральскою спиною не хуже орудую, чем И. А. Хлестаков: Государственный совет- то как прижал!70 — Вот я и на государственные дела влияю, да еще по каким огромным вопросам… А нищ, несчастен и не знаю, чем буду за квартиру платить. Я не честолюбив, и совсем мне не лестно, что я лучше понимаю многое, чем это сонмище выживших из ума идиотов; пусть граф Алексей Пав- лович, даровитый, умный и живой человек, набравшись от меня ума, приносит пользу Отечеству, удивляя своею тонко- стью все департаменты Государственного совета; но — Госпо- ди! Хоть бы год, хоть бы полгода прожить не в лихорадке, без мучительного страха за завтрашний день! — Золотарев пред- ложил мне читать государственное и полицейское право на его Статистических курсах71. Шесть часов в неделю, 1200 р. в

    год. Я согласился. Прочесть эти курсы не трудность, а 1200 р. на улице не подымешь; да и мне полезно пройти основательно два таких необходимых предмета, подумать над ними хоро- шенько. В среду мы с ним окончательно условились. Кружка- ми я руководить уже не буду в новом году; а прочие лекции все сохраню. Это мне освободит немного вечера для репе- тиций на статистических курсах. — Во вторник я завтракал у Богдановича. — Штюрмер, Арсеньев, М. Н. Кайгородов с женою, Плаксин, Дрю с женою, Маркова, Шауфусиха, еще кто-то. — Вечером было Содружество — последнее собрание, очень симпатичное. Председательствовал я и очень удачно говорил, сильно расшевелил мальчиков. Старших членов не было, а попы раньше ушли; до конца со мною только генерал Демьяненков оставался. Словом, все благоприятствовало. — Днем был на суде по делу Зингер. Отложено на 14 июня. — Ну, словом, не стоит записывать — всевозможные пустяки.

    8 мая, воскресенье. В пятницу завтракал у Богдановича, где разные сплетни. Народу мало: Чабовский, Кутепов, потом Моллериус, еще кто-то. Вечером в «Русском собрании» — Эн- гельгарт: тоска смертная. Впрочем, под конец человек 100 наро- ду. Вчера писал письма, вечером был у Антония на всенощной и на дому. У него Лахостский с христианами — Верховский, Аникиев, Несмелов, Надеждин; брат Антония; дюжина или де- сяток духовных студентов; какой-то иеромонах. Подробно про- слушали об инциденте с приставом на пастырском собрании. Антоний читал всеподданнейший адрес Синода (им писан) и доклад, не доложенный по начальству. Я молчал, удручен- ный всем этим. По-моему Трепов сделал опасную и обидную ошибку, разогнав попов; Грингмут сделал не меньшую, на- пав на Антония-митрополита. Две громадные ошибки. С ду- ховенством следовало быть осторожнее. Чума политического беспокойства захватила и его — надо уладить, не раздражая, не отталкивая и не оскорбляя. — Загадка для меня наш ми- трополит. Не могу я разобрать, глуп ли он политически и сам не ведает, что творит, — прихвостень ли он торжествующего хама по злому умыслу? Горькое время, когда чистые сердцем

    и духом служат грязным вожделениям охваченного смутою Вавилона. Смешение языков в России. Надо завоевывать наши границы изнутри. Громадность задач становится неимоверна, ибо завоевание внутри границ бесконечно усложняется труд- ностями внешней политики.
    19 мая, четверг. В какое ужасное время мы живем! Чудо- вищные события в Тихом океане72 превосходят все вероятия. Что дальше будет — жутко и подумать. Когда я во вторник у Богдановича узнал истинное положение дел, еще до тепереш- них подробностей, то я сказал: конец России самодержавной, и в лучшем случае — конец династии. На чудо рассчитывать нечего. Победа на суше едва ли что может изменить, ибо про- сто опрокинуть японцев мало, их надо истребить, а для это- го у нас нет нужного перевеса, нет даже простого равенства сил — наличных сил, не говоря о расстояниях, обстановке и др. И всего ужаснее ждать объяснений, как могли суда Небога- това сдаться в плен? Я высказал догадку, что тут измена и что взбунтовавшаяся команда попросту связала офицеров. Состав его эскадры — самая сволочь, уже выпущенная из атмосферы забастовок, пропаганды и смуты. Ужасно. Свыше сил челове- ческих. — Когда я сказал, что конец династии, меня спросили, что же делать. Я сказал: переменить династию. Но конечно, если бы я верил в чудеса и в возможность вразумить глупого, бездарного, невежественного и жалкого человека, то я пред- ложил бы пожертвовать одним-двумя членами династии, что- бы спасти ее целость и наше Отечество. Повесить, например, Алексея и Владимира Александровичей, Ламздорфа и Витте, запретить по закону великим князьям когда бы то ни было за- нимать ответственные посты, расстричь Антония, разогнать всю эту шайку и пламенным манифестом воззвать к народу, заключив мир до боя на сухом пути. Тогда еще все могло бы быть спасено. Но это значит: распорядись, чтобы сейчас стала зима. Замени человека другим человеком. Вот это я приблизи- тельно сказал. Богданович мне потом говорит: напишите это Царю. Я говорю: бесполезно. Я не Бог, чтоб из бабы делать мужчину, из Николая — Петра. Тогда старый плут говорит:

    ну, напишите это от моего имени — я пошлю. Я повторяю: это бесполезно. Все равно: ведь вы как адвокат берете дело, составляете бумагу, хотя не верите в успех? Составьте мне — я вам заплачу как адвокату. Я рассмеялся невольно. Ну, что ж, хорошо — я вам напишу. Старый подлец думал, что я с него черт знает что спрошу. Я говорю: мне денег не надо. Нет, это невозможно. Ну, хорошо, заплатите мне, как за выход —

    100 рублей. Нет, это мало: хотите 200? Все равно, давайте двести. Вчера написал и вечером с ним окончательно пере- работал редакцию. По его желанию, намечены трое: Алексей Александрович, Витте и Антоний. Не думаю, чтоб это было хорошо, ибо я писал безо всякой надежды на вразумление. Ди- настия — вот единственная жертва. Но где взять новую? Ведь придворный переворот безнадежен, ибо при нем — долой за- кон о престолонаследии; а тогда полная смута. Словом, конец, конец. Чудес не бывает. Конец той России, которой я служил, которую любил, в которую верил. Конец не навсегда, но мне уже не видать ее возрождения: надолго ночь. Агония может еще продлиться, но что пользы? Еще если бы можно было на- деяться на его самоубийство — это было бы все-таки шансом.

    Но где ему! — До чего мы дожили! Что мы детям оставляем! — Бог все видит и знает. Я могу спокойно сказать лишь одно: за меня моим детям стыдиться не приходится. Я побежден, ибо побеждено то дело, которому я служил; но я не изменник и не предатель. Я сам погибну, если придется, но проституцией убеждений не могу заниматься. Я даже надежды не теряю; но иначе бы нельзя было и жить. А пока мне настало время уйти в частную жизнь. На конституцию я не согласен, а без консти- туции выхода нет. Как пойдут события — кто может это знать? Но пойдут они по-новому. — Что же далее? Торжество като- личества, в котором объединится мир христианской культуры против желтого мира? После Калки73 выросло самодержавие: после Цусимского боя вырастет ли единое стадо и единый па- стырь? Но Христос обещал полное крушение, да претерпевай до конца един спасется. Значит — верь и не надейся? Верую, Господи, помоги моему неверию. — 1912 год: это четвертая

    чара калик Илье Муромцу? «Поубавилось ему силушки на по- ловинушку». — Да, вот мы и дожили до того, что против нас вышли два неведомые витязя, которых чем больше рубишь, тем их больше числом становится. — Из глубины воззвах к тебе, — услыши мя!74

    16 июня, четверг. После мытарства целого месяца сегод- ня впервые отдыхаю. За это время столько событий, что и не вспомнишь. В конце концов, мне начинает серьезно казаться, что внутреннюю политику с января по сие время в значитель- ной степени ведут Трепов, Путятин, Богданович и я. Судьба меня ввела в царство политических интриг. Я теперь знаю столько подводных скал, о которых и не подозревают сановни- ки, что любо-дорого. Я все-таки думаю,75

    29 июня, среда. N��q��� ������ ��v�? N���� ���� q���

    q����� ��� ������ v����, ��� ��� ����� ������ ������76. C��. Brut.

    3,10. Я бессильно читаю Цицерона, подбираю материал к Ка-

    туллу и X�� таблицам — что же еще делать? Ну, скажите, если

    знаете: что же делать? Doleo me in vitam paulo serius tanquam in

    viam ���������, priusquam confectum iter sit, in hanc res publicae

    noctem incidisse!77 Но утешаюсь иначе; ибо полагаю, что вы-

    нести эту смуту — нужны силы много большие, чем для под-
    вигов и славы в другое время. Может быть, на то и вышел я в
    путь, чтобы не испугаться ночи и пройти сквозь нее до встречи
    с новою зарею. Знаю, что это и неблагодарнее, и труднее, чем
    успехи и творчество; но вспомните нас — вы, неведомые, ко-
    торым мы сберегаем неугасимое пламя правды! — В чем наша
    трагедия? В том, что мы стоим на стороне правды и это если
    не понимаем, то инстинктом чувствуем. Сознавая же правоту
    своего дела, мы к нему относимся по-свински: велика-де исти-
    на и превозмогает. Потому поневоле, стоя за истину, мы сто-
    им среди воров, разбойников, скотов, негодяев и ничтожеств.
    Они предпочитают быть мерзавцами на стороне истины, чем
    на стороне лжи: спокойнее. Но когда наступает час возмездия,
    то страдают не они: предателю никогда не поздно. Вот отчего
    ложь не имеет предателей. Да, вот не усомнитесь в истине те-

    перь — тогда я вас уважать буду. А пока я могу только сказать

    одно: погубить меня можно, ибо я человек и смертен, но по- губить истину нельзя. И потому сберечь изменою свою шкуру значит не верить в истину.

    3 июля 1907 года, вторник78. Дифтерит прошел, а все ма- териалы для занятий на даче. Жара и духота такая, что читать нет сил, да и мысли все еще плохо сосредоточиваются. Жена уже начала дезинфекцию квартиры, дня через четыре думаю собраться на дачу. Что делать? Я вздумал записать кое-что и выбрал для начала предмет, который никому, кроме меня, пол- ностью не известен, а между тем имеет большую историческую важность. Я расскажу, как начался «Союз русского народа».

    Дело было в октябре 1905 года. Приехав завтракать к Богдановичу, с которым я тогда еще не был особенно близок, я встретил у него в числе других гостей несколько москви- чей в русском платье — хоругвеносцев, как мне объяснили хозяева. О хоругвеносцах я тогда почти ничего не слыхал и не представлял себе ничего политического в их организации. Их главою мне показался Стволов — бойкий, ловкий, гово- рун, несколько театральный, но способный оратор и, по всем признакам, большой плут. Кроме Стволова помню Минаева,

    Анофриева, Александрова — еще нескольких. Оказалось, хо- ругвеносцы приехали депутациею к Государю от стотысяч- ной московской добровольной охраны, привезли прелестную икону работы Гурьянова в удивительно изящном окладе и адрес в ларце с десятками тысяч подписей. За иконой и адре- сом кто-то из них ездил на дом и вскоре, до завтрака, привез и то и другое. И адрес, и ларец, и икона мне чрезвычайно по- нравились, а хоругвеносцы заинтересовали. Еще более заин- тересовала их добровольная охрана. Ничего тогда еще не зная в деле организаций, плохо различая, что правда, что ложь, я верил всему, ибо все мне было ново, все было необычайно, как детям, впервые слушающим сказку. Хоругвеносцы врали, ре- петируя то, что должны были повторять везде. Рассказывали, как их много, как они сильны, как благодаря им все хорошо и крепко в Москве, как им прискорбна идущая из Петербурга смута и как они хотят ободрить Царя, внушить ему твердость

    среди окружающей его крамолы. Для меня эти речи, москов- ские мещанские ухватки рассказчиков, несомненно русский характер их приемов, единомыслие с нашими взглядами це- лой могучей народной организации, ее таинственность и бес- шумность — легко сказать: сорганизовать 100 000 человек, да так, что о них никто и не говорит, и не слышит! — все это производило чарующее впечатление. Но самое главное для меня была их простонародность. В Петербурге я знал «сво- их»: это был сплошь интеллигентный круг, это были люди образованные, нередко глубоко просвещенные, убежденные, но бездейственные, не организаторы, даже не руководители, а больше наблюдатели, ищущие чего-то крупного, массового, к чему бы можно было примкнуть, но дрожжами быть не спо- собные. Для этого круга я сам был дрожжами и чувствовал, до какой степени в Петербурге только мной и сильна эта за- кваска. Спрос на меня был громадный, и мое влияние только начиналось. Но я все время не чувствовал под собою живой простонародной почвы. Что она есть, я в том не сомневался; но где она — не знал; соприкосновения не было. И вдруг — живое соприкосновение! Понятно, что я верил, как маль- чишка. А хоругвеносцы, разом смекнув и то, что я человек нужный, и то, чем мне всего более угодить, начали хвастать, ругать Петербург, рассказывать небылицы в лицах о Москве. Увлекло это все меня и заинтересовало до крайности. Я был в тот же день у Игнатьева и рассказал ему о своем знаком- стве. Игнатьеву страшно захотелось посмотреть и ларец, и адрес, и образ, и людей. А сами хоругвеносцы у Богдановича напросились быть у меня до обеда в тот же день со своим, как они выражались, «главным» — Полторацким. И точно, ко мне приехали Стволов, Минаев, Полторацкий — помнится, только трое. Я передал им желание графа их видеть в тот же вечер — они назавтра ехали к царю, — а кроме того, повел длинный разговор. Говорил Стволов, отчасти Минаев; Пол- торацкий молчал, как немой, только смотрел на меня своими умными, красивыми глазами гипнотизера, изредка опуская их или переглядываясь со своими. Те смотрели на него во все

    решительные моменты беседы, как бы следя за впечатлением или спрашивая указаний. Но и помимо этих переглядываний было ясно, что он их руководитель, а может быть, и глава. Го- ворили мы долго. Я воодушевился, говорил горячо, долго, до- вел их всех до слез, и думаю, что слезы были не притворные. Затем Стволов и Минаев ушли, а Полторацкий, хоть и заго- воривший под конец, но все же очень бесцветно, остался. И вот он своим тихим голосом, тише чем вполголоса, со своею красивой и тихой улыбкою, со своими гипнотизирующими глазами, с удивительным даром заговорщицкого слова, начал говорить о добровольной охране, о необходимости учредить ее в Петербурге, а затем и в других городах, о необходимости всю Россию охватить сетью таких же союзов и о том, что все зависит от того, кто станет во главе этого дела. Он говорил, что народ тверд, что бы ни говорили, что весь простой народ с нами заодно, но что интеллигентных независимых сил не хватает. Вся задача, по его словам, найти круг энергичных и твердых интеллигентных людей, которые создали бы тайный союз, стали во главе дела и повели народ за собою. Револю- ционеры так и делают, но народу они чужие. Развратить народ они могут, но вести за собою — никогда. Наконец, он умолял меня стать в Петербурге во главе этого дела и объединить тех, кто сможет быть полезным. Москву-де он берет на себя.

    Я был в полном смысле очарован его речами. Столько было тут верного, сильного и умного, что слабое, странное и несколько неясное для меня тонуло в хорошем без остатка. Мне и в голову не пришло спросить его, кто он сам, чем зани- мается и т. д. Доверие хоругвеносцев казалось мне достаточ- ным, так как я тогда понятия не имел, что такое хоругвеносцы на самом деле и как изумительно умеют они совмещать бла- гочестие, набожность, делишки, благотворительность, попой- ки, патриотизм, митрополита и сыскное отделение, великого князя и мелкое ростовщичество, страх перед градоначальни- ком — тогда еще обер-полицмейстером — и смелость перед Царем и министрами. Теперь эта порода людей мне хорошо известна; но она уж отживает, сыграв свою роль, и получает

    новый характер в недрах «Союза русского народа». Прежде они шли в церковные старосты и этим немного подкрепляли свои кассы, жертвуя притом, иногда не меньше, чем наворо- вали, только без той наживы и процентов, которые получили. Теперь они стали паразитами «Союза», пропитав его насквозь денежною нечистоплотностью. «Союз» завшивел с самого на- чала, и нелегко будет очистить его от этой пакости. Прав был Полторацкий, что всего важнее с самого начала стать во гла- ве «Союза» чистым людям. Но возвратимся к Полторацкому. Я восхитился им насквозь. Вот, думалось мне, самородок! Вот он, московский мещанин, скромный титан, вот та почва, на которой мы стоим, живем и строим! Даже ненавистные мне приемы заговорщика, манера говорить обиняками и недо- молвками, страсть к загадочности, таинственности, клятвам и клятвенным союзам, рекламно-террористический слог, злове- ще недосказанное хвастовство — все, что мне так отвратитель- но было со дней студенчества в радикально-революционных кружках, что в моих глазах свидетельствовало о неделовом характере предприятий, о затеях втемную, безо всякого пла- на и положительного расчета в основании, — все это мне ка- залось извинительным, невольными слабостями, приемами, бессознательно усвоенными от неприятеля. Словом, я был на- чисто обморочен и, так сказать, давал под векселя без справки о кредитоспособности. Однако положительно не понравилась мне та быстрота, с которой он в меня уверовал и их манер На- полеона, желавшего делить вселенную с Александром, пред- лагал мне всю Россию, на себя оставляя только Москву. «Ему обещает полмира, а Францию только себе»79. Не понравился и тот клятвенный тайный союз, который он мне с ним предла- гал. Все это я отклонил, объявил, что к роли руководителя не гожусь, что простонародья не знаю, говорить с ним не умею, что для этого нужны другие люди, а не я, и пр. Все это ему, ви- димо, понравилось, и он стал мне говорить, что у него есть уже кружки — среди извозчиков, на Калашниковой, на каком-то заводе на Выборгской и т. д. — но тут уж я сразу понял, что он все врет. Однако несомненный природный ум, талант гипно-

    тизера, своеобразный, простонародный дар слова, блестящие способности агитатора, — все это мне показалось слишком ценным, чтобы оставлять его без испытания. Я спросил его о деньгах — оказывается, деньги только будут, но зато будут разом и сами собой. Однако у добровольной охраны, оказа- лось, нет ни гроша. Я спросил его о связях, о знакомствах — никого ни в какой среде, по крайней мере, такого, кого бы он мне мог назвать. Знает Трепова да был у Богдановича. Однако и это мне показалось объяснимым: он-де должен быть в тени, должен быть известен только своим. В результате я подумал: а пусть-ка попробует в Петербурге — может, что-нибудь и вый- дет у него. Еще весной — или даже осенью — был у меня не- сколько раз Майков с проектом каких-то бессмысленных на- родных дружин, безо всякой организации, но с уставом. Знал я, что все упование Майкова возложено на рыбника Баранова, мясника Андреева и купца Аборина. Подумал я о Пурышеве. Вспомнил, наконец, синодального миссионера Арсения — ди- кого, даже выпивающего человека, но фанатика, сильно дей- ствующего на простой народ. Направил я Полторацкого к Пу- рышеву, Баранову, Майкову и поручил разыскать миссионера иеромонаха Арсения. Со своей стороны обещал взять его в

    «Кружок русских студентов» и в «Русское собрание». «Собра- ние» даст помещение, «Кружок» даст сотрудников. У Полто- рацкого даже глаза загорелись: купцы, монах, студенты — да это все! И точно, я убедился сразу, что человек он деловой. Был он у Пурышева, но успеха не имел. Не понравились друг другу. Зато от Баранова был в восторге. Майкова видел и сразу верно оценил: золотой, мол, человек, но ни к какому делу не годен. От Голицына залу получил, но тот пригласил в «Со- вет» всех хоругвеносцев. Но самое главное — сыскал Арсения, который оказался уже целым архимандритом и со всею своей обителью вступил в союз с Полторацким. Этот успех решил все дело. Арсений немедленно явился в Петербург, повидал- ся со своими друзьями и знакомыми и собрал первое зерно
    «Союза». Полторацкий процвел. Что касается Голицына, то
    Полторацкий сразу верно оценил его, признав трусом и петер-

    бургским чиновником, которому кроме своей карьеры на все в мире наплевать. Однако на Голицына я повлиял и помеще- ние было предоставлено. И вот собрались в «Русском собра- нии» Полторацкий, Баранов со своими молодцами, Арсений со своими знакомыми, Майков с товарищами и все желающие на собрание. Собралось довольно много, был подъем духа. Полторацкий пришел как в чаду, счастливый и гордый. Вы, мол, мне дали все: Майкова, Баранова, Арсения, помещение — теперь дайте студентов. В четверг, помнится, повел я Полто- рацкого в «Кружок». Познакомил его, сам держался в стороне. Были там Пурышев, покойный Пахомов, Колесов, еще кто-то из купечества. Предоставили Полторацкому слово. Говорил он недурно о народной добровольной охране, одушевлял студен- тов очень горячо и привлекал их к пропаганде, но приемы его были слишком грубы для молодежи. Однако многие записа- лись в его союз. Вот тут-то и произошел эпизод, раскрывший мне глаза. Во время перерыва подходит ко мне Пахомов — хо- хочет: «Ну, батюшка, поздравляю вас — нарвались!» — «Что такое?» — «Да ведь это сыщик, Ваш Полторацкий!» — «Что за чепуха!» — «Помилуйте, сам сказал». — «Кому? Как?» —

    «Да вот Александру Васильевичу». Иду к Колесову. Сидят с Пурышевым и хохочут. Оказывается, что им, купцам, осо- бенно Колесову, Полторацкий сразу показался подозрителен. Не свой, не купец. И вот Колесов скромнехонько к нему под- сел, обещал содействовать пропаганде в купечестве, а потом и спрашивает: «А вы сами чем торгуете?» — «А я, — говорит, — ничем не торгую». — «А, служите; что же, у большой фирмы какой-нибудь? Или приказчиком?» — «Нет, — говорит, — не приказчиком». — «Так конторщиком?» — «Нет, я на государ- ственной службе». — «А где же именно?» — «Да я в канцеля- рии генерал-губернатора». — Все стало ясно. Этот Полторац- кий был просто сыщиком московской генерал-губернаторской канцелярии, обморочившим и меня, и нескольких других людей, в частности опытного губернатора — И. Н. Соколов- ского. Ловок замечательно, московскую мелкую купеческую ухватку усвоил удивительно, способностей огромных — ну,

    и смел. После оказалось, что он отъявленный жулик и весьма на руку нечист по денежной части. Проворовался по службе и был выгнан. А раньше подбил студента Лихача на растра- ту нажертвованных денег. Лихач застрелился, а Полторацкий только пострадал по службе.

    Однако возвращаюсь к союзу. Создание Полторацкого и Арсения было своевременно. Состоялось два или три собра- ния. Примыкало простонародье, рабочие, приказчики, извоз- чики, банщики. Скоро стало тесно в «Русском собрании». По- слали телеграмму Государю, где говорили о 1500 собравшихся (было не более 350). <…> Мне кажется, что назревает время нам становиться во главе дела. Нужен дух инициативы. Про- гулки со знаменами недостаточны. Нужна политическая дея- тельность. Конечно, не <…> Пуришкевичу ее вести; а и он в своем роде был полезен.

    Сентябрь 1912 года. (О памятнике Александру III. — Д. С.) Он должен быть на ногах, во весь рост, с открытою гру- дью, весь — ясная решимость и покорная воле Божьей вера. Он должен быть огромным, но легким, легким не легкостью веса, но легкостью силы. Он должен быть добр и тверд. Его

    платье должно ему идти, хорошо сидеть на нем, со вкусом скроено и сшито. В нем должна чувствоваться тонкость чув- ства, деликатность каждого движения сердца. Он должен быть царственным и привлекательным, чтобы его хотелось любить за его простоту, прямоту и доброту и чтобы было весело от его царственной силы. Его памятник должен быть таков, чтобы каждому хотелось стать поближе к подножию и вместе со своим царем весело и спокойно посмотреть на нашу Москву и на всю нашу родину, а потом переглянуться с памятником, поймать на его устах улыбку и, уходя, снять шляпу с мыслью: прощай, добрый царь, — спасибо, что ты над нами царствовал!
    14 июня 1913 года. В монархическом государстве гражда- нин более должен своему отечеству, чем в государстве респу- бликанском. Монархия есть форма правления стадная (надо прилагательное от толпа: толопная, — но такого слова нет)…

    Что же должен монарху гражданин? Все, что должен вер- ховной власти в своем Отечестве, и все, что должен, как хри- стианин, в отношении человека, лишь бы не в ущерб интере- сам Отечества. Но никогда гражданин монарху не должен того, что должен Отечеству; иначе он будет не подданный, а холоп; а требующий иного монарх будет не монарх, а деспот или зло- дей. Вот принцип монархизма.

    29 сентября 1913 года. Дело Бейлиса все на том же: ви- новность его не доказана, ритуальное убийство установлено неопровержимо. Интересно, чем и как все это разыграется?

    19 октября 1913 года. Делом Бейлиса интересуются напряженно. В моих глазах обвинение чудовищно растет, а Сикорский80 так совсем доконал жидов. Чем бы дело ни кончилось, жиды покончены; я думаю, впрочем, что обвини- тельный приговор обеспечен. По сведениям Щегловитова81, за жидов только четыре присяжных заседателя. Правда, это много; но лишь бы не изменилась пропорция: тогда больше ничего и не надо.

    23 октября 1913 года. Кончилось судебное следствие по делу Бейлиса82. Я думаю, что иного приговора, кроме обви-

    нительного, не может и быть. Коковцев и Троицкий говорили прилично, и потому их экспертиза не повредила Бейлису, как Павловская83 или Бехтеревская84, но зато и спасти его она не могла. Меня поразила ее бледность. Они могли бы, кажется, и, во всяком случае, должны бы были найти более наглядные доводы, если бы дело их было правым. Многое из того, что они говорили, было увиливаньем и, во всяком случае, не было ответом на вопрос. Их можно резюмировать так: ритуальные убийства еще ни разу не были доказаны с очевидностью; мы же в них не верим. Любопытно, что-то скажет Виппер85. Я жду, собственно, только его речи, прочее безразлично.
    27 октября 1913 года. <...> Я хочу устроить обед в честь Виппера и Косоротова. Позвать думаю Флавиана86, Никона87, Щегловитова с женою, Смирнову, Соболевского88, Полубояри- нову89, Мицкевича, Зверева90, Елисеева, Никольского91, Харла- мова, Пересветова, Олега с Ермолинским, Евреинова и может

    быть Ключарева, а то и Хвостова92. Собрание будет интерес-

    ное. Дорого обойдется, но расход целесообразный.

    28 октября 1913 года. После обеда узнал от Евреино-

    ва об оправдании Бейлиса. Тот был в отчаянии, но я сразу

    почувствовал, что тут что-то не так. И действительно, до-

    бившись текста вопросов, я успокоился и даже нахожу, что

    лучше и быть не могло: Бейлис оправдан, ритуал признан.

    Жиды, видимо, ликуют, но это ликование плохое. Подумав,

    они опомнятся. Ведь кассация невозможна. Это даже лучше

    обвинительного по отношению к Бейлису приговора. Жиды

    вопили: обвинив Бейлиса, вы обвините всех евреев. Но при-

    говор говорит: нате — Бейлис невиновен, но вы-то виновны…

    Господи, помоги мне в трудное время. Россия страдает, ди-

    настия гниет, гниение сказывается расслаблением во всем ее

    теле, и невыносимо тоскливою становится жизнь. Беспрос-

    ветные сумерки. Всего ужаснее, что гниение двинулось в об-

    ласть церкви. <...>

    8 ноября 1913 года. Ну, обед удался на славу. Щегло-

    витов говорил великолепно, Виппер очень умно и хорошо,

    Зверев тоже, о. Павел93 — умно, искренно, симпатично и

    наивно, Грибовский — презабавно и очень удачно, Пересве-
    тов — мило и скромно. Прочие слушали и наслаждались.
    Вообще могу сказать, что такого удачного, интересного и
    для всех приятного собрания у меня еще никогда не бывало.
    Все были не только довольны, но могу сказать, восхищены.
    Обед уже получил название «исторического». Да, говорил и
    я. Здравица за Государя, за героев киевского процесса, но-
    вое стихотворение Ивана Пересветова, розданное «гостям»,
    статья Тинякова (Александра Куликовского) в «Земщине» и
    двукратное участие в разговоре. Сегодня еще телеграмм по-
    слал на 21 рубль — что уже расход совершенно сверхсмет-
    ный. Но ничего — он только усиливает значение и впечат-
    ление от обеда.

    25 июля 1914 года. (Накануне Первой мировой войны. —

    Д. С.) В мои студенческие годы у меня висела карта Европы, где

    наша западная граница шла по Эльбе. Теперь я соглашусь даже

    на Одр. Наконец, если мы проведем ее по Висле, так и то я со- гласен стерпеть. Но не меньше. <...> Но, ликвидировав Герма- нию, мы должны прежде всего создать могучий боевой флот, и в том числе на Тихом океане; мы должны получить Персию.

    <...> Да, Гогенцоллернам конец. Франц-Иосиф и Вильгельм —

    такие трагические фигуры!

    18 июня 1915 года. Смена Маклакова94 производит убий-

    ственно гадкое впечатление. При Столыпине95 мы любо-

    вались Россиею с расторопным полицмейстером во главе,

    теперь, при Кривошеине, порадуемся на свою родину под ру-

    ководством Молчалина из выкрестов. Будем верить в Бога: на

    земле верить не во что.

    29 января 1916 года. (Про дневник Л. Н. Толстого. — Д. С.)

    Какой это безгранично жалкий, суетный и ограниченный че-

    ловек!.. Его дневник жалок и отвратителен. — В наглой, хлы-

    щевской безграмотности Толстого сказалось все хамство его

    души (если у него есть — или была — душа).

    30 января 1916 года. Жалкая жертва тщеславия, само-

    обольщения, лицемерия, чисто животного эгоизма и самомне-

    ния полудикаря при огромном таланте…

    18 февраля 1916 года. И кругом <...> жиды, жиды,

    жиды — как блохи, как паразиты, пожирающие гада, пресмы-
    кающегося в зловонной трясине. Нет, тут есть заговор, как был
    он и в 1905 году, но не заговор немецкий, а тот же масонски-
    жидовский. Те же мартинисты захватили ниточки и губят вы-
    мирающую династию, захватив ее гнилые похоти, слабости,
    неврастенические порывания и пристрастия.

    27 июля 1917 года. Монархия должна возродиться, это

    ясно, и возродится, но не покаянием Керенского и вообще не
    покаянием: еще не дожгли и не дограбили. А возрождение пой-
    дет новым собиранием растерзанного братьями-предателями
    на части Ивана-царевича. Где ты, мертвая и живая вода? Мо-
    нархия сложится, но не разом, и династия будет, но тоже не
    разом, и не одна. А теперь — теперь — теперь ужас. Бросьте —
    ни к чему эти вздохи и жалобы. Надо стоять и ждать истребле-
    ния до конца, если не будешь сам истреблен.
    10 августа 1917 года. Бедная Россия! Безумие рабочих, тупоумие правительства, наглое хулиганство собачьих депу- татов, нарастающая продовольственная катастрофа в Петро- граде и озлобление мирных и спокойных элементов населения достигают высшего напряжения. Мне думается, что взрыв недалек. Резолюции казаков, лиги георгиевских кавалеров, — это пустяки, но они могут явиться искрами в порох. Немецкий нажим на Ригу поторапливает Россию.
    26 августа 1917 года. <...> Да, немного радостей дала мне жизнь. Я был свидетелем гибели, крушения, позора и вы- рождения всего, что любил. Я мечтал только о моем Отече- стве и пережил царствование Николая II, переживаю всю эту войну и все, что происходит, — и это день за днем, с 24 лет до
    47. Счастливая молодость и счастливое мужество! Ну, что же, пою Богу моему, дондеже есмь.
    28 августа 1917 года. Наконец, никакому сомнению не подлежало, что только военные могут совершить переворот и возвести нас из этого маразма, к которому вело пребы- вание невежественных дикарей у кормила власти. Теперь вызов брошен. Что Керенские96, Чхеидзе97 и прочие полетят как пух, я в этом не сомневаюсь, что центр переворота, в смысле объекта нападения, Петроград — несомненно, что большевики фактически единственная сила в Петрогра- де — несомненно, что сделать они ничего решительного не в состоянии — очевидно, что Керенский и Ленин фактиче- ски связаны сейчас, как Мазепа и Карл, — очевидно, и что весь вопрос в армии и железных дорогах — несомненно.

    <...> Если удержится армия и средства сообщения, диктату-

    ра Корнилова98 обеспечена вплоть до первой крупной бое-

    вой неудачи.

    29 августа 1917 года. Население совершенно безучастно.

    У всех на устах одно: нам безразлично, Керенский или Кор-
    нилов, был бы порядок, было бы спокойствие и было бы про-
    довольствие. Но, с другой стороны, настроение запуганное,
    тревожное и нервное. Тяжело стоять часа по три в день в хво-

    стах, чтобы добыть свои 3 фунта хлеба или ситного в сутки

    (на четырех номинально, фактически на трех), но еще тяжелее, простояв 3 ½ часа, ничего не получить. А это бывает.

    14 сентября 1917 года.

    Молитве моей,
    Благодатью Твоей,
    Исполнение посылая, Царь Царей,
    Славься!
    Я верю и жду
    И беспрестанно иду,
    Словно в полдень, темной ночью да приду
    К чуду.
    И жду, и терплю,
    И о чуде не молю,
    Но любви Твоей неведомой люблю Тайну.
    Да будет Твоя,
    Промыслитель бытия,
    Как на небе, на земле, взываю я,
    Воля.

    21 сентября 1917 года. Жидов громят везде, и это худой

    признак. Они могут отвлечь народную злобу от главного (от голода и т. д. — Д. С.).

    Теперь люди ничто, теперь воля Божия совершается, и людям остается только ждать, когда она совершится до конца. Тогда настанет время воссоздавать жизнь из развалин. Но это далеко еще — страшно далеко…

    25 октября 1917 года. Завтра у нас уже будет новое пра- вительство, причем переворот совершается еще спокойней и легче, нежели в феврале. Петроградский гарнизон снимает временное правительство, как горничная тряпкою пыльную паутину. Чем этот паралич народной воли кончится — мудре- но и гадать, но хорошего конца никто не ждет. Счастье ваше, что вы больны, хотя не знаю, каково-то будет в деревне при аграрной программе большевиков. Храни вас Бог…(Из письма В. В. Женутьеву — Д. С.)

    4 декабря 1917 года. Прожить 47 лет в незабываемом убеждении, что Россия — незыблема, нерушима, что перед

    нею — сияющая вечность, бесконечные победы, что все лич- ное вздор перед этим будущим, питать эту веру до конца, до сей минуты непоколебленной и видеть Россию поруганной, оплеванною, преданною, битою, ведомою на позорное распя- тие и быть бессильным помочь ей хотя бы гибелью своей и всей семьи своей.

    9 декабря 1917 года. Всю Россию предстоит нашим де- тям созидать сызнова. Конечно, не оживет, аще не умрет; но каково жить в умирающей, хотя бы к будущему воскресе- нию, среде народной, не зная, дано ли будет кому-либо из нас дожить до молитвы Симеона Богоприимца? Какова скорбь наша, отцов, воспитывающих детей своих среди таких усло- вий и событий?

    24 декабря 1917 года. Сегодня Сочельник. Вместо елки две лампады перед четырьмя иконами. Наши ходили в церковь, а я топил три печи и ходил по столовой, загасив электричество. Точно в часовне. Тихо, пусто, темно, четыре большие иконы, две лампадки на большую длинную столовую с темными ду- бовыми обоями, и я в ней один.

    Все это вместо елки, подарков детям, гостей, друзей…

    А за окном жестокая снежная буря, воющая в трубе и заметаю-
    щая стекла… А по всей России — кромешная тьма и темное
    разрушение… Да будет имя Божие благословенно, ибо все со-
    вершается по Его премудрой воле.

    28 декабря 1917 года. Патриотизм и монархизм одни мо-

    гут обеспечить России свободу, законность, благоденствие,
    порядок и действительно демократическое устройство, и
    только патриоты-монархисты смогут вывести ее из нового
    лихолетья…

    4 января 1918 года.

    Застыло сердце, ум во тьме…
    О, Родина моя!..
    Душа, душа моя в тюрьме,
    Хоть сам на воле я.
    Бояться поздно, и помочь
    Никто не может нам:

    И эта тьма, и эта ночь — Неведомы звездам.

    6 января 1918 года. <...> Учредилку-то разогнали — слава Богу. Эти люди, по крайней мере, имеют энергию, пропорцио- нальную их идиотизму, и топят и себя, и весь наш подлый бунт, и заодно социализм. Говорили мы с Тарле, скорбя о событиях.

    «Да что вы, — восклицает он, – вы можете только указывать на все совершающееся и восклицать: вот против чего я боролся! А я-то, я! Ведь я всю жизнь в это верил!..» — «Да, — говорю я, — французская революция похоронила идею обществен- ного договора, как реальную политическую мысль, а наша, с позволения сказать, революция хоронит социализм!» — «Да уж какой теперь социализм!» — с горечью воскликнул он и рукою махнул. Я постепенно его начинаю прямо любить. Это ограниченный, легкомысленный, недостоверный ученый, но не лишенный ни ума, ни способностей, и по душе — добрый и хороший человек. Жид, конечно, — но уж этого ничем не по- правишь… А в душе у него много и не жидовского.

    18 января 1918 года.

    Когда на стогнах Петрограда

    Мороз и голод в грозный год
    Людского гибнущего сада
    Застали трепетный разброд,
    Когда в безбрежном море стонов,
    Безумств, насильства и вражды
    Без власти, права и законов,
    Без очагов и без еды,
    Во мраке ночи беспросветной,
    Деснице Бога предана,
    Терзалась мукой беззаветной
    Моя несчастная страна,
    Когда былые злодеянья
    Гордыней блещущих веков
    В немую бездну воздаянья
    Россию свергли с облаков,
    Когда ужасный жребий вышел

    И я слова его читал,

    О, что я видел, что я слышал,

    Что пережил, перестрадал!..

    10 (23) февраля 1918 года. Мучительно было для меня

    прочесть о Киевских событиях и мучительной кончине пра-

    ведного митрополита Владимира99: 70-летний больной ста-

    рик — мой хороший личный знакомый — был выведен на хо-

    лод, раздет и растерзан озверелою чернью. Да помилует Бог

    Вашего Антония100

    12 (25) февраля 1918 года. В Смольном, во всяком случае,

    беспомощная паника или безумное по наглости жульничество

    разбойников, грабящих в последнюю минуту.

    15 (28) февраля 1918 года. (Окончание стихотворения от

    18 января 1918 года. — Д. С.):

    Игра, балы, театры, встречи,

    В казармах рынки, в школе мгла,

    Растленного холопства речи,

    Растленно-рабские дела,

    Измена, ставшая гражданством,

    Изменой верность, долгом ложь,

    И ложью долг, и мудрость пьянством,
    И подлость подвигом…
    И все ж
    Тоска сознанья не затмила,
    Что есть над нами небосвод
    И незакатные светила —
    Бог, Царь, Отчизна и народ!

    28 февраля 1918 года. <...> Бродя по городу, слепляю сот-

    нями афиши для Романовой (сын Б. В. Никольского. — Д. С.)
    коллекции. Что за гнусность, что за смрад эти балы, кабаре,
    танцульки (���!101), маскарады, похабства, паскудства…
    Гной, гной невыносимый и нестерпимый…
    Банкротство всего враждебного прежнему правитель-
    ству — полное. Все они разрушали, разрушали, разрушали,
    наконец — разрушили и оказываются в пустом пространстве.
    А кто, когда и как будет создавать?

    Да, государство и право держатся не властью, не силою, не страхом, но мнением — да, мнением народным, то есть убежденною готовностью народа чтить установленное право и подчиняться государственной власти. Принуждение ни- что, пока его не признало подчинение. И в этом смысл моего учения, что государство есть публично — обязательствен- ное отношение… Государство есть учреждение нравствен- ное, ибо без готовности граждан к жертве за государство оно остается ничем.

    6 марта (21 февраля) 1918 года. Если идиоты те, кто при- лаживает свое поведение и свои расчеты к большевикам, то еще большие идиоты те, кто их прилаживает к немцам.

    <...> Улицы чудовищны: горы грязи, ямы, ухабы, все на- чинает уже течь, еще несколько дней — и Петроград потонет в грязи, станет огромною чумною лужею.

    <...>Федеративная (на деле федерастическая) Россия.

    7 марта (22 февраля) 1918 года. ( Б. В. Никольский на

    приеме у народного комиссара просвещения А. В. Луначарско-

    го. — Д. С.) Жалкое ничтожество, не знающее, как быть и как

    себя держать. <...> <Б. В. Никольский> просил субсидию в раз-

    мере типографских расходов на первый том Ефимова. Получил
    заявление о полной готовности и сочувствии, по необходимо-
    сти сначала переговорить с товарищем Полянским, на имя кое-
    го получил рекомендательный автограф.

    4 (17) марта 1918 года. Танцуйте, танцуйте! Гибни, наша

    Родина! И да будет воля Божия, и да будет Имя Его благосло-
    венно во веки веков.

    28 марта (10 апреля) 1918 года. Много думаю о государ-

    стве и церкви. Церковь есть тень государства. Она учит по-

    слушанию и самоотвержению, без которых невозможны госу-

    дарственная власть и государственная оборона. Церковь есть
    организованное повиновение, как государство организованное
    властвование. Вот смысл и государственное значение церкви.
    Но церковь ходатай по брачным делам.

    31 марта (13 апреля) 1918 года. <...> Володя (сын

    Б. В. Никольского. — Д. С.) уверяет, что канальи желают су-

    дить Государя. Сомневаюсь. Им не до того. Пожалуй, еще их раньше ухлопают всех. Голод все невыносимей и нужда все острей.

    8 (21) апреля 1918 года. (Письмо Б. В. Никольского Б. А. Садовскому102 Д. С.) Царствовавшая династия кончена, и на меня ее представителям рассчитывать не приходится. Та монархия, к которой мы летим, должна быть цезаризмом, т. е. таким же отрицанием монархической идеи, как революция. До настоящей же монархии, неизбежной, благодатной и воскрес- ной, дожить я не надеюсь. До нее далеко, и путь наш тернист, ужасен и мучителен, а наша ночь так темна, что утро мне даже не снится...

    16(29) апреля 1918 года. Мой идеал — те герои, которые властно и грозно спасали Отечество, восстановляли страх, за- кон и порядок и уходили сами со сцены, ничего для себя не требуя, готовые собрать на себя все электричество злобы и вражды, чтобы унести их в могилу от венценосной главы, как громоотвод сводит в землю громы разрушения от куполов и крестов храмов Божиих. Суждена мне такая роль — исполню ее до конца, не дрогнув и не смутясь душою. Пусть я пропаду,

    жила бы Россия. Аминь.

    21 апреля (4 мая) 1918 года.

    Скудея сном, тощея телом,
    Души тоскующей печаль
    Я расточаю властным делом
    И проверяю воли сталь.
    Она звенит, как и звенела,
    Она по-прежнему крепка,
    Как прежде, гнется без предела,
    И с ней дружна моя рука.
    Я буду ждать, я верить буду,
    Я все готов перенести,
    Зане лишь воле, а не чуду
    Мое Отечество спасти.

    Б. В. Никольский

    22 апреля (5 мая) 1918 года. Я стою на своем: Германия приговорена к смерти, но это так дорого обойдется Англии и Америке, что им нас не слопать…

    30 апреля (13 мая) 1918 года. <...> А хлеба, говорят, зав- тра вовсе не будет. Великолепно. — Красную гвардию здесь разоружат, и постепенно остаются одни семеновцы. А жидов повсюду сбираются бить. Так везде их и кроют — в трамваях, хвостах, на службе, на улице — везде…
    20 июня (3 июля) 1918 года. <...> Россия посажена в клетку и окружена своею судьбою. Невежество, дикость, непредусмо- трительность, бессмыслие, косное прозябание сил вместо го- сударственного существования, тупое упорство вперемешку с истерическими судорогами вместо политики, авось, небось и как-нибудь — все это застигнуто катастрофическими собы- тиями и вылилось в полный маразм.
    30 июля (12 августа) 1918 года. <...> Вообще же вели- кие катастрофы для отдельных людей и семей в огромном большинстве сходят даром. Гибнут обреченные, по закону большого числа, а массы живут себе да живут. Катастрофич- ность катастрофы не в катастрофе, но в паниках мечущейся твари двуногой, в ее нытье, стонах, глупости, трусости и пр. А сами по себе катастрофы — те же будни, только с повы- шенными коэффициентами статистических явлений. Надо быть философом…

    16 (29) августа 1918 года. <...> Да мы есть хотим, вот вам и все отражение. Тоска, тюрьма, пустыня, гибель культуры — каждый из нас на голом голодном острове и не знает, когда и как с него сойдет, где заснет, что поест, кого увидит. И у меня все это еще яснее, сознательнее, чем у других.

    23 августа (5 сентября) 1918 года. Отпустив сестру и дочь восвояси, просмотрел безумные и безграмотные брошю- ры большевиков — какой-то убогий бред, рыбьи стоны, исте- рические выклики, вопли Видоплясова…

    29 августа (11 сентября) 1918 года. Который год забы-

    ваю записать несколько мыслей в защиту ъ, ера, бедного ера,

    символа контрреволюционного духа, старого, крепкого ера,

    никогда не болевшего аппендикса русской грамоты, которую жидам так не терпится подвергнуть обрезанию. Итак, здрав буди, ере, незаменимый никакими апострофами, обрезае- мый ныне, но ничем не истребимый! Я хочу сказать, что ъ необходим именно для русского языка, ибо в русском языке согласные концевые твердеют в произношении: мы говорим не вдруг, но вдрук, и это символизирует ъ. Я предложил бы отсутствием ера выражать диалектические выговоры. Напри- мер, вдруг и значило бы вдругъ, но вдруг значило бы хох- лацкое вдруh или могилевское вдрух. То же значение имеет для диалектов и <буква «ять»>: это хохлацкое i: лhcъ — лiсъ, бhcъ — бicъ и т. д. Что такое для хохла лес или бес? Наконец, об изгнании i нечего и толковать. Наша азбука, особенно в курсиве, грешит такими сходными буквами, как н, п, и, ц, к, а у меня еще л, а кроме того, ш, щ, т, iи и т. п.

    (О реформе орфографии. — Д. С.) <...> Итак, радуйся, со- гласных утверждение, радуйся, несогласных ожесточение, ра- дуйся, речи русския примето, радуйся, грамоты родословная полното, радуйся, словесности преемство, радуйся, аппендиче невоспалимый, радуйся, значе неизгладимый, радуйся, митро-

    фанов обременение, радуйся, Святого Митрофана благослове- ние, радуйся, словес начертаемых венец и завершение, о боль- шевиков, Простаковых и Вральманов посрамление, радуйся!

    стиХотвоРениЯ

    плебей

    Родился и умру я плебеем,

    Жизнь плебея — мучительный труд:

    Мы фундамент положим идеям,

    Наши внуки им храм возведут.

    1887

    стихотворения, прежде публиковавшиеся

    в «сборнике стихотворений» Б. в. никольского

    над диссеРтацией

    Я вдохновеньями глубокими пленен. Внезапно в сельского глуши уединенья
    Раздался благовест — и колокола звон,
    Наполнив чуткий слух, в невыразимый сон
    Отрадно погрузил мое воображенье. Мне церковь чудится и древние слова

    Священных возгласов молитвенного пенья, И огоньки свечей, мерцающих едва,

    И золотой оклад,и темный лик иконы,

    И вздохи, и молитв шептанье, и поклоны —

    Вся древность вещая, что детскою душой

    Так умилительно и празднично владела

    И ожила теперь нежданною мечтой…

    О, если б жизнь за ней в былое улетела!..

    Но пробуждаюсь я. Вступает смелый ум

    В жестокие права сомненья трудового,

    Сличает дерзкие пути отважных дум

    И всяко говорит решительное слово —

    Но в сердце колокол по-прежнему поет.

    Душа вернулася, но все чего-то ждет,

    Все хочется мечте куда-то мчаться снова!

    Как перелетные станицы вешних птиц,

    Стремятся помыслы на грань тепла и света,

    Как певчий благовест ступающего лета,

    В преданья скудные забытых стран и лиц,

    И над обломками витая вдохновенно,

    Разгадку празднуют таинственных следов
    Безмолвно в вечности таящихся веков,
    А жизнь угасшая горит опять нетленно
    Под поздний благовест воззванья моего,
    Как будто вечностью не взято ничего
    И вдохновенья сном, мелькнувшим торопливо,
    Немое прошлое воздвигнуто и живо.

    туда!..

    Памяти Н. Н. страхова

    Туда, где, говорят, незыблемой твердыней Надменно высится врагов моих оплот, Туда, где над моей смиренною святыней Смеется знание, где истина цветет,

    Где так заманчиво решилась жизни драма, Где возрождается весь мир, где, говорят,

    Под новым куполом незыблемого храма
    Кумиры новые, но вечные стоят,

    Туда, где примирен с земной гнетущей долей,

    В довольстве праздничном тревожный дух живет,

    Где своеволию предел — лишь своевольный,
    Всесильным большинством увенчанный подсчет,

    Туда, где дружный гость приветствий гулких воем

    И восхищеньями почтен за свой приход,

    Куда приливом дум и громких дел прибоем
    Век человечество мятежное ведет?

    Не за венцом туда, не для союза с силой, Не для искательства пред веком и толпой, Но с неподкупностью сомнения унылой, Со всей святынею моею трудовой,

    Не с покаянием туда и не для битвы,
    Но с прежней жаждою достичь до всех вершин,
    Со стягом мятежа и с пламенем молитвы, Как вечной истины свободный гражданин.

    ответ

    Мой род не знатен и не громок, Ему безвестна глушь веков,

    Но я моих отцов потомок, И я люблю моих отцов.

    Свята мне слава их наследья — Их незапятнанная честь —

    И в жатве позднего столетья

    Их труд, их кровь, их жертва есть.

    Не тщетен труд и свято знанье — И час, быть может, предрешен, Когда раздастся их названье

    В ряду затверженных имен.

    Пахали землю наши деды, Молясь Христову алтарю; Их кровь лилася за победы Благословенному царю.
    Прапрадед мой, войны народной

    Терпя крутые времена,

    Постигнут смертью благородной

    Среди полей Бородина.

    Мой прадед, труженик безвестный, В свой сельский колокол родной Звонил к молитве благовестной Дрожащей старческой рукой —

    И слова Божьего служитель, Как безымянно — вечный след Из бедных лепт молитв обитель

    Воздвиг свой памятник — мой дед.

    А ты, наставник непреклонный, Чьей речи сладостная власть

    На подвиг, долгом освященный, Будила труд, смиряла страсть,

    Чье слово мирною святыней, Чья жизнь нетленным образцом

    За вдохновенья благостыней

    Учеников влекли в твой дом,

    Чей образ строгий и любимый
    Доныне в памяти сердец

    По всем концам земли родимой

    И жив, и свят, — о, мой отец!

    Каких преданий гордой славой, Кто заглушит стране родной

    В его святыне величавой

    Твой подвиг мирный и святой?

    Смиренных дедов горды внуки Им заповеданным трудом, Кипевшим мудро под науки Нас осеняющим крылом, —
    И не угас наш род упорный, И не угаснет без борьбы,
    И не смущен я спесью вздорной
    Надменных баловней судьбы.

    вечная память

    Не спится. Жаль царя! — Ни веры, ни надежды… Пугает чуткий сон тревожная печаль,
    Все раскрываются во тьму ночную вежды, Все верить не во что — все тяжело и жаль…

    Давно ль победный гром бескровных одолений

    Сердца нам музыкой небесной оглашал,

    И мира светлого благословенный гений

    Оливу с лаврами в венец тебе вплетал?

    Иное приговор души моей угрюмой

    На тайном судьбище судей людских гласил,

    Но в светлый день твоих торжеств — железной думой
    Его я, как коня уздой, остановил,

    До грома Божьего почтив твое решенье…

    То было год назад!.. Заснуть бы! — Жаль царя!..

    О, ночь бессонная, пошли мне мир забвенья!
    Пошли мне твердости, грядущая заря!

    Потух маяк — и ночь темней, и тьма грознее, Затишье на море, беззвездны небеса,

    Труд безнадежнее… Но воля не слабее: Грозней, но не страшней грядущая гроза!

    Я в бури верую: пускай идут. Случайны — Одни сомнения. — Но если б рок судил Тебе, усопший царь, узнать немые тайны, Что мне лампады свет полуночный открыл!

    В толпе затерянный, безвестней капли в море, Всегда, усопший царь, был сердцем я с тобой; К тебе, с невзгодами в победоносном споре, Шел с песней на устах неспешною стопой;
    Но вижу черный флаг, далек от царской сени, Но медленней иду под похоронный звон… Вы, незапятнанно пленительные тени,

    О, как безвременно я в жизни вас лишен, —

    Ты, пылкой юности бесхитростный водитель, Служитель истины во храме пыльных книг
    И ты, народных нужд недремлющий носитель, И долга царского мучительных вериг, —

    Отец мой и мой царь! Вам, вам мои хваленья, Вам, долга, мужества и чести образцы!

    Но где вы?.. Храм упал. Спаслись одни решенья — Колонны сирые — да смятые венцы, —

    Богам покинувшим былые приношенья.

    Лампада, гасни вновь! — Заснуть бы! — Жаль царя!..

    О, ночь бессонная, пошли мне мир забвенья!

    Пошли мне твердости, грядущая заря!

    Вооруженный мир… Ни мира, ни событий, Ни величавого раздумия цветов,

    И бурных подвигов сверкающих громов — Лишь паутину ткут ненужных нам открытий.

    Раздумья шаткого запутанные нити… О, грозы вещие, — скорее: мир готов. Народы без вождей, пророки без богов,

    Вожди без подвигов — вставайте и решайте!

    Мне безызвестности наскучил томный сон: Событий жаждет мир, тоскливо напряжен Грозы удержанной глубоким громыханьем.
    Где нам, встревоженным, бестрепетно решать?
    Где нам, спаленною мятежным ожиданьем
    Душой, властительно и доблестно дерзать?

    15 марта 1883 года —

    20 октября 1894 года.

    в 1892 году

    Царь зовет: очнись, Россия, Твой властитель — одинок!

    Дни приблизились крутые: Близок час, и миг высок.

    Надвигаются громады
    Громоносных облаков;

    Из-за них сверкают взгляды

    Громовержущих орлов;

    Ужас молнии зубчатой
    Напрягая, не тая,

    Грозным светом, ярче злата,

    Налилися туч края,

    А в раскинутые ризы

    Притаившихся громов

    Мутно смотрит призрак сизый…

    Тьма ползет — удар готов…

    И, запуганный грозою, Мир опутан перед ней, Как железною звездою, Паутиною путей.

    В ней снуют по нитям тонким

    Змеи гулких поездов,
    Воздух режа свистом звонким,
    Вея флагами дымов.

    Страшно рынка напряженье, Льется золото рекой…

    Кто направит их движенье

    Неослабною рукой?

    Чье державным вдохновеньем

    Многодумное чело

    Все сведет одним теченьем

    В неуклонное русло?

    Вы решеньями обильны, Вы упорные борцы —

    Все равно вы здесь бессильны, О, случайные дельцы!

    Грянут тяжкие удары — И кровавою рекой

    Сами двинутся товары

    Неугаданной стезей.

    А пока, в тревоге тайной, В ожиданье роковом, Покупайте блеск случайный Изворотливым умом.
    Час придет — и буря грянет… Кто тогда, о мой народ,
    Пред тобою грозно встанет
    Как властительный оплот?

    Что гадать! Не век безлюдью

    Ждать решения судьбы —
    И дышу я всею грудью
    В ожидании борьбы.

    Мой ответ тебе не слышен, Государь, — и все ж я твой, Не приближен, не возвышен И не знаемый тобой.

    Мне в тиши каморки тесной

    Много твердых, пылких дум

    За тебя томит безвестно

    Подвигающийся ум.

    стихотворения Б. в. никольского, черновики которых находятся в Российском Государственном историческом архиве1

    * * *

    Все перепуталось, темнее
    Мне с каждым днем моя судьба. И с каждым днем острей и злее Моя неравная борьба.
    Я загнан в тесное ущелье, Где, говорят, спасенья нет, Прими ж привет мой, новоселье, В залог неслыханных побед.
    Мне все грозит, суля невзгоду, Но я мой меч сулю врагам:

    Ни жизнь, ни славу, ни свободу

    Я не продам и не отдам.
    Все перепуталось, темнее
    Мне с каждым днем моя судьба — Но сердце бьется веселее,

    Мне льстит неравная борьба.

    Что будет завтра? Я не знаю, Но кто бы им был побежден, Я мирно голову склоняю

    Тебе на грудь, отрадный сон.

    Уснемте на ночь. Завтра буря: Зловещ пылающий закат…

    Зато сегодня, перед битвой, Восторгов бранных не тая, Силен борьбой, богат молитвой В свою победу верю я.

    Как не заснуть? Заутро буря, Зловещ пылающий закат.

    И мрачно горы, тучи хмуря, В угрюмом зареве стоят.

    Силен борьбой, богат молитвой, Восторгов бранных не тая,

    В победу вражью перед битвой

    Могу ль теперь поверить я?

    Мне распахнутся все ущелья, Мне покорятся все враги,

    И сердцем слышу я веселья
    Ко мне летящие шаги!

    1 февраля 1903 года.

    * * *

    Утром летним, с зарей, стань пред образом, Стань, взглянув на окно, в ширь благодатную: Нивы, рощи, река, — ты в их безмолвии
    Так пред Богом один — Богом и церковью!
    Вникни в тайны молитв: вязью жемчужною
    Вещих слов, на лучи веры нанизанных,
    В них наследья веков, духа сокровища
    Взор насытят души, алчущей вечности.

    В них, как дальней звезды, чистым мерцанием, В безднах тьмы мiровой взор человеческий, Солнца солнц и миров видит блистания,

    Так Господней душа дышит молитвою.

    В них созвучья сердец, в них умиление Жертв, могучих царей, тихих отшельников. В них всей жизни дары, в них величавая Слава древних витий, вздох Златоустаго.

    Властью слов неземной в них отверзаются Окна взорам души в бездны предвечныя. Властью слов неземной крылья незримые Сердца памяти в них приданы благостной.

    Духом Богу представь в эти мгновения

    В мирном храме души, светлом молитвою,

    Вспомни, вспомни, о брат, бой огнедышащий

    Там, на жгучих холмах душной Маньчжурии. <...>

    Смерть и ад, и гроза, буря стихийная
    Жертв, скорбей и вражды… Вспомни неведомых
    Братьев. <...>
    Властным звоном летит весть благодатная, Голос церкви земной в ширь нашей родины. Всюду, в мирных полях, в селах, на торжищах
    Шумных, пышных столиц, властный и сладостный
    Всюду, всюду, звонят, молятся, сходятся, Славят Бога, поют, шепчут и крестятся. Мощно в небо гремят хоры несметные, Мощно в небо гремят звоны всемирные.
    Ты ль стоял одинок с тайной молитвою? Ты ль взлетал одинок в высь умиления?

    Звон раздался — в каком море содружества

    Вмиг рассеялся твой сон одиночества!

    Славься звон! Ты мое слил умиление

    С бурей битв и молитв стройными хорами,

    Звон, небес и земли глас отвечающий

    Тайнам тайной мольбы, лжи одиночества.

    Бурно вторя твоим вздохам торжественным, Звон молитвенный, звон, звон призывающий, Властно в сердце слились мощным созвучием Ранний благовест, Бог, Царь и Отечество!

    14 июня 1912 года.

    * * *

    Все ближе грозные стихии Всесокрушающей войны. Кругом хаос. Судьбы России В нем скоро будут решены.

    С заката битвы, от востока
    Нужда и голод, мир в огне —
    Ни чуткий слух, ни зоркость ока
    Ни для чего не нужны мне.
    Среди всемирного крушенья Бессонный жрец я по ночам, Творю немолчные моленья Моим низвергнутым богам.
    Я не прошу, не обольщаюсь, Не устремляю взоры в даль. Но я прощаюсь, я прощаюсь, И тяжела моя печаль.

    Бегите, жалкие бродяги, Ликуйте, жалкие слепцы.

    Ни рабский страх, ни мощь отваги, Не предрешат войны венцы.

    Владыко мира, наша доля — Твое творенье: повели.

    Твоя равно да будет воля

    На небесах и на земли.

    17 апреля 1917 года.

    впервые публикуемые стихи из тетради

    Б. в. никольского, датируемой 1917—1918 годами

    66.

    «Кто защитит нас от свободы?
    Кто возвратит нам власть и казнь?»
    Вздыхают сумрачно народы,
    Скрывая злобу и боязнь.
    А я внимаю вольным слухом,
    Как буря встречная растет,
    И предрекаю вещим духом
    Идей людских круговорот.
    Вожди понадобятся — встанем,
    А не понадобятся — что ж?
    Невозмутимым оком взглянем
    На торжествующую ложь.
    Ее мгновенная держава
    Не удивит и не смутит,
    Кому сама наука права
    Как дочь Зевесов1 гласит:

    «Восходят Кадмовы2 посевы —

    «Самоубийственная рать…»

    Умей по знаку вещей девы

    Исхода гибельного ждать

    Держава новая готова,

    Пяток последний уцелел —

    И се, настало время слова.

    И се, настало время дел.

    13 мая 1917 года,

    5 часов утра.

    67.

    Patriae ques exsu

    Se quoque fugit

    (H��. O�. ��, 16, 19)3.

    Куда пойду я, горький странник, Когда весь мир передо мной? Ведь я в Отечестве изгнанник, Ведь я на родине чужой.

    Все ближе грозные стихии Всесокрушающей войны. Кругом хаос: судьбы России В нем скоро будут решены.
    Под стражей Царь, жиды в Сенате4, Грабители в дворцах вельмож
    И на востоке, на закате — Интрига, злоба, страх и ложь.
    С заката битвы. От востока
    Нужда и голод. Мир в огне.
    Ни быстрый ум, ни зоркость ока
    Уж ни к чему не нужны мне.

    Бегите, жалкие бродяги. Ликуйте, жалкие слепцы.

    Ни рабский страх, ни мощь отваги
    Уж не сорвут войны венцы:

    Востока дальнего шпионы, Заката ближнего дельцы, Плененных воинств легионы И всей вселенной беглецы,

    Как падших листьев рой несметный, Нанесены со всех сторон —

    И шелестит различноцветный, Многоязычный Вавилон5

    О, вас ли вспомнить, ждал я, строя

    Трудами долгими свой дом,

    Энея6 гибнущая Троя7
    И Лота8 гибнущий Содом9!
    От омерзительных радений Безвластья, нужд и грабежей Меня помчит ли бег оленей

    В предел неведомых межей?

    Позорной трусости минуты, Вам думы зрелой не затмить.
    Не та же ль ночь, не те же ль смуты

    Весь мир готовы охватить?

    Прости навек, моя Россия. Россия новая… Молчу.
    И молча вас, мечты былые,

    В печальном сердце заключу.

    Но под чужими небесами Не оживет душа моя: Тысячелетними корнями

    С родной землею связан я.

    Париж, Бостон, Тананарива10, Кейптаун, Бомбей иль Каир — Какой предел, какое диво

    Душе дадут желанный мир.

    Родная речь, родное небо, Родные книги, хлеб родной. Ни Нагасаки, ни Сасебо

    Не породнят меня с собой.

    Мне на морском просторе бурном

    Решая дни свои влачить,

    Ни Вальпарайзо, ни Мельбурном

    Моей тоски не излечить.

    О, Ниспославший скорби наши, Дозволь на родине моей
    До дна испить из темной чаши
    Остаток поздней жизни дней.
    Владыко мира, наша доля — Твое творенье: повели.
    Твоя равно да будет воля
    На небесах и на земли.

    21 мая 1917 года.

    68.

    Среди всемирного крушенья, Бессонный жрец, я по ночам

    Творю безмолвные моленья

    Моим низвергнутым богам.

    Их алтарям не воскуриться, Им больше верных не видать, Но я не в силах удалиться

    И не дитя, чтоб чуда ждать.

    Их не поднять — они громадны, Давно почили их творцы. Веленья рока беспощадны —

    Мы это знаем — мы, жрецы.

    Я не пойду в чужие храмы, Где закаляются тельцы:

    И жертвы трепетно упрямы — А мы жрецы. А мы жрецы.

    Я не прошу, не обольщаюсь, Не устремляю взоры в даль, Но я прощаюсь, я прощаюсь, И тяжела моя печаль.

    Один во храмине пустынной Сгораю жертвенной душой. И нет отрады ни единой Моей печали роковой.

    14 июня 1917 года, на рассвете.

    69.

    Что мы оставим, что расскажем, Потомство дальнее, тебе.

    Я на корме недвижным стражем

    Взираю в ночь. Она судьбе

    Зияет мира и России.
    Ревет событий океан.
    Все человечества стихии — Как разъяренный ураган. Лишений, бедствий и страданий
    Вослед волне растет волна, И в темном море испытаний Я не угадываю дна.

    Ни звезд, ни берега, ни цели, Ни рулевого, ни руля,

    И в безызвестность улетели
    Былые снасти корабля.

    Кто рубит мачту, кто хохочет,

    Кто полупьяный дальше пьет,

    Кто нож, оглядываясь, точит,

    Кто безнадежно смерти ждет.
    Вокруг отчаянье, томленье,
    Неистовства, изнеможенье,
    Проклятья, злоба, рабский страх,
    У тех кощунства на устах,
    У тех молитвы маловерной

    То стон, то лепет лицемерный

    И страшный суд во всех сердцах.
    Невозмутим в своей печали,
    Холодной, кованой броне,

    Я молча жду наедине, Чтобы на вечные скрижали Правдивой Клио11 день за днем

    Железом, кровью и огнем

    Событья сами начертали,

    Что так нещадно предсказали

    Раздумья медленные мне.

    Судьбы свершаются. Настали

    Расплаты дни. Мы не во сне.

    Мы не во сне. Ужасной явью
    Россия скорбная живет
    И от бесславия к бесславью

    В безумстве сумрачном идет.

    Не для меня зари желанной

    Благословенные лучи,
    Но я в неистовой ночи
    Провижу день обетованный, Как ночь и бурю прозревал,

    Когда бесплодно вещим кровом

    А к миру песнями взывал.
    Я был не выслушан, не понят,
    Осмеян, проклят, осужден —

    А кто теперь дрожит и стонет?

    Кто на погибель обречен?

    И — вновь один — в моей печали,

    Холодной, кованой броне,
    Я говорю о тихой дали,
    О благодатном мирном дне.
    Терпи неслыханные беды
    И униженья, и позор:

    Твоей, Россия, день победы

    Мой возвещает приговор.
    Борьба стихийная бушует,
    Чернее тьма, тоска растет —
    Но говорю вам: ночь минует. Я говорю вам: день блеснет!
    Тогда, карая вероломство, Клеймя безумство и позор, Запомни, позднее потомство, Мою судьбу, мой приговор!

    26 июня 1917 года, на рассвете.

    70.

    Выстрелы. Выстрелы вновь. Трескотня пулеметов. Сирены. В тихую, теплую ночь город огромный не спит.
    В окнах повсюду свет, переполнены всюду балконы. Треск пулеметов. Щелчки пуль. Громыхает мотор. Долгий, мычащий гудок от Невы. Трескотня пулеметов. Кто, на кого и за что, где, почему, для чего —
    Кто разберет и расскажет? Лежишь на окне и не знаешь, Слушая чутко. Пыхтит близко мотор. Трескотня

    Вновь пулемета, щелчки разбрызганных пуль. Разговоры

    С улицы. Жуткая тишь. Тихая, теплая ночь…

    7 июля 1917 года,

    1 ч ночи.

    71.

    Жертвы мои неугодны Тебе. Но да будет угодно
    То, что, отвергнут Тобой, жертвы я все ж приношу. Вере моей сознанье вины да будет порукой.
    Тайну мне дай прозреть жертвы, угодной Тебе.

    9 июля 1917 года.

    72.

    ч а с ы

    Неизменно мерным ходом Тонких стрелок часовых Знаменуется народом Грань событий мировых.

    Как ни мучься, как с тоскою

    В лед ни бейся головой,

    В час урочный над тобою
    Звон раздастся роковой.

    Вопреки твоей надежде, Вопреки твоей мольбе,

    И не позже, и не прежде, Чем указано судьбе.

    Этих мудрых, тонких стрелок

    Неусыпный, легкий ход —

    Как пред ним смешон и мелок
    Всех стихий круговорот.

    Скорбь и радость, гнев и жалость, Вам ли путь их возмутить?

    В вашей власти только шалость — Их рукой переводить…
    И звездам, и вихрям сферным Тонкий маятник — закон: Пред его качаньем мерным Вся вселенная лишь сон.
    Стрелки мудрые, свершайте Свой блаженно-мерный путь: Вам созвучный разум, знайте, Ничему не обмануть.
    Где бы взор мой на эмали Вас блестящий ни застал, Ничего б вы не сказали, Что я вам бы не сказал,

    Вас с улыбкою встречая

    И созвучно вам всегда
    Всем стихиям отвечая
    Ходом мирного труда.

    14 июля 1917 года.

    73.

    Бездушной тверди жизнь мироздания

    В законах вечных свыше внушается

    И косный хаос в рой созвездий

    Собрал зиждительно вещим словом.

    Законам вечным нет изменения, Но воле темной ангелом случая Решений малых выбор верный Тайно подсказан, и в этом чудо.
    В решеньях чудо, в давном согласии
    С законов вечных властью незыблемой,
    Слепую волю к цели жданной,
    К цели желанной, прийти обрекших.
    В решеньях малых, ангелом случая По вере нашей сердцу подсказанных, Венец молитв и оправданье,
    Веры венец и возможность чуда.

    18 сентября 1917 года.

    74.

    Молитве моей

    Благодатью Твоей

    Исполненье посылая, Царь Царей

    Славься!

    Я верю и жду

    И бестрепетно иду,

    Словно в полдень, темной ночью, да приду

    К чуду.

    И жду, и терплю, И о чуде не молю,

    Но любви Твоей неведомой люблю

    Тайну.

    Да будет Твоя, Промыслитель бытия,

    Как на небе, на земле, взываю я, Воля.

    18 сентября 1917 года.

    75.

    Светит солнце, блещут воды, Жизнь красуется природы
    И сияет небосвод — А мясник идет. Идет. Мясник, мясник идет.
    Резво прыгают овечки,
    Щиплют травку, пьют из речки,
    Умный пес их стережет —
    А мясник идет. Идет.
    Мясник, мясник идет.
    А над нами-то, над нами
    Сотрясается громами,

    Полон молний, небосвод — И мясник идет. Идет.

    Мясник, мясник идет.
    В море яростном пожаров

    Сокрушающих ударов

    От врага Россия ждет —

    А мясник идет. Идет.
    Мясник, мясник идет.

    Грабежи, резня, поджоги, Опустелые остроги,

    Всех стихий круговорот — А мясник идет. Идет. Мясник, мясник идет.

    Ни присяги, ни закона… Где оружье? Где знамена? Где вожди и где народ?

    А мясник идет, идет. Мясник, мясник идет.
    Хор кликуш, наместо власти, Всю Россию рвет на части, Все ломает или жжет —
    А мясник идет. Идет. Мясник, мясник идет.

    Ссоры, споры, перекоры, Разговоры, разговоры, Болтовнею пьян народ — А мясник идет. Идет. Мясник, мясник идет.

    2 октября 1917 года.

    76.

    Из-под северных сияний, От тюленей, от моржей, От бурана завываний

    И, быть может, от людей —

    Допотопных наших дедов, Тех, кому и черт не брат, — Словом, к нам от самоедов Прибыл в Юрьев литерат.
    У пингвинов, у тюленей, У медведей, у моржей

    Он, быть может, был бы гений, Но у нас он — чудодей.

    И Ливонские Афины Даже в злейшие года Столь похабной образины Не видали никогда.

    Он, с осанкой горделивой,

    С мутным взором рыбьих глаз,
    Сотрясает длинной гривой,
    Как щетиной, дикобраз.

    В нем загадочность пророка

    Ложи «Утренней звезды»12
    Иль «Великого Востока»13
    Эрудиция балды.

    И влеченье — род недуга — Как бы это Вам сказать — Вслух и недругу, и другу Платно лекции читать.

    И воистину ослов же Прогневившийся Господь На брега реки Омовжи14

    Посылает вздор молоть.

    Лимитистов15 вождь дремучих, В продолжение недель

    Фраз бессмысленно-тягучих

    Тянет, тянет канитель…

    И пингвины, и тюлени,

    Не успев нырнуть на дно,

    От подобной дребедени

    Околели б уж давно,

    Но курсистки и студенты, Не пугаясь ничего,

    Терпят все эксперименты, Дружно слушают его…

    Жребий наш не одинаков, Но, ей-Богу, в сердце дрожь. Господин профессор Жако16, Пощадите молодежь.

    Юрьевский Диоген17.

    15 ноября 1917 года

    77.

    и в а н у п е р ес в е т о ву

    И родина гибнет, и сын на войне, И дети с женой голодают,
    И думы нещадные гибельно мне
    Печальное сердце терзают…

    Ах, ее и б теперь ему чудом предстал

    Сегодняшний, новый Никольский,

    Былого трибуна бы в нем не узнал
    Развенчанный узник Тобольский.
    Но если туманную зимнюю тень

    В сермяжном ее балахонце

    Прорежет нежданно в тоскующий день

    Лучами пресветлое солнце,
    Заискрится празднично белая даль,
    Снега засверкают огнями —

    То, чья не осветится сладко печаль

    Желанного солнца лучами.

    Так ты, Пересветов, печали моей
    Тюремной балладой ответил —

    И будничный день мой от шутки твоей

    Наряден и празднично светел.

    Челом тебе бью на утешенном дне.

    Иван Пересветов, спасибо!
    Твое вдохновенье напомнило мне,
    Что я человек, а не рыба,
    Что слово начало всему и конец,
    Что духу и тюрьмы не тесны,
    Что тайны событий, умов и сердец

    Единому Богу известны,

    Что сердце не умерло, воля жива,
    Хоть горя не допита чаша,
    И вещи, как прежде, святые слова:
    Да здравствует родина наша!

    29 декабря 1917 года.

    78.

    Застыло сердце, ум во тьме… О, родина моя…

    Душа, душа моя в тюрьме, Хоть сам на воле я.

    Бояться поздно и помочь
    Никто не может нам,

    И эта тьма, и эта ночь —

    Неведомы звездам…

    4 января 1918 года.

    79.

    Когда на стогнах Петрограда Мороз и голод в грозный год Людского гибнущего стада Застигли трепетный разброд, Когда в безбрежном море стонов, Безумств, насильства и вражды, Без власти, права и законов,

    Без очагов и без еды,

    Во мраке ночи беспросветной,
    Нещадной казни предана,
    Терзалась мукой беззаветной
    Моя несчастная страна, Когда былые злодеянья
    Гордыней блещущих веков В немую бездну воздаянья Россию свергли с облаков, Когда ужасный жребий вышел, И я слова его читал —

    О, что я видел, что я слышал,

    Что пережил, перестрадал.

    Игра, балы, театры, встречи,

    В казармах рынки, в школе мгла,

    Холопством дышащие речи,

    Растленно-рабские дела,

    Измена, ставшая гражданством,

    Изменой верность, долгом ложь,
    И ложью долг, и мудрость пьянством,
    И подлость подвигом… И все ж

    Тоска сознанья не затмила,

    Что есть над нами небосвод

    И незакатные светила —
    Бог, Царь, Отчизна и Народ!

    15 (28) февраля 1918 года.

    80.

    л о б а ч е в ск о м у 18

    В твой небывалый мир безумных измерений Железных домыслов нежданный произвол Неисчислимыми ступенями повел

    Мечту крылатую на подвиг измышлений.
    Бредет мытарствами властительных решений
    И прежней истины безгрешный ореол
    И непреложности незыблемой престол
    В ничто развеяны крылами вдохновений.
    Благоговейно мы, покорные, идем
    Вслед за таинственно-медлительным вождем,
    А мира нашего — на диво нам — не стало,
    Шлет новые лучи нам новое зерцало

    И в откровения досель запретный дом

    С дверей откинуто внезапно покрывало.

    23 февраля (8 марта) 1918 года, просыпаясь на рассвете.

    81.

    и з м ик е л ь - а н д ж е л о 19

    О, не буди! Я мраморный сон. В наше подлое время

    Жизни желаннее спать, камнем бесчувственным быть.

    19 апреля (2 мая) 1918 года.

    82.

    Скудея сном, тощая телом, Души тоскующей печаль

    Я расточаю властным делом

    И проверяю воли сталь.

    Она звенит, как и звенела, Она по-прежнему крепка,

    Как прежде, гнется без предела,

    И с ней дружна моя рука.
    Я буду ждать, я верить буду, Я все готов перенести,
    Зане лишь воле, а не чуду, Мое Отечество спасти.

    21 апреля (4 мая) 1918 года.

    83.

    Не мести, нет, не наказанья, Не смрада прежнего житья, Но истребленья, созиданья
    И возрожденья жажду я. Лети в Россию, гений гнева.

    По всей земле, Обида-дева, Плещи крылами. Жги стыдом,

    Терзай и мучь довольных долей, Да создадим трудом и волей
    Для новой жизни новый дом. Нещадный гений истребленья,

    К тебе, мой первый скорбный зов!

    Живые ныне поколенья
    Себя не вырвут из оков:
    Ни сил, ни власти, ни упорства

    Рабам слепого непокорства

    В борьбе неравной не явит;

    Рази без счета и предела,
    Чтоб ни одна не уцелела Преемства гибельного нить. Виновны все — не знай пощады. Равны пророки, верхогляды,
    И звездочеты, и слепцы. Да не останется избавлен,
    Кто прежним ядом был отравлен, Кто был и рвался быть вождем,
    Да истребится раб лукавый,
    И мы пределы древней славы

    С вождями новыми вернем.

    Тогда лишь гений созиданья
    Крылами властными повей,
    Исполнив духом послушанья
    Пределы родины моей.

    Пари над нами, благодатный,

    Свой круг смыкая многократный

    И с недоступной высоты

    Неуловимо низлетая,

    Доколь земля, томясь и тая,

    Не явит новые цветы.

    Навей нам мудрого молчанья,

    Порядком властного труда, И просвещенного познанья, И прямодушного стыда,

    Единства, верного без лести,

    И правых дел, и гордой чести,

    И жажды стройного конца

    Как цели каждого начала,

    Предтечи вещей идеала,

    И возрожденья, и венца.

    О, светлый ангел возрожденья,

    Желанный гость надежд моих,

    Да искупят мои мученья

    В горниле бедствий мировых,

    Моя тоска, мои томленья,

    Хоть миг единый ускоренья

    Твоей державы на земле,

    Сегодня преданной и пленной,

    Блудницы праздной и растленной

    С клеймом бесстыдства на челе.

    Когда твой меч судьбу-Цирцею,

    Улис грядущий, покорит,
    Когда дружину Одиссею20
    Свиное стадо возвратит
    И, над лазурными валами
    Ширяясь белыми крылами,
    В предел отеческой земли
    Опять вождей победных строев
    Помчат родные корабли.
    И в оный час и день желанный
    К тебе, о Русская земля,
    Смиренной гостьей безымянной
    Да прилетит душа моя,
    Безвестна всем, никем не зрима,
    Как вещей арфой серафима
    Да усладит загробный слух
    Блаженной вестью воскресенья

    И благодатью примиренья

    Да исцелится скорбный дух.

    26 апреля (9 мая) 1918 года.

    84.

    �v�, C�����! M�������

    �� ��������!21 Государь,

    После ночи, после бури,

    Просияй, как было встарь!

    Царь неведомый, Ты светел, Изведущий Русь из тьмы.

    Я твой первый, ранний петел, Я — осанна из тюрьмы.

    Не увидеть обреченный

    Появленья твоего,

    Я душой необольщенной

    Возвещаю торжество
    Славы светлой и блаженной
    Искупителей-детей
    И поруганной, и пленной,
    Грешной родины моей.
    Но в смерче стихийной бури
    Властью тайною храним, —
    �v�, C�����! M�������
    �� ��������! — невредим,
    Я живу всей силой воли, Я, как юноша, творю
    И, своей не зная доли, Все горю, горю, горю,

    Все горю — и не сгораю — Не во сне, а наяву…

    Почему ж не умираю? Почему еще живу?

    Дар безвестной мне державы Чьи вы, дни? — Но что гадать! Мне даны не для меня вы,

    Как же сладко вас отдать.

    Для себя ж я умер — умер — Жизнь моя уж не моя…

    В книги жизни стертый нумер, Только вечность вижу я.

    Вольный луч, безумной бури

    Я пронзаю вихрь и ярь…

    �v�, C�����! M�������

    �� ��������, Государь!

    30 апреля (13 мая) 1918 года.

    85.

    Иван-царевич, русский витязь, Твой серый волк, я невредим. Убийцы подлые, кичитесь Успехом каинским своим.
    Но, кто не умер, не воскреснет, Бессильно попранная смерть
    И соли духа не опреснит
    Иудам гибельная твердь.
    Бесплодный сук над ней подъемлет
    Предателя Христова прах,

    Цареубийцы не приемлет

    Земля в могильных глубинах,

    Благоуханное нетленье

    Дано целительным мощам

    И воскресенье, воскресенье

    Предречено сухим костям.

    Я — серый волк: я знаю, знаю, Тоскуя голодно в ночи,

    Где воды льют земному краю

    Животворящие ключи.

    Живую, мертвую ли воду Тот черный ворон принесет, Что, славя карканьем свободу, Теперь глаза твои клюет.

    Я соберу твои останки, Иван-царевич, бедный мой, Обрызну их из звонкой склянки Живой и мертвою водой —

    О том вся мысль моя, все песни, Пока мой голос не умолк…
    Иван-царевич мой, воскресни! Я невредим, твой серый волк!

    9 (22) мая 1918 года,

    в вагоне в Любань Новгородской губ.

    86.

    О Боже, научи Тебя благодарить. Я так несчастен и греховен,
    Так заслужил теперь и чувствовать и жить,

    Так непрощаемо виновен, —

    А Ты, Всеведущий, Ты милуешь, казня,

    Ты в самой смерти сохраняешь,

    Непостижимыми внушеньями меня

    Из плена случая спасаешь

    И так душа моя скорбящая полна

    К Тебе любовью благодарной,

    Так Отчей благостью Твоей потрясена

    И благодатью лучезарной,

    Что об одном моя молитва, — об одном:

    Пошли мне силу вдохновенья,

    Чтобы по всей земле неслись, как вещий гром,

    К Тебе мои благодаренья,

    Чтобы на голос их, как звон, отозвалось

    Все благодарное на свете.

    И в умилении приветственном слилось

    И умилительном привете,

    Хвалы всемирные дай сердцу ощутить

    Всемирно-трепетно и стройно

    И за дела Твои Тебя благодарить

    Тебя и дел Твоих достойно!

    9 (22) мая 1918 года, в вагоне в Любань.

    87.

    «Когда от зимних снов природа встрепенется, Умолкнут вопли снежных бурь
    И в ясных небесах безбрежно разольется
    Неомраченная лазурь,
    Душистое тепло сменит кующий холод,
    Подснежник первый зацветет
    И властно сокрушит победный жизни молот
    Тюрьму льдяную вольных вод,
    Весна желанная, красуясь, улыбаясь,

    Взволнует молодую кровь

    И, сквозь надуманный мой холод пробиваясь,

    Вновь жить запросится любовь, —

    О, как душой тогда я жажду возродиться,

    Загладить праздные года!

    Как жажду я труда, как жажду я молиться,

    Как жажду подвигов тогда!»

    Так в отрочестве я, сгорая вдохновеньем, И жаждой подвигов томим,

    Отцветшая весна, был умилен явленьем

    Благоухающим твоим.

    И вот опять весна, краса родной природы,

    На расцветающей земле:

    Душистая листва, сверкающие воды

    И небо в блеске и тепле;

    По-прежнему в веков несметной веренице

    Весны улыбкой озарен

    Наш краткий год земной на блещущей странице

    Писанья звездного времен;

    Но в беспредельности таинственной небесной
    И здесь, на празднике весны, —
    В училище тюрьмы, слепой, немой и тесной,
    Заключены — погребены —
    Под сединами лет рожденные раздумья
    На склоне мужественных дней
    Молчат, свидетели бессильные безумья
    Томимых голодом людей…
    Мелькают тощие, беспомощные тени,
    Трусливо злобствует толпа,
    Разноязычные не умолкают песни
    У сокрушенного столпа,
    Забыла счет часов слепая неизвестность,
    Фонарь ночной сжигая днем,
    И мы отцовский дом, родимую окрестность
    Средь бела дня не узнаем.

    Увы, самой весны стихийное сиянье

    Для нас не праздник, не укор,

    Не знаменье, не казнь — едва ль напоминанье

    Про заточивший нас затвор.

    Ни жажде подвига, ни мятежу, ни мукам

    Она не вестница, не мать…

    Сияй, прекрасная, счастливым поколеньям

    И, если сможешь, передай,

    Каким безжизненным, каким пустым явленьем

    Для нас мелькнул твой светлый рай,

    Чтоб солнце новое для них сияло ярче

    И, сожаленья к нам полны,

    Они восчувствовали сладостней и жарче

    Всю красоту своей весны,

    А если вам, стихи, в безжизненной пустыне

    Уединенья моего

    Среди толпы людской слагаемые ныне,

    Дано вступить на торжество

    Грядущей истины, — пусть ваша безнадежность

    Прославит радужные сны,

    И жажду подвига, и молодость, и нежность
    В сиянье будущей весны…

    6 (21) мая — 19 мая (3 июня) 1918 г.

    88.

    В белой тоге с алою каймою, Свято чтя в себе патрициат,
    Я моей дорогою прямою Прохожу медлительно в Сенат. Буйный форум — яростное море: Колобродит, бесится, ревет
    И, с землей и небесами в споре, Сквернословит, пакостит и жжет.
    Но в прекрасном мужестве Гармодий22

    На тирана скрыл в цветы кинжал: Хищный маг, женоподобный Клодий23

    Наглостью коварных палинодий

    Все подонки Рима взбунтовал.

    Но спешить патрицию невместно

    Там, где гибель может угрожать.

    Умереть всегда легко и честно,

    Но достойно должно умирать.

    Не ко всякой смерти мчится слава

    Со всемирно-звонкою трубой:

    Я ль державный пурпур латиклава24

    Опозорю свалкой площадной?

    Пусть кругом смыкается пытливо

    Любопытства злобного стена:

    Я туда иду неторопливо,

    Где святыня курии видна.

    Мне в моем теченье неуклонном,

    Солнца луч, пример твоя стезя:

    По законам, надписям, колоннам,

    Изваяньям, портикам скользя,

    Ты обходишь форум исступленный,
    А вонзишься огненным копьем
    Между древней Мения25 колонной
    И закатным курии столпом —
    Возвестят глашатаи: Suprema!26
    И, близка ли, нет ли, ночи тень,
    Знает город Ромула и Рема,
    Что для форума закончен день.
    Так и нам, и днесь, и присно, боги,
    Жизни путь судите совершать
    И лучом прямой своей дороги
    Озарять, учить и возвещать.
    Что нам колья, копья и кинжалы,
    Что угрозы бешеной толпы,
    Где богов прекрасных идеалы
    В устремленье мраморном столпы

    Диадемой каменной фронтона Так нетленно кроют на холмах, Как Атлант громадой небосклона Мир земной на мощных раменах. Если же, город Ромула и Рема, Мне Сената нынче не видать

    И судьба мне возвестит: Suprema! — Римлянам ли ново умирать?

    На алтарь, зовомый Вечным Градом, Возлагая тела естество,

    Я убийцу встречу ясным взглядом, Назову по имени его!

    Не блеянье твари бессловесной

    В жертвенных гирляндах и цветах,

    Огласит тоскливо свод небесный:

    Опочиет слово на устах

    И главу молитвенно скрывая

    Гордой тоги вольной пеленой,

    Я угасну, тело увивая,

    Пред богами пурпура каймой,

    Да потомству, славою гремящей,
    Буду музами животворим,
    Жертва, жрец и жертву приносящий
    За великий, вековечный Рим!

    1 (14) июня 1918 года

    89.

    Благоуханье лип душистых
    Сквозь пыльных улиц душный смрад,
    Как помышлений призрак чистых,
    Дохнуло в жалкий Петроград.
    Да — жалок ты: какое слово!
    В державной пышности твоей,

    Творенье властное Петрово, Краса померкнувших ночей!

    Хранитель зиждущих залогов

    У покоренных берегов

    В беззвучной музыке чертогов,

    Гранита, храмов и мостов,

    Великолепный и бессильный, Мираж волшебный и кошмар,

    Ты жалок пышностью могильной

    И помертвеньем гордых чар.

    Бреду по стогнам опустелым

    Усталый, мрачный и седой,

    Где сильным, юным, пылким, смелым,

    Бродил, мечтая, в час ночной —

    И только ты, благоуханье

    Лип, не боящихся расцвесть,

    Мне сладко льешь в мое дыханье
    О вечной жизни Божью весть.

    13 (26) июля 1918 года.

    90.

    Р у сс к о м у я зы ку

    Орлиных вольностью ристаний
    И мысль, и чувство, и мечту
    Ты умыкал на созерцаний
    Недостижимых высоту
    И, сам себе едва знакомый,
    С нее встречал поэта взор,
    Тобой все выше в даль влекомый,

    Необозримый кругозор.

    Тобой крылат, тобой всесилен,

    Ковер мой самолет родной,

    Ущелья мысленных извилин

    И дебри бездорожь глухой

    Всегда я властен был раздвинуть

    И в неба голубую высь,

    Где взору целый мир окинуть,

    Неудержимо унестись.

    Тобой мечте моей дышалось,

    Тобою разум был могуч,

    Тебе лазурь не затмевалась

    Ни ночи мглой, ни дымом туч.

    Все, все ты мог, чего хотела

    Воспламененная мечта:

    В тебе вся жизнь стихийно пела,

    В тебе цвела вся красота.

    Но бред недуга нас овеял,

    Могильный холод нас овеял,

    Могильный холод нас ковал,

    Нас пламень жег — ты в небе реял —
    Но замирал — изнемогал —
    Толпы добыча несуразной,
    В крови, в навозе и в золе,
    Обломков грудой безобразной
    Ты распростерся на земле,
    Среди дымящихся пожарищ
    Забыв лазурный небосвод, —
    И на тебя любой товарищ
    Своим подсолнухом плюет…
    В зловонье гнусности совдепной,
    В растленье мерзостных неправд
    Низвергнут ты, великолепный
    Вселенских дум аэронавт.
    Крошат увечные обломки
    И, как попало, вдоль и вширь,

    Неисчислимые потомки

    Твой прах разносят, богатырь.

    На дикаре, бродяге пришлом,

    Плащом победный вымпел твой,

    Крыла предплечье стало дышлом

    У колымаги ломовой,

    Щепя японскими штыками,

    Из пальмы благовонной руль

    Сжигает весело дровами

    Столицу грабящий патруль…

    Дробят, уродуют, ломают,

    И скотовито занята,

    Пока сжигают и терзают,

    Двуногих тварей темнота…

    Не умер ты, земной вселенной

    Язык прекраснейший, — но мы —

    Мы думой смертной, болью бренной

    К тебе глядим с порога тьмы…

    15 (28) июля 1918 года.

    91.

    Вы, твари, ноющие с гнойною тоской, Вы, совопросники назойливые, прочь! Господь, владычествуя в жизни мировой, Нам ниспослал сию карающую ночь. Страдайте, казни правосудной вынося Всепожирающую, пламенную боль
    И сердцу жаждущему рабски не прося Воды холодной, да зальется эта соль: Благословенна поражающая нас Десница Промысла из тучи грозовой!
    Благословенны будьте, год, и день, и час, Когда удар над нашей грянул головой. Благословенна искупительная казнь

    И неотсроченная Промыслом гроза! Сгорай в томленье, непролитая слеза, Стань благодарною покорностью, боязнь! Иду, о Господи, всю муку восприять,

    Да не останется ни тени на других

    И смогут внуки безбоязненно дышать,

    Когда свершится искупленье вин моих!

    19 июля (1 августа) 1918 года.

    92.

    Нам, с восторгом и любовью Созерцавшим гордый град, Залитый гнилою кровью, Мерзок нынче Петроград. Обнищалых, грязных улиц Чернь, бесчинства и тоска, Пулеметных тонких дулец На плечах броневика

    И под сводами подъездов
    Шей змеиных караул,
    То патрулей, то разъездов,
    То насильства, то разгул,
    Воинств каторжно-гражданских
    По грибы походный шаг
    Да в шинелях арестантских
    Под винтовками бродяг
    Похоронные походы
    За гробами каторжан,
    Да Семеновские взводы27
    На пайке у англичан,
    Трупы смрадные голодных
    Лошадей, котов, собак,
    Томных, тощих и безродных
    Оборванцев жалкий шаг,

    Избиение воришек

    Да расправ кровавый след

    И горланящих мальчишек
    Выкликанье всех газет,
    На ступеньках у трамваев Груды зайцев с двух сторон, Как начинка расстегаев,
    Выползающая вон;
    С тушей идолища слажен
    Миротворца честный лик,

    На-конь — чудище — посажен

    Раскорякою мясник

    И не памятник, не храма
    Поминального престол, — Изваяньем подлым хама Рабский умысел процвел, Да поведает потомству,
    Как безумство с двух концов Предрешало вероломству Жатву буйственных венцов.
    Вкруг — разбойничьей торговли Не стихающий содом, Развороченные кровли, Закопченные огнем,
    Стяги сгнившие измены
    И, куда ни поглядишь,
    Сплошь захарканные стены
    Слоем пакостных афиш; Над иконой у витрины Нагло влепленный аншлаг,
    У Второй Екатерины

    В длани грязный красный флаг,

    Расторопные жидочки

    В залах Зимнего дворца,

    Словно блохи на сорочке

    Неподвижной мертвеца… Но едва в лазури бледной

    Взору вновь явились вы, Повелительной, победной Петропавловской главы Медный ангел крестоносный На возглавье золотом
    Над стеной гранитной, косной,
    Над садами, над мостом.
    Влаги царственной громада Меж гранитных мощных рам, Да Томона колоннада28
    И торговли дивный храм

    За ростральными стопами. Верфь Петрова29 и Сенат Меж надменными мостами И в убранстве колоннад,

    Исаакия святыня
    В митре тускло-золотой
    И стремглавая гордыня
    Той стихии волевой,
    Той, венчанной гневным лавром,
    Думы грозного чела,

    Что божественным кентавром

    На Гром-камне замерла, —
    Все воскресло, все забыто,
    Все исчезло в красоте,
    Все слезой восторга смыто, В гневной зревшее мечте… Оскверненную столицу
    Гневно чуя за спиной, Самовластную десницу Простирая над Невой, Изваянье лишь Петрово Не сказало ничего:
    Ждать умейте — это слово
    Скажет вечность за него!

    20 июля (2 августа) 1918 года.

    93.

    к о р н и п р е н ий

    «Мы за народную власть». — «Саранчи прожорливой». —
    «Надо есть живым». — «Не награбленный корм». — «От со-
    баки на сене». «Честно хозяина труд стерегущей от вора». —
    «Голодный брат не вор». — «Пока не попался». — «Богатые
    долго не попадалися». — «Хватит и бедных на всякого». —
    «Бедность разве порок?» — «Но не право». — «Есть — право
    голодного». — «Зверя». — «И человека». — «Двуногого, образ
    совлекшего Божий». — «Брата, свободного ныне». — «От со-
    вести, смысла и правды».

    25 июля (7 августа) 1918 года.

    94.

    Ночью летней, ночью темной, Весь молитвенно крылат, Прохожу я сквозь огромный, Сквозь пустынный Петроград. Боже вечный, Боже правый, Знаю сам, что пред Тобой, Смертный, грешный и лукавый, Я со всей моей мольбой,

    Что пред сердца вдохновеньем
    Эти гулкие шаги, —
    Но внемли моим моленьям,
    Но услышь и помоги!

    Ты караешь нас, прощая,

    Ты прощаешь нас, казня, И возмездья не скрывая До неведомого дня;
    Нам свобода гнев Твой правый, Нам спасенье наших мук Пожирающей отравой
    Нас терзающий недуг, Ибо правде непреложной Не платеж за грех боязнь
    И вины предел возможный
    Искупает только казнь;
    В умилении приемлю
    Волю грозную Твою
    И в громах заране внемлю
    Хлада тонкую струю;
    Всемогущий, Ты ль не знаешь,
    Как за страшные долги
    Нас отечески караешь, —
    Но услышь и помоги:
    Дай в горниле испытанья

    Скорбным сердцем не терять

    Ни на миг вины сознанья

    Простоту и благодать!

    25 июля (7 августа) 1918 года, поздно ночью на улице.

    политик, мЫслитель, пуБлиЦист

    из письма Б. в. никольского — а. с. вязигину1

    6 декабря 1903 года.

    <...> «Русское собрание», возникновение его отделов, весь этот рост культурного русского сознания смыкается в моем воображении в отрадное, стихийное чувство умственно- го пробуждения русского духа. При таком <...> даже какою-то незаслуженною несправедливостью кажутся Ваши дорогие и прочувствованные слова о моем «мужестве». Какое тут му- жество, когда мы слышим журчанье тающего снега, слышим оживленные голоса птиц, чувствуем греющее тепло и, придя домой, с восторгом объявляем: «Весна!»2 Это не труд, не под- виг, не заслуга, но счастье и, во всяком случае, радость. Если вновь возникший отдел «Русского собрания»3 <...>, то от души делюсь с тем, в лице его председателя, этой великой радостью. Сколько бы ее ни потребовалось, хватит: только бы требова- лось. Впереди, конечно, по-прежнему история, как история среди нас; Вам как историку это хорошо известно; а история — значит борьба, тревоги, превратности, испытания. Но будемте верить и радоваться, что история за нас и с нами.

    С искренним уважением и преданностью имею честь

    быть готовым Вам к услугам

    Ваш сочлен по «Р<усскому> с<обранию>»

    Б. Никольский.

    из переписки Б. в. никольского с епископом волынским антонием (Храповицким)

    V

    С 1 сентября 29 августа 1905 года.

    СПб., Ямская 36, кв. 9. Сестрорецк, д. Шуберта, 2.

    Преосвященный Владыко,

    спешу принести Вам мою величайшую благодарность за

    полученную мною брошюру. Я с большим интересом и удо-

    вольствием ее прочел. Что Трубецкой несериозный человек

    и вовсе не ученый, это для меня и <так?> было ясно; но его

    шарлатанства я прежде не мог оценить, не будучи особенно

    сведущим в его области.

    События свидетельствуют, что мы движемся по на-

    клонной плоскости все быстрее. На чем остановится эта лави-

    на — Богу известно, а нам и ждать мудрено. Я чувствую лишь

    одно — что всеобщее недовольство с каждым днем становится

    болезненней, острей и грознее, причем с каким-то ослеплени-

    ем отверженного Богом человека сверху все последовательней

    отталкиваются, оскорбляются и предаются верные и разнуз-

    дываются враги. Истребление династии становится такою не-

    избежностью, что каждый русский человек должен предусма-

    тривать и обдумывать последствия этого события, чтоб оно не

    застало врасплох, по крайней мере, хоть людей нашего образа

    мыслей. К 1912 году, видимо, назревает великое испытание.

    Будем бодрствовать: на нас оставляет Бог Россию. Умереть

    честно мы сумеем — не в обиду никому будь это сказано — но

    умереть всякий может: лучше не умри, да спаси. Посильная

    ли чаша? Но будет воля Божия. Теперь наш университетский

    хаос вступает в новый фазис. Капитуляция власти дошла до

    последних пределов унижения и позора. Каждому ясно, что

    занятий нынче не будет и что каждый день обещает нам все

    более мрачные бедствия. Самоуправство и самосуд: вот един- ственное, что остается сторонникам порядка и закона. Но пра- вительство, которое до этого довело, — преступно, и терпеть его — еще преступнее. Да, Владыко, — быть консерватором нынче значит быть, по крайней мере, радикалом, а вернее — революционером. Вот несколько строф Алкеевым размером, написанных мною на 6 августа…1

    С такими чувствами и мыслями берусь я с сентября за лекции. В университете-то они пойдут не долго, а на статисти- ческих курсах МВД, где я читаю государственное и полицей- ское право, занятия, конечно, состоятся. Но что еще произой- дет до весны — вопрос иной.

    С 1 сентября я живу в городе, а семья переедет туда же в середине месяца. В душе мечтаю о том, чтобы Вас вызвали снова в Синод. Вам этого совсем не хочется, но я рассуждаю эгоистически.

    Испрашивая святых молитв и т. д. Б. Н.

    IX

    12 ноября 1905 года. Ямская, 36, кв. 9.

    Преосвященный Владыко,

    cпешу принести Вам живейшую признательность и за

    письмо, и за доверие, и за присланные документы. Со своей

    стороны сопровождаю свой ответ несколькими приложения-

    ми: избирательною программою «Русского cобрания» (писана

    мною, кроме нелепо приложенного п. XII, переработана слегка

    и только в редакционном отношении — в комиссии и cовете и

    завтра обсуждается в Общем �обрании), воззванием Самоохра--

    ны (петербургского отдела) и особенно великолепно статьею в

    E������ française — «Lettre de ������». Последнюю прошу мне

    вернуть по прочтении или снятии копии, буде понадобится.

    Обе Ваши проповеди — и о мире, и о Царе — деятельно мною

    читаются везде, где можно, и везде производят сильнейшее

    впечатление. Я глубоко радуюсь, что ими мне удалось совер- шенно убить некоторое заочное предубеждение против Вас в человеке, который должен Вас понимать и ценить для буду- щего блага Отечества. Ах, эти заочные предубеждения! Они мой лютейший враг, и мне хочется верить, что кое-что из моей борьбы с ними мне зачтется на том свете.
    Что касается Ваших глубоких и ясных докладных запи- сок, то я узнал в них много мыслей, Вами нередко высказы- вавшихся в разговорах. Новостью для меня были Ваши суж- дения о приходе. Не умею выразить, до чего я порадовался им. Я всегда считал пустою болтовнею все толки о приходе, зная и всюду проводя взгляд, что дело не в учреждениях, а в лю- дях: воспитывайте людей — и при всяких учреждениях жизнь потечет разумно и достойно; дайте людей шатких, слабых и неверных — и никакие учреждения никого и ничего не спа- сут. Я даже в богословском отношении считаю, что главным предикатом церкви является ее святость (единую святую), т. е. святость по несовершенству земной природы есть только иде- ал, то и святость церкви есть предмет верования, а не делания. (Верую во единую святую церковь, а не «приемлю», не «при- читаюсь», не «люблю» и т. д.) Ибо церковь есть учреждение, хоть и божественное, а человек — творение Божие. Так и при- ход. Они душу живую (хоть и грешную) хотят поймать в сети добра учреждением прихода. Но добро — свободное делание души, ей свойственное по природе (anima est natura christiana2), и в него уловлять душу можно не расчетом и сетями учрежде- ний, а лишь апостольским уловлением — действом любви, в котором нет насилия даже в виде скрытой нравственной пред- посылки, даже в виде неподозреваемого расчета. Мне всегда казалось настоятельно необходимым в нравственном богосло- вии выяснить и незыблемо провести затеривающуюся грани- цу между уловлением апостольским — всем бых вся, да всяко некая спасу — и уловлением диавольским: ведь и диавол всем бысть вся, да всяко некая погубит (или да всяко всяческая по- губит? И то возможно). — Но я все это высказываю, конечно, не �� ���� Συνόσου άγιτάτου, а лишь �� ��� ���������� ��������
    ����������� ��v����������� ��������� ������ q��� ���q�������
    �������, ������ �� ������� ����� ������, как сказал бы Цицерон3.
    Вы писали не в умозрительном духе, а с целями апологетически-
    прикладными. И, повторяю, совпадение Вашего авторитета с
    моими мыслями мне и отрадно, и дорого.
    Не менее дорого было мне то, что Вы пишете относи-
    тельно Победоносцева. Но я все-таки не могу примириться с
    его нынешними летними действиями. Он в Петергофе своим
    желчным пессимизмом играл все время в руку революции и,
    причитая, что-де «снявши гольву, по волосам не плачут», голо-
    совал в ущерб своим. Мне это так горько, что я с ним не вижусь:
    я ничего не могу ему сказать сочувственного, — а чту его преж-
    нюю деятельность и уход от дел. Не чту только того, что он
    не ушел раньше. Но Вы правы со своей точки зрения. Словом,
    по высшей справедливости я не могу изменить моего прежнего
    мнения о Победоносцеве, но, по гневливости гражданина, пи-
    таемой событиями, не нахожу еще в себе того беспристрастия,
    которого эта справедливость требует. Я думаю, что не суметь
    хорошо умереть, это все равно что вовсе не жить хорошо. Побе-
    доносцев не умер, но его поздний уход, увы, ему не забудется4.

    По поводу избирательной программы «Русского собра-

    ния» скажу еще несколько слов. Сначала нам предложили ту,

    которая оттиснута гектографом (этот листок очень прошу мне

    вернуть); я встал на общем собрании и заявил, что нам, «Рус-

    скому собранию», вилять и отталкиваться не приходится; что

    мы верны нашим девизам; что если «Собрание» будет о них

    малодушно молчать, то я навсегда ухожу из «Собрания» и уве-

    рен, что уйду далеко не один. «Собрание», как один человек,

    ко мне присоединилось. Меня выбрали в Комиссию, Комиссия

    поручила мне написать новую программу. Дальнейшая судьба

    дела видна из приложений.
    А те, кому я писал адрес, конечно, струсили, хотя по-
    куда отмалчиваются. Все решится не позже 19 или 20 ноя-
    бря. Вы пишете, что Игнатьеву не хватит ума, если придет-
    ся сменить Полусахалинского. Позвольте не согласиться. Во-первых, именно скорей ума хватит, чем добродетели; а
    во-вторых, если бы и хватило, я помолчу, и, в-третьих, граф Алексей Павлович настолько умен, что знает твердо, «ум хо- рошо, а два лучше», чего завистливо боится Витте. Наконец, в-четвертых, граф Алексей Павлович не только умом, но и во- лею не со мной одним будет заодно и дружно вести политику. Самое же главное то, что не сменить важно, а сменить вовре- мя: что вовремя, всегда умно, и только то умно, что вовремя. Я нахожу, что еще рано. Слишком дешево бы отделались мы, если б уже теперь настала расплата5.
    Испрашивая святых молитв Ваших и т. д. Б. Н.

    всеподданнейшая речь профессора

    Б. в. никольского, произнесенная им в

    высочайшем присутствии, при приеме депутации

    «Русского собрания» 31 декабря 1905 года1

    Всемилостивейший Государь!

    Пред лицом Вашего Императорского Величества мы предстали в мучительные дни, когда весь народ начинает с ужасом понимать, что России грозит опасность не только иноплеменных нашествий и порабощения зарубежному ли- хоимству, но и внутреннего междоусобного распадения, а Ва- шему Царствующему Дому не только явный мятеж с его кро- вавыми знаменами, но и великий раскол с народом. В такие дни наш долг перед Отечеством повелевает нам всенародно засвидетельствовать, что мы принесли присягу на верность и что велел нам изменить эту присягу или заменить ее другою присягою нельзя никакой власти земной, и всех менее можно было бы той власти, которая сама изменила бы тому, в чем мы ей присягали. Настало время нам пред лицем всего мира, во имя народной присяги, сказать Царю свое прямое слово, дабы знала вселенная, что мы, доселе безмолвные и безоруж- ные, не менее тверды в своем исповедании, чем враги Вашего Величества, народа русского и наши, давно позорящие нашу

    родину своею мятежной изменой, исступленными воплями и предательским кровопролитием.
    Карающая десница Божия тяготеет над нами. Война не дала нам побед, мир не принес успокоения. Происки между- народных врагов законности и порядка, сплотившихся в еврейско-масонский всемирный заговор, ведут отчаянную борьбу в лице нашей родины с христианством, просвещени- ем и культурою. Во главе русского правительства поставлен человек, которому никто в мире не доверяет, которого вся Россия презирает и ненавидит, которого каждый шаг встреча- ется всенародным негодованием, которого убийственное без- действие влечет нашу родину в бездну погибели. Мятеж от- торгает окраины, измена растлевает исконные русские земли. Насильством и угрозами изгоняются с окраин русские люди, паникой охвачено коренное население. Взаимное недоверие и прямая ненависть раздирают области, племена, города и села, учреждения и союзы, Церковь и семью, школу и войско. Ни власти, ни свобода, ни личная безопасность, ни законное до- стояние не признаются. Обезумевшие проповедники насилия словесно, печатно и самим делом ведут пропаганду в войсках, призывают общество ко всеобщему разгрому и вооруженному восстанию. Убийство, грабеж и разбой царят во всем Отече- стве нашем. Адом становится Россия и пыткою существова- ние. Сам Бог призывает нас к ответу на рубеже тысячелетнего нашего прошлого. События властно поставили грозный во- прос, ломать ли нам нашу историю.

    Но, Государь, историю не переломишь, если весь народ

    сам того не захочет и не удостоверит новой воли своей много-

    летним постоянством. Горе тем, кто пробными новшествами

    безрассудно вопрошает не выяснившуюся волю народную.

    Притом же зарево октябрьских пожарищ, ураган неслыханных

    избиений и небывалое декабрьское побоище в Москве показа-

    ли с полной очевидностью, что даже в годину смуты, насилия,

    грабежа и разбоя сам народ на перелом и на предательство не

    согласен. Он вопиет о власти, о той Самодержавной власти, ко-

    торую доверили некогда Предку Вашему не для самовольного

    постепенного расточения, но дабы преемственно соблюсти ее, как некое сокровище народное, до последнего потомка в доме Вашем во всем величии не только мудрой милости, но и кара- ющего всеоружия. Между тем уже не первый год Вашего цар- ствования измена ставит себе целью завладеть — обманом, или страхом, или даже дьявольским наваждением — Августейшею волею Вашею и, достигнув исполнения своих желаний, цар- скими указами обманывать монархическую верность народа. Вот почему, во имя Царя и народа и их неразрывного единства, скрепленного присягою, мы, верноподданные Ваши, русские люди, провозглашаем, что не признаем и никогда не признаем иной верховной власти, кроме Царского Самодержавия, и на ее возрождение обрекаем себя самих, все наши силы душевные и все достояние наше. Те, кто вероломно мечтает насиловать со- весть народную, ни в чем не находят между собою единомыс- лия и вне себя опоры: Государь, мы, русские люди, — как один человек, и нашей опорою — тысяча лет русской истории и сто миллионов родного народа. Нас можно преследовать, резать и грабить, но против нас никогда не может загореться пожар всенародного карающего гнева. Исступленные же убийцы, сражающие одиноких людей, бессильны против живой стены негодующего народа, судьи нелицемерного и всесильного, ибо нет числа тем, кто рад принести себя в жертву за его дело.

    Воспряньте же карающим Самодержцем, Всемилости-

    вейший Государь, да возродится и обновится единение Ваше

    с Отечеством. Дайте народу русскому стать совместно с Ва-

    шим Императорским Величеством на страже свободы, по-

    рядка и законности! Военною властью, мощною военною

    властью, да будет истреблена, сокрушена и сметена безумная

    крамола, восстановлено спокойствие, оправдана присяга, спа-

    сено Отечество. Бездействующие законы да вступят в пол-

    ную силу, найдя, наконец, исполнителей, желающих или мо-

    гущих соблюсти свой долг перед Царем и Россиею. В урочное

    время пускай водворятся, в пределе закона, правые свободы,

    пускай соберется, по властному зову, народная Дума, но да

    водворится сначала державная власть, которая могла бы со-

    блюсти целокупность и единство расторгаемой ныне роди- ны нашей, дав ей внутренний мир и прочую безопасность. В противном случае мы не видим спасения ни Вашему Цар- ствующему Дому, ни нашему русскому строю и ждем только небывалых в истории потрясений, доколе русскою кровью не смоется начисто с лица земли Русской чумная смута и ценою неисчислимых жертв не искупится та несомненная оконча- тельная победа, которая и теперь еще может быть достигнута жертвами несравненно меньшими.
    Но, провидя этот ужас чудовищных испытаний, взывая к военной карающей власти, мы, русские люди, не зная ни страха, ни измены, стоим, как стояли наши предки, за Самодержавно- го Царя и за русский народ и не ступим ни шагу с теми, кто, обманывая Царя, ведет Его к разрыву с историей и народом. Всегда быв против расхищения Самодержавия недостойными министрами, мы не можем допустить и его разграбления неис- товыми толпищами. Памятуя вечную славу собирателей земли Русской, мы не дадим покрыть нас вечному позору за раздел и расточение Отечества нашего. Для нашей верности нет и, с Бо- жьего благословения, никогда не будет примирения с Прави- тельством, действующим несогласно с данною нами присягою и, куда бы ни грозила нам самим верность нашему знамени, мы примиримся только на полной победе преданий и до конца по- ведем непреклонную борьбу за Православную Веру, за русский народ и за Ваше Царское Самодержавие.

    третий всероссийский съезд русских людей в киеве

    (2—7 октября 1906 года)

    протоколы деловых заседаний съезда.

    обсуждение избирательного закона.

    выступления Б. в. никольского

    Б. В. Никольский. В этом деле (проект избирательного закона. — Д. С.) являются два вопроса: можно ли возбуж- дать вопрос об изменении избир[ательного] закона и как воз-

    буждать? По основным законам без Государственной Думы вопрос не может быть возбужден. Притом же, или изменять все, или вовсе не изменять ничего; ради подробностей и ме- лочей не следует нарушать установленный порядок. Но ведь закон введен в действие Неограниченным Самодержцем, и он по собственному побуждению может и отменить все; он может сказать: «Была ошибка, прости, народ православный». В основание изменения избир[ательного] закона выставля- ются три начала: 1). Сословность; 2). Выборы по приходам и 3). Даже некоторыми — четыреххвостка1. Если мы оста- навливаемся на мысли обсуждать желательные изменения, то и надлежит обсудить эти начала. Лично я за сословное начало; выборы по приходам имеют за собою веские осно- вания. Что же касается четыреххвостки, то я готов не возра- жать против нее, ибо при ней мы ничего не теряем; выборы по существующему закону так дурны, что их не ухудшит даже четыреххвостка. Итак, я бы формулировал наше отно- шение к вопросу так: «Признавая желательность изменения избир[ательного] закона, мы не принимаем на себя инициа- тивы изменения, но если государь сам его изменит, то мы — верноподданные Его, — и принимаем, и подчиняемся. Засим я поддерживаю мнение г. Пуришкевича.

    3 октября. Дневное Общее собрание членов съезда.

    Б. В. Никольский. Путем объединения создается власть и умение подчиняться ей. Дисциплина необходима, а под- чиняться, не зная друг друга, трудно; намечая своих авто- ритетов, мы легче будем подчиняться. Вопрос о сближении местных организаций решается путем учреждения окруж- ных правлений; в основу надо положить децентрализацию и очень осторожное объединение всех местных организа- ций. Как бы ни было, но важнее учреждений — это люди: излюбленным людям легче подчиниться. Во всяком случае, конечным идеалом я считаю полное слияние во главе с из- любленными людьми.

    4 октября. Вечернее заседание Общего собрания.

    Б. В. Никольский. Не следует вовлекать Царя в избира- тельную борьбу, а потому желательно бы Его слов в програм- му не вносить. В крайнем же случае, если ради успеха в борьбе и отказываться от этого теоретического положения относи- тельно программы, то на платформе их выставлять нельзя, ибо Царские слова не для того, чтобы их носить по улицам. На этом же основании я всегда был противником ношения по улицам Царских портретов. Засим, следует точно разграничить роль и значение платформы и программы и их между собою не сме- шивать: правила, положения и требования, выставляемые в платформе, имеют лишь временное значение, выставляются, смотря по обстоятельствам минуты, тогда как положения, вы- ставляемые в программе, имеют значение того, что представ- ляет собою нечто постоянное, вечное.

    Б. в. никольский — иркутскому отделу1«Русского собрания»

    <7 ноября 1906 или 1907 года (?)>

    Узнав из журнала совета «Русского собрания» о теле- грамме отдела от 2 октября с. г., касающейся меня и моей деятельности, я поспешил ознакомиться с ней и глубоко тро- нут сочувствием и нравственной поддержкой дорогих едино- мышленников и сочленов. Приношу всему Иркутскому от- делу «Собрания» мою искреннюю благодарность. По особым причинам я не могу считать себя сколько-нибудь задетым бессмысленным постановлением сходки 17 сентября. Я не за- тронут им ни материально, ни нравственно, да притом и не объявил в данном полугодии никакого курса, ни обязатель- ного, ни необязательного. Но я глубоко скорблю о переживае- мой нами смуте, порожденной невыносимою бездарностью,

    ничтожеством и бездеятельностью сверху, преступными ин- тригами недавнего правительства, убожеством, недомысли- ем правительства теперешнего и удручающим вырождением общества не только характеров, умов, просвещения и прин- ципов, но и не желающих их иметь в угаре исторического су- дорожного брожения.
    <В такую эпоху все наши университетские бойкоты являются лишь отдельными эпизодами, едва заметными в общем хаосе>. И вот среди всеобщего хаоса, когда никакие проявления дикости не кажутся больше ни удивительными, ни внезапными, с тем большим удовлетворением отдыхают измученные нервы их каждым проявлением патриотизма, мужества, твердости, созидательной воли и наших черносо- тенных убеждений. Ваш привет и Ваше сочувствие были для меня одним из этих проявлений, и я глубоко тронут им. Всем сердцем ценю его и шлю Вам за Урал выражение моей самой задушевной благодарности.
    Никольский.

    7 ноября 190… г. С.-Петербург Ямская, 36.

    из приветственного адреса совета «Русского собрания» е. в. Богдановичу по случаю

    60‑летия его служебной деятельности1

    <Февраль 1909 года.>

    Глубокоуважаемый Евгений Васильевич.

    Исполняющееся сегодня шестидесятилетие Вашей служ-

    бы является для «Русского собрания» желанным поводом за-

    свидетельствовать Вам, перед лицом всего русского общества,

    как высоко ценит и чтит оно Вашу деятельность. <...>

    Как учреждение частное, создавшееся для уяснения и

    проведения в жизнь основных наших патриотических и го-

    сударственных начал, неизменно и твердо стоя за православ- ную веру, самодержавного царя и русский народ, «Собрание» всегда видело и будет видеть в Вас выдающегося старейшего единомышленника и соратника. «Собрание» работает под од- ним с вами знаменем и потому хорошо знает, как тяжел и не- благодарен самоотверженный труд во имя попираемых в наше смутное время заветных преданий родной старины. Когда же
    «Собрание» взвешивает, в какие преклонные годы, с каким ис- ключительным увлечением и твердостью Вы постоянно <...>, с какой юношеской непреклонностью Вы один, следуя всю жизнь одним путем, неослабно продолжаете свою патриоти- ческую службу народу, оно как один человек проникается чув- ством искреннего восхищения.

    Вместе с тем «Собрание» хорошо знает и твердо помнит, как своеобразна и плодотворна всегда была Ваша просвети- тельная деятельность. Издатель кафедры Исаакиевского собо- ра, всей России знакомый генерал-староста, Вы первый начали обращаться к народу с бесплатными листками и картинками, говоря русским людям русским языком о русских святынях. Если первый долг христианина творить милостыню, делясь с неимущим, то Вы явили собою светлый пример просвещенно- го христианина, разыскивающего в народе всех неимущих и нуждающихся духовно, с кем бы поделиться умственным до- стоянием, щедро творящего милостыню света и правды при каждом событии, которое волновало душу народную. В сегод- няшний день «Русское собрание» хочет во всеуслышание на- помнить Вам, что десятки лет миллионы благословений и бла- годарностей заочно неслись к Вам от неведомых Вам меньших братий, не достигая ни ведома, ни слуха Вашего, но составляя вместе, перед Богом и историей, такой хвалебный хор, какой раздавался во славу лишь немногих друзей народа и верных сынов Царя и Отечества.

    Наконец, «Собрание», в лице многих и многих своих

    членов, постоянно пользуясь Вашим гостеприимством, высо-

    ко ставит Ваши заслуги в деле объединения и сближения раз-

    розненных представителей и поборников национальной идеи

    русской. В Вашем доме, за хлебом-солью, встречаются, знако- мятся и сходятся самые различные деятели, представители са- мых разнообразных сословий, положений, заслуг и значения. От первых сановников до простых крестьян, русские люди под Вашим кровом чувствуют себя взаимно своими людьми. Ни преград, ни расстояний, ни осуждения между людьми здесь нет и быть не может. У Вас, дорогой Евгений Васильевич, все люди равны, как перед законом, все свободны и непри- косновенны, все братья между собою, как внуки общего дела, генерала-старосты, генерала-издателя, народолюбца и патрио- та, — у Вас искони царит полная свобода совести, слова, со- браний, и только неприкосновенность жилища не признается в Вашем доме, ибо каждый гость считает себя вправе смело входить в эти двери каждый день и в любое время.
    Спасибо же Вам, дорогой наш старец-генерал, спасибо за Вашу долголетнюю работу на пользу родного народа, во славу Царя и Отечества, спасибо за общее знамя ото всех поколений, сомкнувшихся вокруг него в «Русском собрании» и чествую- щих Ваш сегодняшний юбилей, как светлый и задушевный праздник русского народа.

    кощунственная охота католиков на лисиц в православном храме

    Православные русские люди!

    Крепко стойте за православную веру! Не бойтесь ни па- нов, ни ксендзов, ни других людей, а бойтесь только Господа Бога и молитесь Ему, как молились ваши деды и прадеды, как молится и доныне вся наша Русь Православная! Много ис- пытали вы за эти годы неправды, обид и поруганий за веру, не видя ни защиты, ни помощи; не знали удержа католики, гонители православия; силою, деньгами, угрозами, обманом навязывали они вам свою веру, никого не жалели, ничего не боялись. Но прошло их время, нашлась и на них управа. Не

    напрасно говорят, что есть правда у Бога на небе, да у Царя на земле. Заговорил царский суд,— и от одного его слова при- тихла вражья сила, — прикусили языки ксендзы, присмирели паны да посессоры.
    Вот и слушайте, как это было.
    Близ деревни Новоселки, Комаровицкой волости, Мозыр-
    ского уезда, Минской губернии, стояла одиноко в лесу старая
    деревянная церковь во имя Святителя Николая Чудотворца и
    Святой Параскевы-Пятницы. Таких одиноких лесных церквей
    немало в Полесье. Звал народ эту церковь «Десятухою», по-
    тому что в 10-ю пятницу после Пасхи бывал около нее трех-
    дневный торжок, собиралось тысячи три-четыре народа, и в
    последний день, в воскресенье, приезжали попы и служили мо-
    лебны и акафисты. А в другие дни года стояла церковь на замке
    и службы в ней не совершалось. Стеречь ее было незачем —
    драгоценного в ней ничего не было, да и сам народ «любил и
    чтил свою старую лесную «Десятуху». Вили птицы гнезда под
    ее кровлей, а под полом ее вырыли себе норы и жили лисицы.
    Никто ни птиц, ни зверей не пугал и не трогал, понимая, что
    нельзя полевать на святом месте.

    Прошло мирно несколько лет. Настала зима 1905 года.

    Все мы помним это проклятое время. Пошла смута, пошли

    грабежи, разбой, убийства, бесчинства по всей нашей роди-

    не. Осмелели паны-католики, решили, что все им позволено.

    И вот затеял шляхтич Кнобельсдорф, арендатор в Новосел-

    ках, заполевать лисиц, живших под «Десятухой», — и охотою

    себя потешить, и шкурки лисьи добыть, и церковь православ-

    ную осквернить. Собрал он к себе гостей, таких же злодеев,

    как сам, шляхтича Жалковского, двух братьев Урбанчиков,

    взял своих слуг, католика Бронеся Шамборского и православ-

    ного Дмитрия Бобренка, и на двух подводах, на второй день

    Рождества Христова 1905 года, ранним утром поехал с соба-

    ками на охоту, когда русские люди в Новоселках к заутрене

    собирались. В Новоселках они захватили с собою старого

    лесника, тоже православного, Лариона Куксу проводником.

    Выехав из деревни, они разделились. Сам Кнобельсдорф, как

    истинный поляк-предатель, других подбил на злодейство, а сам поостерегся с ними ехать и с Антоном Урбанчиком отъе- хал в сторону в лес, подстрелил зайца, разложил костер и на условленном месте стал поджидать остальных, изредка стре- ляя в воздух, чтобы легче его найти было. Все же остальные подъехали к «Десятухе».
    Одна лисица выскочила на шум из норы, и Жалковский убил ее у самого алтаря. Другая же лисица осталась в норе. Собака их, хоть и была выучена ходить на лисиц, выгнать ее из норы не могла. Тогда Стас Урбанчик выломал замкнутую церковную дверь, а другие охотники, между тем, древесным ломом забили выходы из лисьей норы. Потом все гурьбою, с ружьями, с собакою, вошли в церковь и начали взрывать доски церковного пола, пока из-под них не выскочила лисица и не стала метаться по церкви, чтобы спастись от собаки. Не зная, как уйти, лиса бросилась к царским вратам и прыгнула на ико- ну Христа Спасителя. Тут Жалковский всадил в нее свой за- ряд дроби, но не убил ее, а только ранил, но так, что кровь ее забрызгала пол, царские врата и икону. Притом 22 дробины попали в образ, 8 —в лик Христа и сияние, 2 сбоку и 12 внизу иконы. Ошалевшая лисица бросилась было снова в нору, но тут Жалковский ее добил.

    Покончив свое страшное дело, злодеи притворили цер-

    ковную дверь; Бронес метлою замел слегка следы крови, и все

    поехали к Кнобельсдорфу на условленное место, а оттуда вер-

    нулись к нему обедать. Они были уверены, что никто ничего

    не узнает: никто зимою к «Десятухе» не ездит, даже дороги к

    ней нет; снег засыплет следы, а весною поздно будет искать

    виноватых. Никто их в лесу, они думали, не видел. Думали, да

    забыли, что Бог-то их видел.

    И случилось так, по Божьей воле, что на следующий же

    день понадобилось крестьянину Николаю Дубине из Новосе-

    лок съездить в лес за сеном. Проезжая близ «Десятухи», заме-

    тил он на снегу древесный лом, которым богохульники норы

    забивали, и подумал, что это — подстреленная лиса. Подъехал

    Николай, чтобы шкурку содрать, увидал, что это не лиса, а

    гнилой пень, но вместе увидал и кровь, и следы, и выломанную дверь. Заглянул в церковь, понял, что и там зверя полевали, и раскрылось все дело.
    Вернувшись, Дубина рассказал, что видел, церковным попечителям, сельскому старосте Жудре, церковному старосте Селюку и третьему попечителю Козику.
    Те собрались, тотчас поехали в церковь, увидали следы злодейства, съездили к Куксе, к Кнобельсдорфу, и понемногу узнали почти всю правду. Ужаснулись все православные кре- стьяне от такого безумного злодеяния. Больно было им, обид- но и страшно, что так надругались проклятые шляхтичи над их убогою «Десятухою»: болела душа у них, что нашлись и такие Иуды-предатели между православными, как Бобренко и Кукса, которые не только богохульников не удержали, но еще их же и покрывали. Решили крестьяне постоять за свою веру, за церковь, заставить католиков ответить за свое ужасное дело. Но тут ждало их новое, долгое испытание.

    Подали крестьяне жалобу в полицию. А пристав у них был приятель Кнобельсдорфа, сам наполовину католик, да еще взяточник, так что его скоро потом со службы прогнали. Приехал этот пристав на осмотр поруганной церкви, но как приехал? Вместе с Кнобельсдорфом, на конях Кнобельсдор- фа; да и после осмотра уехал к Кнобельсдорфу обедать. А весь осмотр был тот, что в церковь он не входил, обошел ее снару- жи, поковырял ножичком церковную стену, выковырял оттуда несколько дробинок, завернул в бумажку, положил в карман — и конец осмотру: составили протокол, что была самовольная охота возле церкви, в крестьянском лесу, и больше ничего. По- сылай дело к земскому начальнику, тот разберет. И пришлось земскому начальнику разбирать такое дело, где он ясно видел, что было кощунство, да в кощунстве-то никого никто не об- виняет. Поневоле прекратил земский начальник дело. И ушли Кнобельсдорф и другие злодеи оправданными.

    Обезумели католики, начали без памяти издеваться над

    нашею святою верой и над крестьянами. Говорили они, что

    «Десятуха» и не церковь, а хуже свинушника, что в ней хра-

    нятся ворованные быки и сало; что лисицы были православ- ные и в церковь молиться ходили, да только и молитва их не спасла; что содрали они с Богородицы лисью шкурку; и Бог знает чего еще они не говорили. Горько было братьям нашим, православным русским людям, слушать эти богомерзкие речи. Но Бог правду видит, хоть и не скоро скажет: так и тут вышло.
    Узнали об этом деле Минский архиерей, епископ Михаил, да член Государственной Думы от Минской губернии священ- ник Якубович. Начали они хлопотать. Помог делу и Минский прокурор Царюк. Втроем они добились того, что дело велели пересмотреть, и тогда уже притянули Кнобельсдорфа и других к настоящему суду за богохульство. Судили их в мае 1910 года с присяжными заседателями в Мозыре. Обвинять их епископ Михаил пригласил из Петербурга ученого адвоката, Б. В. Ни- кольского, который тоже много потрудился над этим делом.
    И вот настала расплата за кощунство: присяжные всех их признали виновными и только одного Бобренку нашли заслу- живающим снисхождения. А тогда суд приговорил Кнобель- сдорфа, как подстрекателя и зачинщика, — к 8 годам каторги, Жалковского и Стаса Урбанчика — к 6 годам каторги, Куксу и Шамборского — к 4 годам каторги, Бобренку — к 3 годам тюрьмы и Антона Урбанчика — на 1 год тюрьмы.

    Гора с плеч свалилась у русских людей. Увидали они, что

    есть еще правда на земле. Бог злодеев обличил, а царский суд

    наказал. Подкупили они пристава, да вступился за веру епи-

    скоп Михаил со священником Якубовичем, поддержал дело

    прокурор Царюк; а на суде такое доброе, такое сильное слово

    сказал ученый адвокат Никольский, что два раза плакали при-

    сяжные от жалости и обиды за православную веру и церковь.

    Не напрасно хлопотали, видно, Дубина, Жудро, Селюк и Ко-

    зик: их забота, их ревность о церкви не пропали даром.

    Защитили они свою родную святыню, и за то мы их чест-

    ные имена добром и с похвалою помянем. Не боялись они па-

    нов, а боялись Бога, — и пошли паны на каторгу. А вот Кукса

    и Бобренко Бога не побоялись, а панов побоялись, и попали на

    каторгу вместе с панами.

    Их пример будь нам всем наукою. Будь ты хоть самый ма-
    лый человек, но стань за доброе дело, — и Бог тебе поможет.
    Запомните же это дело, русские люди. Стойте крепко за
    веру, как Новоселковские крестьяне, и не бойтесь ни богатых,
    ни сильных, ни знатных: все перед законом равны. Есть Бог на
    небе, есть Царь на земле, нет церкви без епископа, а свет не без
    добрых людей: еще найдется на Руси кому постоять за веру да
    за церковь, защитить простых людей от обиды их вере.
    Слава Богу на небе,
    Слава!
    Государю нашему по всей земле
    Слава!
    Михаилу епископу в церкви Христовой
    Слава!
    И всему народу русскому православному
    Слава!

    переписка архимандрита алексия1 с Б. в. никольским по поводу судебного дела о кощунственной

    охоте на лисиц в православном храме

    I

    Б. В. Никольскому,

    СПб., Офицерская ул., 3.

    Ознакомившись с сущностью возмутительного дела

    26 декабря 1905 года в г. Мозыре, Минской губернии, из

    статьи под заглавием: «Охота поляков на лисиц в Право-

    славном храме» и видя ваше выступление на защиту свя-

    той Православной Веры, Тульский городской отдел «Союза

    русского народа», в заседании своем 31 мая 1910 года, по-

    становил: выразить вам благодарность за ваше самоотвер-

    женное выступление в качестве частного обвинителя тех

    наглецов-поляков, которые, несмотря на свои престарелые

    годы, дерзнули допустить кощунство в святом храме, оба- грив это святое место звериною кровью и надругавшись над Православною святынею. Позор тому земскому начальнику, который прекратил это дело, и вечная благодарность вам от сынов Православной Церкви за то, что вы, при помощи до- брых людей, не дали безнаказанно уйти надругавшимся над нашею Православною Церковью полякам.
    Председатель Совета, ректор семинарии, архимандрит
    Алексий.
    Секретарь Совета М. Орфенов.

    II

    Досточтимый отец Архимандрит. Разрешите высказать в вашем лице всему Тульскому городскому отделу «Союза рус- ского народа», как я <...> сердечно тронут приветом, прислан- ным мне согласно постановлению Отдела 31 мая. В сочувствии далеких единомышленников я нахожу лучшую награду своим посильным трудам и вместе залог того желанного будущего, когда вся наша черная сотня, доселе единая духом, возродит- ся к полному внешнему единству, когда в ней снова будут одни бескорыстные русские люди и не останется никого из казенных мужчин, ныне предательски сеющих, на Иудины сребреники, рознь, взаимные подозрения, клеветы на лучших деятелей и пы- тающихся продать наше святое дело на послуги тем, кто всеце- ло и всемерно ломает показную кукольную комедию, а втайне судорожно цепляется за власть, не дорожа ни честью, ни досто- инством, ни Верою, ни Церковью, ни Царем, ни Отечеством. В лице Тульского городского отдела я рад высказать всем друзьям- черносотенцам, что по-прежнему безгранично верю в наше рус- ское дело, верю в его близкий новый расцвет, верю, что на вся- кий выкрик зарвавшихся выскочек: «Руки по швам!» — черная сотня, усмехнувшись, сумеет твердо ответить: «Не подкупите!» Вместе с тем разрешите, досточтимый отец Архиман-

    дрит, высказать вам следующее. Наше русское знамя требует

    от нас особенной осторожности в действиях, чтобы невольной

    ошибкою, невольною несправедливостью к кому бы то ни было не умалить своего достоинства, не омрачить нашего стяга.
    С этой точки зрения приговор Тульского городского от- дела земскому начальнику Юнакову в постановлении 31 мая нуждается в оговорках. Постановление было сделано, по- видимому, на основании только обвинительного акта, где говорится об одном земском начальнике. На самом же деле вина г. Юнакова, если есть за ним вина, отнюдь не заслужи- вает столь суровых порицаний. Судите сами. Когда был ко- щунственно осквернен храм Святителя Николая, то местный пристав Чамбровский, ныне уволенный за корыстные и дру- гие злоупотребления по службе и бывший добрым приятелем главного преступника, Кнобельсдорфа, усмотрел в злодействе
    26 декабря 1905 года только самовольную охоту и потому на- правил дело к земскому начальнику Энгельгардту. Тот пра- вильно усмотрел в деянии Кнобельсдорфа и его сообщников не самовольную охоту, а кощунство и, признав дело себе не- подсудным, предал его судебному следователю. Конечно, су- дебный следователь прежнего типа с земским начальником не согласился, кощунства в деле не усмотрел и признал его себе неподсудным. Уездный съезд — честь ему и слава — согласил- ся с земским начальником; окружной суд — тогда тоже еще не обновленный — принял сторону судебного следователя. Тогда по закону дело перешло в присутствие губернского правления по судным делам. И вот это великолепное присутствие, до сих пор, кажется, не обновленное, вдохновляясь, очевидно, жела- нием, чтобы все в Минской губернии обстояло благополучно, приняло сторону пристава Чамбровского, судебного следова- теля и окружного суда против земского начальника и уездного съезда и признало это неслыханное, историческое кощунство, от которого в ужасе содрогнулась вся православная Россия, подсудным земскому начальнику, т. е. всего только само- вольной охотою. Тогда только г. Юнаков, вновь назначенный на место г. Энгельгардта, еще неопытный и не знающий края начальник (он только что перешел на гражданскую службу с военной, которую до того проходил на Кавказе), разобрал это
    ужасное дело и постановил свой приговор, опротестованный, слава Богу, новым минским прокурором.
    Вот, досточтимый отец Архимандрит, как обстояло дело. Судите же сами, к земскому ли начальнику должно отно- ситься то суровое осуждение, которое справедливо высказал Тульский городской отдел в своем постановлении 31 мая. Не откажите же мне, в интересах русского дела, поделиться со- держанием настоящего письма с тульскими союзниками и вос- становить полностью факты, бывшие неизвестными даже мне ранее, чем я в Мозыре познакомился с ними по документам подлинного судебного дела.
    Прося Ваших святых молитв и пастырского благослове- ния, с совершенным уважением и преданностью остаюсь гото- вый Вам к услугам
    Борис Никольский.

    особое мнение члена комиссии1 Б. в. никольского по вопросу об увековечении памяти графа л. н. толстого

    В виду неверного изложения в столичных газетах «осо-

    бого мнения» Б. В. Никольского, приведем его полностью.

    Ред.

    В заключении комиссии от 28 марта и 18 апреля 1912 года по вопросу о способах увековечения памяти графа Л. Н. Тол- стого в С.-Петербурге высказано, что «в интересах школьного дела представлялось бы в настоящее время в особенности же- лательным осуществление намеченного ранее издания сборни- ка литературных сочинений графа Л. Н. Толстого для раздачи учащимся в школах города С.-Петербурга».

    Издание означенного сборника проектируется с целью чествования графа Толстого, приуроченного к факту его не- давней смерти. Независимо от вопроса о желательности тако- го чествования вообще, о чем существуют и высказываются диаметрально противоположные суждения, исключающие

    всякую возможность соглашений, оно должно быть признано безусловно нежелательным в школе, и всего более в школе на- чальной. Какого бы кто ни держался мнения о деятельности графа Л. Н. Толстого, нельзя не знать, что примирительные суждения и полумеры никогда не удовлетворят в таком деле никого, а непримиримые порицатели и хвалители в настоя- щее и ближайшее время не оставят без протеста ни оценок, ни способов чествования, с их убеждениями, хоть отчасти несо- гласных. Между тем такие протесты, совершенно неизбежные, и все пререкания, которые должны возникнуть на их почве, внесли бы глубокую рознь и великий соблазн в дело началь- ного преподавания. Всего же более должно задуматься над отношением Церкви к чествованию в начальных школах па- мяти писателя, непримиримо к ней враждебного. Ссылаться на то, что протесты со стороны законоучителей и вообще из церковной среды не везде последовали во время недавних че- ствований восьмидесятилетия графа Толстого, совершенно не приходится. Те чествования происходили при жизни писателя, когда по силе православного учения Церковь не лишена еще была надежды на обращение графа Толстого и молилась и при- зывала всех молиться о таковом обращении. Ныне эта надежда утрачена безвозвратно, и молитвы стали невозможны. Оттого и чествование столь прекословной памяти логически должно вызывать и вызывает самый решительный протест со стороны церковной как в виде отказа от какого бы то ни было участия в этого рода оказательствах, так и в виде прямого возражения против их допустимости. Всего же настоятельнее такой про- тест направляется и будет направляться против чествователей памяти графа Толстого в школах, где долг законоучительства совершенно исключает для Церкви возможность только пас- сивного неодобрения. Таким образом, чествованием графа Толстого законоучители были бы поставлены в самое невоз- можное положение как в отношении прочего учебного персо- нала, так и самого городского управления. Трениями, которые ввиду этого не могут не возникнуть, были бы в сердцах тех десятков тысяч детей, которые посещают городские школы,
    посеяны недоумение, тревога и непримиримый внутренний разлад. Я считаю совершенно невозможным ни принимать на свою совесть, ни возлагать на город, за который Церковь мо- лится на каждом Богослужении, тягостную ответственность за столь опасные и вредные в школьном деле последствия и признаю чествование в школах памяти знаменитого писателя, в особенности в настоящую минуту, безусловно недопусти- мым, в каких бы формах ни пожелали его осуществить.
    К изложенному необходимо прибавить, что форма че- ствования, избранная комиссиею, представляется самою не- желательною, какая только могла быть придумана. Можно быть какого угодно мнения о литературной деятельности гра- фа Толстого, но нельзя отрицать, что предположенное изда- ние и раздача христоматии из его произведений имеют целью прославление знаменитого писателя, осуждаемого Церковью. Какими бы хитроумными оговорками ни обставлялось такое чествование в глазах взрослых людей, для прямой и непосред- ственной детской восприимчивости эти оговорки отпадут, как «ветхая чешуя», и останется соблазнительный пример неуважения к авторитету Церкви со стороны города и школы: Церковь осуждает, а город и школа чествуют. Еще очевиднее были бы нравственная несостоятельность и соблазнительный характер такого издания, если б оно, как высказывались в Ко- миссии, разъясняло детям во вступительных статьях, что го- род и школа чествуют не то, что Церковь осуждает. Странное чествование, которое заставляет предостеречь от чествуемо- го, и странное предостережение, которое делается во время и в виде чествования. «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, — учил людей Спаситель, — тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через кото- рого соблазн приходит». Каково бы ни было решение комис- сии и городской думы, я не возьму на свою совесть и память ответственности за великий соблазн, который был бы посеян раздачей учащимся в городских школах христоматий из про-
    изведений графа Толстого во славу его памяти, осужденной Церковью, и остаюсь при мнении, что совершенно независимо от оценки его художественной и нехудожественной деятель- ности прославление его памяти в школе безусловно и ни в ка- ких формах недопустимо.

    из писем Б. в. никольского к Б. а. садовскому

    29 декабря 1917 года.

    <...> Вы спрашиваете меня в заключение, можете ли мне писать, не прибегая к эзоповскому языку, и объясняете свой вопрос тем, что боитесь меня подвести. Полноте: перед кем и как можно меня подвести? Разве вот эзоповским языком, всегда подозрительным. Мой принципиальный монархизм и патриотизм всем известны, и ни одна душа в мире не предпо- лагает, чтобы я хоть на йоту в них поколебался и хоть йотою в них поступился. Я думаю даже, что теперь и самый иссту- пленный большевик начинает признавать не только правизну, но и правоту моих убеждений. Патриотизм и монархизм одни могут обеспечить России свободу, законность, благоденствие, порядок и действительно демократическое устройство, и толь- ко патриоты-монархисты смогут вывести ее из нового лихоле- тья. Во всяком случае, как бы ни думали другие, все знают, как думаю я, а история развертывает свою панораму — и я молча указываю моим друзьям, врагам и всему потомству на дни, дела и события перед зерцалом моих воззрений. Какие мож- но дать доказательства разительнее и страшнее? Нет, милый Борис Александрович, мое положение таково, что ни мне, ни моим корреспондентам ничто не угрожает. А вообще, от тюрь- мы да от сумы не отказывайся. Да я и не отказываюсь: я все- таки ничем не рискую. Если сбывается все самое худшее, чего я боялся и что сулил, то нельзя же меня в чем-либо считать виновным. Иначе нужно сажать в тюрьму астронома, вычис- лившего время и место появления кометы, когда она явится с
    точностью планиды небесной по его предуказанию: разве он ее вывел на небосклон? Правда, бывало — сажали, и даже на кострах жгли. Но ведь кого же, в конце концов, не сажали и не жгли! Чем бы ни грозило мне от теперешних людей и со- бытий пристрастное и тревожное воображение друзей, моего спокойствия не возмутят не только никакие опасения, но даже никакие насилия обезумевших, остервенелых и совершенно ослепленных тушинцев1 из Смольного:
    Не придумать им казни мучительней
    Той, которую в сердце ношу!
    Как видите, письмо вышло длиннее, чем сам я думал, не только Вы. Поправляйтесь, ради Бога, в новом году и пишите иногда, неизменно готовому Вам к услугам
    Б. Никольскому.

    21 апреля 1918 года.

    <...> Что касается Ваших снов обо мне — увы…2 На ре- ставрацию не надеюсь, а если бы реставрация состоялась, то я не стану во главе не только Публичной Библиотеки, но и чего бы то ни было. Страшно то, что происходит, но реставра- ция была бы еще страшнее. Царствовавшая династия конче- на, и на меня ее представителям рассчитывать не приходится. Та монархия, к которой мы летим, должна быть цезаризмом, т. е. таким же отрицанием монархической идеи, как револю- ция. До настоящей же монархии, неизбежной, благодатной и воскресной, дожить я не надеюсь. До нее далеко, и путь наш тернист, ужасен и мучителен, а наша ночь так темна, что утро мне даже не снится.

    Статьи Никольского о Фете и Полонском не читал,3 так как ничего нового не читаю и стараюсь не читать. Может быть, когда-нибудь буду; сейчас я весь поглощен заботами о хлебе насущном для моей семьи и о ее существовании. Слу- жу временно в инженерной обороне Петрограда чем-то вроде
    юрисконсульта, хлопочу по службе в тысячах учреждений, сбираюсь изобретать побочные заработки — увы, все это так тяжело и трудно, кормимся мы так плохо и скудно, утомле- ние так непомерно, впечатления так убийственно печальны, что жизнь становится не пыткою, но муками преисподней. Да будет воля Божия.
    Остается ответить на Ваш вопрос об испанском под- данстве. Не Вы первый хватаетесь за такую мысль и не Вам первому я отвечаю: бросьте, будьте мужчиной, а не истериче- скою женщиною, мечущеюся в трудную минуту от одной бес- почвенной фантазии к другой. Чем большевики хуже кадетов, эсеров, октябристов, Штюрмеров и Протопоповых? Ничем. Россиею правят сейчас карающий Бог и беспощадная исто- рия, какие бы черви ни заводились в ее зияющих ранах. Ока- заться испанцем в Нижнем было бы сейчас просто смешно. А позже оказалось бы и еще смешнее. Сидите себе на месте, делайте свое литературное и житейское дело и не покушай- тесь на формальное выяснение своего личного отношения к мировым событиям.

    Очень бы хотел послать Вам дивную поэму Ивана Пере- светова4, но боюсь, что украдут на почте. Вот, может быть, найдется оказия — тогда другое дело.

    Спасибо за присланное Вами стихотворение. Хотел бы Вам ответить чем-нибудь в том же роде, но, увы, нового ниче- го нет. Вот разве мое декабрьское послание Ивану Пересветову на начало его поэмы:

    И родина гибнет, и сын на войне, И дети с женой голодают,

    И думы нещадные гибельно мне

    Печальное сердце терзают…
    Ах, если б теперь ему чудом предстал
    Сегодняшний, новый Никольский,
    Былого трибуна бы в нем не узнал
    Развенчанный узник Тобольский! Но если печальную зимнюю темь
    В сермяжном ее балахонце
    Прорежет нежданно в тоскующий день
    Лучами пресветлое солнце,
    Заискрится празднично белая даль,
    Снега засверкают огнями —
    То чья же осветится сладко печаль
    Желанного солнца лучами?
    Так ты, Пересветов, печали моей
    Тюремной балладой ответил —
    И будничный день мой от шутки твоей
    Наряден и празднично светел.
    Челом тебе бью на утешенном дне!
    Иван Пересветов, спасибо!
    Твое вдохновенье напомнило мне,
    Что я человек, а не рыба,
    Что слово начало всему и конец, Что духу и тюрьмы истесны,
    Что тайны событий, умов и сердец

    Единому Богу известны,

    Что сердце не умерло, воля жива,

    Хоть горя не допита чаша,

    И вещи, как прежде, святые слова:

    Да здравствует родина наша!

    До свидания, Борис Александрович. Всегда бываю рад получить о Вас известия.

    Неизменно готовый Вам к услугам, Б. Никольский.

    24 июня 1918 года.

    Многоуважаемый Борис Александрович,
    27 мая — 9-го июня получил Ваше письмо с сонетом, ко-

    торым был очень тронут. Тогда же начал Вам ответ, но бесчис-

    ленные события лишили возможности его кончить и отослать. Могу ответить только сейчас. Пока, увы, не чувствую вдохно- вения, чтоб ответить стихами, а потому примите благосклон- но сухую прозу. Впрочем, вот и стихи, недавно сложенные и весьма сочувственно встреченные:
    Иван-Царевич, русский витязь! Твой серый волк, я невредим! Убийцы подлые, кичитесь Успехом каинским своим!
    Но, кто не умер, не воскреснет, Бессильна попранная смерть,
    И соли духа не опреснит Иудам гибельная твердь. Бесплодный сук над ней подъемлет Предателя Христова прах, Братоубийцы не приемлет
    Земля в могильных глубинах, Благоуханное нетленье
    Дано целительным мощам

    И воскресенье, воскресенье

    Предречено сухим костям.

    Я — серый волк! Я знаю, знаю,

    Тоскуя голодно в ночи,

    Где воды льют земному краю

    Животворящие ключи:

    Живую, мертвую мне воду

    Тот черный ворон принесет,

    Что, славя карканьем свободу,

    Теперь глаза твои клюет!

    Я соберу твои останки,
    Иван-Царевич бедный мой,
    Обрызну их из звонкой склянки
    Живой и мертвою водой —
    О том вся мысль моя, все песни, Пока мой голос не умолк!..
    Иван-Царевич мой, воскресни, Я невредим, твой серый волк!
    <...>

    26 октября (8 ноября) 1918 года.

    <...> В активной политике они (большевики. — Д. С.) с нескудеющей энергиею занимаются самоубийственным для них разрушением России. Это разрушение исторически неиз- бежно, необходимо: не оживет, аще не умрет. И они торопят, они не только торопят: они действительно ускоряют события. Ни лицемерия, ни коварства в этом смысле в них нет: они по- истине орудие исторической неизбежности. Разумеется, к ним прилипли, как железные опилки к магниту, все мерзавцы — по крайней мере худшие — старого порядка и все мерзавцы ново- го; но лучшие в их собственной среде сами это чувствуют, как кошмар, как мурашки по спине, боясь в этом сознаться себе самим; а с другой стороны, в этом их Немезида: несите тяготы власти, захватив власть! Знайте шапку Мономаха!

    Он выплыть из всех напрягается сил, Но панцирь тяжелый его утопил!

    Мы были сильны традициями, культурой, инерциею; все у нас слежалось, сам навоз, хоть и вонял, был контрфор- сом для расползающихся стен; а они все поджигают и опро- кидывают; но среди смердящих и дымящихся пожарищ будет необходимо строить с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних дея- телей, — а у них никого, кроме обезумевшей толпы. И вот они делают последнее, что им остается, — истерически рас- талкивают всю глубь русского моря до самого дна. Они как Садко, играющий расплясавшемуся морскому царю. Европа гибнет — но гибель идет от нас. Мы очнемся, когда она будет в самом разгаре бреда. Наша революция покажется детскою

    невинною забавою перед тем, что должно разразиться на За- паде и кончиться только в Америке. Вы знаете, до какой сте- пени я не большевик и даже не социалист; но я, увы, много учился, много думал, и совесть и правда мне дороже всего. Заслуг у вождей нашего большевизма нет, как нет заслуг у бомбы, которая взрывает, как нет заслуги у рычага, который опрокидывает, у тарана, который проламывает: заслуга (или преступление) в той разумной воле, которая ими движет (ког- да такая воля есть); но они стихийные, неудержимые и вер- ные исполнители исторической неизбежности. Делать то, что они делают, я по совести не могу и не стану; сотрудником их я не был и не буду; но я не иду и не пойду против них: они исполнители воли Божией и правят Россией если не Божиею милостию, то Божиим гневом и попущением. Они в моих гла- зах наилучшее доказательство того, что несть власти, аще не от Бога. Они власть, которая нами заслужена и которая ис- полняет волю Промысла, хотя сама того и не хочет, и не ду- мает. Я жду — и вижу, что глубока чаша испытаний и далеко еще до дна. Доживу ли я до конца — кто знает? Вон вчера мне сказали, будто бы расстрелян Розанов. Я этому не верю, но, разумеется, это возможно. Да, великие требования предъ- являет к нам история, и только претерпевый до конца, тот спасется. Вот Вам стихи, сочиненные мною в Москве:

    Поруган мир преданий кровных

    И осквернен.

    Молчит колоколов церковных

    Певучий звон.

    Кресты и главы золотые

    Еще блестят,

    С икон угодники святые
    Еще глядят,
    Еще сбираются к молитве
    Остатки паств,
    Но алчный голод уж грозит вам

    Последних яств

    Лишеньем, в испытаний чаше
    Все ждущем дна,
    И — да не дрогнет сердце ваше! —
    Она полна,
    Страданий полон путь безвестный,
    Темнее ночь,
    И мы должны под ношей крестной
    Не изнемочь.
    И тьма, и крест, и скорби в чаше,
    И льды пустынь…
    Да не смутится сердце наше!
    Аминь. Аминь.
    Все это я дописываю на досуге по случаю празднования годовщины совдепской революции: два дня без трамваев — что же делать, если не писать? Мое письмо да будет Вам поэто- му октябрьским юбилейным подарком! <...>

    войны России

    Русский народ миролюбив. В этом не приходится убеж- дать того, кто хоть сколько-нибудь знаком с внутренним, ду- ховным обликом среднего русского человека. В этом убеждает всякого и прошлое русского народа, не знающее ни рыцарства, ни ландскнехтов, ни кондотьеров, водивших наемные войска на всевозможные приключения. Русскому народу всегда было чуждо римское «горе побежденным!». О «русском буйстве» не было слышно даже на заре истории.

    И все-таки, несмотря на природное миролюбие, русскому

    народу пришлось воевать без конца. С 1055 года по 1462-й Со-
    ловьев насчитывает 245 известий о нашествиях на Русь и внеш-
    них столкновениях, причем 200 из них приходятся на 1240 —
    1462 года, что дает в среднем по одному почти на каждый год.
    В дальнейшем — с X�V века, с которого можно считать воз-

    рождение русского государства, — говорит знаток русской во-

    енной истории ген. Н. Н. Сухотин1 («Война в истории русского мира». СПб., 1894) — и до наших дней в течение 525 лет Россия провела в войнах 305 лет, а считая войну на Кавказе — 329 лет, то есть почти две трети своей жизни.
    Бессчетны русские жертвы на полях сражений. Столетия- ми лились потоки русской крови. Почему? Зачем? Что куплено такою дорогою ценой?
    До середины XV��� века, пока Россия не вмешивалась в дела Европы, все русские войны носили характер защиты соб- ственных интересов, разумно и бережно охраняемых. Войн
    «династических», «религиозных» или просто от избытка во- инственного пыла и стремления господствовать над соседями Россия не знала. Со времени нашествия татар и до Петра Вели- кого России приходилось к тому же думать только об обороне, сопряженной иногда с отступлением, иногда же наступатель- ной. Того требовала историческая обстановка, весьма неблаго- приятно складывавшаяся для русского племени.
    Запоздав с появлением на исторической сцене, вы- нужденные двигаться на северо-восток с «общеславянского гнезда», каковым явились первоначально Карпаты, славяне, образовавшие Русское государство, зацепились за «великий водный путь из варяг в греки» (Финский залив, Нева, Ладож- ское озеро, Волхов, озеро Ильмень, Ловать и через волок в Днепр). Этим водным путем, который давал средства и исход для их хозяйственной работы и служил источником торговых выгод и культуры, — определилось основное, северо-южное направление в развитии русской государственной жизни. Во- дная линия Нева — Днепр �тал� осью русской истории. Но, на беду, количественный недостаток живой силы у русских славян во времена первоначального расселения помешал им сразу и целиком овладеть этим ценнейшим из всех природ- ных достояний, выпавших на нашу долю. Устья рек (Невы, Западной Двины и Днепра) остались во вражеских руках. От- сюда основное и главное историческое задание, поставлен- ное с первых же дней существования Русскому государству: овладеть выходами в северное и южное моря. Отсюда самые

    важные «вопросы», поставленные России историей: прибал-

    тийский и южный («проливы»).

    Следующим по времени возникновения явился вопрос

    польский, а затем литовский. Уже с конца Х века погранич-

    ные столкновения постепенно принимают характер натиска

    со стороны Польши, в лице которой латинский мир поднимает

    упорную борьбу с Православием. Польский и литовский во-

    просы оказываются навязанными историей русскому народу

    не только как политические, но и как отголосок европейских

    религиозных столкновений, совершенно чуждых ищущему

    покоя Православию. Вопросы эти становятся обостренными,

    роковыми для независимого бытия Русского государства с

    самого времени татарского нашествия. Последнее раскололо

    единое до тех пор русское племя, отдав западный его отсек во

    власть наступающей Польши и Литвы; оно создало тех, про

    кого Екатерина ��, почти завершившая дело собирания русских

    славян, сказала: «отторгнутые возвратих».

    Татарский вопрос, возникший в X��� веке, оказался, не-

    сомненно, первым и самым важным по грозности. Трудно со-

    мневаться в том, что спор России с Польшей и Литвой окон-

    чился бы совершенно иначе, если бы Русь осталась татарским

    «улусом»2. Отторгнутые (и сколькие?) оказались бы в таком

    случае навеки потерянными. Но Россия преодолела татарщи-

    ну. И борьба с ней, по мере ее вековых успехов, вовлекала

    Россию в наступление на юго-восток (персидское направле-

    ние) и на Дальний Восток; она привела ее к Памиру и Ти-

    хому океану. Точно пружина, долго сжимавшаяся натиском

    Азии, выпрямилась — после взятия в 1552 г. Казани. Россия,

    распространившись на 10 000 верст, оказалась поставлен-

    ною перед новыми сложнейшими задачами: они выросли из

    оборонительного поначалу наступления, вышедшего далеко

    за пределы тех граней, какие до сих пор еще определяют ве-

    ликодержавное значение России по северо-южной основной

    исторической линии «из варяг в греки».

    Важность этого последнего направления, гениально оце-

    ненная Петром Великим, выдвинула в императорский период

    на первое место задачу овладения южноморским выходом. Так возник сначала вопрос турецкий, ставший впоследствии в глазах Европы восточным, а с русской точки зрения —

    воnpocoм о проливах.

    Итак, из всех заданий, или «вопросов», которые России
    пришлось разрешать на протяжении тысячелетней своей исто-
    рии, только балтийский и южноморской были поставлены са-
    мим русским народом; они остаются и поныне основной пред-
    посылкой удовлетворения самых жизненных его потребностей.
    Все остальные в той или иной степени вытекали из обстанов-
    ки, созданной помимо воли русского народа и в значительной
    мере в связи с невозможностью разрешить удовлетворительно
    ту задачу, которую он сам себе поставил. Над этим полезно за-
    думаться тем, кто забывает, что народ, сумевший вырасти в
    самых тяжелых условиях до численности русского, не может
    быть произвольно тесним, без того чтобы не нашла какого-
    либо выхода его неизбежная энергия. Азия (половцы, потом
    татарщина) оттеснила было Русь с «великого водного пути...».
    И Россия пришла на Тихий океан! Европа, преградившая за-
    тем путь к Прибалтике и проливам, уже довела Россию до Па-

    мира... А тем временем из 12 миллионов населения, с каким

    начинала свой путь Российская империя при Петре, даже за

    советской колючей проволокой осталось 150 миллионов, среди

    которых около 100 миллионов ��мыx настоящих, бесспорных

    русских, тех, усилиями которых творилась главным образом

    славная Российская империя.

    Все эти усилия отнюдь не питали войн. Наоборот. За-

    долго до появления на �вете Лиги Наций3 русская государ-

    ственная власть знала и применяла те способы (разумеется,

    внешне отличные от применяемых в XX веке), которые ныне

    считаются действенными в Женеве. Россия, как уже указы-

    валось, до самого XV��� века оборонялась. И обороняясь, она

    старалась прежде всего заставить время работать в своих ин-

    тересах. Она стремилась отдалить столкновения, если не во-

    все устранись кровопролитие. На это указывает Соловьев, по

    подсчетам которого из 200 войн, с 1224 по 1462 год, только 61

    отмечена известиями о сражениях, остальные же свелись к угрозам передвижениями войск. Так было при великих кня- зьях. Не менее осторожно обращалась с войной царская и им- ператорская власть. За редкими исключениями, известными в позднейшее время, Россия не шла на войну опрометчиво, с легким сердцем. Хотя бы уже потому, что давно обозна- чившееся превосходство европейской техники над русскими ополчениями являлось постоянно веским предостережением. (Особенно сильно это неравенство вооружений сказалось в борьбе Иоанна Грозного с Баторием, но оно чувствовалось всегда и позже — до наших дней: пример — Нарва, первое поражение Петра, Севастополь и т. д.)
    Бережное и ответственное отношение русской госу- дарственной власти к объявлению войны постоянно отмеча- ет Ключевский4 (достаточно вспомнить вопрос о Ливонском походе при Иоанне Грозном; вопрос о войне с Польшей из-за присоединения Малороссии по просьбе Богдана Хмельниц- кого5 при Алексее Михайловиче6; уступки императора Нико- лая � в переговорах перед Крымской войной; долгие колебания императора Александра �� перед объявлением войны Турции из-за славян и др.). И если не считать злополучной Японской войны, то лишь те немногие войны, в которые Россия была втянута различными европейскими коалициями и комбина- циями после 1756 года, могут вызвать сомнение в смысле их неизбежности и соответствия русским жизненным интересам. Во всех остальных случаях русское оружие служило или непо- средственно для самозащиты, или для закрепления таких го- сударственных граней, которые отвечали жизненным нуждам великой страны и обеспечивали безопасность для мирного и производительного труда населения.

    Из 537 лет, прошедших со времени Куликовской битвы до

    Брест-Литовска7, Россия провела в войнах 334 года. Войны эти

    распределяются следующим образом, по главнейшим направ-

    лениям и воюющим странам (общий итог военных лет по этой

    таблице составляет 666, то есть почти вдвое более приведен-

    ной выше цифры — 334, объясняется это тем, что за указанное

    время России пришлось вести 134 года войны против различ- ных союзов и коалиций, одновременно с несколькими врагами, в том числе 1 войну сразу против 9 врагов, 2 — против 5, 25 — против 3 и 37 войн против 2-х):

    Запад

    Страна

    Войн

    Лет войны

    Швеция

    8

    81

    Польша

    10

    64

    Литва

    5

    55

    Ливония

    3

    55

    Франция

    4

    10

    Германия

    1

    3

    Пруссия

    2

    8

    Италия

    2

    4

    Австрия

    1

    1

    Венгрия

    1

    1

    Австро-Венгрия

    1

    3

    Англия

    1

    3

    Юг

    Страна

    Войн

    Лет войны

    Турция

    12

    48

    Крым

    8

    37

    Кавказ

    2

    66

    Персия

    4

    28

    Восток

    Страна

    Войн

    Лет войны

    Монголы

    ?

    130

    Сибирь

    1

    35

    Амур

    1

    1

    Кульджа

    1

    1

    Хива

    4

    6

    Бухара

    1

    5

    Коканд

    3

    15

    Теке

    1

    3

    Афганистан

    1

    1

    Япония

    1

    2

    Первый вывод, который напрашивается из приведенной таблицы (она взята из упомянутой уже книги Н. Н. C�х�тин�, появившейся в 1894 г. <…>, которая использована в дальней- шем), тот, что нашим главным врагом, натиск и преодоление которого потребовали наибольшего напряжения, были ази- атские кочевники. Монгольский погром (1240 г.)8 явился са- мым тяжелым ударом, какой пришлось когда-либо вынести России, еще не успевшей утвердить своей государственно- сти. Но если страшен был этот удар, то велики были и силы, собранные русским народом для преодоления татарщины.
    130 лет войны после Куликовской битвы на востоке да 3 лет войны с Крымом (не считая отражения отдельных татарских набегов после 1240 года и половецких набегов до того) — та- кова совокупность неимоверных усилий, приложенных рус- ским народом на протяжении пяти с лишним столетий, что-

    бы не дать России стать улусом.

    За татарами на первом месте по напряженности и про-
    должительности борьбы идет Швеция. Правда, по степени
    опасности ее нельзя сравнить с татарами. Но нельзя и пре-
    уменьшать значение этого упорного и прекрасно подготов-

    ленного к войне врага, стремившегося отбросить Россию от

    Балтийского моря. Помимо упорства, проявленного Швецией

    (добившейся захвата Новгорода в Смутное время), она и по

    численности населения почти равнялась петровской России

    (около 12 миллионов). Потребовалась гениальная настойчи-

    вость Петра Великого, чтобы решительными победами в 20-

    летней войне окончательно разбить шведский натиск. Полтав-

    ская победа (1709 г.), одержанная Петром в неблагоприятных и

    очень опасных условиях, решила в пользу России многовеко-

    вой спор, в котором Швеция, будучи зачинщицей, стремилась

    к верховодству в Северной Европе, а Россия билась за выход

    к морю и за возврат отнятых Швецией русских земель. Почти

    пять веков (1240—1721 гг.) потребовалось для того, чтобы от-

    стоять эти законнейшие и жизненные требования.

    Не менее упорной и грозной была борьба с Польшей

    и Литвой, растянувшаяся почти на семь веков от первого

    столкновения с «ляхами» при Владимире Святом (981 г.) до
    1667 года, когда Алексеем Михайловичем был нанесен Поль-
    ше такой же решительный удар, как Швеции при Полтаве.
    Особенно яростно наседали наши западные соседи (Польша,
    Литва и Ливония) в конце XV� века, как раз в то время, ког-
    да Россия собралась с силами для перехода в наступление
    на востоке против Казани. Тем не менее Иоанн Грозный,
    справившись наконец с Казанью, начал свою знаменитую
    Ливонскую войну и одержал было несколько успехов. Но
    вмешательство Польши (Стефан Баторий)9 не только свело
    их на нет, но причинило России и очень чувствительные по-
    ражения, причем России пришлось вскоре вести 20-летнюю
    войну против союза западных государств, по временам под-
    держанного набегами диких крымцев. Напор с запада был
    столь сильным, что в начале XV�� века, в Смутное время,
    Россия снова оказалась в столь же трудном положении, как
    и во время монгольского нашествия. Русское государство
    было на краю гибели, а вековой враг в Москве. Однако, как
    только удалось изжить смуту, натиску Польши был положен
    конец (1657 г.) и в императорский период войны велись уже не с Польшей, а в Польше.

    Войны в южном направлении уступают по своей дли- тельности многовековой и тяжелой обороне на западе и на востоке. И все же это направление бесспорно является глав- ным. Ибо здесь Россия не оборонялась, а наступала, пробивая себе дорогу к южному морю. Заслуживает при этом особого внимания то, что с самых первых походов варяжских князей и до нашего времени наступление на юг, надолго прерывав- шееся самообороной, ведется по тем же операционным ли- ниям. Эти основные направления: морской путь от Днепра и от крымского участка побережья (походы 860 г., 907, 941 и

    988 гг. на Византию); путь через долину Дуная и Болгарию (походы 967—972, 1116 гг.); путь в промежуток между Черным и Каспийским морями (походы Святослава, Владимира и др. на Тмутаракань); и, наконец, сочетание этих путей в пользо- вании ими одновременно (944, 1043 гг.).

    Продвижение к благодатному югу, стоившее России в новейшее время 18 войн, общей продолжительностью в
    142 года, далось очень нелегко. Но за все это время, с первых Азовских походов Петра (1695—1696 гг.) до взятия Эрзерума в 1916 году10, Россия потерпела на этом длинном пути только два поражения: на Пруте (1711 г.) и в Крымскую кампанию, когда война велась не только с Турцией, а со всей Европой. Три раза заветная цель уже казалась достигнутой: при Екате- рине �� суворовские победы поставили на очередь «греческий проект», то есть овладение Константинополем; затем при Ни- колае � удачная война 1829 г. и крупная победа русской дипло- матии в 1833 г. (договор Униар Исиелесси) сделали Россию, в качестве союзницы и покровительницы Турции, хозяйкой над проливами. И, наконец, в 1878 г. русские войска стояли в Сан- Стефано11, в виду Константинополя. Европейские дипломаты

    сделали, однако, все, чтобы отложить успешное завершение этого национально-исторического русского дела. И все же в

    1915 году удалось добиться от главных противниц появления России в южных водах — Англии и Франции — признания ее прав на проливы (Лондонский договор12). «Мир без аннексий и контрибуций» не только разрушил это уже подготовленное торжество вековых стремлений русского народа на юг, но еще (без малейших оснований) отдал во власть побежденной Тур- ции залитый русскою кровью Карс. Вопрос о южноморском выходе для России и ее вывоза остается, таким образом, и доселе неразрешенным.

    Те войны России, которые велись из-за европейских дел и

    стоили ей огромных жертв, являются самыми безрезультатны-

    ми, несмотря на блестящие успехи русского оружия, неизменно

    их сопровождавшие. В 1756—1760 годах впервые европейской

    дипломатии (Австрии) удалось втянуть Россию в семилетнюю

    воину за «австрийское наследство».

    Но все результаты побед (даже над самим Фридрихом

    Великим) были добровольно уничтожены Петром ���, став-

    шим на другую (прусскую) точку зрения в указанном вопро-

    се. Точно так же одну только славу принесли русским орлам

    блистательные суворовские походы 1798—1799 годов, когда Россия бескорыстно пошла на интервенцию против револю- ционной Франции (Правительственная декларация опреде- ляла цели войны так: «Освободить Францию, сохранить ее неприкосновенно в том положении, в каком она была до ре- волюции…» Весьма интересная формулировка задач русской интервенции!) и затем вышла из коалиции, убедившись в ко- рыстных замыслах Англии и Австрии. Тяжелая борьба с На- полеоном (1805—1806, 1812—1814 гг.), снова во имя «освобож- дения Европы от тирана» (предупредительно предлагавшего России раздел областей влияния), может быть с русской точки зрения оправдана разве лишь тем, что без нее Наполеон окреп бы так, что и России пришлось бы подчиниться его воле. Не- посредственную же пользу от наполеоновских войн извлекла Англия. Попутно в Тильзите Александр � спас Пруссию, ко- торую Наполеон хотел уничтожить, а в 1814 году — в Париже Францию от неумеренных требований Пруссии и союзников. Позднее, в 1849 году, Николай � спас Австрию от развала. И за все это Европа «отблагодарила» в Крымскую кампанию: ког- да Австрия помешала развитию русских военных действий на Дунае, «удивив мир неблагодарностью»: Франция, в лице Наполеона ���, мстила за Наполеона �, а вся коалиция открыто или тайно спасала Турцию, против которой Россия шла как освободительница угнетаемых на Балканах христиан.

    Тем не менее эту последнюю свою историческую миссию

    Россия блестяще выполнила, вопреки вооруженному сопротив-

    лению турок и дипломатическому препятствованию Европы.

    Еще Адрианопольский мир (1829 г.) закрепил независи-

    мость Греции и автономию княжеств Молдавии, Валахии и

    Сербии. Освободительная война 1877—1878 годов довершила

    то, чему России помешали в 1854—1855 годах; �н� обеспечила

    независимость Сербии и Болгарии. Наконец, в 1914 году, когда

    над Сербией повисла новая и тяжкая угроза, Россия обрекла

    себя на мировую войну, которой она не хотела и не искала, к

    которой она не была готова и которая ей, по ее внутреннему

    состоянию, в то время был� абсолютно не нужна и вредна.

    В итоге — малые славянские народы раскрепощены и возрождаются, а великая славянская страна — лоно и опора славянства в мире — выбыла из строя и стала жертвою и ору- дием чужеродных и гибельных сил...
    Войны великого народа вытекают из его органических нужд и потребностей: отдельные правители могут, конечно, делать ошибки, но в общем ходе истории их произвол не имеет ни последнего, ни решающего значения. России, как великой стране, предуказаны ее исторические пути, задания и опасно- сти, и под их давлением слагались и будут впредь слагаться ее войны. А правителям надлежит только мудро блюсти сораз-

    мерность сил и сроков.

    БиоГРаФ и литеРатуРнЫЙ кРитик

    литературная деятельность к. п. победоносцева1

    Поразительное явление для нас, индивидуалистически воспитанных и развитых умов, представляет ум, вооруженный отборнейшими средствами современной науки, обогащенный огромным опытом всесторонней государственной деятельно- сти, обладающий обширною властью, — и пренебрегающий тем индивидуализмом, который для нас кажется главным сча- стьем, величайшей отрадой жизни. Человек, который не толь- ко не старается, не только даже не хочет быть самим собой, а, напротив, как будто вовсе не нуждается в этом и более всего стремится слиться с окружающей его жизнью, усвоить себе и осуществить выработанные ею идеалы, ценимые им выше вся- кого индивидуально-творческого произвола, сберечь и укре- пить все связывающие его с действительностью нити, подчи- ниться всем унаследованным формам и всецело жертвовать произволом личного умозрения вековым преданиям и нача- лам — такой человек является для нас величайшею загадкой. Нам кажется странным, когда он обращается с народной исто- рической мудростью не как своевольный и самостоятельный наследник, а как щепетильный душеприказчик чужого богат- ства, не пренебрегающий ни одной копейкой и ни одной копей- ки не тратящий на себя самого. Сберечь, привести в ясность и порядок, совершенно усвоить себе эту древнюю мудрость, так, чтобы в каждый миг быть в состоянии дать в ней полный и точ- ный отчет, и сделать это без всякого принуждения, из чистой
    любви, — как дико это кажется современным умам, склонным пренебрегать сокровищами истории и ублажать свое само- любие сотканной своими мозгами паутиною в каком-нибудь темном и затхлом углу. Мы допускаем возможность безлич- ности в умах неразвитых, тупых, неповоротливых, неспособ- ных подняться над воспринимаемыми из окружающей жизни впечатлениями; но нам как-то не верится в ее возможность для тонких и глубоких умов. Нашим западным воспитанием мы действительно отучены от своей жизни, от своего народа; нам представляется странным явлением, чуть не лицемерием, чем- то во всяком случае напускным, искусственным, чистая и бес- хитростная любовь к родной жизни так, как она сложилась, без всяких требований к ней, без всяких личных поправок и изме- нений к ее установившемуся строю. Чистая и цельная любовь к своей родине казалась «странной», «непобедимой рассудком» гениальному юноше, увлеченному западными идеалами. Лю- бовь к своему казалась ему противоречащей разуму, и только как с неразрешимою загадкою считался он с нею. Он говорил о своей любви к «отчизне» как о какой-то душевной слабости, с которой он не может совладать, которой не может победить его рассудок. Он ощущал в себе любовь к родному только во- преки сознанию и убеждению. И — странное дело! — мы в этом-то и видели его подкупающую искренность, мы только такую неубежденную любовь, прорастающую сквозь созна- ние, как трава сквозь щели каменных плит, и понимали. Мы вымостили себе душу западным знанием, как каменною бро- ней, и удивлялись, что не вовсе под нею замерла жизнь сердца и чувства. И чем дальше, тем больше распространялось равно- душие к родному, рассудочное презрение к своему прошлому, надменно озирающее «древней старины заветные преданья». В наших умах установились как аксиома пренебрежение ко мно- жеству явлений родного быта и насмешка над еще большим их множеством. Любить этот хлам, дорожить им, а тем более признаваться в таких чувствах казалось нам чем-то позорным, недостойным образованного человека, тем более искать смыс- ла и значения в этих оставленных за последние века формах.
    И надо заметить, что именно формы-то мы и презирали всего глубже, из них-то упорнее всего и старались вырваться; а гово- рить о любви к формам нам казалось смешным и странным.
    Между тем именно такая любовь, такая верность окру- жающей жизни составляют самую характерную особенность всей литературной деятельности К. П. Победоносцева. Говоря словами Гоголя, он «озирал всю громадно несущуюся жизнь» с глубоким благоговением к величавому потоку ее истории. Он всецело был выражением этой жизни, ни в чем от нее не отделялся, ни в чем не старался ее дополнить или исправить, все его стремление было направлено к тому, чтобы всецело охватить умом эту историческую громаду, вникнуть в ее глу- бокий внутренний строй, изучить его внешние проявления. Руководящим основанием этого стремления могла быть и дей- ствительно была только несокрушимая, спокойная вера, напо- минающая железную веру древних римлян в величие Рима и обычаи предков. К нему вполне применимы те слова, которы- ми он характеризует гражданскую роль И. С. Аксакова2: имен- но он всю свою жизнь стоял и действовал на костях целых по- колений, принимая от них годами накопленную силу3. Твердо нужно верить в родной народ, чтобы его истинно любить; а сколько любви к нему нужно иметь для того, чтобы дорожить каждою мелочью родной истории, чтобы не бояться напрас- но затратить время на изучение каждого документа. Только в римлянах и китайцах можно встретить подобное трудолюбие, которое предпринимает не спеша, казалось бы, невыполнимые работы и спокойно заканчивает их для того, чтобы отдаться новым, по-видимому, столь же кропотливым и неблагодарным замыслам. «Изучать надобно самые памятники законодатель- ства», — говорит К. П. Победоносцев приступающим к изуче- нию русского гражданского права. Для сего мы имеем превос- ходный материал в «Первом полном собрании законов», и за него-то надобно взяться всякому, кто захочет заниматься рус- ским правом серьезно. К полному собранию законов прибега- ют обыкновенно лишь на случай справок и тогда приискивают в нем нужные указы, большею частию при помощи изданного
    при оном алфавитного указателя. В полном собрании законов необходимо самому пробивать себе дорогу, и потому я серьез- но советую всякому истинно жаждущему знания приняться за чтение полного собрания, начиная с первого тома. При чтении необходимо составлять для себя краткие отметки, выписки, которые впоследствии останутся для читателя на всю жизнь надежнейшим и полнейшим указателем на случай нужды. Многим может показаться странным такой совет; но смею уве- рить всякого, что такое чтение, в начале, правда, требующее некоторых усилий, вскоре окажется интересным, а для иных и увлекательным чтением. С каждым томом читатель станет входить в силу и живее почувствует в себе драгоценнейший плод внимательного труда — здоровое и дельное знание, то самое знание, которое необходимо для русского юриста и ко- торым русские юристы, к сожалению, так часто пренебрегают, питаясь из источников иноземных: незаметно воспринимают они в себя понятия, возникшие посреди истории чужого на- рода, усваивают начала и формы, на чужой почве образовав- шиеся и связанные с экономией такого быта, который далеко отстоит от нашего: естественно, что отсюда родится ложное понятие о потребностях нашего юридического быта и о сред- ствах к их удовлетворению, пренебрежение или равнодушие к своему, чего не знают, и преувеличенное мнение о пользе и достоинстве многого такого, что хорошо и полезно там, где нет соответствующей почвы и соответствующих условий истори- ческих и экономических. Такое знание невозможно признать здоровым и истинным, как отрешенное от жизни, следователь- но — от истины. Напротив, тем и дорого изучение нашего пол- ного собрания законов для русского юриста, что здесь каждое явление юридическое, каждое положение представляется в связи со всею обстановкою быта, со всеми данными историче- скими и в совокупности с ними объясняется».4

    Выписанное место — одно из самых важных для пони-

    мания разбираемого писателя. В нем высказывается на част-

    ных примерах целое мировоззрение. В нем выражено требо-

    вание точного и твердого знания, знания положительного и

    наглядного, чуждого смелых обобщений и умозаключений. В нем выражено отвращение ко всякой предвзятости, ко всякой теоретичности, ко всякому предрешению частностей общими взглядами. В нем заявлено твердое требование дисциплины мысли на положительном опыте, изощрения суждения к по- ниманию частностей не отвлеченной логической эквилибри- стикой, а непрерывным изучением формальных данных. В нем слышится благоговение к народу и жизни народной, то благо- говение, которое не требует смирения, не принуждает к нему, а неразрывно с ним. «Кто поистине любит науку и прежде всего стремится войти в силу ведения и мысли, тому не след увле- каться нетерпением — стать поскорее в ряды видных деятелей. Пусть он сначала, и долго, пробует себя на скромных задачах: чем скромнее задача, тем труд будет сосредоточеннее; чем уже он выберет для себя поле, тем глубже он его разработает»5. Не эта ли же самая мысль, но в праздничном наряде поэтического одушевления, подымается у автора к еще более высоким фор- мам жизни, чем научные знания, когда он говорит: «Входишь — церковь полна, и яркий свет льется во тьму из окон. Входят, крестятся, и вскоре — точно колосья в снопе — сплотилась в одно вся толпа народная. Православному человеку отрадно — исчезать со своим я в этой массе молящегося народа, которая сливается в эти минуты в единую празднующую пред Богом душу, и волна народной веры и молитвы поднимает высоко и молитву, и веру у каждого, кто, не мудрствуя лукаво, принесет с собою в церковь простоту верующего чувства»6. А вот она же, ставшая твердым и веским словом умудренного полувеко- вым опытом государственного деятеля: «Скучно поднимать нить на том месте, на котором покинул ее предшественник, скучно заниматься мелкою работой организации и улучшения текущих дел и существующих учреждений. И всякому хочется (с. 8) переделать все свое дело заново, поставить его на новом основании, очистить себе ровное поле, tabula rasa7, и на этом поле творить, ибо каждый предполагает в себе творческую силу. Но не время ли этим преобразователям подумать о том, что они стремятся иногда слишком легкомысленно налагать

    смелую руку на существующее, разрушать старые здания и строить на месте их новые, слишком беззаботно и самоуве- ренно спешат осуждать утвердившиеся порядки и разрушать предания и обычаи, созданные народным духом и историей; что они, строя громаду новых законов, которые прошли мимо жизни и с которыми жизнь не может справиться, насилуют, в сущности, те самые условия действительной жизни, которые отрицает решительно масса отъявленных врагов цивилизации. Между тем стоит только пройтись по улицам большого или малого города, по большой или малой деревне, чтобы увидеть разом и на каждом шагу, в какой бездне улучшений мы нужда- емся и какая повсюду лежит безобразная масса покинутых дел, пренебреженных учреждений, рассыпанных храмин. Вот жат- ва, на которую требуются делатели, куда надобно направлять личные силы мысли, любви и негодования, где потребны не законодательные приемы преобразования, отвлекающие толь- ко силу, а приемы правителя и хозяина, — собирающие силу к одному месту для возделывания и улучшения. Не расширяй судьбы своей, было вещание древнего оракула: не стремись брать на себя больше, чем на тебя положено. Какое мудрое сло- во! Вся мудрость жизни — в сосредоточении мысли и силы, все зло — в ее рассеянии. Делать — значит не теряться в множе- стве общих мыслей и стремлений, но, выбрав себе дело и место в меру свою, и на нем копать, и садить, и возделывать, к нему собирать потоки своей жизненной силы, в нем восходить от работы к знанию, от знания к совершению и от силы в силу»8. И вот, наконец, та же мысль, то же воззрение, выразившееся в величественном и широком созерцании историка, ищущего связи между событиями народной жизни и личностью отдель- ного человека: «Человек есть сын земли своей, отпрыск своего народа: кость от костей, плоть от плоти своих предков, сынов того же народа, и его психическая природа есть их природа, с ее отличительными качествами и недостатками, с ее бессозна- тельными стремлениями, ищущими сознательного исхода. У всякого народа, как и у отдельного человека, есть своя исто- рия, своя сеть событий и действий, в которых стремится во-

    плотить себя душа народная. В исторической науке пытливый ум, критически исследуя факты, действия и характеры, желает определить точную достоверность их и уловить взаимную их связь и внутреннее значение в судьбах общественной и госу- дарственной жизни народа. С глубоким интересом, с наслаж- дением, с удивлением читаем мы страницы этой книги, вос- хищаясь остротой критического ума, искусством художника; по старинному выражению, история — учительница народов, граждан и правителей. В ином, более глубоком, смысле, исто- рия земли и народа образует человека, сына земли своей, если у него душа чуткая. Чуткая душа вносит в историю свое живое чувство, и тогда всякий факт, всякий характер в истории от- вечает на то, чему душа верит, что ум в состоянии обнять, так что своя духовная жизнь становится для человека текстом, а летопись истории комментарием к нему. В этом свете собы- тия открывают ему свое таинственное значение, и мертвая летопись оживляется поэзией духовной жизни целого народа. Иное, в чем наука, анализируя факты и свидетельства о них, видит одну легенду, сложившуюся в народном представле- нии, — то самое получает смысл явления, оправдавшего себя в жизни и в истории, становится истиной для духа. Чего бы ни достиг разлагающий анализ ученого историка в исследовании сказаний о Владимире, о Димитрии, о Сергии, об Александре Невском — для чуткой души это явление, этот образ становит- ся созвездием, проливающим на нее лучи свои, совершающим над нею свое течение в тверди небесной»9.

    Выписанные места дают уже целую характеристику, убе-

    дительный и цельный строй широких и твердых воззрений, же-

    лезный образ истинного боярина в том смысле, который при-

    дала этому слову русская история в лучших ее преданиях. В

    умственном складе разбираемого писателя мы встречаем бес-

    подобный образ прямолинейного, твердого, цельного, уравно-

    вешенного и неспешно величавого русского мужества, трудо-

    любивого, верного родной старине, полагающегося не на слова,

    а на опыт, и на незыблемом подножии миновавших столетий

    спокойно пренебрегающего шумихой, суетой и тревогами не-

    устойчивой современности. Становясь деятелями, такие люди не спешат, не колеблются и не отступают. В тишине мирной государственной жизни они незаметны и неслышны; нужны важные события, трудные времена, чтобы обнаружить их во весь их рост. Так невидные во время затишья подводные скалы незыблемо выступают из хаоса беспорядочно возмущающих- ся и пресмыкающихся волн, сосредоточивая около себя всю ярость вод и бури, и вновь скрываются под поверхностью моря, когда буря минует. Об их острые выступы разбиваются враж- дебные армады, к их подножиям бросают якоря суда и флоты окрестных вод. Как ни бесцветна, второстепенна и незаметна по первому взгляду их роль, однако же такие люди собирают около себя историю, как у поэта бурю оклик леса-богатыря:
    Вороти вокруг, Держи около!

    Эти люди — действительно вершины родной земли, и таких людей, умеющих сохранить то, что им доверено, выби- рал себе в диктаторы римский народ в эпохи смут и бедствий, поручая какому-нибудь оторванному от сельского плуга Цин- циннату10 «позаботиться, чтобы государство не потерпело в чем-либо ущерба». Таков был древний Катон, первый проза- ик и первый оратор Рима, железный блюститель заветов и до- блестей старины, несговорчивый противник легкомысленных поклонников эллинских новшеств, ветеран Пунических войн и умелый сельский хозяин, историк и политик, центр сената и гроза вольномыслия, ненавистный всему «прогрессивному» Риму и неизменно выбираемый народом на все должности, на какие бы ни выступил кандидатом, наиболее ненавидимый деятель и самый безупречный из граждан своей эпохи. Такими людьми стоял Рим, еще не помышляющий о всемирном могу- ществе, но уже непобедимый военными силами всего мира. Не ими он рос, не ими он жил, но ими держался, как костями жи- вой организм. От таких прибрежных скал и разливалось когда- то всемирное римское море.

    II.

    Разнообразную авторскую деятельность разбираемо- го писателя трудно описать в немногих словах; но самая по- становка предмета нашей статьи, суживая задачу к обозре- нию только литературной его деятельности, а стало быть, и к оценке только литературной его деятельности, а стало быть, и к оценке только литературного ее значения, несколько об- легчает трудность дела. Первою литературною особенностью каждого писателя является его слог. И нельзя отрицать замеча- тельного своеобразия слога К. П. Победоносцева. Он обладает удивительным искусством писать какими-то несомненными словами, с какою-то механическою точностью выражающи- ми свое содержание. Даже в минуты одушевления в его речи слышна металлическая, звонкая точность; его слова не отста- ют от мыслей, не обгоняют их; ни намеков, ни поэтической недосказанности в них нет. Как стилист, он, можно сказать, чеканит свои мысли. И это не элегантная, нарядная чеканка изысканных и пышных французских стилистов, нередко по ближайшем рассмотрении оказывающаяся просто изделиями из дутого металла; это добросовестная, несколько тяжеловес- ная и угловатая обработка полноценных, веских мыслей. При- ведем для примера немногословную, образцовую в отношении слога, характеристику императора Александра III: «Страшно было вступление его на царство. Он воссел на престол отцов своих, орошенный слезами, поникнув главою, посреди ужа- са народного, посреди шипящей злобы и крамолы. Но тихий свет, горевший в душе его, со смиреньем, с покорностью воле Промысла и долгу, рассеял скопившиеся туманы, и он воспря- нул оживить надежды народа. Когда являлся он народу, редко слышалась речь его, но взоры были красноречивее речей, ибо привлекали к себе душу народную; в них сказывалась сама тихая, и глубокая, и ласковая народная душа, и в голосе его звучали сладостные и ободряющие сочувствия. Не видели его господственного величия в делах победы и военной славы, но
    видели и чувствовали, как отзывается в душе его всякое горе человеческое и всякая нужда и как болит она и отвращается от крови, вражды, лжи и насилия. Таков сам собою вырос об- раз его пред народом, пред всею Европой и пред целым све- том, привлекая к нему сердца и безмолвно проповедуя всюду благословение мира и правды»11. Или вот другой отрывок, не менее удачно выражающий немногими словами-образами це- лую, живую, яркую картину: «С раннего утра в Чистый поне- дельник уже ощущается тихое веяние Великого поста. Какая тишина в московских улицах и переулках и в свежем чистом весеннем воздухе, какою гармонией звучат серебристые пере- боры колоколов, отовсюду зовущих к заутрени!»12 Или вот, на- конец, состоящая из шести слов несравненная характеристика
    «Исповеди» блаженного Августина: «Чудная история души, лучистыми слезами писанная»13.

    Таков в общем слог К. П. Победоносцева; но не в одном этом его особенности. Манера его письма всецело заимство- вана им у наших духовных писателей и может быть признана манерой церковной стилистики по преимуществу. Эта стили- стика страдает, как известно, однообразием сравнений и упо- доблений, допуская риторическое творчество лишь в пределе немногочисленных, традиционных образов, украшений и фи- гур. Слова обыденной разговорной речи она заменяет их сино- нимами, носящими книжный характер, и таким образом жи- вость и меткость речи заменяет отвлеченной кристаллической точностью. Она допускает большие грамматические непра- вильности, изобилует латинизмами и грецизмами, не говоря уже о насильственном укладывании гибкой подвижной рус- ской речи в искусственные, угловатые церковно-славянские обороты. Но при всех этих недостатках церковная стилистика носит на себе неизгладимый отпечаток художественного бла- городства. Она вышла из школы писателей Древнего мира, этих более чем служителей, а скорее — жрецов слова, ревност- ных блюстителей его чистоты, красоты, разнообразия и силы. Она внушает своим адептам «изящную законченность выра- жений и их искусную расстановку, сдержанную смелость об-

    разов, вдохновенное искусство композиции»14. Она требует от писателя действительного творчества, о чем бы он ни писал; она не допускает готовых слов с готовыми мыслями, но тре- бует для всякой мысли создавать ее врожденное выражение. Потому она учит сообщать интерес предметам их описанием, значение мыслям их выражением. Оттого, например, до на- стоящего времени сохранили интерес, свежесть и прелесть но- визны превосходные «Письма о путешествии наследника це- саревича», с точки зрения выполнения и слога действительно напоминающие классических авторов. Самые, по-видимому, незначительные подробности и эпизоды знаменательного путешествия приобретают какую-то особенную яркость, вы- пуклость и значение от того сжатого, точного и оживленного слога, которым описаны. Усердие историка, ученого и полити- ка применено здесь образцовым стилистом к небольшому био- графическому эпизоду, и результатом этого усердия является совершенно неожиданная прелесть для читателей простых, но разнообразных, «не мудрствуя лукаво», но обдуманным лето- писным тоном описанных событий.

    Другого рода законченности слога разбираемый автор достигает в его переводах-компиляциях. Так, например, в своем переводе «О подражании Христу» Фомы Кемпийского15 он дал замечательный образец чрезвычайно оригинальной прозы, удивительно удачно совмещающей в себе латинские, церковно-славянские и современно-русские элементы. «Бла- жен, кого истина сама собою учит, не преходящими образами и звуками, но так, как сама есть. Свое мнение и свое чувство часто нас обманывает и немного видит. Что пользы высоко умствовать о скрытых и темных предметах, о чем и не спро- сят нас на суде, зачем не знали. Великое безумие, что, оста- вив полезное и нужное, все старание прилагаем к любопыт- ному и предосудительному. Очи имеем — не видим»16. В том же стиле и с таким же успехом выполнен и недавний перевод

    9-й книги из исповеди блаженного Августина17. С другой сто- роны, прекрасным и правильным современным языком, от- лично передающим наивный, обстоятельный и складный тон
    подлинника, переведены «Приключения Вратислава»18. Здесь переводчик очень счастливо схватил своеобразное славянское изящество подлинника, его бесхитростную простонародную художественность. Менее обращает на себя внимание перевод небольшой нравоучительной брошюрки Тирша, давно распро- данной и не переизданной19. На границе между переводами и компиляциями стоит уже названная статья «Победа, победив- шая мир», имевшая огромный успех и в один год выдержав- шая четыре издания. Наконец, чисто компилятивною работою представляется возбудившая много толков и препирательств, не попавших в печать и потому непозволительно преувеличен- ных, «История православной церкви»20. Во всяком случае, от- носительно этого краткого учебника можно сказать то же, что относительно всех компиляций, составители которых стоят неизмеримо выше авторов, ими компилируемых: это, в сущно- сти, заново написанная вещь, компилятивное происхождение которой сказывается только в чрезвычайной объективности и общедоступной простоте изложения. Составитель выбирает простейшие, общедоступнейшие мысли в бледном изложении простых и незаметных писателей, в самой простоте авторов которых, ему недоступной с вершин его дарований и образо- вания, он видит залог соразмерности этих мыслей пониманию простейших читателей и, так сказать, сверху дает надлежащее выражение этим робким мыслям невысокого подъема. В ре- зультате вместо бледного лепета получается точная, опреде- ленная, сомкнутая речь, и детские мысли получают выраже- ние, которое подымает их до уровня высшего знания, опыта и мудрости. Идеал общедоступности оказывается достигнутым именно тем, что сильный и глубокий ум подчиняется при- вычкам, требованиям и слабости умов обыкновенных, но зато своим изложением сообщает высшее возможное совершен- ство, широту, законченность и прозрачность узким, тесным и смутным понятиям обыденного человека. Только что ска- занное дает повод отметить третью особенность слога разби- раемого автора: его величайшую простоту и общепонятность. Простейшему человеку открыть словом путь и дать крылья
    выражением к самым отвлеченным, тонким и сложным поня- тиям — вот, по-видимому, его постоянное намерение. Мысль автора все время хочет быть близкой к окружающей жизни, не залетая в сферу немногих, а непрерывно сближаясь с об- ластью слабого большинства.

    III.

    От особенностей К. П. Победоносцева как писателя переходим к предметам его литературной деятельности. Эти предметы распределяются в довольно неравной степени между наукой и художественным творчеством. Упомянутые в предшествующей глав «Письма о путешествии наследни- ка цесаревича» были работою случайной, «Приключения Вратислава» были переведены в эпоху противотурецкого возбуждения и балканской кампании, наконец остальные переводы и компиляции также не связаны неразрывным единством с прочими произведениями автора. Они могли бы быть, могли бы не быть, — его характеристика осталась бы та же, только его дарования проявились бы менее разнообраз- но, да русская литература недосчиталась бы нескольких ин- тересных и замечательных книг. Точно то же можно сказать и о сборнике «Северные цветы»21: это хорошенький томик миниатюрного формата, заключающий небольшую хресто- матию стихотворений и отрывков из крупных произведений Пушкина в стихах. Выбор тех или других пьес интересно характеризует вкусы и симпатии составителя сборника; но больше сказать о нем нечего.

    Научные произведения разбираемого автора касаются

    догмы и истории русского права. Главнейшее из них — зна-

    менитый курс гражданского права22. Менее известны, но не
    менее почтенны в научном отношении исторические статьи
    автора23. Наконец к этому же отделу относится и небольшая
    журнальная статья о Ле-Пле,24 вышедшая также и отдельной
    брошюрой25. Эти работы составили эпоху в истории нашей юридической науки, и пространный обзор и оценка их пред-
    ставили бы из себя слишком обширный труд для настоящей статьи, к тому же труд, не отвечающий принятой нами узкой постановке ее предмета. Потому в дальнейшем будет лишь не- многими чертами обрисовать общий дух и направление этих работ, поскольку они могут дополнить предпринятую литера- турную характеристику.
    Верность старине и верность действительности, предан- ность и любовь к родной жизни всегда берут свое начало в се- мье и проявляются прежде всего и прочнее всего в строгом соблюдении и охранении семейного начала. Исторические предания не могут стать живым предметом благоговения для человека, который не вынес из родной семьи прочных, крепких и дорогих ему традиций. Родовые воспоминания заводят нас в глубь истории и делают ее для нас, чем они глубже и досто- вернее, своим, семейным делом, кровным достоянием. Семья же роднит человека и с окружающей жизнью, приучая доро- жить ее связями и условиями, примиряя с тяжелыми сторона- ми быта. Родовой протест против общества или государства невозможен; наоборот, гражданские доблести почти всегда, за самыми редкими и случайными исключениями, вырабатыва- ются в целом ряде поколений, постепенно укрепляясь. Порции, Корнелии, Клавдии, Юнии, Юлии Древнего Рима могут слу- жить тому блестящими примерами. Государство крепко толь- ко семьей — это старая истина, до того старая, что люди не любят с нею считаться и очень легко ее забывают.

    Вполне естественно поэтому, что типичный и цельный

    представитель коренных особенностей русской жизни высоко

    ставил и ценил замечательного поборника семейных и родо-

    вых начал в современной Франции — Пьера Вильома Фриде-

    рика Ле-Пле. «Всякий, кто, желая быть юристом, — говорит

    автор,— ищет проникнуть далее буквы и формы, в самый дух
    учреждений, дабы узнать правду жизни и по правде действо-
    вать, — должен читать сочинения Ле-Пле». «Человечество со
    временем поставит высоко чистый его облик и провозгласит
    его имя, как имя праведного. Один из членов французской ака-

    демии сказал в порыве своей скорби, что с этою потерей (смер-

    тью Ле-Пле) уменьшилась сила человеческого разума. Добро- детели Ле-Пле, его терпение, мужество, стойкость, доброта и благородство придали ему нравственную высоту, еще более выясняющую его заслуги, как мыслителя и неутомимого дея- теля, который, не касаясь злобы дня, забываемой назавтра, вы- двинул на первый план принципы и законы, назначенные до конца веков действовать на развитие человеческих обществ»26. Таким образом сочувствие деятельности и идеям Ле-Пле тес- но вяжется с общим характером воззрений разбираемого пи- сателя и даже является в некотором роде их объединяющим разъяснением. В семье — основа государства, в ней источник любви и верности старине, в ней школа преданности началам родной жизни и благоговения к ее строю. Воспоминания ро- дового труда на благо и пользу отечества внушают энергию и веру в этот труд, навевают спокойствие за судьбы будущего. В них же почерпается и спокойное, исторически-бесстрастное отношение к теням и язвам старины, чувство истинного исто- рика, описывающего их, как выздоровевший человек подроб- ности миновавшей болезни. Вместе с тем эти воспоминания и традиции невольно выдвигают на первый план бытовые эле- менты истории, характеры и нравы, отражающие эпоху эпи- зоды, а не широкие историко-философские обобщения. Такой взгляд превращает историю в художественную летопись род- ного быта. Народ, как сказочный богатырь, мчится навстречу своим историческим судьбам, а из оставшихся следов, из ис- копыти этого стремления, струится чистый ключ — источник новых сил и новой бодрости.

    И в ночи к ключу студеному

    Ходит зверь медведь воды испить,

    Понабраться силы богатырския.
    А у источника этого ключа, как в родных былинах, стоит часовня во имя Спасителя, собирающая к себе неутомимых бо- гомольцев. Так силы воли и силы духа дает людям история; но только семья действительно приобщает к ней отдельное лицо.
    Именно таким духом, таким отношением к прошлому проникнуты бесстрастные, твердые, без ужимок и пафоса за- дним числом встречающие добро и зло истории, исследова- ния К. П. Победоносцева. И много истинной патриотической гордости слышится в этом беспристрастном и правдивом со- зерцании своего темного прошлого. В нем — источник любви к настоящему, залог действительной, прочной верности свету родной старины, толчок к бодрому дальнейшему труду. Кто верит в свой народ, тому нет в прошлом ничего страшного, нет несмываемых, смертных грехов, и есть много поучения и радости в сравнении с ним современного настоящего в его лучших сторонах и явлениях.
    Вот по возможности сжатая характеристика содержания
    «Исторических исследований и статей». Историк права в них
    является вместе с тем историком быта и учителем устойчивой
    веры в будущее, «как посравнить, да посмотреть — век нынеш-
    ний и век минувший!». Сообразно с этим и книга распадается
    на две части: «Исторические очерки крепостного права в Рос-
    сии» и «Анекдоты из XV��� столетия». Отличным дополнени--
    ем к ней служат упомянутые «Выписки из Полного собрания законов», не малый интерес представляющие и сами по себе,

    несмотря на их значение сырого научного материала.

    Всем известно значение и характер курса гражданско-

    го права К. П. Победоносцева. Теоретическая сторона курса

    не встретила похвал и одобрений от представителей нашей

    юридической науки; но практический характер книги сделал

    ее одним из трех устоев, которыми держится наша цивили-

    стика: это — 10-й том свода законов, «История Российского

    законодательства» Неволина и «Курс» К. П. Победоносцева.

    Отдельные части его весьма неравны достоинством; но труд-

    но решить, можно ли ставить в вину автору, а не состоянию
    законодательства слабые стороны книги. Все, что можно
    было извлечь юристу-практику из умножения 10-го тома на
    все остальные 15 томов свода законов, извлечено, весь ци-
    вилистический материал нашего положительного законода-

    тельства собран и приведен в порядок в этом курсе. Почти

    безусловное отсутствие критики действующего права слива- ется здесь с безусловно исчерпывающим его изучением; зато в целом курс дает не теоретический идеал 10-го тома и не теоретический идеал будущего русского гражданского уло- жения, а полный систематический обзор наличного законо- дательства. Теоретическая сторона книги не то что слаба, а скорее не нужна в ней и включена в ее состав, по-видимому, прямо вопреки научным влечениям автора, по соображени- ям учебного свойства, как краткие юридические начатки, не имеющие почти никакой цены для практики. Блистательным и поучительнейшим доказательством этого может служить для каждого юриста хотя бы отношение автора к вопросу о теории владения27. Теоретическое внутреннее единство дей- ствующего законодательства не имеет в себе ничего самосто- ятельно ценного для К. П. Победоносцева; система для него играет роль только удобного плана изложения, условной схе- мы свода указанных разногласий. Словом, теория и система ценны в его глазах, лишь поскольку они органически вырас- тают из «леса законов», а не как творческое организационное и преобразовательное начало законодательства. Известно, что свод законов является своего рода историческим музеем указной деятельности русского правительства, а не строй- ным и цельным уложением, будучи более близок по своему характеру к геологическим наслоениям и формациям, чем к архитектурным произведениям. И вот незаменимым путево- дителем по этому музею-лабиринту является разбираемый курс. Автор его остается верным себе самому и крепче все- го держится за действительность, не отклоняясь от нее ни в область чистого умозрения и идеала, ни в область зыбких обобщений и теоретической критики. 10-й том без «Курса» К. П. Победоносцева — непроходимая дебрь; курс К. П. По- бедоносцева помимо 10-го тома — архивный межевой план. Оттого все недостатки нашего законодательства выразились научными слабостями курса, и зато наиболее темные, запу- танные и сложные его отделы получили в нем наиболее стро- гую и точную обработку.

    IV

    Остается сказать о художественном творчестве К. П. По- бедоносцева. Быть может, со стороны иных встретит возра- жения самая возможность воспользоваться этим выражением для характеристики тех произведений, о которых пойдет речь; но тем не менее, можно твердо настаивать на том, что оно — единственное подходящее. Художественными произведения- ми разбираемого писателями мы считаем примечания к «Под- ражанию Христу»28 и три книги, изданные за последние годы:
    «Праздники Господни»,29 «Вечная Память»30 и «Московский Сборник»31. О последней из названных книг мне еще недавно довелось говорить довольно подробно32, и потому я не буду повторять уже сказанного мною, тем более что очень многое из замечаний на «Московский Сборник» всецело приложимо и ко всем художественным произведениям разбираемого пи- сателя. Такова между прочим характеристика «Московского Сборника», как «антология государственной лирики». Все по- следненазванные произведения нашего автора можно считать изборниками лирической прозы, составленными действитель- но «художником церковной речи» 33. Разумеется, спорное по- ложение надо доказать; хотя это несколько и отклоняет нас от непосредственного предмета статьи, но вовсе обойти этот во- прос нельзя. Постараемся рассмотреть его с возможной крат- костью, отсылая интересующихся подробностями к тому, что было нами разъяснено в другом месте на эту тему34.

    Всякое произведение мысли и слова с точки зрения субъ-

    ективной является результатом некоторого творческого про-

    цесса, сочинением, будет ли то «Евгений Онегин» или объявле-

    ние в газетах с предложением переписки. Наша речь, все наши
    суждения, все разговоры являются непрерывным творчеством,
    то есть некоторым положительным проявлением нашего духа
    в тех или иных внешних формах. От этого широкого понятия
    должно отличать его разновидность, творчество в объектив-

    ном смысле, то есть стремление проявить в возможно более

    совершенных внешних формах возможно более совершенные замыслы. Критерий совершенства замыслов является вместе с тем и критерием видов творчества. Измеряя совершенство за- мысла красотой, мы предаемся творчеству художественному; измеряя его истиной — творчеству научному, в частности фи- лософскому. Выполнение не может дать нам такого критерия потому, что всякое выполнение уже есть художественное твор- чество. Красота же свойственна формам бытия, а истина его со- держанию. Совершенным формам бытия со времени Платона присвоено название идеала, а так как жизнь есть стремление к совершенству и совершенным формам свойственна сила при- тягательного воздействия на все живое, то в понятие идеала мы невольно влагаем некоторое тяготение к действительному осу- ществлению. На основании изложенного, под художественным творчеством следует подразумевать духовную деятельность, направленную к прекрасному выражению идеалов бытия. На- против, творчество научное есть духовная деятельность, на- правленная к адекватному выражению истины, то есть сущно- сти бытия с объективной точки зрения. Сообразно сказанному можно допустить, что исходная точка творчества художествен- ного есть стремление к достоверно известному (независимо от критерия этой достоверности, то есть положительного знания или веры) идеалу, иначе говоря — недовольство, а исходная точка творчества научного — стремление к неизвестной сущ- ности достоверных форм, иначе говоря — сомнение. В одном случае дух человеческий стремится к неизвестным формам, во втором — к неизвестной сущности. В связи с этим понятно, отчего всякое выполнение есть творчество художественное, а вместе с тем и то, отчего ораторское искусство причисляется к области художественного творчества.
    С этой точки зрения по полному праву заслуживают на-
    звания художественных произведений статьи, входящие в со-
    став перечисленных выше сборников. В них художественно не
    только выполнение, не только речь, но и замысел, концепция
    автора. Его мысль не рвется в неизвестное, как тревожная сила из тесноты знания; она упорно прилепляется к старому, давно
    известному, она проникает в вековые формы, изнутри освещая их новым, неожиданным смыслом. Старому, известному дает автор новые, прозрачные формы. В области мысли он обладает тайною рентгеновских лучей, проникающих твердые тела, от- крывающих глазу незримое хотя бы только очертаниями его теней. Конечно, его мысли касаются вопросов политики, права, истории, богословия, нравственности; их логический ход ясен, точен и тверд; ни скачков, ни резких оборотов мысли не допу- скает его легко и последовательно развивающееся изложение; и тем не менее это не научное творчество, не искусство публи- циста, а истинная, глубокая поэзия. «Некогда царь и пророк, — говорит он, — испытавший горесть и обольщение всех радо- стей земных, посреди глубокой печали, молился Богу такою молитвою: Правдою Твоею изведеши от печали душу мою. На- добно, чтобы познал человек свое сердце во всей его неправде и в своей неправде увидел бы правду Божию. Вот к чему ведет его печаль: ее нестерпимое жало понуждает человека вник- нуть в себя, распознать пути свои и смирить свое сердце пред Богом: печаль, яже по Бозе»35. В этих словах нельзя не узнать только что выясненной нами исходной точки художественного творчества — «стремления к достоверно известному (по вере) идеалу, иначе говоря — недовольства», и, стало быть, в про- изведениях проникнутого им автора — поэзии. Это, правда, не поэзия чувства, не самоуслаждение страстей в стремитель- ном, ярком и пышном выражении, не гордое величие героизма, а тихая поэзия мысли, согласующейся с самыми чистыми и кроткими движениями души, поэзия сознательного чувства и проникновенного размышления. Тихие огоньки глубоких сер- дечных движений, как церковные свечи перед величавыми ли- ками икон, озаряют в ней строгие образы суровых жизненных воззрений. Автор ищет и находит в душе своей сладость дол- га, отраду самоуничижения, негу воздержания. Его обдуман- ные, искусственно построенные, книжные речи точно вводят в храм Божий мысли даже неверующего человека, раскрывая перед ними пленительные тайны душевной жизни, протекаю- щей под теми сводами и за теми для всех открытыми вратами,
    мимо которых спешно и небрежно проходит суета его деловых забот. И зато эти же простые, прямые, крепкие речи становят- ся грозным логическим оружием против лукавых ухищрений изломанной, изолгавшейся современной мысли. Как рогатину против медведя, ставит автор свою стройную мысль против любого боевого термина, въедающегося разрушительной яз- вой в колеблющиеся умы современных людей, и укрепляет эту рогатину в любом пункте нашего тысячелетнего прошлого. Против каждой разнуздывающей фразы западных учений вы- двигает он всю нашу историю и всю свою логику, сам остава- ясь в стороне, бесстрастный и неколебимый.

    В частности, мало можно прибавить о каждом из назван- ных сочинений в отдельности. Нельзя только не заметить, что наиболее слабое из них в целом, не взирая на несравненные частности, — сборник «Вечная Память». Характеристика лю- дей — задача, совершенно не соответствующая особенностям литературных дарований автора. Он не умеет чувствовать и схватывать индивидуальностей людских, тех частностей и особенностей, которые создают человека. В отдельных людях он чувствует и понимает, точно какую-нибудь математиче- скую величину, их гражданскую силу, их политическое зна- чение. Он прекрасно взвешивает исторический смысл челове- ка, отвечает на вопрос: что он сделал; но чем он был — этого передать он не может. Оттого крайне бледны, как-то манерны и витиеваты некрологи великих княгинь Елены Павловны и Екатерины Михайловны, Н. П. Шульц и баронессы Э. Ф. Раден. Несколько ярче, живее некрологи Н. В. Качалова и Н. И. Иль- минского; а действительно хороши и вполне достойны своего автора заметка об Аксаковых и две статьи на смерть императо- ра Александра ���. Везде, конечно, даже в самых бледных очер-- ках, можно узнать автора; но тем более становится ясно, что он взялся не за свое дело.

    Напротив, высоко стоят и ярко выделяются в нашей ли-

    тературе «Московский Сборник», «Праздники Господни» и

    примечания к «Подражанию Христу». Мною было уже указа-

    но в другом месте, что в них ожило своеобразное творчество

    московского периода нашей литературы, вновь зазеленела, как жезл Ааронов, по-видимому, совершенно омертвелая ветвь родной старины. Пространная характеристика каждого из этих сочинений завела бы слишком далеко, и потому придется ограничиться самым существенным. «Московский Сборник» в области мысли то же, что известное «Собрание насекомых» Пушкина. Все те летучие фразы, все хлесткие суждения, все склеенные из фраз характеры, подвижные и поворотливые, как перекати-поле, вся мошкара и шушера вертлявых последова- телей поденных мод и воззрений, которая облепляет, жалит и окружает жужжащим роем труженика, ведущего свой неспеш- ный плуг по вековой ниве, уловлена в нем быстрой и широкой мыслью, расправлена неумолимой логикой и засушена в нази- дание потомству. Вот что тебя встретит, что к тебе привяжется, что будет язвить и жалить тебя, сновать, жужжать, развлекать и беспокоить тебя, говорит автор своему единомышленнику. И не думай, что эти крылатые, блестящие, звонкие фразы без- вредны и бессильны:
    Куда ни взглянешь, Их повсюду тучи; Солнце затмевают, Смелы и могучи!36

    С ними необходимо считаться. Их уколы отвлекают руки от работы, их жужжанье и стрекотанье рассеивает мысль по мелочам, их множество делается просто страшным порою; сво- ими преследованиями в неразработанных дебрях они насмерть заедают людей, загоняя их в непролазные трущобы. В их суете безумеют непривычные люди и безрассудно мечутся, ничего не видя, не слыша и не понимая. А между тем смотри, как ни- чтожно и безвредно это «жизнь отравляющее» племя, как тает их мнимая сила в едком дыму логики. И те страшные тучи, перед которыми ты сам себе казался таким беспомощным, так бесповоротно обреченным бежать пред их множеством, куда бы ни погнал тебя его стихийный произвол, — эти тучи состо-

    ят из таких ничтожных, мелких и бессильных заблуждений! Игрушками и блестками любуются умы толпы, перед комари- ными уколами они трепещут. Дыма родного очага достаточно для борьбы с этим летучим племенем, а труд, расчищающий дебри, осушающий болота и взращающий хлеб и каменные го- рода на прежних бесплодных тундрах, и вовсе изгоняет их из своей области. А между тем какою ложью, каким страхом пред множеством, какими презренными бегствами и постыдными отречениями наполняют они нашу жизнь! Сколько людей, в угоду летучим поденным фразам, изменяло лучшим заветам и преданиям старины, отрекалось от истины, сдавалось перед ложью! Трудно людям толпы считаться с толпою. Им не на что опереться, нечем оборониться; у них ни щита, ни оружия; а один в поле не воин. И вот этим людям, бессильным перед площадным отрицанием, бегущим с толпою и безмолвно те- ряющимся в ее ропоте, дает «Московский Сборник» и опору, и защиту, и оружие. «Московский Сборник» открывает самой простой и скромной толпе народной арсеналы высшего просве- щения на борьбу с Западом. Он взывает к народному уму, дает ему оружие и указывает врага. Эта книга — революционный манифест в области культуры; это уже не одинокая критика Страхова, шедшего в храмы западничающей толпы для низ- вержения ее идолов; она предлагает не судить, а обороняться и гнать обратно мутные волны господствующих у нас западных учений. Русский ум вооружается в ней по всей западной грани- це. Вполне естественно, что вооруженные умы не скликаются в ней в организованные полки, к знаменам и властям. Напро- тив: эта книга дает каждому оружие и шлет его домой. У каж- дой сельской церкви могут собираться партизанские отряды.

    Всего определеннее выражены идеалы и симпатии ав-

    тора в двух последних, еще не разобранных нами сочинени-

    ях — «Праздники Господни» и примечания к «Подражанию

    Христу». «Книга эта, — говорит автор о творении Фомы Кем-

    пийского, — исполнена священной поэзии, каждая страница в

    ней дышит, если можно так выразиться, лирическим восторгом

    верующей души; всюду в ней слышится торжественная песнь

    о Боге, о вечности и о судьбе человека»37.Эти слова можно при- менить и к характеристике примечаний самого переводчика, и к его «Праздникам Господним». Это — лирические рассужде- ния, проникнутые глубокой религиозной поэзией. «Всякую душу, — говорит автор, — как бы ни была она погружена — и в молву людскую, и в безмолвие одиночества, — праздник призывает петь песнь Вседержителю Богу»38. Такими празд- никами мысли, одушевленными излияниями многолетних размышлений и впечатлений, и являются отдельные главы названных сочинений. Твердые, глубокие мысли торжествен- но облачаются в них в величавые одеяния слов и, озаряемые согласными чувствами народными, приобретают какую-то неожиданную, необычайную силу и красоту. Глубокий ху- дожник открывает ими читателю — по крайней мере многим читателям — целую область возвышенных, чистых, светлых и прекрасных впечатлений, каждому когда-то привычных и знакомых, но давно погасших и забывшихся. Мирской, свет- ской мысли открывается в них смысл и прелесть церковной жизни. «Воды наши питаются из тысячи мелких источников: едва приметными жилками сочатся начальные ключи сквозь мягкую почву, и каждый день новые жилки просачиваются: счастлив, кто с ранних пор привык заботливо осматривать ключи свои и укреплять рыхлую свою почву! Стоит на время забыть об них — и соберутся повсюду сонные воды, и ключи под ними закроются»39. Однако же, «кому случалось испытать на себе дивную силу воспоминаний, тот знает по опыту, как часто вдруг, неожиданно, среди равнодушия и усталости, сре- ди шума суеты, одно невзначай услышанное слово, один напев или звук будил уснувшую душу и мгновенно отворял ей двери в обширный мир прожитого минувшего. Мгновенно воскре- сала в душе живая картина из минувшей жизни со всею ее об- становкою, возникали из глубины прошедшего милые образы, давно оставшиеся позади нас, и душе слышалось так явствен- но, так понятно и усладительно целая гармония того момента, которого коснулось воспоминание. Никакими словами невоз- можно выразить впечатление, производимое в душе таким вос-
    поминанием: какая-то торжественная поэма слагается в ней из остатков минувшего, за минуту перед тем бывших отрывоч- ными представлениями. Тут все они оживляются и сходятся в стройное целое. Все, что было слишком резко и угловато в действительности, пропадает, уступая место мягким тонам и краскам. Такие минуты принадлежат к лучшим минутам в жизни40. Истинно блаженны люди, ведущие воскликновение в праздниках церковных»41. Призванием к таким минутам и яв- ляются разбираемые произведения, достойно увенчивающие литературную деятельность К. П. Победоносцева, в которой, говоря словами поэта, действительно ожила
    Святая Русь — и величава, И православна, как была.

    николай николаевич страхов1. критико‑биографический очерк

    I

    Николай Николаевич Страхов родился 16 октября

    1828 года в Белгороде, старинном городе Курской губернии, на

    границе Великороссии и Малороссии. Отец его, Николай Пе-

    трович, великоросс, был протоиереем и преподавателем сло-

    весности в Белгородской семинарии. Он окончил курс в Ки-

    евской духовной академии, получил ученую степень магистра

    богословия и имел, кроме профессуры, приход. Женат он был

    на малороссиянке, Марье Ивановне Савченко, из дворянской

    фамилии. В прошлом столетии в Малороссии нередки бывали

    случаи, что дворяне поступали в духовное звание: так точно и

    дед Страхова со стороны матери, подобно отцу, был протоие-

    реем в Белгороде. Когда Страхову было всего лишь семь лет,

    отец его скончался, и он только год посещал местное духовное

    училище; затем, вероятно в 1837 году, мать увезла его и стар-

    шего на год брата Петра в Каменец-Подольск к своему брату,

    бывшему там ректором семинарии. В 1839 году дядя Страхова был переведен на такое же место в Кострому и взял с собою своих родственников. Поступив в 1840 году в Костромскую семинарию в «реторику»2 и перейдя затем в «философию»3 (с двухлетним курсом каждая), Страхов решил переехать в Пе- тербург и поступить в университет.
    О семинарии, в которой он провел свои школьные годы, Страхов нередко вспоминал с большой любовью и благодарно- стью, особенно подробно в его неоконченных и еще не напеча- танных «Воспоминаниях о ходе философской литературы» — статье автобиографического характера, наряду с прочими

    «биографическими сведениями» переданной покойным пишу- щему эти строки для составления настоящего очерка, давно уже задуманного и подготовлявшегося. Семинария помещалась в Костромском Богоявленском монастыре. «Это был беднейший и почти опустевший монастырь: в нем было, кажется, не более восьми монахов; но это был старинный монастырь, основанный еще в XV веке. Стены его были облуплены, крыши по местам оборваны; но это были высокие крепостные стены, на которые можно было всходить, с башнями по углам, с зубцами и бойни- цами по всему верхнему краю. Везде были признаки старины: тесная соборная церковь с темными образами, длинные пушки, лежавшие кучей под нижним открытым сводом, колокола со старинными надписями. И прямое продолжение этой старины составляла наша жизнь: и эти монахи со своими молитвами, и эти пять или шесть сотен подростков, сходившихся сюда для своих умственных занятий. Пусть все это было бедно, лениво, слабо; но все вместе имело совершенно определенный смысл и характер, на всем лежала печать своеобразной жизни. Самую скудную жизнь, если она, как подобает жизни, имеет внутрен- нюю цельность и своеобразие, нужно предпочесть самому богатому накоплению жизненных элементов, если они орга- нически не связаны и не подчинены одному общему началу». А бедность и скудость этой семинарской жизни были во всяком случае необычайны. «Даже учебные книги были редки. Обще- го употребления печатных учебников не существовало: такие

    учебники были бы даже и не по средствам большей части уча- щихся, детей бедного сельского духовенства, которые часто приходили в классы летом в крашенинных халатах, а зимою в нагольных тулупах и лаптях». Преподавание в костромской семинарии велось, как и во всех других, «в долбяшку», «с энтих до энтих». Занятия учеников, при всей скуке и мертвенности буквального затверживания, были, по существу дела, а главное, по размерам уроков, совершенно пустяшные, свободного вре- мени у мало-мальски способных было неизмеримо больше, чем занятого, а бедность и скука семинарской жизни налагали свой безотрадно грубый и низменный характер на способы убива- ния этого времени. «Мне странно вспомнить однако, — пишет Страхов, — что, несмотря на наше бездействие, несмотря на повальную лень, которой предавались и ученики, и учащие, какой-то живой умственный дух не покидал нашей семинарии и сообщился мне. Уважение к уму и науке было величайшее; самолюбия на этом поприще разгорались и соперничали бес- престанно; мы принимались умствовать и спорить при всяком удобном поводе; писались иногда стихи, рассуждения, переда- вались рассказы об удивительных подвигах ума, совершавших- ся архиереями, в академиях и т. д. Словом, у нас господствовала очень живая любовь к учености и глубокомыслию, но, увы, лю- бовь почти совершенно платоническая, только издали восхи- щающаяся своим предметом».

    «Наши умы и души имели, впрочем, свое определен-

    ное содержание, именно — были проникнуты религиозными

    представлениями. Неверующих и вольнодумцев у нас вовсе

    не было, и мы были твердо убеждены, что отрицание рели-

    гии есть крайняя уродливость, чрезвычайно редко встреча-

    ющаяся в роде человеческом. Мы вполне испытали на себе

    влияние религии, мы были воспитаны под ее верховным ру-

    ководством». — «Религиозные представления, — говорит он

    несколько далее, — ставят нас в такие отношения ко всему

    остальному бытию, перед которыми мелки и ничтожны всякие

    другие отношения. Жизнь обращается в глубокую драму, в по-

    прище роковой борьбы. Вместо бесцельного существования,

    проводимого среди будничных нужд и будничных радостей, человеку предлагается подвиг и указывается впереди или же- стокая погибель, или бесценная награда. И все то, что было, что есть и что будет, получает вид несравненного величия и яркости. Даются представления о существах бесконечно вы- соких и прекрасных, в которых самые возвышенные идеалы составляют действительность. Определяется весь ход и смысл бытия; известно начало всего мироздания и начало челове- ческой истории, известен и конец ее, и то устье, которым она некогда впадет в светлый океан вечности. Поистине, религия, если взять ее со стороны чувства и понятий, составляет дей- ствительное доказательство благородства души человеческой, и если бы мы вообразили себе человечество без религии, то нам пришлось бы его понизить до степени животных».

    Вторым основным элементом умственного содержания семинарской жизни был патриотизм. «В нашем глухом мона- стыре мы росли, можно сказать, как дети России. Не было со- мнения, не было самой возможности сомнения в том, что она нас породила и питает, что мы готовимся ей служить и долж- ны оказывать ей всякий страх и всякую любовь». В своих вос- поминаниях о Достоевском4 Страхов еще точнее высказался по этому поводу. «С детства я был воспитан в чувствах безгранич- ного патриотизма, — пишет он, — я рос вдали от столиц, и Рос- сия всегда являлась мне страною, исполненною великих сил, окруженною несравненною славою, первою страною в мире, так что я в точном смысле слова благодарил Бога за то, что ро- дился русским. Поэтому я долго потом не мог даже вполне по- нимать явлений и мыслей, противоречивших этим чувствам; когда же я наконец стал убеждаться в презрении к нам Европы, в том, что она видит в нас народ полуварварский и что нам не только трудно, а просто невозможно заставить ее думать ина- че, то это открытие было мне невыразимо больно, и боль эта отзывается до сегодня». — «Настоящий, глубокий источник патриотизма, — заканчивает Страхов свои воспоминания о се- минарии, — есть преданность, уважение, любовь — нормаль- ные чувства человека, растущего в естественном единении со

    своим народом. Хорошо или дурно, много или мало, но именно эти чувства воспитывала в нас наша бедная семинария».
    Таковы были обстоятельства и условия, при которых бу- дущий писатель получил свое первоначальное образование и воспитание. Их влияние было чрезвычайно глубоко и раз- нообразно. Прежде всего, монастырская жизнь и семинарское развитие выработали в Страхове его личный характер или то, что называют обыкновенно характером: приемы обращения с людьми и предметами, отношения к мнениям и системам, к ис- кусству и науке. И в личном обхождении покойного, и в строе его жизни, и во всей его биографии было много аскетического, много знакомого каждому, кто хоть поверхностно наблюдал характер и особенности православного монашества. Всегда не- изменно деликатный и благодушный, мягкий и вежливый, но уклончивый, так же скупой на выражение своих симпатий, как и антипатий, старающийся все свои настроения и впечатления скрасить шуткой и смехом, по возможности не высказываю- щий своего мнения и с величайшим вниманием выслушиваю- щий во всех подробностях всякую чужую мысль, никогда не направляющий разговора в ту или другую сторону, но всегда идущий за своим собеседником, охотно подтрунивающий, но никогда не допускающий себе обмолвиться ни одним резким, грубым или неуместно игривым словом — таким вспомина- ют его с невольной любовью все, кто лично знал Страхова. Он обо всем решительно беседовал таким тоном, как монах го- ворит с мирянином о светских делах и вопросах, тщательно избегая даже малейших намеков обнаружить хоть что-нибудь из внутреннего быта и обихода своего монастыря. О себе са- мом Страхов почти никогда не говорил, даже местоимение

    «я» проскальзывало у него в разговоре, как и в сочинениях,

    только в виде исключения. Комфорт, удовольствия и удобства

    жизни для него, можно сказать, не существовали; он заменял

    их только редкой чистотой, аккуратностью и порядком. В его

    дом вы входили, как в келлию какого-нибудь монастырского

    библиотекаря: портреты хозяина, подаренные ему на память

    художниками, портреты и бюсты двух, трех писателей, две-

    три картинки, дорогие, как воспоминания детства, и полки с книгами: вот вся его обстановка. Несколько стульев предна- значалось для гостей; остальная мебель допускалась лишь как прибор для помещения книг. Книги «значили очень много в его жизни», как он выразился в своих воспоминаниях. Приоб- ретение книг было единственным «светским удовольствием», спортом, охотой этого мирского монаха. Составленная им би- блиотека поражала всякого обозревателя систематичностью, обдуманностью подбора, разнообразием, богатством и полно- тою содержания. В мышлении, разговорах, в своих произведе- ниях он опять-таки отличался той чисто монашеской, почти наивной сериозностью, с которой взвешивал каждую выска- занную ему мысль, каждое прочитанное им мнение, тем глу- боким и непосредственным восторгом, тем простодушным и искренним любопытством, с которыми готов был восхищать- ся каждым оригинальным взглядом или суждением, каждым мало-мальским даровитым произведением науки или искус- ства, наконец, каждым проблеском таланта вообще, в чем бы тот ни проявлялся. Даже манеры, обороты речи, самая наруж- ность его напоминали типичного великорусского монаха.

    В равной мере с личным характером воспитание и об- разование Страхова в том, что в писателе соответствует ха- рактеру в человеке, а именно в его стиле. Неопределенно уклончивая мягкость этого стиля при совершенной точности, ясности и чистоте языка сообщает произведениям Страхова удивительную внешнюю оригинальность. Полная простота и общедоступность изложения неотъемлемо свойственны этим самым простым книгам о самых мудреных и темных вопро- сах. Он вежлив и деликатен с мыслями и мнениями, как с людьми, не обнаруживая притом ни тоном, ни отношением к ним своего согласия или несогласия. Насмешки, желчи в них нет и помина, хоть читатель очень часто встречается с тонкой, осторожной, но тем более меткой и едкой иронией. Эта ирония смешит читателя не насчет чужих промахов или недостатков, а именно тем, что с безжалостным беспристрастием раскры- вает смехотворную сущность этих недостатков и промахов.

    В своеобразной рассудительности его шуток особенно ярко проявляется основная манера Страхова: он всегда писал про- стодушно, хотя рассуждал хитроумно. Он писал как будто не теми словами, какими думал. Осторожность и отвлеченность, прозрачность выражений, слишком художественные, чтобы напоминать мертвенный канцелярский стиль, и в то же время слишком светские, чтобы вполне приближаться к манере пись- ма современных церковных писателей, так изысканны и в то же время просты у Страхова, до такой степени предоставляют читателя мыслям автора, ничего ему не подсказывая слогом, что многие склонны смешивать их с неискренностью. «Нет на свете писателя, который бы так старался и так умел скрыть от читателя свою мысль, как Страхов», — воскликнул как-то один тонкий и глубокий знаток русской словесности; но эта за- бавная шутка едва ли нуждается в опровержении. Нам просто непривычен монашеский тон Страхова в применении к свет- ским вопросам и предметам, и потому даже до сих пор лишь немногие понимают, что церковная стилистика дала русской литературе в лице Страхова одного из самых замечательных наших прозаиков. То, в чем иные склонны видеть хитрость или лукавство, было, в сущности, величайшей добросовестностью, учтивостью мысли этого аскета стилистики.

    Далее, в самой литературной технике Страхова нельзя

    не признать глубокого влияния школы духовного красноре-

    чия. Оно ярче всего сказывается в удивительной чистоте его

    языка, в умении избегать, с одной стороны, иностранных, с

    другой — вообще безвкусных, манерных и неточных слов, во-

    обще выражений, не соответствующих свойствам и характеру

    обсуждаемых им предметов, без всякого ущерба для ясности

    и выразительности даже мельчайших и тончайших оттенков

    его мысли. Кроме того, лексикон Страхова — чрезвычайно

    богатый — изобилует замечательно удачными заимствова-

    ниями из языка современных церковных писателей. Особенно

    поучительны достоинства этих приемов в его переводах —

    лучших переводах научных сочинений на русский язык, какие

    существуют. Крайне характерно также стремление Страхова

    к общедоступности изложения, положительно несравненной у него, особенно при сопоставлении его работ — где возмож- но — с произведениями других писателей по философским или научным вопросам. Но, быть может, всего благотворнее и сильнее выразилось влияние школы духовного красноречия в обработанности, законченности, художественности сочине- ний Страхова, более чем непривычных для русского читателя в небеллетристической прозе. Во всех своих произведениях он художник самый добросовестный и тщательный, и многие его страницы, посвященные химии, физиологии, психологии, га- зетным рецензиям даже, — просто бесподобны в эстетическом отношении совершенно даже независимо от их высокого науч- ного достоинства. Он обдумывал и обрабатывал все свои даже мельчайшие заметки с тою же старательностью, как иной поэт свои лирические стихотворения. Он предпочитал вовсе не пи- сать, чем писать кое-как, наскоро, и потому свои статьи смело мог переиздавать без всяких изменений в отдельных книжках и сборниках. Ни их содержание, ни их форма не лишали их общего, долговечного значения; они все, по выражению Досто- евского, были «писаны для полного собрания сочинений».

    В-четвертых, наконец, происхождение и первоначальное образование и воспитание Страхова обусловили весь дальней- ший ход его развития, всю его дальнейшую деятельность. В этом отношении нельзя не отметить некоторой биографической параллели между Страховым и Ренаном, о котором покойный оставил такие превосходные статьи, полные самой глубокой любви к этому замечательному писателю и составляющие са- мую безжалостную критику на главные основы его воззрений. К Страхову вполне можно применить многое из того, что сам он говорит о Ренане, получившем после революции 1830 года такое же клерикальное воспитание и обучение, какое давалось и за двести лет до того в самых строгих религиозных обще- ствах, и впоследствии как будто вдруг перескочившем через два столетия в свою современность5. Как и Ренан, и даже в еще большей степени, чем он, Страхов не был современником своего века. В его лице как будто ожил для нашего легковер-

    ного, поверхностного и утонченного столетия какой-нибудь ученый мних X�V—XV веков, простодушный, положитель-- ный и сериозный. Его добросовестное, пытливое отношение к жизни и науке является теперь чуть ли не наивностью; но эта наивность и есть та самобытность, которая восхищает нас в характерах и умах древности и которой мы сами так неуло- вимо лишились. Такие умы, как он, — их можно пересчитать по пальцам — те немногие праведники, которые спасут наш X�X век от полного осуждения историей. Великая француз-- ская революция и все порожденные ею дезорганизующие (так называемые «освободительные») перевороты и преобразова- ния разнуздали стихийные инстинкты народов Запада. Герои- ческое прошлое, героическая история, героическая политика, героическая наука, героическое искусство стали достоянием толпы, превратились в площадную историю, площадную по- литику, площадную науку. Площадное искусство. Гениев за- менила толпа. Охлократия духа стала господствующим стро- ем, течением века. Лавина площадного демократизма впервые хлынула на Европу в 1789 году6 и своими громовыми перека- тами, непрерывно длившимися в течение целого столетия, по- шатнула и расстроила ее лучшие умы. Одних она раздробля- ла и размалывала на мелочи газетной публицистики; другие, не выдержав напора модных учений и систем, сорвались, как оторванные лавиною скалы, и стали страшным орудием раз- рушения в общей массе обломков великого духовного обвала; иные, как, например, на наших глазах гр. Л. Н. Толстой, долго соблюдавшие свою духовную независимость и самобытность, в старческом ослаблении бессильно поддались потоку века и постыдно падают в ничтожную современность; мало было та- ких, которые, как Страхов, не только не уступили всеобщему направлению, но, как незыблемые скалы, разрезающие остры- ми вершинами грохочущую лавину, не могли даже признать сериозности ее стремления, которые только смеялись и удив- лялись чудовищному разрушению и всеобщему отрицанию, скептицизму, неустойчивости и самоуверенной подвижности девятнадцатого века. И бесспорно, что в костромской семина-
    рии, этом «бедном, ленивом, слабом» училище, Страхов полу- чил начатки того своеобразного закала духа, того отношения к миру, людям, науке и ее учениям, которые составляют его лучшую славу и величайшую заслугу.

    II.

    Тот «живой умственный дух» костромской семинарии, о котором Страхов говорит в своих воспоминаниях, бесспор- но, действовал в его лице на предрасположенную и богато одаренную натуру; обстановка же семинарская очевидно не могла ей дать той духовной пищи, которой требовала природ- ная пытливость его ума. Под влиянием этих обстоятельств Страхов решил обратиться к источнику обширных и общих знаний — к университету. То свободное от учебных занятий время, которого так много оставалось в семинарии, будущий писатель посвятил на осуществление своей мысли и сам, без всякой посторонней помощи, успел подготовиться к экзамену. Осенью 1844 года он был вызван дядею в Петербург и с ян- варя 1845 года зачислен вольнослушателем по камеральному (соответствовал теперешнему юридическому) факультету, а в августе того же года держал вступительный экзамен и посту- пил студентом на математическое отделение. «Мне хотелось собственно изучать естественные науки, — пишет Страхов в

    «биографических сведениях», — но я поступил на математику,

    как на ближайший к ним предмет, чтобы иметь возможность

    получать стипендию, и получал ее — по 6 рублей в месяц».

    Но так дело продолжалось только год. Страхов рассорился со

    своим дядей, а тот нажаловался на него попечителю, и в ре-

    зультате Страхов лишился и стипендии, и приюта. Без всякой

    помощи пробился он кое-как полтора года, запустил свои за-

    нятия и решился, наконец, перейти в главный педагогический

    институт на казенный счет.

    Недолговременное и грустное пребывание в университе-

    те имело, однако же, огромное значение для юноши, начавшего

    свою умственную жизнь в глухой провинции. «В знаменитом

    университетском коридоре мне доводилось слышать то рас- суждения о том, что вера в Бога есть непростительная ум- ственная слабость, то похвалы системе Фурье и уверения в ее непременном осуществлении. А мелкая критика религиозных понятий и существующего порядка была ежедневным явлени- ем. Профессора редко позволяли себе вольнодумные намеки и делали их чрезвычайно сдержанно; но товарищи сейчас же объясняли мне смысл намеков. Один из университетских моих приятелей был очень хорошим моим руководителем в этой об- ласти. Он объяснял мне направления журналов, растолковал, какой смысл придается стихотворению «Вперед, без страха и сомненья», рассказывал суждения и речи более зрелых людей, от которых сам научился своему вольнодумству. Таким об- разом, уже тогда я вполне познакомился с этою сокровенною мудростью, и, когда, спустя десять или более лет, она стала все ясней и громче высказываться в литературе, она уже ничуть не была для меня новостью. Говорю, конечно, о самом принци- пе этого направления, о немногосложной формуле отрицания. Символ веры отрицателей, как известно, очень прост и иногда состоит лишь из двух кратких членов: Бога нет, а царя не надо. Отрицание и сомнение, в сферу которых я попал, сами по себе не могли иметь большой силы. Но я тотчас увидел, что за ними стоит положительный и очень твердый авторитет, на который они опираются, именно — авторитет естественных наук. Ссыл- ки на эти науки делались беспрерывно; материализм и всяче- ский нигилизм выдавались за прямые выводы естествознания. И вообще твердо исповедывалось убеждение, что только на- туралисты находятся на верном пути познания и могут пра- вильно судить о самых важных вопросах. Итак, если я хотел

    «стать с веком наравне» и иметь самостоятельное суждение в

    разногласиях, которые меня занимали, мне нужно было позна-

    комиться с естественными науками. Так я и решил сделать, ни

    за что не отступать от своего решения и понемногу привел его

    в исполнение. Хотя математический факультет — ближайший

    к естественному, мне очень жаль было такого отклонения от

    прямой линии. Но дело потом поправилось».

    Таковы первые два существенно важные жизненные ре- шения будущего писателя: поступление в университет и выбор факультета. Нельзя не признать в них обоих характернейших особенностей умственного склада Страхова: в делающем пер- вые шаги юноше мы вполне узнаем того умудренного опытом и горем старца, которого так недавно опустили в могилу. Анализ и изучение умственных авторитетов, воинствующие утверж- дения которых нарушают стройность установившегося в душе мировоззрения, эта «борьба с Западом» в защиту «мира, как целого», уже сказываются в независимых решениях юноши. В намерении посвятить себя изучению именно того, что грозит душевному миру и дорогим идеалам, слышится готовность ума к высшему беспристрастию, готовность отказаться от идеалов, но только если они вполне и несомненно опровергнуты, и при- том только заменив их новыми, неопровержимыми идеалами, до тех же пор неотступно держаться за те, которые любовно усвоены душою. В отношении к последним он сразу ставит себя и затем в течение всей своей деятельности остается как бы в положении юриста, защищающего владение независимо от вопроса о собственности. Наконец, в его решениях мы пря- мо узнаем его отношение к науке, которое характеризует всю его сорокалетнюю литературную деятельность. Выйти из се- минарии и поступить в университет его побуждает не разлад с окружающим миром, не недовольство средою, но чистая жажда знания, притом жажда совершенно неопределенная: он не сразу находит свои научные интересы, колеблется в выборе факульте- та. Тот естественный патриотизм, которым он был проникнут с детства, внушает ему вначале намерение изучать политические науки, и он поступает на камеральный (юридический) факуль- тет; но вскоре уязвленное религиозное чувство влечет его в стан враждебных авторитетов и не как обезоруженного пленника, но как пытливого и беспристрастного разведчика. Таким образом, наука является не основным элементом его миросозерцания, а только школой и поприщем умозрения; наука — мастерская, но не храм его духа. «Наука есть дело великое, — писал он7, — хотя и не наилучшее и не наивысшее из человеческих дел».
    И вот, исходя еще в юности из этой точки зрения, Страхов сво- им выбором факультета как бы практически разрешил один из важнейших вопросов всякого умозрения — вопрос об иерархии задач духа. Так как разрешение этого вопроса всецело обуслов- ливается самой основной сущностью мировоззрения каждого мыслителя, то здесь необходимо, по естественной связи дела, выяснить, по крайней мере, в главных чертах, эту основную сущность мировоззрения Страхова.
    Основной, положительной критерий, который подымал этот тонкий и глубокий ум выше философии и науки, сво- дился к стройному и гармоничному нравственному идеалу, который сам Страхов характеризовал понятием святости. По- знание не являлось для него мерилом бытия, а лишь одним из его соподчиненных элементов, одним из поприщ применения иного, высшего мерила. Задача земного существования — внутреннее совершенство, внутренняя цельность духа, дости- гаемая не отдельными моментами, а, так сказать, всем планом деятельности и жизни. Мало для этого справедливости, мало милосердия: предельная вершина бытия может быть достиг- нута человеком только в святости. «Святость именно в том и состоит, — пишет Страхов, — что человек становится выше своих желаний, своей природы и выше смерти и всякого стра- дания. Это полная чистота души и полная преданность воле Божией. Когда у человека нет своих желаний, нет заботы и страха, он смотрит на все, как бесплотный дух, он стоит на точке зрения вечности; тогда он как будто «вновь родится», и в душе его открываются источники лучшей жизни, вполне чистых чувств и сил. Болезнь, страдания и смерть составляют для такого человека только повод и побуждение подняться в область святости, отрешиться от себя и от мира. Ищущие свя- тости часто с радостью встречают эти поводы и даже ищут вся- ких лишений, чтобы воспитывать в себе дух чистоты»8. Этот
    «дух чистоты» — вот высшее совершенство бытия в глазах Страхова. Стремление к такому же идеалу находил он, между прочим, в основе всей художественной деятельности графа Л. Н. Толстого и в этом стремлении видел ее главное достоин-
    ство, ее главную силу. «Всем теперь очевидно, — писал он9, — что, от самого начала, сочувствия Толстого устремлялись к простому и доброму, что эта освобожденная душа, умеющая видеть жизнь не в отвлеченных формах и не с частных точек зрения, а во всей ее полноте и цельности, упорно доискивает- ся истинной жизни среди всякого рода фальшивых явлений и что она находит ее только в том, что представляет самую чистую нравственную красоту, что бывает просто и смиренно до самоуничтожения и в то же время твердо и спокойно до сте- пени величайшего великодушия. Пусть это называют панте- измом, или фатализмом, или буддизмом, но, во всяком случае, пусть признают, что это путь, идущий к Богу». Несколькими строками далее он разъясняет еще более широкое значение этого идеала: «Это та самая форма нравственных понятий, ко- торую внушило нашему народу христианство, или, если угод- но, та, в которую наш народ воплотил религиозные понятия. Оттого по своему качеству он (гр. Л. Н. Толстой) писатель не- сравненный и единственный, стоящий на высоте, которую те- перь нам даже трудно и определить». Эти отзывы, однако же, в той же мере приложимы и к произведениям Страхова, и даже, быть может, в гораздо большей, чем к сочинениям Толстого, если только не упускать из вида глубокой разницы поприщ, на которых они трудились. В особенности необходимо подчер- кнуть народность такого взгляда на жизнь и, следовательно, возможность противопоставить его, как положительное воз- зрение, воззрениям если не всех, то подавляющего большин- ства мыслителей Запада, стремящихся во главу угла положить не нравственный идеал, а умозрения.

    Итак, внутренняя уравновешенность духа, а не дознание

    научной или философской истины составляет венец разумно-

    го бытия; вместе с тем, не философия или наука служат этой
    уравновешенности источником или опорой: они лишь верши-
    ны земли, те горные скалы, на которые волен опускаться сво-
    бодно парящий дух; его равновесие, его жизнь должны быть
    в нем самом. Знание и наука составляют лишь его свободную отраду, а не мучительный труд в болезненном познавании до-
    бра и зла. Мир и его твари были показаны и названы радостно- му духу Адама до его грехопадения, которое началось с того мгновения, как он решил обосновать на личном умозрении идеалы добра и признаки зла. Ясное дело, что такое опускаю- щееся в мир, а не ищущее в нем опоры мировоззрение должно быть названо по преимуществу религиозным: не в этом ли и разгадка тому, что Страхов один в нашем столетии сумел до- статочно глубоко заглянуть в сущность философии Шопен- гауэра10, чтобы уловить в ней скрытое веяние религиозного духа? Заметим, однако же, что религиозность мировоззрения отнюдь еще не предполагает своей непременной основой какого-нибудь положительного религиозного учения: доказа- тельством может служить та же самая религиозная, но атеи- стичная система Шопенгауэра. Потому в равной степени для нас не настоит ни малейшей необходимости приводить стра- ховский идеал святости в зависимость с открытым вопросом, тем более что его идеал вполне удовлетворительно мирится с всяким вообще вероучением. С другой стороны, однако же, если мы и оставим этот вопрос открытым, то перед нами воз- никает другой, не менее существенный — об отношении к этому идеалу самого писателя и причинах обязательности этого идеала. Это отношение, раз Страхов не опирается (по крайней мере, как писатель) в служении своему идеалу на авторитет верховного бытия и нравственного в отношении к нему долга, должно быть признано не столько религиозным, сколько эстетическим. Святость обязательна и необходима потому, что прекрасна. Жизненную силу ее Страхов ищет не в разумности, так как не умозрение кладет основой мировоз- зрения, и не в долге, ибо не опирается на какие-либо требо- вания религии; следовательно, достаточное основание бытия (т. е. достижения) святости коренится в ее красоте, ибо только с точки зрения подчиняющей волю или интеллект красоты святость может быть признана идеалом самодовлеющим,
    W�� ��� L��b�, ��� ��� L�b��,

    W�� ��� S��ö�f�� ����� ��� S��ö�f���11.

    Прибавим, вместе с тем, что ни одна строка произведений Страхова не дает повода и права к провозглашению его атеи- стом, к чему склонны — правда, покуда лишь на словах, а не в печати — некоторые изобличенные им фарисеи.
    Следовательно, эстетичность — вот основная черта, ко- ренная сущность мировоззрения Страхова. Не трудно убе- диться, что во всех областях человеческого творчества, кото- рые привлекали к себе интерес и внимание Страхова, он всегда был и остался прежде всего и после всего эстетиком. То, что во внутреннем мире человека является уравновешенностью духа, то во внешнем мире представляется нам, как гармоническая или органическая цельность. Естественно, поэтому, что писа- тель, основное настроение которого составляет этическое рав- новесие духа, искал такой цельности в мире и в человеческом творчестве, то есть философии, науке и искусстве. Что касает- ся прежде всего мироздания, то свою идею о нем Страхов из- ложил с редкой для него категоричностью на одной из первых же страниц своей первой по времени книги12. Вот это место целиком: «Мир есть целое, то есть он связан во всех направ- лениях, в каких только может его рассматривать наш ум. Мир есть единое целое, то есть он не распадается на две, на три или вообще на несколько сущностей, связанных независимо от их собственных свойств. Такое единство мира можно получить не иначе, как одухотворив природу, признав, что истинная сущ- ность вещей состоит в различных степенях воплощающегося духа. Мир есть связное целое, то есть все его части и явления находятся во взаимной зависимости. В нем нет ничего само- бытного, никаких особых начал, никаких простых тел, ни- каких атомов; нет самостоятельных, от века различных сил, нет ничего неизменного, само по себе существующего. Все в зависимости и все течет, как говорил еще Гераклит. Мир есть стройное целое, или, как говорят, гармоническое, органиче- ское целое. То есть части и явления мира не просто связаны, а соподчинены, представляют правильную лестницу, пирамиду, всего лучше сказать — иерархию существ и явлений. Мир, как организм, имеет части менее важные и более важные, высшие
    и низшие, и отношение между этими частями таково, что они представляют гармонию, служат одни для других, образуют одно целое, в котором нет ничего ни лишнего, ни бесполезно- го. Мир есть целое, имеющее центр; именно, он есть сфера, средоточие которой составляет человек. Человек есть вершина природы, узел бытия. В нем заключаются величайшая загад- ка и величайшее чудо мироздания. Он занимает центральное место по всем направлениям связей, соединяющих мир в одно целое; он есть главная сущность, главное явление и главный орган мира. Вот несколько общих положений того взгляда, который развивается в (настоящей) книге («Мир как целое»). Главное содержание ее состоит, впрочем, не в картине мира, изображенной с этой точки зрения, а в таком анализе явлений природы и учений естественных наук, который показывает, что мир как целое есть главная руководящая идея в исследо- вании природы, та мысль, к которой необходимо приводить правильный ход науки в каждом частном случае».

    Относительно эстетичности воззрений Страхова на фи- лософию, науку и искусство не приходится говорить в данном случае особенно подробно, так как ниже эти воззрения будут развиты с надлежащею полнотой. Под крылом науки мир пред- ставлялся ему таким же стройным и гармоническим целым, как любое произведение художественного творчества. Самая наука являлась перед ним как художественное целое, перед ко- торым он стоял в качестве зрителя, желающего охватить это целое одною стройною мыслью. Даже в области философии он относился к системам как к «лирическим поэмам», как к «готи- ческим соборам»13, считая, что в каждом из этих храмов позво- лительно людям поклоняться вечной единой истине. Нечего и говорить, разумеется, о той стройности и цельности, которых он искал и находил в эстетической по преимуществу области духовной деятельности человека — в искусстве. Но даже и тут, в области, например, русской художественной литературы, он примкнул к наиболее цельному и стройному на нее взгля- ду — к «органическому» воззрению Григорьева14. «Аполлона Григорьева мы считаем лучшим нашим критиком, — писал

    Страхов15, — действительным основателем русской критики. Ему принадлежит единственный существующий у нас пол- ный взгляд на русскую литературу, то есть взгляд, объемлю- щий одною мыслью все ее явления и направления, — взгляд, верный до сих пор16, блистательно подтверждаемый такими произведениями, как «Война и мир». — Одним словом, эсте- тичность, как положительное основание миросозерцания Страхова, не нуждается в дальнейших разъяснениях; совсем иначе обстоит дело с критическим элементом его ума и воз- зрений. Однако же промежуточным звеном между этими дву- мя сторонами его умственной деятельности является самый характер этой деятельности, именно — пассивный, созерца- тельный, а не творческий. Искатель прекрасного единства и прекрасной стройности — одним словом, цельности жизни, Страхов не был инициатором, руководителем, творцом ни в жизни, ни в науке, ни в философии, ни в искусстве. Потому, не будучи в состоянии самопочинно привнести в мир наиболее себе созвучный художественный элемент существования, он ограничивался тем, что везде и во всем его искал. Как эстетик, он не столько участник, сколько зритель бытия. Среди дру- гих мыслителей, поэтов и ученых он является каким-то аске- том, отшельником, который своего слова не вставит в шумный поток мирских речей и суждений, но все выслушает, все за- помнит и все переживет потом в тиши своего уединения. Этим созерцательным духом умозрения объясняется одна из харак- тернейших особенностей Страхова — его объективизм, его крайняя нелюбовь к общим взглядам, к широким обобщениям, к схематизму, классификациям и окончательным выводам. Как истинный эстетик, Страхов всегда брал предмет своих сужде- ний самим по себе, единым и цельным, как картину худож- ника, как живой организм, как физическое тело. «Как вы это все широко захватываете!» — говаривал он нередко. «В этом изобилии мыслей ужасно много опасностей и трудностей. Я так всегда предпочитаю избрать одну какую-нибудь мысль, но зато исчерпать ее с совершенной точностью и полнотою. Луч- ше ясно и убедительно изложить одну мысль, чем напутать
    десяток так, что читателю в них совершенно не разобраться». Таков он был во всем решительно: последовательный, медли- тельный, исчерпывающий вопросы по всем их частностям и подробностям. Между тем объективизм вообще неразрывно связан с аналитическим расчленением предметов исследова- ния. В бесконечном разнообразии мироздания слишком легко затеряться тому, кто не избирает мельчайших по возможности единиц наблюдения, чтобы их наблюдать уже как самостоя- тельные целые. Таким образом, ясно, что, будучи эстетиком в положительных сторонах своего мышления, Страхов, в силу созерцательного характера этого мышления, непременно дол- жен был оказаться критиком в сторонах отрицательных. Так оно и было на самом деле.
    Трудно себе представить более безжалостного скептика, более смелого и последовательного отрицателя, более грозно- го разрушителя, чем этот благодушный эстетик-созерцатель. И в этой противоположности нет ничего удивительного и не- стройного; наоборот, трудно себе представить более цельный и последовательный ум, чем у Страхова. Искатель цельности и единства, он не только предполагал их в совокупности явле- ний и суждений, но требовал их от всего объективно сущего, от всякого суждения, всякой идеи, всякого умозаключения, всякой системы, притом требовал единства как внешнего, так и внутреннего, как эмпирической, так и априорной цельности и устойчивости. Малейший недостаток в этом отношении он непогрешимо и болезненно чувствовал, как музыкант фальши- вую ноту одного инструмента в грохочущем оркестре, и как тот прямо называет и сфальшививший инструмент, и неверно взятую ноту, и ту, которую бы следовало взять, так Страхов безошибочно подчеркивал во всяком суждении каждый его диссонанс, мельчайшую несогласованность с самим собою. Притом, как истинный эстетик, он не мерил предметов своего анализа какой-нибудь готовой, предвзятой системой или мер- кой, но всегда обращался к их внутренней сущности взятых са- мих по себе, стараясь во всем судить совершенно объективно. Для такой критики и не нужно никакой положительной догмы.
    Она прямо идет к центру своего предмета, а в полемике — в лагерь противника, и борется с ним там его собственным ору- жием, меряет его собственною меркою. Она вынуждает про- тивника не опровергать ее исходные точки, но защищать все время свои собственные. Этой особенностью между прочим объясняется, что противники Страхова все требовали от него какого-то «знамени»; но знамя нужно полководцу, руководите- лю масс; а зачем знамя Страхову, изнутри сокрушающему гро- маду вражеского храма и погребающему под его развалинами всю боевую силу враждебного народа? На таких развалинах уже не трудно будет водрузить знамя победы тем, кто его име- ет. Например, доказать, что материализм и нигилизм не суть учения или системы, а лишь формы философского невежества, значит, нанести им смертельный удар, значит, именно сокру- шить изнутри храм Дагона17; и допустим даже, что его сокру- шил слепец: неужели храм оттого менее разрушен? А с другой стороны, каждый может воцариться над этими развалинами, даже не тот, в чьем обладании ковчег завета.

    На основании сказанного можно бы было, по-видимому, заключить, что если деятельность Страхова есть чистое раз- рушение, то она-то и представляется лишь тончайшим про- явлением того самого нигилизма, против которого он столько боролся. На самом деле, такое мнение нередко и высказывает- ся. «Ваш Страхов — нигилист», — приходилось нам слышать не однажды по поводу нашей характеристики его критическо- го отношения к миру. Но, разумеется, этот взгляд ошибочен. Нигилист — тот, кто отрицает истину, а не тот, кто не верит в чужие мнения. Нигилист не тот, кто не признает ученых и учений, а тот, кто не признает науки. Нигилист не тот, кто не признает философских систем, а тот, кто не признает фило- софии; не тот, кто не признает партий, а тот, кто не признает государства; не тот, кто отвергает те или иные произведения искусства, а тот, кто отвергает искусство. А быть нигилистом нигилизма — это, конечно, лишь пустая игра слов. Да и, на- конец, в области философии Страхов склонен был условно, provisorisch18, как говорят немцы, признавать философскую

    систему Гегеля19. Такое «условное признание», разумеется, непозволительно для философа в строгом смысле слова; но оно — черта эстетика, который признает одно создание ис- кусства более совершенным, чем другие, воплощением идеала красоты; который признает известную философскую систему наибольшим, сравнительно с другими, приближением к исти- не. В гегельянстве же бесспорно эстетик в смысле Страхова найдет наибольшее совершенство, встречая в нем и единство всеобъемлющей стройности, и строгое диалектическое уста- новление и развитие понятий. По связи мыслей не будет неу- местна здесь оговорка, что крайне ошибочно весьма ходячее провозглашение Страхова гегельянцем. Совершенно справед- ливо, что Страхов жил после Гегеля, и знал, и изучал его про- изведения, даже увлекался ими; но и до Гегеля, как и после Ге- геля, основной сущностью философии была незыблемая вера в науку и в самое себя, основным методом — диалектическое развитие понятий, основным настроением — пантеизм. Нельзя же называть эвклидистами всех геометров и ученых, приме- нявших геометрический метод, или христианами тех мысли- телей древности, в чьих произведениях сказывались анало- гичные христианским воззрения. Метод Гегеля есть вообще чистейший метод научного умозрения, всеми мыслителями применявшийся и Гегелем не открытый или выдуманный, а только формулированный. Равным образом, и пантеизм, и известный рационализм вовсе не составляют еще специфи- ческих особенностей гегелианства. Именно поэтому, призна- вая заслуги Гегеля и их высокое значение, Страхов отнюдь не был гегелианцем, как и вообще не принадлежал во всю жизнь ни к какой школе, ни к какой партии. Эта особенность была в нем непосредственно обусловлена его эстетико-критическим отношением к миру. Та цельность и внутренняя стройность, которой Страхов требовал и от систем, и от понятий, крайне редко свойственна учениям какой бы то ни было школы. Каж- дая школа всегда группируется около какого-нибудь перво- начально чисто личного воззрения, постепенно искажая и за- темняя его поправками, оговорками и дополнениями. Личные
    же воззрения, вполне цельные и стройные биографически, нередко бывают крайне противоречивы и неустойчивы дог- матически. То, что понятно и даже любезно в учителе, что в нем искренно и необходимо, то нередко становится несносной, слепо подражательной манерностью в учениках. Потому для творчески мыслящего ума всегда предстоит или быть особня- ком, вырабатывать свое личное учение и собирать около себя учеников, или примыкать к какому-нибудь налично суще- ствующему учению. Для ума же созерцательного широта его воззрений служит препятствием уместиться на прокрустовом ложе готовых мнений, а их инертность затрудняет выработать что-либо самостоятельное. Потому они постоянно подверже- ны величайшей опасности — впасть в эклектизм. Страхов был чрезвычайно редким исключением в этом смысле, так как ме- нее всего поддался наклонности к эклектизму. Эклектизм ведь все же есть сочинение некоторого символа веры, изобретение школы с удобным учением. Между тем Страхов во всех обла- стях, в которые увлекала его природная любознательность, яв- лялся не творцом, а зрителем, не писателем, а читателем, даже не критиком, а знатоком — «эстетическим сластолюбцем», как он сам однажды выразился20, предпочитая, таким образом, одинокое служение истине массовому служению догматам. А будучи ценителем чужих понятий и разоблачая, при надобно- сти, их несогласованность или внутреннюю неустойчивость, он тем самым оказывался чаще всего спорщиком, полемистом. Между тем в полемике эстетический объективизм Страхова чрезвычайно затруднял тех, кто покушался опровергать его критический анализ, но не встречал в нем никаких априорных положений, исходных догматов. Этим и объясняются вопросы о «знамени», о том, «что такое г. Страхов» и провозглашения его то пантеистом, то материалистом, то метафизиком, то буд- дистом, то, наконец, просто «филозóфом» — название, по сло- вам Салтыкова21, на бараньем языке весьма обидное.
    Для полноты характеристики нам остается рассмотреть отношение Страхова к достоверности, к истине. В области по- знания непозволительно прилагать эстетическую мерку; но
    бесспорно эстетичность возможна и в умозрении, по крайней мере, в тех требованиях, которые мы предъявляем к умозри- тельным построениям. Искать в них внутренней и внешней цельности и единства значит в сущности требовать от них последовательности и логичности, точности определений, за- ключений и выводов. Логика — художественность умозрения; художественное всегда логично, и в логичности бесспорно силен элемент художественности. Потому, в связи с общим характером своего мышления, Страхов в своей философской и научной критике всегда придерживается диалектического метода, выставления и развития точных понятий. Всякое по- строение он, прежде всего, разбивал на его составные эле- менты и проверял его устойчивость, исходя из основных по- ложений. От речи он, прежде всего, требовал грамматической точности и правильности, от терминов — определенности и ясности, от суждений — категоричности и достоверности, от заключений — верности посылкам, от науки — безусловных, вечных истин. «Непреложные истины составляют самое ядро науки, ее существенную и центральную часть. Это — лучший образец нашего познания, который поэтому составляет цель и правило всяких научных исследований. Всякие обобщения де- лаются и всякие законы отыскиваются только в той надежде, что мы посредством их приближаемся к некоторым незыбле- мым положениям, что все многообразие и разноречие явлений со временем будет нами подчинено непреложным истинам. Стремление к такому подчинению есть главный нерв науки»22.

    «Притом эти истины в его глазах вовсе не факты, вовсе не эм-

    пирические познания, а положения вполне или отчасти фор-

    мальные, которые потому и справедливы всегда и безусловно,

    что не захватывают собою сущности вещей»23. И вот централи-

    зация всех суждений научного характера около этих безуслов-
    но убедительных вечных истин и составляла у Страхова его
    основной критический прием. Объективист и созерцатель, он
    никогда не пускался в отважные самостоятельные построения;
    он всегда имел дело с наличными чужими рассуждениями и, как архимедовым рычагом, сокрушал их «вечными истинами»
    в центральном пункте их мнимой устойчивости. Потому осле- пить, затемнить его было невозможно никаким авторитетом, никакою внешнею красотою систем или воззрений; но и там, где это случалось, Страхов нимало не колебался пожертвовать самыми дорогими для него увлечениями и верованиями, как то было, например, в его отношении к Тургеневу24. Эта герои- ческая готовность пожертвовать всяким мнением истине и вы- звала упреки Страхову в равнодушии к истине со стороны фантазеров догматики, склонных видеть воплощение истины в каждом легковесном произведении своей фантастически дог- матизирующей мысли.
    Вот в самых общих чертах основная сущность мировоз- зрения Страхова, так сказать, душа его произведений. Ввиду величайшей важности изложенного для всего дальнейшего, небесполезно будет дать краткое резюме предшествующих рассуждений. Главной чертой Страхова является эстетичность его воззрений и искание в трансцендентальном истинной сущ- ности бытия. Наибольшее к этой сущности приближение до- стигается в верховном этическом идеале святости, который притом не обосновывается ни на какой религии, ни на какой теософии. Эстетичность же умозрений Страхова сказывается более всего в искании цельности и стройности, как в мире, так и в духе и творчестве человека. Однако же это искание отнюдь не является творческим, а чисто созерцательным, чем обуслов- лены величайший его объективизм и критическое направление. Критический анализ Страхова притом отнюдь не является ни чистым разрушением, ни применением каких-либо догмати- ческих критериев: это совершенно самобытный, чуждающий- ся всякой школьности, анализ, опирающийся исключительно только на логику и «вечные истины». Притом этот анализ — воплощенная искренность, проникнутая величайшим беспри- страстием и готовностью во всякое время пожертвовать каж- дым мнением и суждением, которое приходит в противоречие с самим собой или своими основаниями. Это стройное миро- воззрение принадлежит пытливому, упорному духу, трудно мыслящему и приходящему к окончательным заключениям,
    крайне восприимчивому, но в то же время удивительно устой- чивому. И всех этих особенностей нельзя не признать, хотя бы в эмбриональном виде, в решении учащегося юноши посвятить свое внимание именно той области знания, которая наиболее угрожает его лучшим и самым дорогим идеалам.

    III.

    Итак, под гнетом нужды Страхов решил перейти из уни- верситета на казенный счет в Главный Педагогический инсти- тут25, чтобы только не отказаться от своих занятий естество- знанием. Однако же от этого перехода он оказался даже ближе к своей цели, чем подошел бы к ней в университете. Курс наук в институте был двойной против университетского, совмещая в себе предметы математического и естественного факультетов. К тому же Страхов перешел в институт в его самую блестящую пору, в январе 1848 года (там курс наук начинался в январе), когда директором института как раз был назначен И. И. Да- выдов26, а в числе профессоров находились столь выдающиеся ученые, как Брандт27, Остроградский28, Савич29, Шиховский30 и другие. Впрочем, этот переход имел и свою оборотную сторо- ну, был важным и весьма решительным шагом: поступая туда на казенный счет, Страхов тем самым обрекал себя на обяза- тельную восьмилетнюю элементарно-педагогическую служ- бу, несмотря на то что в нем уже вырабатывалось намерение посвятить себя академической научной деятельности. Между тем каждому, кто испытал это на себе, известно, что совмеще- ние служебных обязанностей, в особенности педагогических, с подготовкою к ученой степени, можно сказать, превышает силы человеческие и способно надорвать дюжинную натуру, не только нервный организм более тонкого закала. Изнемог под этим двойным бременем и Страхов. Кончив курс в Глав- ном Педагогическом институте в августе 1851 года, он поехал старшим учителем физики и математики во 2-ю одесскую гим- назию. Между прочим, при окончании курса им была напи- сана его единственная работа по математике, «Решение нера-
    венств первой степени», впоследствии (в 1864 г.) напечатанная в «Журнале министерства народного просвещения», в которой он излагает три найденные им алгебраические теоремы. «В
    1852 году я перепросился в Петербург, — сообщал Страхов в своих «биографических сведениях», — на только что учреж- денное в гимназиях преподавание естественной истории. Тог- да было гонение на классицизм, а естественные науки счита- лись невинным и возбуждающим богопочтение предметом. Девять лет я учил этому предмету во 2-й С.-Петербургской гимназии. После десяти лет службы я не только отслужил весь срок за казенное воспитание, но еще получил при отставке го- довой оклад — 630 рублей». К этой же эпохе педагогической службы и подготовления к экзамену на магистра относится и появление в печати первых опытов Страхова летом 1855 года: это были юмористическое стихотворение, пародия на пьесу Майкова, напечатанное в «Современнике»31 в одном из фелье- тонов Панаева32, и рецензия на учебник естественной истории Д. С